Орлов Олег

Ночной патруль

Олег Орлов

Ночной патруль

Рассказ

– Два часа семнадцать минут, – говорит лейтенант Автандил Пайчадзе. Он всегда очень точен.

У Пайчадзе рыжие усики и выпуклые зеленоватые глаза. Он очень молчалив и щеголеват. Именно из щегольства он никогда, даже в самые сильные морозы, не опускает клапанов на своей ушанке. И всегда он в хромовых сапожках. Валенок не признает. Сапожки же у него не из тех, что выдают в положенный срок, в сшитые из самой лучшей мягкой кожи у горбатого сапожника в Уплис-цихе.

В ночном патруле нас трое: лейтенант Пайчадзе, сержант Карбулаков и я, рядовой энской заставы, энского погранотряда.

Карбулакова я не терплю, вернее, терплю с большим трудом. Он не с нашей заставы, он заменил заболевшего Витю Крюкова, чудесного парня, веселого, гитариста, такого, с кем и в огонь и воду, и не соскучишься вдобавок. А этот, черт его знает, ничем не интересуется. И страшно ленив, по-моему, хотя и служака, и силой бог не обидел. Сила есть – ума не надо... Больше бы ты, Карбулаков, подошел в обоз, на последнюю телегу.

«Два семнадцать» – это значит, что подходит поезд Вале – Хашури. Наш поезд.

Карбулаков медленно убирает с железной, теплой еще, печки свои портянки и еще медленней запихивает их в карман полушубка. Собирается не спеша.

Пока он все это делает, я уже готов, хотя и не выспался.

Карбулаков осматривает свой автомат, потом меня с моим оружием и, словно пережевывая что-то своими толстыми губами, докладывает Пайчадзе о готовности патруля.

Мы выходим на мороз, на скрипучий снег длинной платформы.

Пурга, которая началась засветло, стихает и только шелестит, обдувая лицо.

В последний момент я сую руку в карман полушубка и проверяю, на месте ли ключ. Ключ на месте. Это ключ, которым отпирают и запирают двери железнодорожных вагонов.

Я теперь всегда проверяю, на месте ли ключ, после того как однажды забыл его в вещевом мешке, а вещмешок в комендатуре. Там же, в вещмешке, оставил и рукавицы. Прыгнув на подножку на ходу, я не смог открыть вагонную дверь, и висел на поручнях, сжавшись, как летучая мышь, и едва не отморозил себе кисти рук...

Паровоз, весь в клубах пара, с сосульками на тендере, проходит и проносит ослепительный луч прожектора, в котором косо летит снег. Тихо катятся вагоны с забитыми снегом подножками. Хвостовой вагон не дотягивает до нас, и мы идем к самой последней подножке, где проводник в башлыке качает фонарем перед нашими физиономиями и не сразу понимает, что нам нужно.

Поезд стоит здесь недолго – минуты три. Потом – перегон больше часу, за это время мы должны пройти по всем вагонам и проверить документы. Не столько даже документы, сколько взглянуть на лица, потому что в этом районе объявлен розыск, и Пайчадзе, Карбулаков и я знаем по фотографии одно лицо и в профиль и в фас. Мы держим в памяти это лицо и ищем его. У нас это называется «оседлать поезд».

Через час с небольшим остановка, где, если все будет нормально, мы сойдем и будем ждать встречного и вернемся обратно досыпать и отдыхать.

Сна нет уже и в помине.

Патрулирование я люблю. Все люблю: и еду кое-как, и ночевку где придется. От подвижной и напряженной жизни у меня яснее работает голова.

Дрожь проходит по составу. Назад-вперед, чтобы сдвинуть примерзшие колеса. Поехали. Мы входим в накуренное тепло вагона.

Мое дело – сразу пройти в самый конец и никого не пропускать вперед по ходу поезда. Пайчадзе и Карбулаков с двух сторон пройдут по вагону. Обычно Пайчадзе, уже кончив свою сторону, помогает Карбулакову, который и документы просматривает медленно-медленно, пожевывая губами. Под взглядом Пайчадзе паспорта и пропуска извлекаются поспешнее. И просматривает он их быстро и ловко. Два-три движения. Взгляд на владельца, взгляд на фотографию. Следующий.

Пятнадцать секунд на человека. Десять минут на вагон. Через три вагона – перекур.

У меня дел почти никаких, я только должен проверить, закрыты ли боковые двери тамбура.

Потом я могу рассматривать нутро вагона. Черные старухи едут, верно, на чьи-нибудь похороны, лыжники спешат в Бакуриани, столетние старики везут вино на базар в Тбилиси, охотники – хвастать и пировать куда-нибудь к дружкам в Ахалкалаки или бить тощих лис около Табацкури. Цыгане с цыганятами по каким-то своим делам... Свободные от людей места забиты фанерными чемоданами, ящиками с пахучими яблоками и виноградом, рюкзаками, латаными мешками, плоскими бочонками и виноватыми собаками под лавками. И все это спит, плачет, играет в карты, дымит ачигварским самосадом, пьет вино, взвизгивает и жужжит особым вагонным непрерывным жужжанием.

Вагон покачивает, и все покачивается разом. Покачивается голова спящей женщины на плече у дремлющего пехотного капитана, качается патронташ, качается сетка с апельсинами.

В сущности – это настоящее вагонное братство.

Даже жаль, что среди него нам нужно найти одного, из-за которого мы не спим этой ночью и не спят еще многие.

Первый вагон готов, и мы проходим в следующий. Под железными листами грохочет внизу дорога. Второй вагон идет у нас быстрее, зато третий – медленнее, потому что лампы здесь горят вполнакала.

Потом четвертый, пятый, шестой.

Пайчадзе в этот раз, кончив свою сторону, выходит ко мне и закуривает. Он курит и созерцает заиндевелые заклепки тамбура.

Пайчадзе мне нравится, но когда он смотрит своими выпуклыми глазами, никогда не поймешь его отношение к тебе и ко всему прочему.

Иногда кажется, что он силится что-то понять и никак не поймет. Но в конце концов оказывается, что он все понял и во всем разобрался. Мы с Пайчадзе с одной заставы и знаем друг друга третий год. Многое в нем я люблю, даже не знаю почему. Может быть, из-за Нателлы. Нателла его сестра, и когда нам приходится бывать в Вардзи, мы всегда ночуем у его родителей.

Сестра его красавица. В городах такой красоты не знают. А Нателла не знает того, что знают в городах. Ей семнадцать лет, и она ни разу не видела паровоза иначе как на картинке. Самолеты ей видеть приходится часто, машины очень редко, а паровоз – никогда.

Нателла не обращает на меня никакого внимания, но делает это нарочно, а это уже само по себе внимание.

Наконец, кончает и Карбулаков. Он плотно закрывает дверь и отводит нас в сторону, так, чтобы из вагона через стекло не было видно.

– Ну? – говорит Пайчадзе.

– На моей стороне сидел майор...

– Э? Видел... Что-нибудь не в порядке?

– Документы в порядке.

Пайчадзе смотрит на часы и гасит сигарету.

– Тогда пошли дальше.

Карбулаков жует губами и мотает головой.

– Нет, товарищ лейтенант. У меня сомнение...

Левая бровь Автандила Пайчадзе изумленно лезет вверх.

– Точнее, – говорит Карбулаков, – я его видел раньше.

– Где?

– На шоссе. В прошлом году. У шлагбаума. И документы помню. Документы были художника-декоратора. Из Еревана. А сейчас – майор. Возвращается из Харькова.

– Ты не путаешь? – говорит Пайчадзе.

– Он меня узнал, как только я его узнал. Я шел и затылком чувствовал: узнал он меня.

– Э... – Пайчадзе поцыкал сквозь зубы. – затылком... Майора ссадим зря – вот где будет затылок.

Он показал на свой затылок.

Я понимаю Пайчадзе. До станции минут тридцать езды. Проверить майора по-настоящему можно только там: в комендатуре. Ждать здесь, в тамбуре, до остановки? Нет, так мы не делаем. Лучше под каким-нибудь предлогом вызвать майора в тамбур, не волновать пассажиров.

– Пошли, – говорит Пайчадзе. – Сделаем так. Я смотрю документы, ты смотришь на майора, если не ошибся – скажем, ты потрешь лоб рукавицей – вот так.

Для молчаливого Пайчадзе это очень большая фраза.

Карбулаков, выдвинув приклад, не снимая ремень с плеча, оттягивает затвор и медно-красный патрон проскальзывает в патронник. Не рано ли? Не напутал ли ты, Карбулаков? Год назад видел человека... Сам в прошлый раз свои старые портянки с моими новыми перепутал... Тоже мне, радар на затылке. Вот ссадим майора ни за что ни про что... Впрочем, все может быть... Ладно, Карбулаков, пошли.

...Майор дремлет. Шинель – внакидку. Ушанка на полке рядом с небольшим желтым добротным чемоданчиком. Очень мирный майор, даже симпатичный.

– Товарищ майор! Ваши документы, – козырнув, говорит Пайчадзе.

Жужжание в вагоне словно делается тише. Многие оборачиваются к нам.

Майор открывает усталые глаза.

– В чем дело, лейтенант? Документы? Ваш сержант только что смотрел мои документы...

Пайчадзе очень вежливо и настойчиво ждет, переступая с ноги на ногу и поскрипывая кожей сапог.

Не думаю, чтобы Карбулаков потер лоб рукавицей. Очень уж симпатичный майор. Любит, конечно, покомандовать, но дома, наверное, ходит в мягких туфлях, а вечером пьет чай с вареньем. И в Харькове гостил у родственников жены. Воевал, наверное, награды имеет, и ранения, и все такое... Эх, Карбулаков, Карбулаков...

– Вот мои документы. Прошу... – говорит майор.

Я заглядываю через плечо Пайчадзе в удостоверение.

Совести у тебя нет, Карбулаков. Впрочем, спросонья, да еще при таком свете, можно и обознаться. Пайчадзе долго, непривычно долго для него исследует удостоверение личности.

Майор все так же устало смотрит на Пайчадзе. Я и Карбулаков для него не существуем. У майора набухшие веки не спавшего ночь человека. Наверное, штабной майор, которому пора в отставку. Я смотрю на Карбулакова и вижу вдруг, что он трет рукавицей свой лоб.

Пайчадзе уважительно складывает удостоверение, присоединяет его к прочим документам, но майору их не возвращает. Он держит их в левой руке. Правой он снова чуть касается ушанки.

– Товарищ майор, я прошу вас пройти с нами в следующий вагон.

– А в чем, собственно, дело?

Пайчадзе оглядывает заинтересованных пассажиров, словно хочет дать понять майору, что ему очень жаль, но здесь не место все объяснять...

– Я нездоров, – резко и хрипло говорит майор. – И никуда я не пойду! Если у вас, лейтенант, возникли фантазии относительно моих документов – это ваше дело.

– Это мое дело, – говорит Пайчадзе, – и я прошу вас пройти все-таки с нами.

Видя, что объясняться бесполезно, майор зло встает, зло хватает с полки свой желтый чемодан, нахлобучивает ушанку и поправляет накинутую на плечи шинель.

И тогда я оцениваю ширину плеч этого майора, и мощь его грудной клетки, и силу его, наверное, нестарых, тренированных ног, когда он, покачиваясь, идет позади Пайчадзе к выходу.

Очень симпатичный майор. Вряд ли он штабной. Это настоящий строевик и до пенсии ему далеко.

Мы выходим в тамбур, и Пайчадзе, взглянув на часы, вежливо говорит майору:

– Через пятнадцать минут – остановка. Мне очень жаль, что так получилось.

– Мне тоже, – говорит майор, ставит чемоданчик возле своих ног и снова поправляет шинель.

Так мы и стоим: слева я, в проходе рядом с майором – Пайчадзе, у правой двери – Карбулаков.

После духоты вагонов приятно стоять в холодном тамбуре. Я смотрю на майора. Он как-то сгорбился, стал ниже ростом, я вижу его лицо в профиль. Обыкновенное лицо. Должно быть, и вправду нездоров...

Паровоз свистит. Значит, сейчас мост. За мостом будка обходчика. После будки минут десять езды.

И вдруг я начинаю вспоминать: среда сегодня или четверг? Еще не прошедшая ночь сбивает меня с толку, и я думаю – среда или четверг. Конечно, все равно – среда или четверг, но меня заботит самый факт.

– Среда или четверг сегодня? – спрашиваю я у Пайчадзе. Пайчадзе с удивлением смотрит на меня. Со своим вечным удивлением.

– Четверг, – говорит майор, – уже четверг.

Паровоз снова свистит, вагон сильно качает в сторону, и тут все это и происходит. Происходит быстрее, чем я успеваю сдернуть с плеча автомат. Майор чуть оттягивает от двери Карбулакова и бьет его раскрытой ладонью правой руки. Карбулаков спиной ударяется о Пайчадзе и валится, загораживая проход.

В то же мгновение майор – как был, шинель внакидку, – плечом вперед вываливается в распахнутую дверь, дверь, которую я перед этим не удосужился проверить, закрыта она или нет. Проклятый майор знал, что она открыта и нужно только нажать ручку вниз. И он вываливается в снег, в темноту, на полном ходу. Этого достаточно, чтобы сообразить, что он – не майор.

Хлопает на петлях дверь, в которую врывается грохот и снежная пыль...

Вторым, вырвав из кобуры пистолет, выскакивает Пайчадзе. Карбулаков садится и пригоршней утирает кровь с подбородка. Крови много. Я вижу, как он стряхивает на пол эти пригоршни, и в животе мне делается нехорошо.

– Прыгай, – едва шевеля губами, сипит Карбулаков.

– Помочь? – спрашиваю я.

– Прыгай! Я сам...

Я сползаю на обледеневшую подножку. Слабость проходит, и я приглядываюсь, куда лучше прыгнуть. Ногами вперед, прижав автомат, скользнуть по насыпи вниз. Что-то мелькает мимо. Думать и выбирать некогда. Я прыгаю.

...Внизу, сидя в сухом снегу, ощупываю руки, ноги. Все цело.

Поезд – цепочка желтых огней – вытягивается на повороте. Погромыхивает далеко.

И наступает удивительная тишина.

Снег перестал валить. Луна светит ясная, черные высокие ели стоят натыканные по горам с обеих сторон дороги.

Только что был теплый вагон, и все было хорошо. И вдруг этот снег и я один. Скверно понимать, что не проверил эту дверь. Скверно думать, что ждет тебя чужая пуля...

Я пошел вдоль насыпи, торопясь и загребая валенками снег. Я шел и думал, думал о том, как обучали, наверное, стрелять этого майора – в темноте, лежа, падая, в любых условиях, в любую цель.

Карбулаков догнал меня. Правда, он бежал по шпалам. Белый его новый полушубок стал спереди красным. Можно было подумать, что его уже подстрелили. Он сплевывал на ходу. В одной руке он тащил чемоданчик майора, в другой автомат.

– Слазь с насыпи, – сказал я, – пристрелит.

Карбулаков сплюнул снова красным и скатился ко мне. Не потому, что я ему сказал, – просто он увидел Пайчадзе.

Пайчадзе сидел, положив на колено руку с пистолетом. Другая его нога была вытянута и носок сапога нелепо повернут внутрь.

– Бегите вперед, – сказал Пайчадзе. – Осторожно, ребята. Это шкура, такая шкура!.. Надо догнать...

Карбулаков со свистом сквозь выбитые зубы сказал мне:

– Пойдем по шпалам. Ты – чуть позади. Выстрелит по мне – смотри откуда.

И он все прикладывал руку, прикрывая разбитый рот.

Мы пошли. Карбулаков, высматривая, куда пойдут следы, впереди. Я – позади, шагов на двадцать.

Не помню уж, о чем я думал. Может, о том, что пришлют моей дорогой маме невеселое извещение: «С прискорбием сообщаем...» Но мне-то уже будет все равно. И потом о луне, которая все делала четким и ясным, и о том, что Карбулатов, в сущности, неплохой парень. И если он схватит первую пулю, я не успею сказать ему, что он молодчина.

– Эй, – выдавил Карбулаков. – Пошли вниз. Вон он...

Сперва я подумал, чтоКарбулаков сошел с ума, так его ударил майор. Но у Карбулакова было отличное зрение, и он увидел майора раньше, чем увидел я.

Майор лежал возле километрового столба. Он как раз выбрал для себя место – километровый столб на дороге из Вале в Хашури. Он ударился об него головой и уже остыл, поджидая нас.

И это было, с одной стороны, очень хорошо. И на душе у меня стало почти радостно, потому что майор все-таки был мертв, а мы трое были живы. Я говорю: почти радостно, потому что я думал о двери, а это была моя вина.

Как мы дотащили Пайчадзе до будки обходчика, уже не так интересно. Я все боялся только, что Пайчадзе отморозит ноги в своих хромовых сапожках. А Нателла от горя не захочет меня видеть. Я не мог себе представить Автандила Пайчадзе на протезах.

Но ноги он не отморозил. В будке мы отогрелись.

У Карбулакова были начисто выбиты четыре передних зуба, а соседние шатались. Крепко к нему приложился мнимый майор.

Содержимое чемоданчика мы проверили. Там было две смены белья, три комплекта документов, довольно большая сумма денег и, как ни странно, – пистолет. Потертый «Вальтер» с запасными обоймами. Почему пистолет был в чемодане, остается для меня неясным и до сих пор.

– Слушай, – сказал я тогда Карбулакову. – а этот, наверное, умел стрелять...

– Угу, – не разжимая губ, ответил Карбулаков.

– При такой-то луне он дал бы нам прикурить...

Карбулаков пожал плечами и посмотрел на прикрытое старой мешковиной тело.

О чем Карбулаков думал? О выбитых зубах? О том, что я сказал? Скорее всего, ему было не до разговоров. Будь я на его месте, мне бы, наверное, – тоже.

Но Карбулаков, прикрыв ладонью рот и словно катая сливу за щекой, сказал:

– Не здесь бы его взяли, так в другом месте. Не мы – так другие...

Хотя это было и не совсем ясно, я понял, что он хотел сказать. И еще я понял, что в чем-то далеко мне до Карбулакова.

Пайчадзе, тот слушал и смотрел, сужая свои зеленые глаза.

...Карбулакова я не видел потом до самой демобилизации и встретил случайно на станции в Боржоми. Он был уже старший сержант, и передние зубы ему быстро вставили в госпитале. Он растянул до ушей свой губастый рот и облапил мою руку как самому доброму приятелю.

Content

Орлов Олег Ночной патруль

Олег Орлов Ночной патруль Рассказ