Демиденко Михаил Иванович

На Тихой заставе

М. Демиденко

На Тихой заставе

Повесть

Неожиданная командировка

Говоря по правде, эта командировка была ожиданная, если так можно выразиться. В том смысле, что мы сами напросились с Мишей Ширмой послать нас на заставу. Очень нам хотелось посмотреть, как живут пограничники, как служат, охраняют границу, а потом написать об этом в газете. Я и название придумал для очерка, даже не одно – «Священные рубежи», «Здесь служат герои». Правда, заголовки не понравились главному редактору. Он сказал:

– Придумай что-нибудь новое... у тебя не шапки[1], а штампы. Работай, работай головой.

Я немножко обиделся на главного редактора, но потом подумал и решил не обижаться – он прав.

– Скорее пошлите меня на границу, – сказал я. – Тогда не будет избитых заголовков, а будет сплошная романтика подвига...

Редактор поморщился:

– «Романтика подвига». Тоже штамп. Старый, как... – тут редактор задумался. И я понял, почему он задумался. Потому, что он хотел сказать свежо, оригинально: «Старый, как...». Как что? Очень интересно у человека голова устроена, в ней откладываются определенные слова, определенные, как бы дежурные, фразы. Нужно, например, сказать: «Мудрый, как...» И тут же в памяти всплывают дежурные слова: «мудрый, как змей», «мудрый, как жизнь», в общем, что-нибудь в этом роде. Это и называется штампами. Их очень не любят в газетах. Из-за них газета получается скучной, серой, как асфальт. Если, конечно, так можно сказать, что газета серая, как асфальт.

– Старый, как... – повторил главный редактор. Он не мог найти нужного, нового или, как говорят у нас, вкусного сравнения.

– Как пень, – подсказал я. Кажется, неудачно, потому что главный редактор снова поморщился и странно поглядел на меня.

– Старый, как море, – подсказал сбоку Миша Ширма.

– Эх вы! – окончательно рассердился главный редактор. – Выходит, правда, нужно вас послать срочно к пограничникам, чтобы вы увидели жизнь...

– Наяву, – сказал Миша Ширма.

– В натуральную величину, – сказал я.

– В общем, поедете сегодня! – приказал главный редактор.

– Лучше на той неделе, – сказал Миша.

– Да мы вообще, может, подождем, – отозвался я.

– Поедете сегодня, – повторил твердо главный редактор. – С пограничниками я договорюсь. Идите выписывайте командировки, а я пошел звонить пограничникам по телефону.

Это он правильно решил, потому что одно дело – приказать ехать на границу, совсем другое дело – ехать. Если пограничники не дадут «добро», лучше и не выезжать.

Граница – штука серьезная, и туда без приглашения, сами понимаете, не пускают. На то она и есть граница, которая (эх, ладно, последний раз употреблю штамп), как известно, на замке.

Сборы

Журналист – человек, который умеет собираться в дорогу за пять минут. Иначе в газете лучше и не работать. Иначе ты ничего не успеешь и не сможешь написать. Газета выходит каждый день, и в ней рассказывается, что произошло по всей стране в этот день. А если ты будешь собираться в путь три дня, кому нужны такие новости? Никому. Поэтому у меня дома есть даже специальный портфель. Я его в Москве купил. В магазине «Ванда». Есть такой магазин. Портфель у меня напоминает чемодан. Туда даже подушку положишь – не будет заметно.

Я пришел домой, взял портфель. В нем уже лежали рубашки, мыло и зубная щетка, блокноты, в общем, все, что понадобится в командировке.

Потом я вызвал такси и поехал на вокзал. Там мы договорились встретиться с Мишей.

У него багажа оказалось больше. И дело тут было не в том, что он не умел собираться в дорогу, просто он был фотокорреспондентом. А это значит, что ему в дорогу нужно брать, кроме всего прочего, не меньше двух фотоаппаратов (на случай, если один выйдет из строя), фотопленку, блиц и экспонометр. Такой маленький приборчик. Он всегда у Миши висит на шее, как медальон. Прежде чем кого-нибудь сфотографировать, Миша открывает крышечку прибора, нацеливается на человека и смотрит на шкалу.

Мне всегда было интересно, зачем он это делает. Дело в том, что я фотографировать не умею.

Миша объяснил:

– Для того, чтоб знать силу освещения и поставить правильную выдержку.

– Понятно, – сказал я, потом подумал и добавил: – Ты особенно не задавайся. Зато я умею водить машину, а ты не умеешь.

Дорога

В нашем городе до границы можно доехать на трамвае. Честное слово. Сел на трамвай, который идет в морской порт, прошел на причал, где швартуются иностранные корабли – вот тебе и граница, и если поднимешься по трапу на корабль, уже попадешь за рубеж. Но мы не поехали в порт. Мы поехали на настоящую заставу. Не на каком-нибудь трамвае, а на электричке.

Целых полтора часа ехали. Устали даже. Миша Ширма всю дорогу смотрел в окно и напевал:

– На границе тучи ходят хмуро...

Песня-то хорошая, но если ее поют целых полтора часа, то даже самая замечательная песня надоест. Я не выдержал и сказал:

– Миша, как ты думаешь, встретится нам хоть какой-нибудь нарушитель?

– А зачем тебе нарушитель? – удивился Миша.

– Интересно, – сказал я. – Я тогда, знаешь, какой очерк напишу! Как его ловили, как сказали: «Стой!» Очень интересно.

– Ничего интересного нет, – ответил Миша. – Я хочу фотографировать пограничников, а не каких-то нарушителей. Еще пленку на них тратить.

И он опять стал напевать песню про границу, где тучи ходят хмуро.

– Миша, – сказал я, чтобы он хоть немного помолчал. – А почему у тебя странная фамилия – Ширма? За что тебя так назвали?

– А твоя разве лучше? – спросил Миша.

– Конечно, – сказал я. – Моя фамилия просто замечательная – Железкин. Очень редкая и звучная. Железкин! Я смотрел справочник телефонов: с такой фамилией в нашем городе живет всего три человека. И все – мои родственники.

– Ладно, – сказал Миша. – Не хвастайся. Лучше приготовь билеты и командировку

Вот это он правильно сказал, потому что в вагон вошли два железнодорожника и стали проверять билеты и разрешения на проезд. Оказывается, мы незаметно въехали в пограничную зону.

Встреча

Мы вышли на небольшой станции. Электричка дальше не шла. Станция нам понравилась. Очень она была опрятная, чистая, точно ее специально к нашему приезду выстроили. Но это было не так. Просто порядок здесь был образцовый, потому что рядом граница.

У входа на вокзал стоял офицер-пограничник. Лейтенант. Мы направились к нему:

– Простите, вы не нас ожидаете?

– Вас, – сказал пограничник и поздоровался с нами за руку. – Зовут меня Геннадий Михайлович.

– Ширма, – сказал Миша.

– Железкин, – сказал я.

– Отлично, – сказал лейтенант. – Я за вами на газике приехал.

Воинское знамя

Вторым пограничником, с которым мы познакомились, был шофер газика рядовой Саша. Мы сели на задние сиденья, Геннадий Михайлович – на переднее. Саша включил зажигание, и мы поехали.

– Куда? – спросил Ширма.

– В отряд, – ответил Геннадий Михайлович.

Больше вопросов мы не задавали. И так было ясно. Отряд – подразделение погранвойск. Ему подчиняются заставы. Само собой понятно – прежде чем поехать на какую-нибудь заставу, надо вначале представиться главному командиру. Рассказать, что мы думаем делать на границе, какое у нас задание, что бы мы хотели увидеть и сфотографировать. А как же иначе? Мы – гости, обязаны уважать хозяев. У них ведь служба четкая, а если каждый корреспондент на границе будет фотографировать, что ему вздумается, совать нос, куда не положено, то пограничникам трудно будет службу нести.

Саша лихо подрулил к штабу. Мы вылезли из машины, и, хотя с нами был лейтенант Геннадий Михайлович, часовой долго изучал наши документы. И обижаться на часового было нельзя – часовой лицо неприкосновенное, он подчиняется лишь тому, кто поставил его на пост, и приезжай тут хоть сам генерал, – если часовому не приказали пропустить генерала, он имеет право и даже обязан не пропускать. А мы с Мишей вообще два гражданских в кепочках, да еще на одном навешаны разные фотоаппараты, блицы, а на шее, как медальон, висит экспонометр.

Наконец, часовой прочитал наши документы и разрешил пройти в штаб.

Мы вошли... И оказались в большом зале. В конце зала стояло знамя. А около знамени замер часовой с автоматом на груди. С первого взгляда могло показаться, что часовой сделан из камня – он стоял навытяжку, по команде смирно. Очень трудно так стоять. Пост у знамени во всех воинских частях называется постом номер один, то есть самым важным, самым ответственным. На него посылают самых дисциплинированных бойцов. Знамя части – символ воинской доблести и верности присяге. Если в бою погибнет половина бойцов и командиров, а знамя сохранится, воинская часть считается понесшей большие потери, однако существующей, но если все бойцы и командиры будут живы и здоровы, а враг захватит знамя, – воинской части уже больше нет. И каждый солдат и офицер знает это. Вот почему, когда хотят поднять солдат в последнюю решительную и опасную атаку, впереди наступающей цепи несут знамя. Оно придает силу и мужество. И, когда захватывают позиции противника, перво-наперво на самом видном месте водружается красное знамя, чтобы видели – наша взяла.

Геннадий Михайлович, когда вошел в зал, сразу вскинул руку к козырьку фуражки, отдал честь. Мы с Мишей не имели право отдавать честь, мы сняли наши кепочки и, стараясь не топать, прошли мимо часового с автоматом.

Замполит

Нас принял в кабинете заместитель командира отряда по политической части или, как говорят сокращенно, замполит. А совсем недавно их называли комиссарами. Это в гражданскую войну и в первые годы Отечественной войны. Они объясняли бойцам и командирам, за что мы воюем, объясняли политику и, когда начинался бой, были первыми помощниками командира. Да вы сами знаете. Вспомните Фурманова у Чапая. Он был комиссаром.

Замполита звали Константин Алексеевич. Подполковник. Когда мы вошли, он улыбнулся и пригласил садиться.

Мы сели в кожаное кресло, закурили.

– Ну, – сказал Константин Алексеевич, – зачем пожаловали?

– Понимаете, – сказал я, – сейчас все про пограничников пишут. Не только сейчас, раньше тоже писали. Я тоже хочу написать. Потому что читатели, особенно молодежь, очень любят про героев читать.

– А мне, – сказал Миша Ширма, – надо самого смелого пограничника увидеть. Я его буду фотографировать. И как он охраняет рубежи, и как письмо домой пишет, и как в самодеятельности участвует. Еще собаку бы. Не простую собаку. У нас в городе открылась собачья выставка, так этих псов... И коротконожек, и с ушами до самой земли. Идет собака, а куда – не видит. Спасибо, впереди хозяин двигается, на поводке ее ведет, а то бы заблудилась. Так вот мне хочется заснять пограничную собаку, которая шпиона поймала.

– Так, так... – сказал задумчиво Константин Алексеевич, – вам, значит, подавай особенного героя. А у нас все герои. Это раз. Будет вам известно, что ЧП (чрезвычайные происшествия) у нас на участке крайне редки. Последнее время не было никаких нарушений, тем более никаких шпионов. И скажу – это замечательно. Это значит, что несем мы службу на совесть. К этому нас и призвала Родина, чтоб на границе было спокойно. Вот о чем бы я вам посоветовал написать.

– Ага, – сказал я. – Оно, конечно... В общем, да.

– Еще на выставке была мордастая собака, – вдруг сказал Миша Ширма. – Боксером порода называется. Так вот боксеры магазины охраняют.

И чего Миша про боксеров начал рассказывать? Ума не приложу.

– Так, так, – сказал Константин Алексеевич. – Эх, вы, газетчики! Не понимаете главной специфики нашей службы. ЧП вам подавай. А у нас нет ЧП. Нет! И за это нам, между прочим, ордена и медали вручили.

– Замечательно, – обрадовался я. – Вы нас и отвезите туда, где служит вот такой, недавно награжденный. А там я уж сам придумаю.

– А насчет собачек как? – спросил Миша. Дались ему четвероногие друзья.

– Хорошо, будет поисковая собака, – сказал Константин Алексеевич. Потом он встал и отдал приказ Геннадию Михайловичу, лейтенанту. – Свези журналистов на Тихую заставу.

Мы, конечно, с Мишей сказали спасибо, но в душе, если говорить по-честному, остались очень недовольными – на Тихую... Зачем нам Тихая? Нам бы что ни есть шумную подавай. Эх, если бы хоть один, пусть даже самый захудалый, шпионишка границу перешел. Пострелял бы немножко. Но, конечно, ни в кого не попал бы. Шпиона, конечно, поймали бы, а мы с Мишей... О! Я бы тогда не очерк, роман целый написал. А Миша... Он бы шпиона фотографировал, как тот озирается, как убегает, как у него патроны кончились и как он руки вверх поднял. А у самого глаза туда-сюда зырк-зырк. Очень интересно! Главный редактор наверняка остался бы довольным, сказал бы: «Вот это материал! Гвоздь! На первую полосу. Шапку самыми большими буквами. А внизу напишите: «Наши специальные корреспонденты».

Обед

Но прежде чем отвезти на Тихую заставу, нас повели в столовую. В солдатскую. Посадили за широкий стол, поставили по миске борща. Да такого вкусного, что мы его моментально съели. Потом дали рагу. И по такой порции, что одной на двоих хватит. Если бы мне дома жена столько рагу положила, я бы ни за что не съел, а тут... То ли мы в дороге проголодались, то ли солдатский обед был особенным, мы и рагу съели. Выпили еще по кружке компота. И почему-то сразу спать захотелось.

А Геннадий Михайлович, лейтенант, говорит:

– Поехали, поехали. Теперь я спокойный – вы сыты. Может, еще добавки хотите?

– Не надо! – сказали мы с Мишей одновременно. – Мы теперь на три дня наелись.

– Тогда в путь, – сказал лейтенант.

Застава

Рядовой Саша вел газик мастерски. Я-то знаю, сам умею водить. Мотор работал, как часы. Вот опять я сказал то, что называется штампом. И почему они, штампы, сразу на ум приходят? В данном случае я нашел оправдание – после сытного обеда лень думать. Правда, сон скоро прошел, мы выехали на крутой берег. Внизу плескался залив. Дорога шла по самой кромке обрыва. Ветер налетал с залива, пахло морем и солнцем. Честное слово, пахло солнцем. Точно я не могу объяснить этот запах, он теплый, тревожный, и в то же время радостный. Захотелось не спать, а спеть что-нибудь. Я не выдержал и запел:

– На границе тучи ходят хмуро...

– Замолчи, – вдруг сказал Миша Ширма. – Надоел со своей песней.

– Постой, – удивился я. – Ты же ее бубнил всю дорогу, а я молчал.

– Тем более, – сказал Миша. – Нечего повторяться. Что-нибудь другое придумай.

Пришлось молчать, но песню-то я про себя пел. Хорошая песня. И ни капельки она, оказывается, не надоела.

Наш газик сделал крутой поворот, нырнул в низинку, потом с разбега влетел на горушку, и мы оказались на заставе. Пограничной. Самой настоящей.

Стояли деревянные дома, за ними, на берегу, вышка, на вышке – часовой. Он нас давно заметил и сообщил дежурному офицеру.

– Нам звонили, – сказал офицер. – Рады гостям. Идите сейчас мойте руки, вам обед оставили.

– Мы сыты, – сказал Миша.

– Так дело не пойдет, – сказал дежурный офицер. – Расход оставлен, стол накрыт, вы нашего повара смертельно обидите.

– А что такое расход? – спросил я.

– Это когда люди в наряде, а обед оставляют, греют, ждут, когда они с наряда вернутся. Прошу, прошу!

Пришлось обедать второй раз. Потому что нельзя было смертельно обижать повара, он ведь тоже пограничник. Звали повара Паша Гусев. И что самое интересное, мы все съели, чем он нас угощал.

На НП

Погранзастава – это маленькая крепость. Она так построена, чтоб все подступы к ней хорошо просматривались. Здесь люди живут как на передовой в период затишья, – поют соловьи, кто-то спит, кто-то пулемет чистит, но через минуту... Через минуту враг может пойти в атаку, и поэтому наблюдатели безотрывно следят за тем, что происходит вокруг.

Мы были на берегу залива. Берег круто падал вниз, и там, внизу, тянулась узкая полоска песка. По этой полоске никто, кроме пограничников, не имел права ходить.

Залив... Другого берега и не видно. Сейчас не война. Сейчас мирное время. Но пограничники живут на самом краю советской земли, и они в ответе за то, чтоб никто без приглашения не смог ступить на нашу землю.

Мы стояли на наблюдательной вышке. Называлась она сокращенно НП. Нас туда пустили, потому что мы гости. У наблюдателя имелся мощный бинокль. Даже не бинокль, а специальное оптическое приспособление – посмотришь в него и каждую травинку увидишь рядом, каждую волну как бы насквозь просмотришь.

Я увидел далеко в море что-то черное.

– А, – сказал наблюдатель. Он даже в оптический прибор не посмотрел, ему достаточно было взглянуть на шкалу с градусами. Шкала была ориентирована по сторонам света.

– Семьдесят градусов... Бревно плывет. Кто-то упустил. Я его уже занес в журнал.

Оказывается, даже бревно, если оно плывет в море, берется на заметку.

– Что-нибудь было интересное? – спросил я.

– На соседнем участке, – сказал пограничник, – в прошлом году рыбаков прибило. Не нашинских, не советских. После шторма. Заставу подняли в ружье. Рыбаки машут, ветер их несет на скалы... Спасли их. Но суденышко пришлось проверить, произвести осмотр. Действительно, управление у них отказало, ничего подозрительного не обнаружили. Тихая у нас застава.

– Может быть, все-таки что-нибудь вспомните? – спросил я.

Настроение у меня было ужасным – что я мог написать в газете, если ничего на заставе не произошло интересного за все лето?

– Подождите, – вдруг сказал пограничник. Он прильнул к окулярам прибора. – Идет... Задержались на пятнадцать минут.

Он взял телефонную трубку и позвонил куда-то.

– Докладывает пост два, – сказал наблюдатель. – Появились, но с опозданием. Все в порядке.

– Что в порядке? – спросил я.

– На пирсе задержались.

– Кто?

– Да сейнер. За косой – рыбацкий колхоз.

– И вы каждый выход в море контролируете?

– Обязательно. У нас птица не пролетит, – сказал пограничник. – Все замечается. Если вот чайки полетели с залива в бухточку – жди ветра сильного. На соседнем участке был случай... Мальчишки сели в лодку без спроса. А тут погода начала портиться. Тревога. Спасли мальчишек.

– А... – сказал я грустно, – на соседнем участке шпиона, хоть самого захудаленького, не поймали? Очень он мне нужен.

– Зачем он вам? – спросил строго пограничник.

– Я бы написал... Книгу или сценарий для кино.

– Не было, – ответил пограничник. – Не слышал. Может, где-нибудь и пытались перейти границу, а у нас тихо. На соседнем участке в прошлом году один преступник пытался уплыть. Он ограбил сберкассу, сторожа порезал и хотел удрать от суда.

– Ну и как? – встрепенулись мы с Мишей. – Убежал? Была погоня? Расскажите...

– Ничего не было, – сказал пограничник. – Его еще у железной дороги задержали. Только он спрыгнул на ходу с товарного поезда, а тут ему: «Руки вверх!» Он даже и опомниться не успел.

– Да... – сказали мы с Мишей. – Интересно. Веселая жизнь на соседних участках. А вот за что лично вас, если вы никого не ловили, наградили значком «Отличный пограничник»?

– За службу, – ответил пограничник.

– Как вас зовут? – робко спросили мы.

– Фамилия Забиров. Я – сержант, – ответил он четко. – Служу второй год. После демобилизации хочу поступить в строительный институт. Девушка есть. Переписываемся. Родители живы. Переписываемся. Прошу спуститься вниз, потому что нужно колхозный сейнер проследить. Что-то они телепаются еле-еле.

И мы с Мишей Ширмой осторожно спустились с вышки на землю.

Наши разговоры

Сели мы с Мишей на крутой бережок, спустили ноги с кручи. Рядом лейтенант Геннадий Михайлович стоит. Слушает, что мы между собой говорим. А разговоры наши были невеселые.

– Был я на строительстве электростанции, – вспомнил с чувством Миша. – Сколько сюжетов отснял. Самосвалы в ряд. Главного инженера на объекте. Кадры получились! Видел?

– Видел, – отвечаю. – А я делал передачу по радио, записывал на магнитофон звуки леса. Зима, а мне про весну нужно писать. Старший лесник часа два свистел на все птичьи голоса. Великий мастер! Природу чувствовал, как мать ребенка чувствует. Талант у человека. Этой фонограммой радио года три пользовалось. Бесценная вещь! Такие трели высвистывал... Ему бы артистом быть.

– А у меня был случай... – это опять Миша вспомнил.

– Был да сплыл, – сказал я. – Чего же здесь ничего не фотографируешь?

– Не знаю, что снимать, – говорит печально Миша. – Сюжетов нет.

– Вышку можно сфотографировать, – вдруг говорит лейтенант. – Море можно... Чайка на волне. Чем не снимок?

– А может, просто ты фотографировать разучился? – говорю я Мише, как бы не слыша слов лейтенанта.

– Я разучился? – возмутился Миша. – Я разучился?.. Да если хочешь знать, если бы фотокорреспондентам давали звания, я бы сейчас был не меньше полковника. Я семнадцать лет держу в руках фотоаппарат. У меня такое впечатление, что я родился с ним.

– Подумаешь, фотографировать! – говорю я. – Щелкай и щелкай.

– Товарищ Железкин, – обиделся Миша, – вам-то стыдно быть малограмотным: фотография – искусство! Я из твоего лица бог знает что могу сделать.

– Ты говори, говори, а рукам волю не давай, – отвечаю.

– Железкин, – продолжает Миша. – Вы меня удивляете все больше и больше. Используя освещение, подсветку, поворот головы, наконец, точку, с которой снимают... Вот смотрите... Стоит лейтенант. Если его фотографировать снизу, как мы сидим, лицо у него на фотографии будет неправильной формы. Скулы тяжелые, а ноздри...

– Вы меня так, пожалуйста, не фотографируйте, – сказал Геннадий Михайлович.

– А тени на лице! – продолжал Миша. – А сюжетные снимки! Это тебе посложнее, чем кино.

– Да, – сказал я задумчиво, – ты прав! Товарищ лейтенант, – тут уж я обратился к Геннадию Михайловичу. – Видите, как сложна и самоотверженна работа фотокорреспондента. Чего-нибудь придется все-таки придумать. Помогите! Иначе действительно он ничего не сфотографирует.

– Да я бы рад, – отвечает лейтенант, – но без начальника заставы ничего решить нельзя. Я ведь тоже здесь гость. Вернется начальник заставы...

– А куда он уехал?

– На объекты, – отвечает лейтенант. – Но он скоро вернется. Ему уже сообщили. Он вот-вот здесь будет.

Начальник заставы

И действительно, вскоре въезжает на горушку газик, а из него выпрыгивает энергичный капитан. С пистолетом на боку. С планшеткой. А навстречу офицер выскакивает, честь отдает и рапортует:

– Товарищ капитан, за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось.

– Как не случилось? – спрашивает капитан и кивает в нашу сторону.

– Виноват, – говорит дежурный офицер. – Прибыло два корреспондента.

– Двое посторонних, – говорит капитан и направляется к нам.

Переглянулись мы с Мишей...

– Здравствуйте! – говорит капитан. – Очень рад. Прошу, пойдемте пообедаем.

– Ни за что, – отвечает Миша.

– Мы сюда не обедать приехали, – объясняю я, – мы можем и без обеда. У нас работа...

– Ладно, ладно, – говорит капитан. – Зато я не ел с самого утра. Идемте, чайку попьете, за столом – самое лучшее место беседовать.

Идем к столовой, я лейтенанта Геннадия Михайловича подталкиваю: мол, скажите за нас слово. Уж больно строгий начальник заставы. Нас ведь понять нужно – мы не для себя стараемся, а для газеты, для читательских масс.

Сели за стол. Нам с Мишей чаю налили. Капитан обедает. Мы чаи гоняем. И преданно смотрим на капитана. Я под столом ногой толкаю лейтенанта, – что ж молчишь? – а тот в ответ моргает, мол, имей выдержку, помню, знаю, будет сделано. Своего рода беспроволочный телеграф.

– Знаю я вашу работу, – говорит капитан. – Когда какое-нибудь необыкновенное происшествие, вы тут как тут. Легко писать о необыкновенном: как ни напишешь, все будет хорошо. А вот попробуйте написать о повседневном, вроде бы и неприметном. Например, работает плотник... Топором каждый день тешет бревна, строит избы, колодцы. Написать о его работе надо так, чтобы дух захватило, чтоб красоту его души показать.

– Спасибо вам! – вдруг говорит Миша Ширма. – Спасибо, что напомнили. Не все золото, что блестит. И как это я забыл!

– А ведь правильно говорит капитан, – поддакиваю я. – Пишут про невероятные вещи, а вот про какого-нибудь скромного работника прилавка... Сидит человек в ларьке, здоровый парень, кровь с молоком, газированной водой торгует, а про него никто почему-то не хочет написать.

Капитан есть перестал, отложил ложку, внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Шутите?

– Что вы! – начал я клясться. – Я вообще шуток не понимаю. Нет от рождения чувства юмора.

– Ну и орлы! – засмеялся капитан. – Ладно, сдаюсь. Видно, вас голыми руками не возьмешь.

– И не нужно нас брать, – говорим мы, – тем более голыми руками.

– Что ж придумать? – говорит начальник заставы. – Честное слово, рады мы, что вы приехали, но сейчас у нас жаркое время. Осень приближается. Осенью будет демобилизация. Придет молодняк, «старички» по домам разъедутся. А работы...

– Может, про бдительность что-нибудь расскажете? – говорю я и достаю блокнот.

– Бдительность, – говорит капитан, – это когда не подозревают всех из-за одного, а когда одному не дают спрятаться среди всех.

– Хорошо сказано, но слишком коротко, – говорю я.

– Не умею рассусоливать, – отвечает капитан.

– Может, учебную тревогу сыграем? – вдруг подает голос Геннадий Михайлович. Вспомнил все-таки про нас, выручил.

– Пожалуй, – сказал капитан. – Завтра. Только молчок.

– Ух! – вздохнули мы с Мишей. – Спасибо! Мы даже об этом мечтать не могли. Увидим, пусть в учебном плане, настоящее преследование.

– Ну, а сегодня, – говорит капитан, – поговорите с народом. Народ у нас грамотный, интересуется литературой, искусством. В общем, сегодня сами увидите, какие ребята на заставе.

Опять двадцать пять

Вышли мы говорить с народом, а говорить-то и не с кем. Не видно народу. На наблюдательной вышке часовой. При въезде на заставу еще один часовой. С ним особенно не поразговариваешь. Где народ? Скоро два часа дня, а на заставе пусто, точно все куда-то попрятались. Может, нас стесняются? А может, с нами им просто и разговаривать не о чем?

Слышим, за столовой стук. Мы туда. А это повар, Паша Гусев, дрова колет.

– Здравствуй, Паша, – говорим мы, точно не виделись суток трое. – Ужин готовишь?

– Нет, – отвечает Паша. – Обед подогреваю.

– Опять! – вскрикнул Миша.

– Постой, – говорю. – У вас что? Все двадцать четыре часа обед продолжается? Да такого и в ресторанах нет. И в столовых тоже нет. Даже в кафе ужины бывают. Какой-то сплошной обед!

– Удивляться нечего, – спокойно отвечает Паша. – У нас обед тогда, когда имеется возможность. Ребята утром с обхода пришли, патрулировали берег, позавтракали и спать. Они же всю ночь вдоль моря ходили. Продрогли, промерзли. Другие – днем ушли на границу, те уже отобедали. А моя служба – всех накормить.

– Так, так, – говорю я. – Теперь кой-чего понимаю. Если правильно понял, то народ сейчас спит?

– Отдыхает, – поправляет Паша.

– До двух часов?

– Приблизительно.

– Ух! – говорю. – Я-то подумал, что на заставе вообще никого нет.

– У ребят подъем, – поясняет Паша, – вон выходят. Будет утренняя физзарядка.

И точно! Конечно, утренней ее назвать трудно, потому что к вечеру повернуло, но тем не менее пограничники выстроились в ряд, по пояс голые, и давай руками туда-сюда мотать, как и положено во время утренней гимнастики.

Следы

Застава ожила к четырем часам, и еще как! Все были заняты. Никто не болтался туда-сюда без цели, не загорал, как на пляже. Загорать-то загорали, но при деле.

Двое в трусах и в сапогах копали яму. Тела коричневые. Спины лоснятся. Весело и дружно оба работали лопатами.

Потом я увидел, как отделение под командой старшины изучало на учебных стендах следы диких животных. Я не мог не остановиться.

Старшина был строг и снисходителен. Он указывал на два совершенно одинаковых следа и требовал отличить, какой настоящий, какой ненастоящий.

– Простите, – не выдержал я. – Если вы говорите, что это два следа, то как может быть, чтобы один был ненастоящий, а другой – настоящий?

– Очень просто, – сказал старшина. – Сержант Забиров, объясните корреспонденту.

Гляжу – старый знакомый, наблюдатель с вышки. Оказывается, он еще и следопыт.

– Понимаете, – говорит сержант Забиров. – Один след настоящего кабана, второй оставили нарушители.

– Кабаны нарушители? – спрашиваю.

– Нет, люди, – поясняет Забиров. – К ногам привязывают такие маленькие ходульки, на них и переходят контрольную полосу.

– А это что такое? – спрашиваю, а сам строчу в записную книжку вопросы и ответы и прочие примечания.

– Контрольная полоса... – отвечает Забиров. – Объясню своими словами.

– Чужими не надо, – говорю я.

– Значит... Вдоль границы тянется широкая полоса разрыхленной земли. Она такой ширины, что ее перепрыгнуть невозможно. Для чего полоса? Кто с нашей стороны или с чужой пойдет – след оставит. Ты смотришь: кто прошел? Зверь или человек? Старшина и требует определить, какой след настоящий, какой оставил нарушитель.

– Так это, – говорю, – проще простого.

– Определите, – предлагает старшина.

Я смотрю. Внимательно смотрю.

– Вот, – говорю. И тыкаю пальцем. – Это след нарушителя.

Слышу – смеются. Дружно. Чего смеются? Я же не анекдот рассказывал.

– Это же след коровы, – сказал старшина.

Собачки

Тут меня кто-то за рукав потянул. Гляжу – Миша Ширма.

– Идем, – говорит он и таинственно подмаргивает. – Собачек покажу. Настоящих.

– Кто тебе покажет настоящих? – спрашиваю. – Они на тебе нюх испортят.

– Идем, идем, – не отстает Миша. – Увидишь. Не твои вислоухие, на которых даже стыдно смотреть.

– Какие мои? – удивляюсь. – У меня сроду собак не было.

– Не отпирайся, – продолжает Миша. – Целый час начальнику отряда про какую-то собачью выставку рассказывал.

– Я? – спрашиваю. – Странная у тебя логика, Ширма. Я ни про каких собак не рассказывал. Это ты... разливался. Я, если хочешь знать, собаконенавистник. На даче и то мимо соседского забора иначе как с дубиной не прохожу, потому что псы норовят вцепиться в меня.

– Ладно, ладно, – говорит Миша. – Веди себя прилично, на нас смотрят. Скажут, журналисты, интеллигенция, а ведут себя, как...

– Как кто? – спрашиваю. – Договаривай.

– Сам знаешь, – говорит Миша. – Кончай базар, пошли собачек смотреть.

Я пошел. Правильно сделал, что пошел, потому что откопал первосортный материал, ну, значит, нашел материал для газеты, а откопал – это чисто технический термин.

Было так. Подходим к забору, а за забором – строения, вроде сараев. У ворот сидит младший сержант. Представились.

– Ширма.

– Железкин.

– Толя Иванов, – говорит младший сержант и улыбается.

Хороший парнишка, рослый, подтянутый. На груди значок с цифрой «1». Значит, какой-то спец по первому разряду. Разговорились... И узнаю я удивительную историю. Оказывается, Толя Иванов – инструктор-собаковод. Это про них, знаете, всегда картины рисуют, скульпторы их лепят, – стоит на колене боец-пограничник, одну руку к глазам приложил, вдаль смотрит, другой рукой поводок держит, а на конце поводка овчарка. Тоже смотрит. Уши торчком. Мне потом Толя объяснил, что подобные картины и скульптуры создают безграмотные люди. Нет, я не говорю, что они читать или расписываться не умеют, просто – не знают пограничной службы. Спрашивается, зачем становиться на колени и вглядываться в горизонт, когда ты работаешь с собакой? Она лучше тебя нарушителя чувствует. Ушами прядает – кто-то идет, чуть привстала – смотри, нарушитель рядом, и незачем на колени становиться, тем более руку козырьком к глазам прикладывать. Но об этом я узнал позднее, а вначале я слушал Толю Иванова и добросовестно записывал его рассказ в блокнот.

История его жизни, честное слово, необычная. Он увлекся собаководством в седьмом классе. Стал ходить в собачий клуб (есть такой или вроде этого при ДОСААФе), потом упросил родителей купить щенка восточно-европейской овчарки, породистого.

Воспитал он щенка, названного Буяном, ходил с ним на занятия, на собачьи выставки. А потом, когда пришло время Толе Иванову призываться в ряды Советской Армии, он пришел в военкомат вместе с Буяном. Его сразу зачислили в погранвойска. Потом он с Буяном учился в специальной школе. Сами понимаете, что эта школа была университетом для Буяна. Ну, и Толя Иванов тоже постигал тайны пограничной службы. Затем их прислали на Тихую заставу.

– И вместе в наряды ходите? – спросил я.

– Конечно, – ответил он. – Мы с Буяном друг друга без слов понимаем. Нам обоим благодарность объявили.

– За что? – спрашиваю.

– Начальству виднее, – отвечает уклончиво Толя Иванов.

– Понятно, – вмешался в наш разговор Миша Ширма. – Был случай на соседнем участке... Кто-то куда-то шел или кто-то кого-то спас...

– На соседнем участке было, – улыбаясь, отвечает Толя Иванов. – А на нашем все тихо.

После этого мы пришли к вольерам смотреть собачек. Вошли, увидели. И это собачки? Львы! Тигры! Сытые, огромные, резвые. Толю Иванова они, конечно, знали, на Мишу почему-то не обратили внимания, а как увидели меня – встали на дыбы. Такая собачка прыгнет на грудь или на холку – с перепугу душу отдашь.

Ух, как они на меня разъярились... А Миша ничего. И так, и сяк со своим фотоаппаратом. Только в вольер не зашел. Толя Иванов потом объяснил их волнение: собаки по запаху чувствуют, кто их боится. Выходит, от меня такой запах шел, вроде бы я их боюсь. Я не согласился. А Миша Ширма не дремлет, говорит:

– Молчи, старик, собаки лучше тебя знают, чем от кого пахнет.

Развод

Пограничники вышли из казармы в полной боевой форме – с автоматами и сумками с рожками. Рожки – это металлические длинные магазины с патронами.

Выстроились. Сержант, старшой, проверил у них подготовку снаряжения, обмундирования, воротнички проверил, потом заставил одного солдата попрыгать – проверил, не брякает ли, не стучит что-нибудь, потому что во время движения наряд должен соблюдать полную тишину. Какой же это пограничник, если за версту его слышно, как лошадь, на которую вешают ботало, чтобы не потерять в лесу...

Потом вышел начальник заставы. Сержант отрапортовал:

– Наряд построен!

И начальник заставы сказал торжественно в полный голос:

– Смирно! Слушай задачу на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик!

Представляете – вечер, сосны, крутой берег залива, закат солнца... Казалось, все замерло от слов начальника заставы: «Задачу на охрану государственной границы...» За его словами стояло нечто огромное. Представьте глобус... На одной стороне глобуса раскинулась наша страна. Или как бы с космоса посмотреть. И где-то в неразличимой точке на самом краю страны есть застава. Стоят пограничники. Их не то что из космоса, – отойди на несколько шагов, спустись с горушки – и уже не увидишь. Несколько человек. И вот они сейчас в ответе за спокойствие всей страны.

Я стоял в стороне. Не решился подойти поближе, послушать, что вполголоса объяснял подчиненным начальник заставы. Я-то не смог подойти, а Миша Ширма... Миша был при деле. Ох, эти фотокорреспонденты! Вообще, знаете, у меня давно накипело на душе. Ну где, спрашивается, справедливость? Делаем одну и ту же работу. Причем, если говорить профессионально, мне, как очеркисту, приходится брать на себя больший груз. Миша щелкнул там три раза, а мне надо расспросить, проверить, перепроверить, обдумать, еще раз уточнить, за каждое слово в ответе. И, казалось бы, нам, пишущей братии, должно отдаваться предпочтение. Куда там!

Обратите внимание... Например, на аэродром садится самолет, из него выходят космонавты и строевым шагом идут к трибуне рапортовать руководителям страны об удачном полете. Вздумалось бы мне в этот момент подбежать, чуть не лечь им под ноги и спросить: «Как живете? Как настроение?» А фоторепортеры – пожалуйста! Бегают, блицами сверкают, на трибуну лезут. И никто им ничего.

Я стою в стороне, чтобы не мешать, не слышать, о чем говорит вполголоса начальник заставы, а Миша буквально командует: «Встаньте туда... Поверните так голову...»

Ребята пошли к площадке, где заряжают оружие – вставляют рожки в автомат. Есть специально площадка в сторонке: если произойдет случайный выстрел при заряжении, так чтобы никто не пострадал.

И Миша тут как тут. Лег на бруствер, аппарат задрал... А если выстрел? Кто будет отвечать? Я? Не буду. Я его не бросал на бруствер.

Потом пограничники пошли тропкой к заливу. Миша бросился за ними. Забежал вперед, залез на дерево, метнулся в сторону. Спасибо, упал в старый окоп, а то я даже затрудняюсь сказать, куда бы он залез. Он свободно мог уйти с ними и на охрану государственной границы, хотя ему никто никакой задачи на охрану границы не ставил.

Разговор по душам

Вернулся Миша, перепачканный в земле, хромает на левую ногу, а сам улыбается. Довольный. Счастливый.

– О чем они хоть говорили? – спрашиваю осторожно. Думаю, может, что-нибудь в очерке пригодится. Сам я не слышал, как боевой приказ отдается, так друг выручит.

– Я не знаю, – отвечает Ширма.

– Как не знаешь? – удивляюсь. – Ты же рядом был.

– Я работал, – отвечает Ширма, – фотографировал. В этот момент ничего не слышу. Один раз чуть под «Скорую помощь» не попал, а на стройке чуть в цемент живого не сбросили.

– Все у тебя хиханьки да хаханьки, – рассердился я. – Несерьезный ты человек. Тут тебе не манеж цирка. Здесь люди служат. Им не до твоих шуточек.

– Очень ты серьезный, – отвечает Миша. – Великий моралист ты! (Это он меня так поддевает). В армии служат молодые ребята, – говорит. – Веселые, задорные. Я сам служил, но не два года, как сейчас, а три года, как раньше. Без шутки невозможно служить.

– Ага, – говорю. – Знаю. Ты особенно не задавайся. Между прочим... после окончания факультета журналистики мне присвоено звание младшего лейтенанта запаса. Понял?

– Курица не птица, а младший лейтенант – не офицер, – вдруг опять шутит Миша. Без стеснения.

– Отставить! – тут уж я скомандовал на правах старшего. – Распустился тут! Я тебе! Хоть я и в запасе, а могу тебя по команде «смирно» на весь день поставить. Думаешь, не имею права? Мы на территории воинской части, поэтому имею право. Я читал. Вот забыл только, где читал. В какой-то книжке. На военной кафедре в университете говорили, чтоб эту книжку изучали. Такая небольшая, но очень содержательная книга.

– Устав? – спрашивает Миша.

– Ой! – говорю. – Точно! Кажется. Будешь ты у меня... Я знаешь какой? Ух!

– Зря ты Устав-то не читал, – говорит Миша и вздыхает. Печально так вздыхает. – Если б ты внимательно и добросовестно читал Устав, не допустил бы ошибки.

– Какой? – спрашиваю.

– Грубейшей.

– Выходит, я тебя, рядового, не могу поставить по команде «смирно»?

– Можешь, – отвечает. – Но вначале ты должен спросить разрешение на это у самого главного человека.

– У кого должен взять разрешение?

– У ефрейтора.

– А это кто такой?

– Ох, жалко мне тебя, – опять вздыхает Миша и делает вид, что смахивает слезу с глаз.

Разговор с народом

После ужина начальник заставы пригласил нас пройти в Ленинскую комнату. Пошли. Входим. Из-за столов встают пограничники. Оказывается, вся комната забита народом. Днем-то пограничников не было видно – спали, работали или занимались боевой подготовкой, а вечером... Вечером проводилась политмассовая работа.

Капитан, начальник заставы, сказал:

– Садитесь! Познакомьтесь с журналистами. Люди они интересные. У нас будет беседа.

Первым выступил я. Рассказал, как делается газета, как верстается номер и чем газетный подвал отличается от подвала в доме. В общем, газетную работу я знал и рассказывал о том, что знал и видел. Солдаты слушали, задавали вопросы. Один встал, белобрысенький, весь в веснушках, и четко говорит:

– Ефрейтор Чижов. Разрешите вопрос задать?

– Пожалуйста, – говорю, а сам думаю: «Вот, оказывается, кто ефрейтор! Первый чин в армии, точнее, второй чин после рядового. Миша надо мной шутил. Теперь не проведешь. Ефрейтор – не самый главный». И, между прочим, напрасно я так подумал, потому что ефрейтор в армии важнее младшего лейтенанта в запасе. Но об этом я узнал позднее...

– Какой вопрос? – спрашиваю.

– Расскажите, на каких больших стройках были, – просит ефрейтор Чижов. – Мы с ребятами решили ехать на самую большую стройку. После демобилизации, осенью.

Рассказал я о стройках, на которых побывал.

Затем выступил Ширма. Он рассказывал удивительные вещи. О том, что за одной фотографией в газете стоят десятки неопубликованных. Но это не печаль. У каждого фотокорреспондента есть личная фототека, то есть снимки из всех случаев жизни. Проходят годы, и вдруг появляется где-нибудь в «Огоньке» или в «Правде» фотография. Первый трактор, например, на деревне, или приезд челюскинцев в Москву. Откуда берутся редкие и ставшие бесценными фотографии? Из личных архивов тех же корреспондентов.

Я сидел и думал. Вот мы приехали на заставу, напишем о ней, поместим фотографии, пройдут годы. И когда-нибудь кто-нибудь захочет узнать, как было на границе, как служили на границе в наше время. Он возьмет газетную подшивку в библиотеке и узнает. Выходит, мы с Мишей вроде летописцев – создаем хронику жизни.

Тревога

Учебные тревоги необходимы, чтобы проверить боеготовность любого воинского подразделения и пограничной заставы тоже. Как бойцы готовы к неожиданности? Могут ли за несколько минут приготовиться к бою или им нужны няньки, чтоб сапоги надеть, автомат взять?..

На заставе сыграли, если так можно сказать, малую тревогу – у дежурного заревел бурун, сигнальное приспособление, загорелся красный глазок на доске приборов. Дежурный сразу определил место нарушения.

В ружье подняли поисковую группу, четырех бойцов и младшего сержанта Толю Иванова с поисковой собакой.

Нас с Мишей подняли задолго до тревоги. Покормили. Мы сидели наготове – я с блокнотом и шариковой ручкой, Миша – с фотоаппаратом, заряженным чувствительной пленкой.

– Придется щелкать на бегу, – сказал Миша.

– Младший сержант Иванов! – крикнул начальник заставы. – Возьмите с собой на машине журналистов. Пускай посмотрят, как ведется преследование.

Миша просто прирос к фотоаппарату. Он снял кадров двадцать: как во двор вбежала поисковая группа, как подкатил газик, как Буян привычно прыгнул за нами в машину. Я забился в угол на заднем сиденье, меня не прельщало сидеть рядом с Буяном. Если тряхнет и человеку на ногу наступишь, можно извиниться. Человек поймет и не будет кусаться, а если Буяну наступишь на хвост... Лучше сидеть от него подальше.

Ехали молча. Пограничники держали автоматы между колен, сидели, как приклеенные к сидениям, а меня бросало: головой брезент чуть не проткнул. Наконец, я догадался, в чем секрет, – к потолку были прикреплены петли, одной рукой требовалось держаться за петлю, чтоб не бросало.

– Как думаете, – спросил я, – кто нарушил границу?

– Увидим, – ответили пограничники.

Я-то знал, что «нарушил» границу их товарищ, сержант Забиров. При мне начальник заставы приказал ему надеть специальный тренировочный ватный халат, чтоб собака не укусила его по-настоящему, и на карте показал маршрут.

– Действуйте скрытно, – сказал начальник заставы. – Берите хороший темп. Чтоб по-настоящему за вами погоню организовали. Вот ручей. Двигайтесь на поселок. В поселке тоже поднимем дружинников. Давно у них учебы не было.

– Есть! – ответил Забиров и вышел.

Мы подкатили на газике к низинке. Шофер резко затормозил. Пограничники выскочили из машины, мы с Мишей тоже вылезли.

Низинка была зажата с двух сторон крутыми обрывами с густым кустарником. Журчал ручей. Я лег на землю и напился. Самая вкусная вода из родника – чистая, сладкая.

Пограничники прочесали низину. Бегом, цепью. Мы с Мишей не двигались, мы наблюдали, мы собирали материал. Изредка Миша вскидывал фотоаппарат, запечатлевал очередной кадр, а я запоминал каждую мелочь. Вот поваленное дерево, ветки на нем обрублены, чтоб удобнее было перебираться на тот берег через ручей, вот пограничники по неуловимому сигналу собрались, кажется, что-то обнаружили, нашли след. Толя Иванов подвел Буяна, ткнул рукой в землю, крикнул: «Ищи!» Буян рванулся туда, сюда, взял след и побежал вниз.

– Не отставайте, – крикнул Иванов. – Учебная тревога!

– Как догадались? – на бегу спросил я, изо всех сил пытаясь не отставать.

– По следу догадался. По подковке на сапоге. Забирова след.

– Тогда чего бежим, как на пожар? – удивился Миша.

Бежать было трудно за пограничниками. Они были натренированными, сильными. Мы с Мишей начали сдавать, но еще пытались изобразить из себя марафонцев.

– Время учитывается! – крикнул нам Толя Иванов. – Учеба! Если он успеет дойти до железной дороги, мы проиграли...

Поисковая группа неожиданно повернула назад. Буян выскочил на меня. Я спрятался за дерево, но пес не обратил внимания на мои поспешные движения. Он рыскал вдоль ручья. Искал след.

– Забиров опытный! След запутал, – крикнул один пограничник.

– Найдем! – крикнул второй.

– Не уйдет! – крикнул третий.

– Мы за вами не поспеваем! – крикнул Миша Ширма.

– И не стыдно, – сказал я. – Возьми волю в кулак.

– Я взял, – ответил Миша. – Держу ее двумя руками, но все равно задыхаюсь.

– Вот что значит не любить физкультуру, – сказал я наставительно. – Еще хвастался, что в армии служил. Смотри, как я, младший лейтенант запаса. Еще бегать могу.

На самом-то деле я тоже выдохся. Попробуй бегом по крутым берегам! Сучки за ноги цепляются, ветки по лицу бьют. Ручей раз десять пришлось перейти, я ноги промочил. Миша тоже. Ему продвигаться было еще хуже – ремешки фотоаппарата почему-то захлестывало вокруг каждого ствола.

А кругом была прекрасная осенняя природа. Листья клена начали пламенеть, орешник почти осыпался, а гроздья рябины... Так и хотелось сорвать ягоду.

Помогая друг другу, мы выбрались из оврага. Кругом было убранное картофельное поле, и почему-то от вида перерытого поля нам стало грустно. Опираясь на мое плечо, Миша вздохнул и сказал:

– Все ясно. Но неясно одно – где застава? Ты знаешь?

Я подумал и ответил:

– Нет, я не знаю. Но где-то она должна быть.

– Нужно сориентироваться, – сказал Миша, – залив у нас за спиной. Значит, мы идем правильной дорогой – все глубже и глубже в тыл. Вперед! Главное – не терять присутствия духа.

Приветливая старушка

Первым встреченным человеком была старушка. Она куда-то торопилась по шоссе, но, увидев нас, перестала торопиться. Подошла, вежливо улыбнулась и сказала:

– Доброе утро!

– Здравствуйте, – сказали мы. Нам старушка понравилась. Была она очень симпатичная, очень приветливая.

– Заблудились, что ли? – спросила старушка.

– Точно, бабуся, – сказали мы. – Не то чтобы заблудились, а так.

– А куда шли, сыночки? – поинтересовалась бабуся.

– Никуда, – ответили мы.

– Как так? – не поверила приветливая старушка. – С неба, что ли, свалились?

– Не с неба, а вроде этого, – отвечаем. – Мы машину ищем.

– Чью?

– Пограничников.

– А, – говорит старушка. – Вы тоже пограничники?

– Не совсем, – отвечаем. – Мы приехали в гости.

– Фотографы? – спрашивает бабуся и косится на аппараты Миши.

– Не совсем, – отвечаем. – Вроде этого. Не знаете, случайно, в какой стороне застава?

– Значит, вы заблудились, заставу ищете, – говорит старушка. – Я тоже в ту сторону иду... Могу дорогу показать.

– Не возражаем, – говорим. – Покажите.

А чего нам возражать? Мы даже рады, что такая приветливая старушка встретилась. Без нее мы бы и не знали, что делать. Она улыбалась, расспрашивала, рассказывала. И какой у нее внук, пионер, и как она в Ригу ездила к дочке погостить, и каких грибов на зиму насолила.

– Я вам грибочков наложу, – пообещала старушка. – Вот видите – поселок начинается, моя хата с краю. Заходите, я грибочков наложу. В город отвезете. Подарок.

– Спасибо! – говорим. – Просто не знаем, как вас и отблагодарить.

– Что вы! – улыбается старушка. – Для хороших людей не жалко. Заходите, заходите.

Зашли мы. Сели на крыльце, сидим. Старушка сказала, что грибков солененьких вынесет.

– Какая добрая старушка! – говорит Миша. – Мы ей за грибы тоже что-нибудь в подарок по почте пришлем.

Сидим мы, разговариваем, как вдруг открывается калитка, вбегают человек пять мужчин с красными повязками на рукавах и сразу к нам:

– Предъявите документы!

– Пожалуйста, – отвечаем.

Сунули руки в карманы. А документов нет. Мы их на заставе оставили, чтоб в лесу не обронить, не потерять.

– Забыли документы, – объясняем.

– Мы так и думали, – отвечают мужчины с красными повязками на рукавах.

Гляжу, входит во двор еще одна старушка, ну точь-в-точь как наша.

– Проверьте их, проверьте, – говорит она. – Очень подозрительные. Дороги не знают. Фотоаппараты носят.

– Извините, – говорю. – Это вы нас сюда привели?

– Я, – отвечает, – не привела, а задержала.

– Так вы же в погребе грибочков накладываете!

– Я грибочков даю тем, кто по законному приехал, а вы неизвестно кто.

– Мы – журналисты, – отвечаю.

– Надо вначале выяснить!

– Влипли, – сказал Миша. – Как оно обернулось! Я теперь на всю жизнь запомню, что такое учебная тревога.

– Пройдемте в сельсовет, – говорят мужчины с красными повязками на рукавах. – Аппараты позвольте у вас забрать. Временно.

Ведут нас по улице, народ смотрит и не улыбается.

Привели в сельсовет. Посадили на лавку. Сидим, ждем. Куда-то по телефону звонят. Люди входят и выходят. Но глаз с нас не спускают. Очень неприятно сидеть, вроде ты настоящий нарушитель.

Через полчаса приехал на машине вчерашний наш знакомый, ефрейтор Чижов. Вошел, поздоровался, рассмеялся и говорит:

– Это, действительно, журналисты. Я беру их под свою ответственность. Можете отпустить.

Отпустили нас. Только все смеялись и говорили:

– Теперь знаете, что такое граница. Не обижайтесь. Учебная тревога.

Мы и не обижались. Мы тоже смеялись. Миша всех сфотографировал и пообещал приветливой старушке обязательно портрет прислать по почте.

Разбор учебной тревоги

Начальник заставы построил поисковую группу. Первым стоял Забиров в зеленом ватном малахае, рядом – Буян, потом Толя Иванов, пограничники, дружинники из поселка. Начальник заставы поглядел на нас и приказал:

– Становитесь тоже. Вы принимали участие в боевой учебе. Смирно! Вольно! Подготовка поисковой группы хорошая. Я рассчитывал, правда, что сержант Забиров уйдет дальше. Нужно было ему побольше времени дать. Рановато объявили сигнал тревоги. Хорошо действовали дружинники. Марии Ивановне передайте благодарность (это значит, приветливой старушке, которая нас в поселок привела). А журналистам, во-первых, нельзя было отставать от группы. Во-вторых, нельзя было документы оставлять на заставе. Учтите на будущее.

– Разрешите обратиться? – вдруг говорит Миша. По всем правилам обратился, видно, не зря служил три года.

– Слушаю, – сказал начальник заставы.

– Рядовой запаса Ширма, – говорит Миша. – Товарищ начальник, по-моему, ошибка есть, и поисковой группе нельзя было нас одних оставлять в низине.

– Ах, нянька нужна, – говорит начальник заставы.

– Никак нет, – говорит Миша. – А если бы мы пошли не в ту сторону, граница рядом, сбились бы и по-настоящему границу нарушили?

– Этого не могло случиться, – ответил начальник заставы.

– Почему, товарищ капитан? – не поверил Миша.

– Мы специально завезли вас поглубже в тыл.

– Как? – подал голос и я. – Я думал...

– Товарищи, – отвечает командир заставы. – Тревога была учебная. Чтобы показать, как бывает, когда тревога настоящая. Не мог же я из-за вас настоящую тревогу поднять. Это же сразу по всей границе тревога. У нас – не театр оперы и балета. Мария Ивановна на вас случайно вышла, и тем более она молодец, задержала вас по-настоящему.

– Вопросов больше нет, – отозвался Миша.

– Тогда разойдись, – скомандовал капитан.

И мы разошлись. В том смысле, что пограничники и дружинники окружили нас, стали утешать, рассказывать, как однажды произошла настоящая тревога на настоящем участке. А потом нас позвали к воротам заставы. Часовой доложил, что пришли к журналистам, то есть ко мне и Мише Ширме.

– Кто бы это? – удивились мы и побежали к воротам.

Оказывается, пришла приветливая старушка. Принесла по банке соленых грибов, а еще по мешочку сушеной черники. Мы с Мишей смутились. А Мария Ивановна чуть не обиделась:

– Я от всего сердца... Домой привезете. Вспомните наш поселок.

– Большое спасибо, – сказали мы. – Будете в городе, заходите в гости. Очень будем рады.

И мы дали Марии Ивановне свои адреса.

Возвращение

Провожали нас в четыре часа, после обеда. Пограничники жали нам руки, приглашали еще приезжать. Геннадий Михайлович возвращался вместе с нами, он был офицером штаба отряда.

– Как материал? – спросил лейтенант. – Не зря ездили?

– Нашли, – ответили мы. – Много интересного узнали.

– Вы же вроде хотели нарушителя увидеть, – сказал мягко Геннадий Михайлович.

– Мы видели, – сказал Миша. – Сразу двух. Старушка задержала. И самое главное – видели, что пограничники всегда начеку.

В штабе отряда мы простились с замполитом, подполковником Константином Алексеевичем.

– Довольны? – спросил он.

– Еще как!

– Поняли, какая наша служба? В чем главная задача?

– Почувствовали, – отвечаем.

– Так в чем? – спрашивает.

– В добросовестности, четком отношении к своим обязанностям, – отвечаем.

– Вы правы, – говорит Константин Алексеевич. – Но есть еще один закон границы.

– Какой?

– Дружба... Без настоящей дружбы у нас невозможно. Вот об этом и напишите.

– Есть! – ответили мы. – Будет сделано.

Когда мы вернулись в редакцию, главный редактор так спросил:

– Ну, придумали заголовок к очерку?

– Конечно, – сказал я.

– Какой?

– Граница на замке, – ответил я. – Самый лучший заголовок.

А Миша Ширма подумал и добавил:

– Между прочим, это не штамп, а истина.

И ничего зазорного нет в повторении истины, потому что повторение – мать учения.

Примечания

1

Шапка – так называют в газетах заголовки.

Content

Демиденко Михаил Иванович На Тихой заставе

М. Демиденко На Тихой заставе Повесть

Неожиданная командировка

Сборы

Дорога

Встреча

Воинское знамя

Замполит

Обед

Застава

На НП

Наши разговоры

Начальник заставы

Опять двадцать пять

Следы

Собачки

Развод

Разговор по душам

Разговор с народом

Тревога

Приветливая старушка

Разбор учебной тревоги

Возвращение

Примечания