Денис Драгунский

Каменное сердце (сборник)

© Драгунский Д. В.

© ООО «Издательство АСТ»

Всё пространство

куда стрелять?

Про любовь, про любовь, только про любовь.

Почему так?

Почему не про политику, про историю или про какую-нибудь «просто жизнь» с работой и зарплатой? Про интриги и приключения? Или что-нибудь фантазийное, про рыцаря Добра, который отрубает голову дракону Зла?

А вот почему.

Однажды Аполлон вызвал Зевса на состязание в стрельбе из лука.

Кинули жребий; Аполлону выпало стрелять первым.

Его стрела долетела почти до края земли.

Все боги закричали: «Вот это да!»

Тогда встал Зевс и занял собой все пространство.

И сказал: «Куда стрелять? Не осталось места».

Любовь – как этот самый Зевс.

Она занимает собой все пространство.

Весь мир, с политикой, историей, с «просто жизнью», работой, зарплатой, интригами и приключениями, а также с рыцарями Добра и драконами Зла – всё это дети, которые сидят у нее «на ручках».

Помните, такая игра была, для самых маленьких, полугодовалых, когда мама подбрасывает малыша на коленках, а потом как будто роняет его и подхватывает снова:

По кочкам, по кочкам,

По узеньким дорожкам —

Бух! В яму провалились!

Вот и вся политика, история, просто жизнь и т.п.

Игра любви.

Или ее прискорбное отсутствие. Ощущение этого отсутствия – тоже любовь, тоска по любви.

Третье октября

ты помнишь этот день?

Утром третьего октября Татьяне Сергеевне пришла эсэмэска с незнакомого номера: «Наш серебряный юбилей! Целую, люблю всегда». Ерунда какая-то. Тем более без обращения. Непонятно – кому. Но все равно приятно. Хотя при чем тут серебряный юбилей? Татьяне Сергеевне было сорок три, замуж она в первый раз вышла в двадцать, это был полный мрак, хотя любви выше макушки, но – кофе без закуски, курево до синевы, стихи до полуночи – и всё. Развелась через полтора года, как из горящего сарая выскочила в последний миг. А потом вышла замуж в тридцать два… так что бред какой-то, выбросить из головы!

Для верности она помотала головой и вышла из спальни. Муж в ванной весело принимал душ, громко фыркая и напевая, и ей вдруг показалось это пошлым, плебейским и даже хамским. Она зашла на кухню и посмотрела на календарь.

Третье октября. Боже!

Третьего октября, на первом курсе, у нее первый раз было – с одним мальчиком, у них была любовь с восьмого класса, но как-то не получалось. Не то чтобы она боялась или он робел – нет. Но вот не получалось, и всё. А третьего октября получилось. Ночью, в какой-то беседке, заброшенном пионерлагере. Тогда студенты еще ездили на картошку, вот и их первый курс повезли, и этот мальчик тут же. Потому что он в тот же самый институт поступил из-за нее, чтоб быть всегда с ней, – так он ей сказал в ходе уговоров. Соврал, конечно. Поступил он потому, что его папа был проректор. И еще спросил: «А у тебя, ну, это, когда?» – она сказала: «Вчера кончилось», и он обрадовался. Хитренький.

Поэтому он ей разонравился, хотя у них еще было довольно долго, до третьего курса, когда она вдруг вышла замуж за того непризнанного гения, который уже спился и умер, кажется.

Она выглянула в окно. Дворник подметал желтые листья. Какой-то тип сидел на лавочке и ел яблоко.

Она вспомнила, что к кофе нет сливок. Натянула свитер на голое тело, прыгнула в джинсы, накинула куртку и вышла – магазин был прямо в доме.

Подошла к стене, поставила айфон на выступ стены, как будто это телефон-автомат, набрала реплай на эсэмэску.

– Как хорошо, что ты позвонила! – Голос был какой-то двойной, в телефоне и как будто рядом. Она обернулась. Этот тип на лавочке – это был он.

Она помахала ему рукой, шагнула к нему.

– Не подходи ко мне, – сказал он в телефон. – А то я сейчас накинусь на тебя и прямо вот тут, на газоне…

У нее в животе, в груди, ногах стало мягко и тепло.

– Какой ты… – сказала она

– Я тебя люблю, – сказал он. – А хочешь, я разведусь? Только скажи «да»!

– Какой ты хитренький, – сказала она, и всё у нее снова стало жёстко и холодно.

Поднимаясь в лифте с пакетиком сливок, Татьяна Сергеевна вспомнила, что со своим мужем она, вот ведь черт, впервые сошлась тоже третьего октября. В номере отеля “Hyatt” в Берлине. На конференции по социальной ответственности бизнеса.

Муж сидел в кухне, водил пальцем по айпаду.

– Сегодня третье октября, – сказала она. – Дай я тебя поцелую.

– Ты помнишь этот день? – растроганно спросил он. Он сидел на табурете, она обняла его голову, он прижался лицом к ее животу.

– А как же, – сказала она.

– Какой был жуткий день! – сказал он.

– Почему жуткий? – изумилась она.

Он стал рассказывать про оппонентов и рецензентов. Он имел в виду защиту своей докторской диссертации.

Она поцеловала его в макушку, выглянула в окно.

На лавочке уже никого не было.

Строгий мужчина

жизнь отдать и взять назад

Марина Никитина ушла от Сережи Высковицкого; фамилию она не меняла – он не настаивал. Он даже намекнул, что принадлежность к старинному и великому роду Высковицких надо еще заслужить. Марина чуточку обиделась – дело было в ЗАГСе, когда заявление подавали. Потом посмеялась и забыла. Но вообще они хорошо жили. Три года прожили. У него была завидная работа и еще какие-то деньги сверх немаленькой зарплаты. Он ей каждые две недели выдавал сумму, как он выражался, эквивалентную семистам пятидесяти долларам. «Это на всё, – сказал он в самый первый раз, – на еду, квартплату, уборку и лично тебе на что хочешь. Но запомни: вот столько – и всё». Трехкомнатная квартира, машина, сам красивый, спортивный, воспитанный, немногословный. Секс на пять с плюсом. Детей, правда, не завели. Марина один раз спросила, почему он так делает, чтоб детей не было, а он ответил: «Со временем мы вернемся к этому разговору».

Все это как-то в один раз случилось. Вообще Сережа был строгий. Говорил: «Завтра к шести оденься на выход». Марина первый раз спросила: «А куда мы собрались, к кому?» А он повернется и выйдет из комнаты. Назавтра она вся одетая сидит у себя, он войдет, оглядит ее сверху донизу, скажет без улыбки: «Красивая у меня жена, и одеться умеет. Встали, пошли». Внизу машина или такси, если он планировал выпить. Ну, а в гостях всё весело, все ей ручку целуют. Гости всегда были очень престижные. Так что она потом не спрашивала, куда.

Вот.

А в этот раз она закопалась. Подруга Лиля ей позвонила, она проболтала с ней полчаса лишних, и, когда он вошел, она еще была без чулок и с недосушенной головой. Он поглядел и сказал: «Шесть часов и одна минута». Она сказала: «Прости, с Лилькой заболталась, я сейчас, быстро». – «Пять минут хватит?» – «Ой, что ты! Пятнадцать, ничего? А лучше полчаса, если можно. Извини!»

Он повернулся и вышел. Она услышала, как хлопнула дверь. Посмотрела в окно: он садится в такси.

Но она всё-таки не хотела ссориться. Переоделась в домашнее. Дождалась его. Вышла в прихожую, улыбнулась: «Ну, расскажи, где ты был!» А он посмотрел мимо нее и ответил: «Там, где тебя не было». Повесил плащ, снял туфли, вставил в них распорки и прошел в свою комнату.

Слава богу, это была среда.

Марина всю ночь собирала чемодан и думала, как это она, умная современная женщина, дочь директора школы и преподавательницы вуза, внучка военного хирурга, сама – кандидат технических наук по специальности «газотурбинные установки», – как она смогла отдаться в рабство этому холодному, надутому, жестокому человеку? Бросить работу, жизнь отдать магазинам, готовке, уборке, свежим рубашкам, отглаженным платкам, отполированным штиблетам? Почему? Зачем? Ах, да. Настоящий мужчина. Красивый – этакой скандинавской суровой красотой. Строгий, молчаливый. Властный и сильный в постели. Они спали в разных комнатах. Когда ему хотелось, он часов в двенадцать ночи, а по выходным, бывало, и с утра – звонил ей по мобильнику. Два слова: «Я жду». Секс был отличный, но еще главнее секса – сладкое обмирание в груди и во всем теле, когда она слышала эти хозяйские слова и шла, почти бежала в его комнату, в покорном восторге предвкушая его какой-нибудь новый каприз.

Ей стало стыдно от этих воспоминаний. Она коленками прижала крышку чемодана и застегнула молнию.

Наутро она дождалась, когда он уйдет на службу. Проследила в окно, как он садится в машину и выезжает со двора. Оделась и вышла.

Сразу ехать домой, к маме с папой, как-то не хотелось. Надо было отдышаться, хотя бы полдня. Позвонила Лильке, та как раз была на больничном. Приехала к ней.

– Ты чего? – спросила Лилька, увидев чемодан и рюкзак. – С ума сошла?

Марина всё ей выложила.

– Что? – Лилька даже глазами захлопала. – Врешь!

– Честно! – Марина заплакала. – Я тебе еще не все рассказала. Всё я вообще никому не расскажу…

– Врешь, – выдохнула Лилька. – Прости меня, конечно, но я с ним жила… Нет, нет, это давно было, давно, клянусь! – Она схватила Марину за руки. – Мы с тобой еще знакомы не были. Это же слабак, тряпка! Слизняк, а не мужик! Я его по морде била! Клянусь! Вякнет мимо – я ему тапочкой по губам, по губам! А он прощения просит. Я потому его и бросила – сил не стало терпеть его глазки виноватые, щенячьи… Слушай, а давай вечером поедем к нему и просто его изобьем? Вдвоем бить будем! Пока на колени не встанет!

Марина помотала головой и заплакала еще сильнее.

Если честно

позвони мне, позвони

Кате Толмачевой позвонила ее подруга Жанна Ляхович.

Жанна звонила редко и всегда по делу. А вот просто поболтать, узнать, как дела – это Катя ей сама звонила. Поэтому Катя не любила Жанниных звонков. Вернее, так: ей, конечно, нравилось, когда Жанна ей звонила, потому что Жанна была круче ее во всех смыслах, от работы до семьи, от шмоток до рожи – надо же честно давать себе отчет! Катя всегда ставила в уме и в ежедневнике галочку – Жанна звонила. И всегда, если к месту было в разговоре с подругами, вспоминала: «Вчера с Жанкой болтали, ну, с Жанкой Ляхович, жена Андрея Ляховича, ну, врубайся! и она мне намекнула, только тсс! между нами!» Предмет гордости, если совсем честно. Но если уж совсем-пресовсем честно, то Катя сильно обижалась, что Жанна всегда звонит только по делу, и ни разу – поболтать.

Но в этот раз Катя обрадовалась.

Тем более что Жанна, закончив дело (дело было пустячное, чисто технический вопрос) – закончив дело, Жанна принялась что-то рассказывать про мужа и детей, про театр и кино, и у них пошла вполне приятная беседа.

Катя с телефоном в руке расхаживала по комнате.

Комната была чистой и пустоватой. Катя подошла к окну: десятый этаж, кругом новые дома, внизу магазин, через улицу парк. Всё кругом свежее, ясное, веселое.

Жанна продолжала медленно и подробно пересказывать фильм, который вчера смотрела. С именами героев и фамилиями актеров. У нее была невозможная память, даже завидно.

– Да, и тут еще вот какое дело, – сказала Катя, перебив ее.

– Что? – недовольно спросила Жанна.

– Прямо не знаю, как сказать…

И замолчала.

– Скажи прямо! Выкладывай как есть! – со смешком ответила Жанна, но, по голосу слышно, чуточку встревожилась. Испугалась, что сейчас Катя у нее что-то серьезное попросит? Или в самом деле беспокоится за подругу? – Ну, давай, давай, не томи!

– Я развелась, – сказала Катя.

– Что? – Жанна чуть не вскрикнула. – С Вадиком?

– Ну да, – засмеялась Катя. – С кем же еще?

– Вот так, на полном серьезе развелась? Со штампом?

– Ну да.

– Погоди, – сказала Жанна. – Дай осмыслить. Никогда бы не подумала… Глупый вопрос, но все-таки: а почему? Чего вдруг?

– Так, – сказала Катя. – Время пришло.

– Давно?

– Две недели.

– Ого. Ну и что ты теперь, так сказать, планируешь?

– Планирую разогреть обед. Пять часов. Сейчас муж придет с работы.

– Кто?!

– Муж! Мы еще не расписались, но заявление уже подали. Я развелась, и мы сразу поехали в другой ЗАГС. Он меня в машине ждал.

Катя рассказывала про своего нового мужа, как они встретились, познакомились, влюбились, встречались, как оба разводились, как сняли вот эту, крошечную, но свою, самую первую свою квартиру…

Жанна расспрашивала, как мужа зовут и как фамилия, где он работает, не остались ли у него дети в прежнем браке, и какой он по характеру, и даже спросила, какого он роста и какие у него глаза, а потом засмеялась и сказала:

– Да что я, в самом деле! Приходите в гости. Вот в эту субботу. В семь. А?

Так мило, так тепло, так дружески сказала, что Катя простила ей, что она звонит очень редко и только по делу.

– Спасибо! Обязательно придем.

– Ну вот и хорошо, – сказала Жанна. – Я за тебя рада. Ты прости, но мне твой Вадик никогда не нравился. И Андрею тоже. Он его терпеть не мог. И все наши его едва выносили.

– А… А почему? – запнувшись, спросила Катя

– Какой-то он затхлый. Если в одно слово.

У Кати взмокла шея от стыда и досады. Она провела пальцем по затылку, от правого уха до левого. Облизала соленый палец и подумала, что нельзя быть такой обидчивой.

– А если в два слова? – тихо уточнила она.

– Робконький, зажатенький, но злобненький, – спокойно объяснила Жанна. – Все время спорит. К словам цепляется. Встревает в разговор, когда не спрашивают. Ноль без палочки, а лезет. Со своим особым мнением. Слава богу, ты его выперла.

«Значит, Жанна врала? Когда в прихожей весело кричала “О, привет, кто к нам пришел”? Когда чмокала Вадика в щеку? И Андрей, ее высоко взлетевший муж, он тоже врал, когда при встрече обнимал Вадика, за столом подливал ему вино, а потом, усевшись на диван перед столиком с коньяком, подолгу с ним беседовал о разных государственных материях? Зачем это лицемерие? А может быть, Жанна врет сейчас? – подумала Катя. – Поддержать меня хочет?»

Вдруг стало жалко Вадика. Почти до слез. Даже не его, а себя тогдашнюю. На секунду подумалось: эх, если бы! Но нет, не вернешь. Тем более что Жанна правду сказала, если уж совсем-пресовсем-рассовсем честно. Затхлый и злобный. Но очень любимый. Когда-то давно. Но забыть невозможно. Хотя уже пора.

Но что сказать в ответ?

«Сука ты лицемерная»? «Ты сто раз права»? «Спасибо за поддержку, но я в порядке, ай эм окей»?

Катя осторожно нажала отбой.

Ничего. Если Жанне нужно, пусть сама перезванивает.

27 сентября 2014 года

Три странных сна

приснились мне под утро.

1. Сестра Лиза.

Оказывается, у меня есть старшая сестра. Зовут Елизавета. Ей лет двадцать – потому что мне во сне лет шестнадцать, не более. Она высокая, стройная, ладная. Даже красивая – красотой 1960-х, когда были бардовские песни у костра, физики-лирики и все такое. Короткая стрижка – светло-русые волосы, высветленная челка, зеленые глаза, чуть курносый острый нос, конопушки на румяных обветренных щеках. Пышет здоровьем и силой, от нее пахнет женщиной – нет, не подмышками и не боже упаси чем, а исходит от нее особенный, ощутимый, тут же различаемый подростками нежный запах молодого созревшего тела.

Она злая, эта Лиза. Она кричит на нас с мамой. Говорит маме что-то обидное (не помню, что). Мама закрывает лицо ладонями, горестно качает головой. Мама кажется гораздо старше, чем была в то, приснившееся время – тогда, в середине 1960-х, ей было едва за сорок, а во сне ей как будто семьдесят или больше. Я любуюсь Лизой, как она громко и уверенно говорит, требует, наступает. У нее ситцевое в цветочек платье без рукавов. Когда она взмахивает рукой, я вижу ее темную подмышку и уголок топлено-молочного цвета груди, между подмышкой и краем бюстгальтера.

Но вдруг мне становится жалко маму, как она чуть не плачет, и я обнимаю маму и кричу Лизе: «Не смей маму обижать, ты, дрянь такая, сволочь, я тебе сейчас врежу! Заткнись!»

2. Пластиковая карточка.

В супермаркете на кассе даю карточку, кассирша ее сует в маленький терминал, я набираю пин-код, все в порядке, появляется надпись «вытащите карту» – я ее вытаскиваю, а она вся сломана, вся в трещинах, гнется и сыплется у меня в руке.

Жена говорит: «Ничего, главное, платеж прошел».

Я говорю: «Конечно, ничего! Пойду в банк, и мне ее заменят».

Ничего-то ничего, но всё равно обидно.

3. Да здравствует Сталин!

За окном шумят детские голоса. Различаю крики «Сталин! Сталин!». Просыпаюсь. Выглядываю.

Там во дворе целое детсадовское сборище – дети в шортиках, в красных пилотках, с бумажными цветами и с небольшими, как флажки, портретами Сталина на палочках. Кричат: «Слава великому Сталину».

Ну, думаю, ладно. Такой особый детский сад, бывает, у нас же свобода, в конце концов, – вот и сталинисты своим детишкам сталинский детсад оборудовали.

Я быстро одеваюсь и вдруг оказываюсь в банкетном зале.

Накрытый стол, бутылки-фрукты, хрустальная люстра. Вечерние платья, черные костюмы.

Это мой юбилей.

Люди – мужчины и женщины – поднимаются и произносят поздравительные тосты. Но всё время говорят не обо мне, а о Сталине. «Под руководством великого Сталина ваш талант рос и расцветал, и вы в своих сочинениях отражали образ вождя народов, руководствуясь принципами литературы, которые сформулировал великий Сталин», и все такое.

«Вот это да! – думаю. – Куда это я попал? Куда мы все попали? Дожили…»

Не математик

давным-давно мы нравились друг другу

Давно это было. Саша Авдеев тогда был женат еще на своей первой жене. Однажды он пришел в одну компанию, в гости к одной девушке (вернее, к женщине, молодой даме, потому что она как раз недавно вышла замуж). У него с ней раньше была некоторая симпатия – но безо всякого. Так – выразительно переглядывались, долго прощались, сильно и даже нежно пожимая руки, но и всё, честное слово.

Вот. Саша Авдеев пришел к ней в гости один, без жены (с женой они были в постоянной ссоре). Народу человек десять или около того. Выпили. Потом танцы. Она пригласила Сашу. Танцуют в обнимку, и она вдруг спрашивает:

– А зачем ты на Гурко женился?

– Влюбился и женился, – говорит Саша.

– Она же дура и сука, – говорит она. – Я ее лучше тебя знаю.

– Не надо. Зачем ты так?

– Извини.

Еще потанцевали, она к нему прижимается и говорит:

– А ты мне всегда нравился… Как странно всё. И я видела, что тебе нравлюсь. А вот так вышло. Бред какой-то. Ты мне и сейчас нравишься. А я тебе? Только честно. Без балды, типа я женат, ты замужем, не будем портить себе жизнь, базар-вокзал… Просто честно сказать можешь – нравлюсь, нет?

– Нравишься, – говорит он.

– Ты меня хочешь? Честно только говори!

– Хочу.

– Вот прямо сейчас? – прижимается еще сильнее.

– А что, можно? – Саша даже засмеялся.

– Конечно. Я сейчас всех повыгоняю, и мы с тобой останемся.

– А как же Михалыч? – спросил Саша.

Михалыч – это ее муж Миша Михайлов, он тут же, в углу комнаты сидит на диване и с кем-то болтает, коньяк пьет.

– Да ну его! Это моя квартира, понимаешь? Моя, ничья больше! (у нее отец был очень важный товарищ, и подарил ей шикарный старый кооператив, три комнаты, центр, до метро два шага, потолки три двадцать).

– Ты что?

– А то. Сейчас я их выгоню на хер, и мы с тобой останемся.

Подтанцовывают к столу, она берет ложку и как застучит в тарелку.

Все вздрогнули, перестали танцевать. Кто-то встал с дивана. Кто-то из кухни прибежал, стоит в дверях.

– Ребята, – кричит, – ребята!

Саша сильно дернул ее за руку, зашептал:

– С ума сошла! Перестань! Стоп!

– Ребята, – кричит она, – почему не все танцуют? А ну-ка, танцы-шманцы-обжиманцы! – оттолкнула Сашу, кого-то другого закрутила, руки ему на плечи…

Потом Саша Авдеев рассказал это одному своему пожилому знакомому. Профессору, кстати. Чтоб он помог понять – что всё это значит?

– Это значит, что ты не математик, – сказал тот. – Несмотря на диплом.

– Что-что? – Саша не понял.

– Математик – это человек, которому интересно. Ин-те-рес-но! Это для него самое главное. Ему просто очень интересно, как всё происходит. Сделаем ряд преобразований и посмотрим, что получится. Безо всяких «зачем», «почему» и «что потом делать».

– Нет, ну а правда, если бы она стала всех выгонять, это же дикий скандал! – Саша даже руками всплеснул. – Хорошо, допустим, все ушли. Ну, мы с ней потрахались, а что потом? Что наутро будет? У нее муж, у меня жена… Зачем все это надо?

– Вот я и говорю, – сказал профессор. – Ты не математик.

Потом Саша Авдеев с ней встречался пару раз, в гостях. Привет-привет, как дела, все отлично… Нет, не математик.

Послесловие

манипуляторам и их партнерам на заметку

Итак, женщина во время вечеринки в ее квартире говорит мужчине, что готова всех выгнать вон – и остаться с ним наедине, ибо давно влюблена в него. Мужчина в последний момент робеет. Просчитывает варианты. Отказывается.

Не орел! А она просто львица. Один-ноль в ее пользу.

А вот как он должен был отвечать:

– Не надо никого выгонять, – тихо говорит он. – Лучше давай отсюда сами удерем и поедем ко мне.

– К тебе? Куда? – удивлена она. – У тебя ведь жена дома!

– Есть местечко. Квартира друга. Пустая. Тут недалеко. В нашем полном распоряжении. Давай, я выйду к лифту, а ты быстро одевайся и выскальзывай тихонько…

И посмотреть, как она себя поведет.

Если (0,1 %) она выйдет к нему, то в крайнем случае ключ от квартиры товарища может вдруг потеряться; ну, а если она ему все-таки нравится и он в самом деле готов на небольшое приключение, – то снять номер на ночь, поискать другого товарища, и вообще тысяча вариантов, включая, извините, лестничную площадку на верхнем этаже.

Если же (99,9 %) она обернет дело в шутку, то есть ясно станет, что тут типичный эмоциональный шантаж и игра в адреналин, – то надо вздохнуть и серьезно-печально сказать: «Эх. А я ведь тебе поверил… – и докончить шепотом: – Потому что я люблю тебя».

Серьезный романтик! А она обманщица. Один-ноль в его пользу.

Мораль:

Если начинается манипуляция (она же, как говорят в народе, разводка) надо тут же становиться в активную позицию.

«Сыграем в картишки?» – «Давай-ка, что ли, в шахматы сразимся».

«С тебя причитается в честь диплома!» – «Кстати, у тебя ведь сын родился (книга вышла, в новую квартиру переехал) – надо обмыть!»

«Одолжи сотню тысяч до января!» – «Слушай, такое дело, я тут сильно поцапался со своей благоверной, нельзя ли у тебя пожить месячишко?»

Журналистка Евгения Коробкова рассказывает: «Мне периодически пишут в “Фейсбуке” какие-то люди с просьбой пожертвовать сколько-то там денег на лечение больных детей. Я с радостью соглашаюсь и спрашиваю, можно ли я подъеду с деньгами и съемочной группой Первого канала для подготовки сюжета. Что удивительно, у просящих деньги мгновенно исчезает страничка в “Фейсбуке”!»

Париж

et dimitte nobis debita nostra

– Эх ты! А мы тебя маленького в Париж возили, на наши первые деньги! – сказала Мария Николаевна. – Могли бы с бабушкой оставить.

– В Париж? – растерялся Сережа. – Не помню… – И тут же снова вскинулся: – А при чем тут Париж?

Мария Николаевна чуть не заплакала и посмотрела на мужа. Михаил Павлович покашлял, поглядел в окно и сказал: «Да, брат… Не ожидали, не ожидали».

А они правда возили сына в Париж. Ему тогда семь лет было – как раз летом перед школой, перед первым классом. Они только-только начали выправляться после жуткого безденежья и безработицы, только-только чуточку разбогатели, причем оба: Михаил Павлович стал удачно торговать итальянским текстилем, в особенности обойными тканями, а Марию Николаевну сестра школьной подруги взяла советницей вице-президента Московского Товарищеского Банка, была такая маленькая, но глубокая финансовая заводь с офисами в Люблино и Нассау; потом все прикрылось, но не в том дело.

А дело в том, что они с Мишей всё делали для сына. Особенно когда стало полегче с деньгами. Книжки-игрушки, секция-бассейн, английский с учительницей на дом, частную школу присмотрели. И вот когда собрались наконец исполнить свою мечту – они еще на третьем курсе, еще когда не поженились, загадывали – вдвоем в Париж! – Сережка заныл, что будет скучать. Бегал вокруг, дергал за рубашку: хочу в Париш-ш-ш… И они вдруг решили – а что? Надо быть европейцами! Надо быть современными людьми! Махнем втроем в Париж! Хоть сын еще совсем маленький – но пусть привыкает. Зато потом будет, этак небрежно, девчонкам – «да я еще в детстве по Парижу гулял!». А девчонки будут млеть от восторга.

Конечно, никакого Парижа они так и не увидели – если о том Париже говорить, о котором мечталось. Никаких вечерних кафе, ночных прогулок, никакой, извините, любви в номере под крышей, где из узкого оконца виден кусочек узорчатой стены соседней церкви… Потому что на диване спит, вздыхая во сне, семилетний мальчик. Деньги были, и они попробовали его хоть на пару дней отселить в отдельный номер, соседний, через стенку, но он такой вой поднял – перед французами стыдно. И никакого промедления с завтраком! В отеле завтрак с семи до десяти, но Сережка просыпался в половине седьмого, чтобы первым ворваться в буфет. А на улице начиналось: «Пойдем туда!» – ладно, пойдем, пойдем. «Нет, вот туда!» – хорошо, давай вот туда. «Хочу пить, хочу конфету, булочку, игрушку, книжку, посидеть на лавочке, покататься на кораблике…» Хочу пить – по всем правилам: во время завтрака не уговоришь допить чашку чаю. Но только вышли из гостиницы, прошли сто метров – «Хочу пить!». И беги, папочка, в киоск, покупай бутылочку пепси за три евро. Насчет пописать – то же самое. В номере перед выходом: «Сыночка, пописай на дорожку, ты же с утра не писал» – «Не хочу!» – «Ну, попробуй» – «Не хочу-у-у!!!» – «Ведь захочешь на прогулке». – «Мамочка, я честное-честное-пречестное слово не захочу!» Ну и конечно, только сели в автобус – тут же драматическим шепотом: «Мамочка! Я очень хочу писать!» И беги, мамочка, ищи туалет или «Макдоналдс». Страшное дело. Но все равно приятно: сына в Париж свозили. Все-таки мальчишка увидел Эйфелеву башню, Триумфальную арку, и Нотр-Дам, и хрустальную пирамиду Лувра. Гордились.

Но дело не в том.

А в том дело, что Сережа сначала долго выбирал, на кого учиться. Выбрал мединститут. «Медицина – святое ремесло. Нет ничего выше, чем исцелять страждущих. Да и чисто практически, – пространно рассуждал Сережа, – врач никогда не пропадет. В любой кризис люди болеют и хотят вылечиться. В деревню сошлют – крестьяне будут доктору сало и хлеб носить. Даже на зоне доктор – в законе!» – повторял он эту странную поговорку. Хорошо. Согласились. Нанимали репетиторов, искали ходы-выходы.

Поступил. Учился вроде неплохо.

А с третьего курса вдруг решил уходить.

Куда, зачем, почему? А никуда и ни зачем. «Поездить по миру, постараться понять себя…» Тьфу! «Может быть, стану художником, может быть, бизнесменом. А может, буддийским монахом». Издеваешься? «Это моя жизнь, вы понимаете, моя собственная, и она у меня одна!» У нас она тоже одна, и мы ее всю без остатка на тебя положили! «Спасибо, конечно… но простите, я вас не просил ее на меня класть». А репетиторов в мединститут просил? «Каждый человек имеет право на ошибку!» Значит, высокое призвание врача, про которое ты нам, технарям, всю голову продолбил, – это была ошибка? Зачем ты два с половиной года зря мучился, сдавая пять сессий, уже пять сессий, дурак! Биохимию! Анатомию и что-то там еще! «Ну, почему же зря? Вдруг я в самом деле в старости стану буддийским монахом-врачевателем? Ничего на свете не делается зря…» Нет, он правда над нами издевается! Неблагодарный. Мы всё для него. С семи лет по заграницам катали. Всё лучшее – детям, хи-хи-с. А он даже не помнит.

– Помню! – вдруг сказал Сережа. – Париж помню. Жарко было. Вы меня всюду за собой таскали, а я ужасно уставал и пить хотел.

По морозу босиком

die Traumdeutung

Вот какая история случилась со мной довольно давно в городе Вашингтоне, округ Колумбия, в конце октября.

Золотая осень, еще тепло, хотя не жарко, но время от времени резко меняется ветер, облака закрывают солнце, и идет короткий дождь.

Большое здание недалеко от Union Station.

Я пришел сниматься в какой-то телепередаче, в большой экспертной панели – нас рассадили за полукруглый стол, перед каждым – табличка с фамилией, бутылка минералки, стакан, блокнот, карандаш, микрофон с кнопкой.

Все, конечно, одеты по-вашингтонски формально – костюм, белая рубашка, галстук, наглаженные брюки, начищенные туфли.

Итак, садимся, стол спереди закрыт складчатой скатертью, и вдруг я вижу, что многие мои коллеги снимают туфли и ставят их рядышком. И сидят просто босиком. Я вижу, как старенький профессор нагибается, стаскивает носки и сует их в туфли, и сидит себе, растопырив свои шишковатые пальцы. А другие, вижу я, и вовсе были в туфлях на босу ногу.

Жарят лампы, съемка еще не началась, и я тоже, вместе со всеми, разуваюсь и снимаю носки под столом. О, этот страх «быть не как все», который у меня, по воспитанию – типичного советского человека, в Америке только усилился…

Запись передачи прошла быстро и складно, яркий свет погас, операторы и осветители засуетились, передвигая камеры и лампы – и вдруг мой сосед, старенький подагрический профессор, ткнул меня в бок и показал рукою, что меня зовут.

Я вижу, какая-то пара – молодой парень, высокий и курчавый, и женщина лет сорока, с короткими, слегка взлохмаченными волосами – машут мне и громко кричат «Mister Dragunsky! Mister Dragunsky!».

Я быстро иду к ним, забыв надеть туфли.

Иду по мягкому и приятному ковролину. Потом по паркету. Потом по теплому мраморному полу. Здороваемся, знакомимся. Женщина – сотрудница Brookings Institution. Парень – из Washington Post. Меня приглашают на конференцию, которая будет через неделю, и будет широко освещаться, и я могу заранее написать свои тезисы, и что-то в этом роде, я уже, по прошествии лет, позабыл.

За разговором мы вышли из этого здания и оказались на тротуаре. И вдруг задул ветер и пошел крупный холодный дождь.

А я – босиком!

Я говорю им: «Минутку!» Поворачиваюсь, быстро возвращаюсь, пробегаю по холлу, вхожу в зал, где только что была съемка. А там уже другая съемка. Какие-то дети громко читают стихи, а мамы с папами хлопают в ладоши.

– Выйдите, вы мешаете! – тихо говорит мне администратор.

– Я тут забыл туфли! – шепчу я, показывая на свои босые ноги. – Туфли и носки!

– Вау! – шепчет он. – Ужас какой. Но всё уже унесли!

– Куда?

– Туда! – Он неопределенно показывает рукой в конец коридора.

Я бегу туда – там заперта дверь.

Что делать?!

Снова выхожу из здания – эти двое меня терпеливо ждут. Дождь меж тем идет все сильнее. Они стоят под зонтиками, дама в крепких осенних ботиночках, парень – в громадных кроссовках. Я им страшно завидую. Ноги начинают сильно мерзнуть.

– Глупая какая история, – говорю я. – Что делать, не знаю!

– У вас есть деньги? – спрашивает парень. – Я вас отвезу в магазин.

– Да, конечно! – говорю я. – Спасибо большое!

– Не надо в магазин, – говорит дама. – Мы доедем до Old Executive Building, это рядом с Белым Домом, вы знаете?

– Знаю, – говорю, – а зачем?

– Там есть склад старых вещей. Многие служащие держат на работе офисные туфли, галстуки и даже пиджаки. А когда увольняются – оставляют их. Брать с собой – плохая примета. Там куча всякого. Вы подберете себе отличные туфли. Нечего зря тратить деньги.

– Ну, нет! – говорит парень. – Надевать туфли того, кто уволен, вот где плохая примета! Станешь таким же лузером.

Они начинают спорить.

А дождь идет все сильнее, и ветер дует все злее.

Потому что ночью открылось окно, а я как раз высунул ноги из-под одеяла.

Но потом всё-таки встал, закрыл окно и снова заснул.

И поэтому дождь вдруг прекратился, ветер утих, снова стало солнечно и тепло, и асфальт прямо на глазах высох и согрелся.

Отступление и доказательство

душным питерским летом

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, одна пожилая дама, можно даже сказать – старушка, лет шестидесяти, с острыми глазками и маленьким острым носиком, с гладко приглаженными белобрысыми, мало поседевшими волосами, вышла из парадной дома на Средней Подьяческой, где она нанимала квартиру в четвертом этаже.

На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль и та особенная летняя вонь, столь известная каждому петербуржцу, не имеющему возможности нанять дачу, – всё это разом неприятно потрясло и без того уже расстроенные нервы старушки.

Поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, пьяные молодые люди, что-то неразборчиво, но громко друг другу бубнящие, шагающие вразвалку, вприпрыжку или в обнимку с нарумяненными девками, пьющие пиво из горлышка, одетые в нарочитые лохмотья кричащих цветов, – довершили отвратительный и грустный колорит картины.

Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах старушки.

Пройдя несколько кварталов вдоль Екатерининского канала, но немного не дойдя до Гороховой, она остановилась у стены большого, недавно оштукатуренного дома. Подошла к парадной, осмотрелась, сделала несколько шагов в сторону, развязала свой потертый матерчатый ридикюль, достала пачку листков бумаги, вытащила один, затем достала скляночку с клеем, умакнула туда свой искривленный мизинец с коротким нечистым ногтем, но украшенный, однако же, дорогим и изящным брильянтовым перстнем, намазала клеем тыльную сторону бумажного листка и прилепила его к водосточной трубе.

Объявление, наклеенное ею, гласило:

«ДЕНЬГИ В КРЕДИТ ДЛЯ НЕИМУЩЕЙ МОЛОДЕЖИ,

ОСОБЛИВО ЖЕ ДЛЯ ГОСПОД СТУДЕНТОВ.

Быстро и под малый процент!

С залогом и без оного, зависимо от доверия!

Адрес: Средняя Подьяческая улица, 15. 1-я парадная направо, 4-й этаж. Первая дверь направо. Спросить Алену Ивановну».

Через три часа, вернувшись в свою квартиру, она была встречена своей сестрою, моложе ее лет на двадцать или двадцать пять, и на безмолвный вопрос ее ответила:

– Довольно отступать! Я им докажу!

Сказавши это, она встала на колени перед кроватью, вытащила укладку и почти в самом низу ее, под сложенными фуфайками, истлевшими мерлушками и пустыми рамочками от выброшенных портретов, нашла то, что искала – маленький, на темной деревянной ручке, столярный топорик.

Спрятала его под подушкой, села в кресла у окна и принялась ждать.

Из набросков к роману «Сестры Безобразовы»

черновик эпизода

Трифиллов обиделся на художника Всемогуцкого – тот изобразил Магдалину в виде их общей знакомой Марфиньки Безобразовой, да еще с голой грудью с синяком от его, Трифиллова, поцелуя. Слева снаружи, ближе к подмышке; и выставил в Академии Художеств, а князь Вотраминов приобрел за тысячу рублей и повесил в своей бильярдной, как сказывал его дворецкий, с которым Трифиллов был в свойстве через Татьяну Карловну Демпель.

Трифиллов пошел на аукцион и не очень задорого купил этюд Всемогуцкого «Пионы на могиле Пушкина в день его рождения». Принес домой. Заказал раму. Потом вставил в раму и повесил на стену. Посмотрел, зарычал, сорвал со стены и долго топтал, приговаривая: «Вот тебе, вот тебе!» – сладостно сознавая, что это есть кощунство в отношении Пушкина, который тут вовсе ни при чем.

Истоптал, вырвал холст и бросил в голландскую печь.

Снизу пришел жилец Марфущенко и спросил, что за гром, от люстры стекляшка оторвалась. Трифиллов долго извинялся и подарил ему поломанную раму. «Ну, разве на растопку», – сказал Марфущенко и ушел.

А Трифиллов стал пальцем затирать дырку от гвоздя в стене и думать, что Всемогуцкий – даровитый артист, но подлец.

Конфеты Достоевского

Сбились мы. Что делать нам!

Вот конфеты, которые моей прабабушке, гимназистке, подарил Достоевский.

Конфеты, конечно, съели.

Но вот красивая жестяная коробочка, в которой лежали конфеты.

Коробочки больше нет. Прабабушкин сын взял эту коробочку, чтобы держать в ней табак, когда ушел на войну. На войне его убили и закопали вместе со всеми. Может, вместе с этой коробочкой тоже.

А вот буфет, в нем на полке когда-то стояла красивая жестяная коробочка из-под конфет, которые моей прабабушке подарил Достоевский.

Буфета больше нет, его сожгли в печке зимой, в войну. Но, кажется, не в ту, когда убили прабабушкиного сына, то есть моего дедушку. Кажется, это была другая война.

Но вот комната, где стоял буфет, на полке которого стояла коробочка из-под конфет.

Комнаты тоже нет, ее разгородили на три – на вроде бы гостиную, якобы спальню и маленький закуток, как бы прихожую. Потому что в коридоре держать пальто было опасно: украдут.

Зато осталась квартира, где была комната, в которой стоял буфет, а на полке была красивая жестяная коробочка из-под конфет, которые моей прабабушке подарил Достоевский, когда она была гимназисткой. Ей было двенадцать лет, кажется. Это было в восьмидесятом, вроде бы.

Потом эту квартиру забрали под какую-то контору. «Центр-Снаб-Сбыт-Торг», ах, разве запомнишь!

Но вот дом, в котором во втором этаже была эта квартира. В которой была большая комната, в два окна, с круглым столом, шесть стульев, диван и люстра с шарами, а между окнами стоял буфет, где на полке была коробочка из-под конфет, подаренных Достоевским. Кажется, в ней тоже держали конфеты.

Дом сгорел. На его месте построили летний кинотеатр.

Потом в него попала бомба. Несчастливое место!

Осталась улица, на которой стоял кинотеатр на месте дома, в котором была квартира, где была комната, где стоял буфет, в котором на полке, между фарфоровой сахарницей и серебряным молочником, стояла жестянка из-под конфет. Семейная реликвия. Достоевский подарил прабабушке-гимназистке. Прабабушкина мама почему-то не любила эту историю. Но прабабушкин папа велел, чтоб коробочку сохранили: все-таки Достоевский.

Бомбежки, однако, продолжались. Выбомбили почти полгорода. Поэтому после войны всё перепланировали. Город стал совершенно не похож на то, что было раньше.

Так что остался город, в котором когда-то была улица, на которой стоял летний кинотеатр на месте дома, в котором была квартира, ну и так далее.

Я устала повторять. Хотя если вспомнить, что по этому городу когда-то ходили гимназистки, и сам Достоевский заезжал сюда в гости к своему дальнему родственнику, и был литературный вечер, и моя прабабушка прочитала наизусть последнее письмо Вареньки Добросклоновой к Макару Девушкину… Если это вспомнить, становится немного легче.

Потом в городе закрыли трикотажную фабрику и завод «Электроагрегат», в их корпусах устроили торгово-развлекательные центры. Но просчитались, наверное – нечем торговать и некого развлекать.

Люди разъехались. В дома перестали подавать тепло и воду. Две зимы – и города больше нет: дома развалились, стоят, поблескивая битыми стеклами окон. Между ними растут лиловые свечи иван-чая.

Это очень красиво – луговое и травяное, совсем лиловое место, где был город, в котором была улица Кирова, на которой стояла летняя киношка «Авангард», на месте которой стоял дом – улица тогда была не Кирова, а Николаевская – или Павловская? – господи, да какая разница! – дом, в котором во втором этаже – поднявшись по лестнице, налево – была квартира, в которой была большая-пребольшая столовая, в которой стоял буфет с витыми колоннами и мраморной доской, и на полке, за застеклённой дверцей, стояла жестяная коробочка из-под конфет Достоевского.

А это я. Мне уже восемьдесят два.

То есть это, конечно, не я.

Это мое мертвое тело, его везут на каталке по длинному больничному коридору, он застелен линолеумом, стыки закрыты плоскими рейками, каталка чуть подскакивает, и болтается моя голова, которая еще сегодня утром помнила лиловые заросли иван-чая на месте города, где когда-то была улица, на которой стоял дом – дом, кстати, был трехэтажный, с одной парадной, на шесть квартир, прабабушкина была во втором этаже, левая, то есть номер три, но уже хватит, вот меня привезли, а вечером будут резать. Потрошить живот и пилить череп. Неужели они хотят там найти красивую жестяную коробочку из-под конфет, которую моей прабабушке Аглае Тимофеевне подарил Достоевский? Или не будут? Зачем нужно вскрывать старуху, которая умерла на восемьдесят третьем году жизни? Нет, и не надо, так даже лучше.

Жаль, что я не попробовала тех конфет.

Дорогой писатель Достоевский! Где моя конфета? Круглая, шоколадная, с марципановой начинкой, обсыпанная вафельной крошкой…

Спасибо. Боже, как вкусно. Простите, но я так и не дочитала ваш роман «Бесы».

О наших и ваших слезинках

Достоевский в подробностях

Опять стали повторять: ни одна идея не стоит человеческой жизни.

Вроде бы всё верно. Но мне в этих гуманных и благородных словах слышится подловатая недоговоренность.

Почему подловатая?

Потому что произносящий эту фразу молча подразумевает: «Ни одна ВАША идея не стоит человеческой жизни, ничьей – ни вашей, ни тем более нашей. А вот если речь идет о НАШЕЙ идее, то мы за нее положим сколько хочешь наших жизней, а о ваших жизнях и говорить нечего – в пыль сотрем и сверху наплюем».

То есть ваша независимость, устройство вашей жизни по вашим меркам – это чушь, которая никак не стоит пролития ничьей крови. А если вы ее проливаете за это – вы гнусные садисты и маньяки.

Но наша независимость, устройство нашей жизни по нашим меркам – это высшая ценность, за которую не жалко уничтожить массу людей. И если мы за это проливаем кровь, свою и чужую, то мы – борцы за правое дело.

Почему я уверен в таком молчаливом предположении?

Потому что, если бы говорящий «ни одна идея не стоит человеческой жизни» на самом деле бы так считал и не делил бы идеи и жизни на «наши» и «не наши» – он бы не искал негодяев за порогом своего дома, а первым делом проклял бы убийц 1918–1938 годов, для начала. Вот уж, когда сотнями тысяч убивали людей не на войне, а за чистую идею: за крестьянскую коммунию, за чистоту марксизма-ленинизма от троцкистов и бухаринцев. Но гуманисты, озаботившиеся капелькой крови и особенно слезинкой ребенка, говорят: «Ну, это время такое было, и вообще не нам их судить».

То есть наших судить некому, да и нельзя.

А ваших – нам судить, нам!

Что касается «слезинки ребенка» – о ней говорил Иван Карамазов (часть вторая, книга пятая, глава IV, «Бунт»). О том, что мировая гармония не может стоять на слезинке замученного (в книге – посаженного в темный карцер) ребенка. И поэтому Иван далее «возвращает билет», то есть объявляет о своем неверии в Бога.

То есть пункт номер один: тезис о слезинке ребенка вызывает отрицание Бога (так как Бог таких слезинок допускает просто океаны).

Пункт номер два. Святой Алеша Карамазов после рассказа о помещике, который затравил крестьянского мальчика собаками, восклицает «Расстрелять!» (негодяя-помещика), что вызывает восторг у Ивана. Но не надо быть крупным диалектиком, чтобы понять – расстрел помещика до слез огорчит его деточек. То есть мировая гармония (убить изверга) будет опять стоять на «слезинке ребенка».

И наконец. Это всё герои Достоевского говорят, а Достоевский, как учил Бахтин, «полифоничен», то есть герои сами за себя высказываются, а не от имени автора. Хорошо! Но что же сам автор?

А вот сам автор не раз высказывался за войну – и в Туркестане, и особенно чтоб воздвигнуть крест над Святой Софией и заодно захватить проливы. Царю писал об этом! Ну, не мог же он не понимать, что детские слезинки в Стамбуле просто из берегов выйдут!

Но это, очевидно, их слезинки. Басурманские.

Так что, дорогие мои друзья, я бы вам не советовал без толка и разбора использовать цитату про «слезинку ребенка», по своей бессмысленной пошлости сравнимую разве что с «мы в ответе за тех, кого приручили».

Вся правда о войне и мире

на земле весь род людской

Один человек рассказывает в своих воспоминанияx, как во время войны в полевых госпиталях бойцы насиловали санитарок, молоденьких безответных девчонок.

Другой пишет про то, как командир возил с собой фортепьяно и корову для своей походно-полковой жены, и красноармейцы доили корову, и посмей кто спереть хоть стаканчик молока.

Третий – про воровство, бестолковость, жадность, ложь. И так далее.

«Вот, – говорят эти люди. – Вот вам вся правда о войне!»

Нет, конечно, это не так.

Но не в том смысле, что это выдумки. Наверное, всё это было. Может, было что-то и похуже.

Но это правда не о войне. Правда о войне – это о войсковых операциях и обо всем, что с этим прямо или косвенно связано.

А это – правда о жизни.

В жизни много насилия, жестокой похоти, бесстыдства, алчности. Но кто сказал, что в роковую годину войны все эти человеческие свойства должны отвалиться, как короста? Кто сказал, что грубые, злые, вороватые, туповатые и похотливые люди в один миг превратятся в чистых, благородных и бескорыстных рыцарей?

Да нет, конечно.

Наверное, в бараках и палаточных городках великих строек социализма тоже насиловали девчонок, начальство наглело, а мелкота воровала.

И безо всякого социализма, в фабричных слободках, делалось то же самое.

И не только в России, разумеется. Везде так бывало.

Война тут ни при чем. Другое дело, что на фоне войны всё это смотрится еще гаже, чем в декорациях мирного времени.

Но тут уж ничего не поделаешь.

Мыслепреступление

клиника осажденной крепости

Известную переводчицу Татьяну Гнедич арестовали в начале 1945 года. Она сама на себя донесла. В чем же она созналась? Оказывается, по просьбе британского дипломата она перевела поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» на английский, причем стихами, для публикации в Лондоне. Дипломат сказал: «Вот бы вам поработать у нас, как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!»

Напомню, что СССР и Великобритания были союзниками.

Идея поездки в Англию застряла у Татьяны Гнедич в голове – и она сочла эту мысль предательской. И заявила сама на себя.

То есть созналась в мыслепреступлении.

Ее осудили на 10 лет ИТЛ (измена родине, неосуществленное намерение)[1].

Однако гримасы жизни не кончаются с отменой выездных виз.

Вот какая-то петербурженка написала в gazeta.ru про «девять причин, по которым она уезжает из России».

И народ активно обсуждает. Почти две тысячи комментариев. Всплывает тема предательства и измены.

Побойтесь Бога, друзья. Предательство (измена родине) – это переход на сторону врага во время войны или шпионаж в пользу иностранного государства. И всё.

Переезд в другую страну ничего общего с предательством не имеет.

Это как надо было изнасиловать людям мозги идеей «осажденной крепости», что даже современная молодая женщина считает свой отъезд за границу на ПМЖ чем-то нехорошим, непорядочным. Поступком, который нуждается в объяснениях и оправданиях.

Какой-то наследственный бред.

Так и вижу женщину, вбегающую в кабинет особиста:

– Арестуйте меня, я захотела съездить в Англию…

Грустные мысли грустного человека

«cost/effect

Ну вот, – думает некий молодой образованный литератор, – вот я гляжу и вижу: что там, что здесь – одно и то же. И справа, и слева, и среди либералов-прогрессистов, и среди охранителей-реакционеров, и в проправительственном лагере, и в оппозиционном – всё одинаково».

Все, ну почти все, на 99 % – самоуверенные недоучки, все – надутые самовлюбленные нарциссы, все – руками и ногами держатся за теплое местечко… Все – интриганы и кумовья, все – больше всего на свете обожают деньги и стремятся побольше заработать, а если неопасно, то и украсть, распилить, получить откат, учредить дочернее предприятие и качать через него деньгу. И при этом сколько амбиций, сколько восторгов по поводу себя и сколько деятельной ненависти к врагу, которым чаще всего оказывается не человек из противоположного лагеря, а соратник, вдруг ставший конкурентом…

«Да, – думает молодой образованный литератор. – Тут барахло, и там дрянь, и там стыдно, и тут позорно».

Тут, то есть в оппозиционном лагере, что меня ждет? полтораста лайков в фейсбуке? Восторги мальчиков и девочек в виртуале? Крепкое рукопожатие старого демократа на тусовке в восемнадцать человек? Хамская ругань оппонентов? И вечная опасность, что во дворе по башке дадут из хулиганских побуждений с целью кражи мобильника…

А что меня ждет там, среди поклонников правительства и защитников устоев? Да точно то же самое. Те же полтораста лайков, те же восторги десятка мальчиков и девочек, такое же рукопожатие старого патриота на такой же утлой тусовке, такая же хамская ругань оппонентов…

Но только одна-единственная разница. Не по башке во дворе, а место политического обозревателя, а там, глядишь, и что-то повыше. Зарплата, да еще гонорары. Соцпакет.

Так что получается – две чаши весов абсолютно уравновешены, но на одну из них ложится пачечка денег, страховой полис и пропуск в солидное какое-нибудь учреждение.

«Вот, собственно, и весь выбор», – думает молодой образованный литератор изначально независимых и отчасти оппозиционных взглядов.

– Позволь, дружочек, а как же принципы?

– Ах, папенька, оставьте!

Мобильная связь

технология власти

Президент с трудом дозвонился до министра обороны.

Тот не смог дозвониться до главкома сухопутных войск и оставил ему голосовое сообщение.

Главком послал эсэмэску командующему армией.

Командарм нашел в Контактике нужного комдива.

Комдив зашел в Контактик, просек ситуацию, быстро узнал у знакомого комполка мобильник комбата, но комбат очень долго был в недоступе.

А потом отзвонил и сказал, что у ребят на телефоне деньги кончились, и они послали салабонов раздобыть бабла.

Когда салабоны вернулись, а деды положили деньги на телефон взводному, президент снова позвонил министру обороны, чтобы сказать, что ладно, всё, проехали, забыли, отбой-вольно-закури.

Но у министра обороны было поставлено на «без звука», и он пропустил звонок.

А когда перезвонил, то адъютанты президента сказали, что им ничего не известно о приказе действовать по плану «Ч».

«На нет и суда нет», – подумал министр обороны и хотел позвонить главкому сухопутных войск, но увидел, что села батарейка.

Хорошо сидим

этнография и антропология

Недавно прочитал книгу Леона-Поля Фарга «Парижане и парижанки».

Сборник занятных, остроумных, но, в общем-то, пустеньких очерков о парижских кафе по состоянию на 1939 год.

Умилительная серьезность: вот тут славно пекут, зато там бывал Поль Бурже; тут вкусный кофе, там отличные недорогие вина. Это кафе для банкиров, это для актеров, это для клерков, это для рабочих людей – ведь всем хочется посидеть вечером за стаканом вина, поболтать с приятелями…

Великая книга.

Из нее становится кристально ясно, почему Франция в 1940 году так безропотно и так охотно сдалась немцам.

Потому что национальной идеей Франции стало кафе.

Не «свобода, равенство и братство», не «прекрасная Франция», а именно кафе.

Я сижу за своим любимым столиком в своем любимом кафе, пью свое любимое вино или смакую свой любимый ликер, болтаю со своими любимыми друзьями-соседями – вот и вся моя любовь к родине. Моя родина – здесь, вот она: четыре столика, гарсон, карточка меню. И пока в моем кафе мне подают вино и мясо – значит, с родиной всё в порядке.

О, да, разумеется, не все так думали и так действовали. Но тех, кто думал и действовал иначе, было прискорбное меньшинство.

И когда это меньшинство обращалось к большинству с разными высокими словами и призывами, то большинство отвечало:

– Погоди, дружище! Скажи честно – разве лично тебя арестовывают, везут в лагерь, казнят? Выгоняют из дома? Отнимают костюм и шляпу? Разве лично тебе не дают читать газеты и ходить в театр? Не платят зарплату? И самое главное – что, разве закрылись парижские кафе?

Но бог с ними, с парижанами и парижанками.

Ах, дорогие мои москвичи и москвички, как бы кафе не сделалось и нашей национальной идеей.

Кафе в широком смысле слова: от сверхдорогих ресторанов через «Жан-Жак» и «Кофе Хаус» к скамеечке, где можно расположиться с «Клинским» и чипсами.

Кафе – ну, еще и кредит, конечно.

А на все вопросы ответ один. Парижский, образца 1940 года:

– Погоди, старик! А вот лично тебе что запрещают?

Гордость и просторечие

не требуя наград за подвиг благородный

Он был поэт, а она – литературовед и критик.

Он был коротко, почти наголо стрижен (сам себя стриг машинкой с насадкой один миллиметр, он потом ей рассказал), но зато всегда ходил в костюме, в начищенных ботинках, в белой рубашке и бабочке. В костюме старом, заношенном, но хорошем – и это был стиль.

Она тоже была очень коротко стрижена, но не на один миллиметр, а на пять, наверное, – и ходила к дорогой парикмахерше, к самой дорогой в их городе, но ей это было бесплатно, потому что она тоже бесплатно готовила ее детей в институт по русскому и литературе и по английскому тоже – мальчик уже поступил, и она занималась с девочками. Одевалась в темные свитера до колен, цветные брюки и почти мужские ботинки.

Он писал интересные стихи. Он воображал себя то сгустком крови, который опасно мчится по склеротическим сосудам жизни, но растворяет, то есть губит сам себя, каким-то препаратом, а то – тем самым лекарством, то есть непонятно было, кто здесь кто, от чьего, так сказать, лица, – но тут же появлялись сосны, которые валятся на лежащее сбоку небо, и музыка, и лошади, и женщины, и мужчины, которых эти женщины рожают, и тихий дребезг хирургических инструментов, брошенных в забрызганный кровью эмалированный лоток.

Это было отчасти суицидально, но красиво. Рифм не было.

Они познакомились в кафе «Герой-18», на углу Ленина и Советской.

Вернее, их познакомили. Одна общая подруга.

Он читал ей стихи.

Она сказала, что ей нравится его дискурсивная стратегия, а также многофазовая трансгруэнтность семантики ритмов.

Они стали встречаться. У него (он жил с мамой, которая работала сутки через трое) и у нее (у нее была однокомнатная квартира в Тигулёвке). Он читал ей стихи о переплетении плоскостей сущего, а она отвечала ему, что плоскость в смысле Дюкрона богаче поверхности в смысле Верцхофена, и они целовались и валились в постель, и уже лежа стаскивали друг с друга одежду: он с нее – мешковатый свитер, она с него – старомодный пиджак. Это было непросто, но придавало прелюдии сладкую дикость.

А потом, опрокинувшись на подушку, переводя дух после бурной любви, он бормотал, что фонарь за окном – это старый даосский отшельник, который голыми ветвями деревьев рисует иероглифы на сером, как рисовая бумага, потолке. А она что-то шептала об инцестуозной этике транскультурализма.

Через месяц он сделал ей предложение. Принес в кафе «Герой-18» одну розу и долго говорил, что более не в силах противиться магнитному вихрю судьбы, который повелительно ведет к грядущей амальгаме их жизней и смертей.

Она прервала его:

– Спасибо, любимый. Да. Я счастлива. Да, да, да! Но только вот что. Давай, когда поженимся, будем нормально разговаривать, ладно?

– В смысле? – Он не понял.

– В смысле без дискурсов и без этих… без водоворотов вечности. А?

Он изумился:

– Накинуть петлю на горло речи? Процеживать смыслы сквозь застиранную марлю повседневности?

– Тогда извини, – сказала она и развела руками, чтоб было понятней.

– В смысле? – Он даже вспотел от обиды.

– В смысле ты царь, живи один, дорогою свободной иди, иди, иди себе, куда влечет тебя свободный ум, усовершенствуя плоды любимых дум, и всё такое. А у меня сегодня урок, и потом в парикмахерскую. Видишь, как я обросла… – И провела пальцем по макушке.

Он хотел крикнуть: «Дура! Ты что, всё это на полном серьезе приняла? Ну, ты, мать, даешь, я с тебя фигею!» – но понял, что это будет полная капитуляция, сдача и гибель.

Тогда он попробовал погладить ее по голове, по бархатной, мягкой, как цигейка, короткой темно-русой шерстке. Чисто по-дружески, на прощанье.

Но она не далась.

«Мой час настал, да!»

ужас и избавление

Мне приснилось, что меня уговорили спеть.

В опере. В «Тоске». Партию Каварадосси.

Я долго объясняю, что петь не умею, привожу в доказательство рассказ «Слава Ивана Козловского», но дирижер – седой старик во фраке, и режиссер – дама средних лет в джинсах и драной майке, – убеждают меня двумя доводами. Во-первых, я их старый друг и должен их выручить. Во-вторых, это все фигня вопрос, ничего особо сложного, мне даже понравится.

Я соглашаюсь. Но не разучиваю партию, а думаю, что как-то оно само выйдет – мне же сказали, что фигня вопрос.

Вдруг меня зовет дирижер и говорит:

– Давай-ка сделаем прогончик. Вечером спектакль.

Я говорю:

– Что, я прямо так вот должен петь?

– Да, ты же согласился!

– А под фанеру нельзя?

– Ты с ума сошел, это же серьезный театр!

– А давай тогда караоке, а?

– Эх, – говорит дирижер. – Что ж ты раньше-то не сказал? Я бы заказал караоке, а сейчас всё, тю-тю, проехали.

– А слова? – спрашиваю я. – Можно я буду держать в руке листочек со словами?

– Ну ты вообще! – говорит он. – Все впечатление испортишь! Ты пой хоть что-нибудь, так, примерно… Ты вообще-то «Тоску» слушал? Знаешь, о чем там речь? Вот и вперед, не робей, главное дело.

Я понимаю, что мне придется по-настоящему петь.

От этого у меня вдруг начинает болеть горло. Я убегаю со сцены и натыкаюсь на режиссершу в драной футболке. Говорю:

– У меня горло болит!

– Ну и что? – говорит она. – Подумаешь!

Я убегаю от нее и прибегаю в кабинет врача. Там сидит старушка в белом халате, похожая на мою бабушку Аню, мамину маму. Я показываю ей горло и говорю:

– Вот скажите, могу я петь целую оперу, главную партию?

– Да, можешь, – говорит она, – но после этого тебе придется ровно десять лет молчать. Ни слова не говорить, и полоскать горло теплым молоком.

Я думаю – ага, а лет мне сейчас сколько? И чтобы, значит, десять лет молчать? До глубокой старости?

– Фигушки вам! – Это я уже говорю режиссерше и дирижеру. Но чувствую, что они сейчас начнут меня уговаривать, и боюсь, что опять соглашусь.

Просыпаюсь, чтобы попить воды.

У меня прекрасное настроение! Петь не надо. И тем более не надо падать на пол в виде расстрелянного Каварадосси. Ура!

Двадцать третья попытка

о, пожелтелые листы, шагреневые переплеты

Была зима, был вечер, и вдруг захотелось ей позвонить, и прямо сразу пригласить в кафе. И чтобы она сразу согласилась – не долго думая и ничему не удивляясь. Встретиться в центре, на красивой предновогодней улице, потом зайти в хорошее место, выбрать столик, заказать что-нибудь особенно вкусное и необычное, выпить вина… а потом… а потом все получится само собой.

Они почти не были знакомы. Сидели в одном читальном зале, и всё.

Сергей Сергеевич писал книгу о советской литературной критике, и ему нужны были журналы тридцатых – пятидесятых годов. Их никто не оцифровывал и не выкладывал в Интернет. Так что никуда не денешься от старого доброго читального зала, где пахнет деревом, картоном и кожей. А она все время читала одну и ту же брошюру – тонкую, но большого формата. Сергей Сергеевич не утерпел и заглянул через плечо – это был какой-то старый статистический справочник. Она обернулась, подняла на него глаза и сказала: «Здравствуйте!»

Она ему понравилась. Строгая, стройная, без косметики и украшений – ни цепочки, ни колечка. Довольно молодая – лет тридцать. Ну, тридцать пять самое большее. Писала диссертацию по истории советской экономики. Судя по всему, одинокая.

Он долго выдумывал причину, чтобы поближе с ней познакомиться. Придумал: советская литература почти вся про рабочий класс и трудовые достижения. А как на самом деле обстояли дела в социалистической индустрии?

– Я постараюсь ответить на ваши вопросы, – без смущения, но и без вызова ответила она, прямо глядя на него своими серо-зелеными глазами.

– Дайте мне ваш телефон, пожалуйста.

– Пожалуйста. Я вам напишу, визитки кончились. Вот, все мои телефоны. Но на работе я бываю редко, а когда бываю, не сижу на месте…

Сергей Сергеевич позвонил ей на мобильный. Она не отвечала. Едет в метро? Или, например, принимает душ? Он в который раз представил себе ее квартиру – маленькую, обставленную строго, скупо, но изящно. Как она выходит из душа, накидывая халат, идет в кухню, ставит кофейник… Запах кофе и запах шампуня.

Сергей Сергеевич понял, что влюблен до полусмерти. Он набрал ее домашний номер.

Через три гудка трубку сняли, и сильный, чуть хрипловатый мужской голос ответил:

– Да, слушаю вас.

Сергея Сергеевича будто ударили. Он прямо увидел этого мужика – красивого, самоуверенного, с модной трехдневной щетиной, в расстегнутой белой рубашке – как на рекламе одеколона.

– Слушаю вас! – барственно повторил мужчина. – Говорите!

– Простите, – негромко и сухо сказал Сергей Сергеевич, изо всех сил вспоминая, как её отчество, она же говорила… ага! – Будьте добры, Татьяну Михайловну.

– Минутку, – сказал тот и заорал куда-то в сторону: – Мам! Маа-маа!

Сергей Сергеевич откинулся на спинку дивана и посмотрел вверх. Во дворе, прямо под окнами, была елка с цветными лампочками, и на потолке вспыхивали желтые и зеленые огоньки. В трубке слышалось далекое кухонное звяканье. Казалось, что оттуда тянет жареной треской.

– Алло! – вдруг сказал невидимый собеседник. – Перезвоните, пожалуйста, минут через десять, ладно?

– Да, да, конечно, конечно. – И Сергей Сергеевич повесил трубку.

Ну, ничего. Она все равно не догадается, кто ей звонил. Так что в читальном зале можно будет здороваться, как ни в чем не бывало.

Правда, она больше в библиотеку не приходила.

Он тоже через пару недель закончил работу с журналами.

Сорок лет

тьмы низких истин

Варвара Павловна и Роман Максимович вернулись из Праги. Можно сказать, из свадебного путешествия. Втащили в квартиру чемоданы на колесиках и обнялись, не зажигая света в прихожей.

За эти шесть или семь часов, что они были на людях – в холле гостиницы, в такси до пражского аэропорта, в аэропорту в ожидании посадки, в самолете, потом в Москве паспортный контроль, выдача багажа, аэроэкспресс из Шереметьево и потом такси до дома – за эти часы Роман Максимович успел страшно соскучиться по своей молодой жене. Он расстегнул ей куртку, обнял ее под свитером, ощутил ее худое и сильное тело и изумился своей страсти – ведь ему было уже шестьдесят два года. Но она была почти на двадцать лет моложе, на девятнадцать и четыре месяца, ей было всего сорок три, и она была поразительно моложава, стройна и вообще прекрасна, и ему казалось, что он помолодел вместе с нею – если не на двадцать, то уж на десять лет точно. Он просунул ладонь за пояс ее джинсов, погладил ее нежный и крепкий живот, прижался губами к ее шее, и она прошептала:

– Ну дай хоть в душ сбегать…

Он отпустил ее. Она поцеловала его в щеку, сняла куртку и кроссовки, пошла в комнату раздеваться. Вышла оттуда через полминуты – Роман Максимович тем временем тоже снял дорожные ботинки и плащ – остановилась в дверях ванной и сказала:

– Я уж с головой, ладно?

– Ладно, – вздохнул Роман Максимович и улыбнулся.

Ладно. Ничего. Нечего мальчишку изображать.

Зазвонил телефон.

– Я тебе полдня то на город, то на мобильник! – без «здрасьте» закричал старый питерский приятель Васечка Вертман. – Ты чего? Ты где?

– Дома, дома, – сказал Роман Максимович. – Только вошел. Из Праги самолетом. Только что, честно!

– А забыл, что будет пятого числа? – грозно спросил Васечка.

Пятого октября – это как раз послезавтра, а Роман Максимович на этот раз в самом деле забыл, что у Васечки день рождения. И не просто, а полуюбилей – шестьдесят пять.

– Ты что! – закричал Роман Максимович. – Все записано! В «Яхтклубе», в семь! Буду с женой! Я ведь женился. На молодой! Ей сорок три, веришь ли?

– Верю, верю. Ты уже хвастался! Жду! – сказал Васечка и повесил трубку.

Роман Максимович открыл компьютер, вошел на сайт РЖД, где он всегда заказывал билеты. Ах да, нужен паспорт, вбить номер. Где паспорта? Где Варин паспорт, кстати? Черт. Из ванной доносилось журчание воды и шипение душа. Ага! Надо взять заграничные паспорта, они оба у Вари в сумке – она сама оформляла все билеты, и в гостинице тоже, не допускала его до этой чепухи, даже приятно.

В прихожей он расстегнул Варину сумку, долго искал, загранпаспорта были на самом дне, в каком-то потайном кармашке, но вот он их вытащил, вернулся в комнату, сел за стол, поцеловал Варин паспорт и раскрыл его.

Потом встал, засунул этот чертов паспорт в задний карман брюк, прошел в спальню, лег поверх покрывала и позвонил своей давней, еще студенческой любви, а теперь уже сто лет как просто старой подруге Лилии Михайловне.

– Лилечка, – сказал он. – Приезжай ко мне вот прямо сейчас, все бросай и мчись, умоляю тебя, а то я сейчас умру…

Варя вошла в комнату голая, на ходу взбивая красивыми пальцами мокрые русые волосы. Роман Максимович еще раз подивился, как она хороша, стройна и гладка. Но желания не было никакого.

Она села на краешек кровати.

– Прости, – сказал он. – Сердце. Слегка.

– Бедный. – Она наклонилась к нему, взяла его за руку.

– Ничего, – сказал он. – Я полежу спокойно. Может, подремлю.

– Я разберу чемоданы, – сказала она.

– Не надо. Посиди тут. Только тихонечко.

Она отсела в кресло. Он прикрыл глаза и стал вспоминать, как они поженились. Их познакомила Лилия Михайловна. Все было быстро и прекрасно. Варя говорила, что ей тридцать пять. Он на всякий случай допросил Лилечку. Она выдала тайну подруги – на самом деле Варе было сорок три. Но она так хорошо выглядит – диета, фитнес и всё такое, – что слегка занизила себе возраст. «Восемь лет, ничего себе – слегка!» – «А тебе, старому козлу, девка на двадцать лет моложе – мало?» – возразила Лилечка. «А у нее серьезные намерения?» – уточнил Роман Максимович. «Более, нежели», – сказала Лилечка.

А вот и она. Звонок в дверь, Варя накинула халат, побежала открывать.

– Что с тобой? – сказала Лилия Михайловна. – Где болит?

– Душа болит, – сказал Роман Максимович.

– Это не ко мне, это к психиатру! – Она достала из сумки аппарат для измерения давления.

– Какие подлые девки! – Он сел и вытащил из заднего кармана Варин паспорт. Варя вздрогнула и шагнула к двери. – Нет, стой! Зачем ты сказала, что тебе тридцать пять? А ты, – повернулся он к Лилии Михайловне, – зачем сказала, что ей сорок три? Окрутили дурака!

– Ты чего разбушевался? – засмеялась Лилия Михайловна.

– Мне не нужна жена на сорок лет младше! – заорал он.

– На тридцать восемь, – поправила Варя. – Мне двадцать четыре все-таки. Ты правда поверил, что мне сорок три? Я правда старо выгляжу?

– Я знаю, чего ты боишься, – жестоко сказала Лилия Михайловна. – Что ты умрешь, а она останется еще совсем молодая. Что у нее будет еще одна молодая, красивая и богатая жизнь. Да? Но это глупо, честное слово.

Да! Именно!

Он понимал, что это низко и скаредно, но ничего не мог с собою поделать, не мог даже поглядеть на Варю. Но вслух сказал:

– Нет! Чепуха! Но я ненавижу вранье. Всё. Развод немедленно. Помоги ей собраться.

Он назло женился на Лилии Михайловне, прожил с ней двенадцать лет, а когда она умерла, вспомнил Варю и решил, что он все напутал, и девочка на самом деле его любила, такой подарок судьбы, а он не понял, не оценил…

Захотел позвонить, извиниться, но не знал, где ее искать, а спросить было не у кого.

Простое и крепкое

семейная сага № …

Одна девушка влюбилась в молодого человека, и он в нее тоже.

Они были однокурсниками. Парень был высокий, худой, костлявый, немножко нелепый. Сильно махал руками, когда по улице ходил. А когда сидел, клал свои большие красивые руки на колени и внимательно слушал. Был похож на сознательного рабочего конца XIX века, который читает Плеханова и делает выписки. Она ему говорила: «Какой ты смешной!» И объясняла, почему. А он ей в ответ говорил: «Ты тоже смешная! Просто Жанна Самари, зачем это в наше время?» Она была правда красивая, похожа на этот знаменитый ренуаровский портрет.

Да, они учились на одном курсе, и у них, вот в таких шутках и уколах, начиналась самая настоящая – долгая, верная и нежная – любовь.

Но увы, кое-что их разделяло: девушка была из обычной советской интеллигенции (мама доцент вуза, папа зам главного инженера на заводе), а молодой человек был из самой-рассамой военно-академической элиты. Главная же беда была в том, что его родители были неумными, надутыми, суетными людьми, несмотря на свои огромные заслуги перед родиной, армией и партией. Они мечтали, чтоб их сын женился на ровне, на дочке академика и внучке генерала. Тем более что такая уже была наготове.

В общем, они запретили ему жениться на любимой девушке.

Он, конечно, немного побрыкался, но они сумели и на нее нажать. Подослали к ней какого-то дядю в штатском, но с очень прямой спиной и красным удостоверением, которое он ей этак мельком показал. Сказали, чтоб она и думать забыла! Через этого дядю сообщили. Он ей заявил, чтоб она забыла и думать, а то будут неприятные последствия – и он еще раз раскрыл у нее перед носом свое удостоверение и, закрывая, сухо им щелкнул, как выстрелил, и спрятал в боковой карман, как в кобуру.

Она испугалась и быстро уехала из Москвы в другой город. Даже не то чтобы испугалась, а поняла, откуда ей привет. Не из КГБ вовсе, а из этой бескрайней квартиры в доме с гранитными колоннами, где при маме с папой, при шофере и домработнице жил ее любимый – который, значит, не возразил.

Поэтому она даже не попрощалась с ним.

Она уехала, а родители ему сказали: «Ну вот, видишь!»

Перевелась в тамошний институт. Окончила его, устроилась преподавать, быстро защитила диссертацию, вышла замуж за простого и крепкого человека, инженера с деревенскими корнями, они ездили к его родным, собирали грибы, ловили рыбу, ночевали на сеновале; красота и покой. У них родился ребенок.

У нее в Москве была подруга – с того же факультета. Они иногда переписывались. Поэтому все эти сведения через общих приятелей в конце концов дошли до нашего героя. А он тут же доложил своим родителям, потому что никогда ничего от них не скрывал.

Родители еще раз сказали ему: «Ну вот, видишь! И не так уж она тебя любила, а самое главное – она нашла свое простое и крепкое инженерско-доцентское счастье, а ты бы ей только жизнь испортил, а зачем?»

Он им поверил, женился, на ком советовали, и больше про нее не вспоминал. Ну, или думал, что она счастлива, и хватит об этом.

Но нет. Она не была счастлива. Муж был ей тесен и скучноват. У нее был настоящий научный талант, поэтому она все время работала и что-то изобретала по своей специальности, а муж ей говорил: «Надя, это все прекрасно, горжусь тобой, но как же дети? Им нужна мать!» – имея в виду их сына и еще двух дочек его внезапно умершей сестры, которые жили с ними.

Но она вовсе не была в восторге от этой роли.

Случались и ссоры.

Во время одной такой ссоры ей как раз принесли телеграмму, что умер папа. Она поехала в Москву на похороны, а мужа с собой не взяла, поскольку они сильно поругались, я же говорю. Вернувшись, она с порога объявила мужу о разводе. Муж наклонил голову и попросил оставить ему сына. Она тут же сказала: «Хорошо, конечно. Я буду вас навещать, и вы ко мне тоже приезжайте, покажем мальчику Москву». Она назвала сына мальчиком, и мужу захотелось убить ее прямо сейчас, но он сдержался, потому что его посадят, и тогда сын вообще останется сиротой, и две сестрины девочки – тоже.

Почему она так сделала? Потому что в Москве случайно встретила его, свою первую любовь, и поняла, что зря проваландалась восемь лет на периферии, одна радость – диссертация, но вообще-то своего счастья надо добиваться. Как писалось в старых советских книжках, бороться за него. То есть за счастье.

Она выслеживала его около дома, она звонила ему на работу, она ловила его на улице – и добилась. Увела его от жены и ребенка. Вернее, так: его жена и ребенок уехали из дома с гранитными колоннами, из бескрайней квартиры, но переехали в почти такую же, в очень похожем доме, так что не страшно.

Они поженились. О, как она его любила, перед свадьбой и особенно после! Она как будто отдавала ему всё, что накопилось в ней за эти глупые восемь лет в чужом городе, с чужим человеком и – ужасно в этом признаться – с почти чужим ребенком. Не говоря уже о двух девочках, дочерях покойной сестры бывшего мужа. Хотя она их пару раз принимала в Москве, конечно. Отрывая драгоценные часы от своей любви.

Она помогала своему любимому мужу в работе – благо специальность у них была общая, один ведь факультет. Он, кстати, звезд с неба не хватал. Несмотря на знаменитую фамилию, несмотря на еще живого отца-академика, он продвигался как-то вяло, и его коллеги вздыхали насчет отдыхающей природы. Однако она, эта самая Надя, взволокла его на свои плечи, дотащила до докторской – не забыв при этом сама защититься – и даже издала монографию с ним в соавторстве.

У них ребенок родился. Они вдвоем гуляли с коляской.

Его надменные и глупые родители под старость поумнели и почти полюбили новую невестку – тем более что она оказалась такая ловкая и полезная.

Счастье!

Но через год оказалось, что она соблазняет своих студенток и аспиранток. А иногда даже вынуждает – за оценку на экзамене. Выбирает таких долговязеньких, худых до костлявости, немножко нелепых девочек. Собственно, она этим развлекалась уже давно. Лет десять самое маленькое.

Свекор ее случайно застукал, прямо дома. Рассказал сыну, то есть ее мужу. Тот для начала устроил скандал. А она совершенно не понимала, кому от этого плохо. Целый час друг на друга орали. Потом сын бросился к отцу:

– Папа! Я ее выгоню из дому!

А отец, академик, лауреат и дважды герой соцтруда, руководитель секретного оборонного института, любимый и уважаемый, обожаемый и непререкаемый, сказал:

– Что за сопли? Это не вредно. Ни ребенка, ни триппера. Пускай себе лижется. И не забудь: это пока еще мой дом. Я тут решаю, кого выгнать, а кто пусть живет.

Тогда сын пошел в другой конец квартиры, взял дедушкин наградной пистолет, вышел на балкон, помахал рукой знакомому почтальону, который шел по двору, и застрелился.

А она осталась жить со стариками.

Кажется, ее дети от обоих мужей потом подружились. Так что все в порядке.

Честь и сострадание

решение принято, забудьте

«Что такое благородный человек? – сказала Наташа. – Сейчас объясню. У меня защита висела на волоске, я точно знала, что мне накидают черных шаров, потому что моего руководителя увольняли по политической статье, но я же не виновата, и я объехала всех членов совета. Зачем? А так. Воззвать к порядочности. К корпоративному духу. К совести, наконец. Они же меня восемь лет знали, пять лет студенткой плюс три в аспирантуре, вроде любили, хвалили, поглаживали, «ах ты, наша умница». А тут стоп. Пятеро вообще не захотели, чтоб я приехала. Но так, спокойно. Прости, Наташенька, сердце прихватило, на даче крыша протекла, юбилей у друга юности и в таком роде. Остальные – морды корчили. «Будем рассматривать работу по существу». Ни один не пообещал, что, мол, я буду «за». Кошмар. Я к нему к последнему приехала. В полном отчаянии уже – оттого, что вдруг такая стена вокруг. А он, самое страшное, давно ко мне клинья подбивал. Он, кстати, красивый был, но не в моем вкусе. Такой южный красавец. Итальянский тенор…

В общем, я ему последнему звоню: «Мне срочно нужно к вам приехать, можно?» – «Да, – говорит, – конечно». И так нагло: «Жена как раз в санатории, сын на даче у приятеля, давай, заскакивай…» На «ты», что характерно.

Вваливаюсь к нему, и просто-таки, прости меня, прямо ему в объятия падаю. В коридоре. Он меня ведет в комнату, сажает на диван, сам рядом садится. Меня всю трясет, но чувствую – отдамся за один белый шар. С восторгом и страстью.

– Дайте выпить чего-нибудь, – говорю.

– У тебя же завтра в два часа защита. – Брови поднял.

Я вместо ответа ему на шею кидаюсь.

Он меня отцепил от себя и говорит:

– Моя дорогая. Вы мне (на «вы» перешел) очень нравитесь. И я бы в другой момент, конечно… Но. Во-первых, я не люблю, когда за плату.

Я просто озверела:

– А зачем тогда мне приехать позволил? (сама на «ты» перешла) Какого черта?

Спокойно отвечает:

– Есть вещи, которые надо говорить в глаза… Но не это главное. Главное другое. Допустим, мы с тобой сейчас… И я в отплату проголосую «за». Но тебя ведь все равно решили валить. Политическое решение уже принято. И мой голос ничего не изменит. Вот и получится, что ты мне давала – зря. И я это заранее знал. Но взял. А это нечестно. Неблагородно. Так что вот.

Так что вот, ушла я домой, нагладила блузку, стала учить выступление.

Назавтра, конечно, как заказывали. Десять испорченных, шесть «против», но целых два – «за». Обалдеть.

Политическое решение, куда деваться.

Потом человек пять или даже семь ко мне подходили и шепотом клялись, что именно они-то как раз голосовали «за», ибо так им велела их научная совесть.

Но не сразу подходили, а лет через десять. Когда вся политика переменилась, и мой уволенный шеф, наоборот, стал почти героем и отчасти культовой фигурой».

– И он тоже подходил? Этот благородный красавец? – спросил я у Наташи.

– Нет. Я сама к нему подошла и спросила: «Ну, теперь-то расскажите». А он говорит безо всякого стеснения: «Я голосовал против. Черный шар кинул» «Почему?» – спрашиваю. «Да потому что диссертация у тебя никудышная. И шеф твой дурак, недоучка и позёр. Хотя он честный человек и пострадал без вины, и я ему очень сочувствую. Но это, дорогая Наташа, ничего не меняет в смысле научной ценности ваших с ним, так сказать, открытий».

– Кошмар, – сказал я.

– Никакого кошмара! – закричала Наташа. – Наоборот! Я даже влюбилась в него. Примерно на полдня.

– Ого! – засмеялся я.

– Бог с тобой, – тоже засмеялась она. – Так, облачко пролетело. Жаль только, что это был один-единственный благородный человек в моей жизни.

– А я? – обиделся я.

– Извини, не было случая проверить, – серьезно сказала она.

Разговор с товарищем Лениным

когда б вы знали, из какого сора

Один помощник одного члена Политбюро рассказывал:

«Зима, январь, день смерти Ленина. Надо возлагать венок к Мавзолею. Всё Политбюро и Секретариат идет на Красную площадь. Ну, не совсем всё. Товарищи из республик не приезжают, кто-то болеет, товарищ Громыко в Нью-Йорке, товарищ Катушев в Варшаве, но кворум есть.

Леонид Ильич уже едва ходит. Но тоже участвует. А вот непосредственно возлагает венок, то есть идет за двумя офицерами, которые этот венок несут и ставят, а потом рукой расправляет ленточки, – на этот раз мой шеф.

Венок здоровенный, розы голландские, и все это на пушистом кедровом лапнике. Специально из Сибири везли.

Вот. Ставят, значит, офицеры венок, отдают честь, отшагивают в стороны. Рядом телекамеры, снимают это дело. Мой шеф, склонив голову, правой рукой, как положено, расправляет ленточки. Запах от кедровых веток чудесный. Он их чуточку гладит. Запускает в них пальцы.

И тут его кто-то за палец – цап!

Больно и крепко.

Он смотрит – ё-моё! Бурундук! Как-то он с этим кедром приехал. И вцепился, сука, в палец. А телекамеры снимают. И все Политбюро сзади тоже стоит с серьезным видом. Не станешь же при всех руку выдергивать и бурундука стряхивать! Позор какой на всю страну – тем более что прямая трансляция!

Вот шеф и говорит вполголоса:

– Братишка! Бурундучок! Ну, будь человеком! Отпусти! Я велю ребятам, чтоб тебя накормили и куда хочешь – хоть в зоопарк на все готовое, хоть на родину. Спецбортом отправлю! Только отпусти!

Бурундук отпустил и куда-то в эту хвойную толщу юркнул.

Мой шеф снял шапку, поклонился в пояс – вроде Ленину, а на самом-то деле бурундуку! – и все Политбюро, как ваньки-встаньки, за ним – тоже шапки долой, и в пояс.

А дальше по своим ЗИЛам – и кто домой, кто в ЦК…

В ближайший четверг сидим на Политбюро. Вдруг Брежнев спрашивает моего шефа:

– Смотрел передачу, как мы венок возлагаем. Ты прямо у венка что-то говорил. Что ты там шептал? Кому, зачем?

– Я говорил с Лениным, – отвечает мой шеф. – Советовался.

– Про что?

– Я спросил: «Товарищ Ленин! Сейчас, когда наша страна выходит на новый крутой подъем, что нам надо сделать, чтоб успехи были еще ярче?»

– И что он сказал?

– Он сказал, – тут мой шеф задумался на секунду и выпалил: – Он сказал: «Передай Леониду Ильичу…»

– Чтобы шел на хер? – засмеялся Брежнев.

– Что вы, Леонид Ильич! – нахмурился мой шеф. – Ленин сказал: передай Леониду Ильичу, чтобы он наконец написал воспоминания! Это нужно молодежи! Это будет иметь большое политическое значение!

– Чудаки вы оба, – сказал Брежнев. – Надо было спросить, как накормить народ. И чтоб работать научились хотя бы как в ГДР, не говоря уже о ФРГ… И чтоб он ответил! А то у меня тут сплошные академики, а ни хера не понимают. Или сказать не могут… Пойду сам с ним поговорю!

Встает и говорит:

– Дайте пальто!

Мой шеф говорит:

– Уже не получится, к сожалению. Ленин уже уехал. То есть не он сам, а его дух. В смысле, вечный дух бессмертного ленинского учения. Который разговаривает с нами, с потомками. Понимаете, этот дух прилетает ненадолго, из Сибири, на несколько дней. А весь год он живет там, где высокие кедры и широкие реки, где водятся медведи и бурундуки. Кстати, новый бурундук на днях появился в московском зоопарке. Подарок Красноярского крайкома.

– Бурундук – это хорошо! – засмеялся Брежнев и сел. – Ладно. Придется засесть за мемуары! Ты там все организуй. Скажи – Ленин велел!

– Конечно! – сказал мой шеф и под столом потер забинтованный палец».

Границы архитектуры

этнография и антропология

Как то раз, возвращаясь в Москву на поезде, приближаясь к Рижскому вокзалу и медленно проезжая мимо платформы «Красный Балтиец» – это около метро «Войковская», – опять увидел изуродованный дом.

В Москве таких тысячи, и я видел их тысячи раз, но сегодня этот кошмар предстал передо мной особенно рельефно и очевидно. Весь целиком, сверху вниз и справа налево, подробно и целостно. В раме окна поезда – как на планшете, как на архитектурной выставке.

Представьте себе дом середины пятидесятых, построенный на излете «большого стиля», сталинского ампира, или как там его зовут. Стройный и соразмерный, восьмиэтажный и многоподъездный. Облицованный особым светлым кирпичом, с башенками и колоннами, эркерами и балконами, тщательно отрисованными карнизами и навершиями окон, и вообще с проработанными деталями. Не дом, а красавец, дворец на сто двадцать семей. Зодчий постарался, и строители не подвели.

Во что же его превратили эти сто двадцать семей?

Почти каждый балкон застеклен, сделаны т.н. «лоджии», но все – по-разному. Где-то похоже на аквариум, где-то – на голубятню, где-то – на дачную теплицу. Где-то переплеты стеклянные, где-то – металлические, где-то – пластиковые. Где-то застеклено вдоль, где-то – поперек, где-то вообще сикось-накось.

Незастекленные балконы заставлены шкафами и забиты всяким барахлом, в особенности автомобильными колесами. Где-то сохранилась старая, архитектурно осмысленная решетка, где-то ее заменили, а где-то – забили листами разноцветного пластика.

Окна тоже – кто в лес, кто по дрова. Белые стеклопакеты чередуются со старыми серыми рамами.

Бельишко разноцветное висит, опять же. Особенно в «лоджиях», ибо там не каплет.

Дом-дворец стал похож на сквот. Бомжатник, если по-нашему. Выглядит он так, как будто покинутое здание полгода назад захватили бездомные граждане и стали обживать его по своему нехитрому разумению. Лепить халупы на балконах, стеклить окна кто во что горазд.

Ужасное зрелище, если снаружи.

А внутри, не сомневаюсь, там сто двадцать уютных гнездышек.

Некоторые даже с евроремонтом и импортной сантехникой.

Лоджии и картошка

сентябрь скоро!

Мне кажется, что устройство застекленных «лоджий» – это скорее дань традиции, чем необходимость.

Откуда такая традиция взялась? Наверное, из желания отвоевать еще два-три метра дополнительной площади. Плюс из дачно-деревенских воспоминаний. Традиция новая (с начала 1980-х), прочная и бессмысленная. Прибавка двух-трех квадратных метров в виде отдельного помещения, смежного с жилой комнатой, способствует сбору хлама и более ничему. Ни постирочной, ни кладовки лоджия не заменяет. Десятилетиями бедные и богатые, профессора и слесари, скромники и нахалы – жили без лоджий, и не стеклили балконы, и не помышляли ни о чем подобном.

Более того. В «сталинских» домах нет такой уж совсем страшной тесноты и, как правило, есть встроенные шкафы, кладовки и просторные коридоры… Однако стеклят!

Это мне напомнило вот какую историю.

У моего приятеля на даче работала бригада строителей из Чувашии.

Вдруг в конце августа работы приостановились. Приятель рассказал, что они уехали домой, картошку копать. Бригадир уговаривал их остаться. Он на бумажке считал и доказывал, что они за эти дни заработают столько, что хватит купить картошку на всю зиму, и еще останется. Но мужики и особенно бабы мрачно бухтели: «Картошку как же не копать, картошку надо копать».

Тогда бригадир – такой же полугородской, полудеревенский человек, но только продвинутый и обтершийся – пошел ва-банк. Он сказал: «Пусть каждый скажет, сколько ему нужно денег закупить картошку на зиму. Я даю эти деньги сверх зарплаты. Только не уезжайте».

Они задумались, а потом забухтели еще мрачнее: «Как же это картошку не копать? Сентябрь скоро, картошку копать надо!» И уехали.

В институциональной теории это называется “path dependency”, зависимость от наезженной колеи, от традиций и привычек.

«Как же это балкон не стеклить? Балкон есть, его стеклить надо!»

Опять же, что люди скажут?

«Чудик какой-то наш сосед, картошку не копает, лоджию не стеклит».

Телефункен

давно уже не секрет

Перед Новым годом, а именно тридцатого декабря, Сергей Степанович ездил к тете Нине с букетом и коробкой конфет.

Он с утра выходил на маленький рынок, который был совсем рядом с домом, около автобусных остановок, и покупал букет – крепкие хризантемы. Тетя Нина любила такие, они долго стояли. Потом он еще раз выходил из дому, покупал конфеты в соседнем магазине. Потом заказывал такси на два часа дня – и обратно, на четыре тридцать.

Дело в том, что Сергею Степановичу было уже восемьдесят три года, а тете Нине, вы не поверите – сто два! В позапрошлом году юбилей справляли. Скромно, но достойно. В ресторане. Тетю Ниночку везли туда на коляске, потому что ресторан был через два дома, и было лето.

Все по струнке ходили перед тетей Ниной.

Вдова атомного академика, который вдобавок был генералом, она жила в старом – но советской постройки – доме в начале Ленинского проспекта, в пятикомнатной квартире, роскошной и неудобной. Там почти все комнаты были смежные, и тетя Ниночка жила в самой большой, с тремя дверями. Главные двери, стеклянные и двустворчатые, смотрели в холл. Стекло изнутри было закрыто атласными занавесками на красивых латунных прутиках. Как только в холле слышались голоса, а значит, кто-то приходил или уходил – тетя Нина тут же подкатывалась на своей коляске к двери и пальцем отодвигала занавеску. Наблюдала, кивала, шевелила губами.

Другая дверь вела в некую изначально вроде бы гостиную – хотя трудно понять замысел великого советского архитектора Щусева, наворотившего такие анфилады. Там жила совсем дряхлая внучка мужа от первого брака, вдова. Эта дверь была всегда заперта, но ключ был у тети Нины. Слава богу, у этой комнаты была еще одна дверь – тоже стеклянная и тоже занавешенная – выходившая тоже в холл, но под углом к тети Ниночкиной. А уже из внучкиной комнаты шла дверь в бывший кабинет генерала-академика, там жил правнук с женой, так что им приходилось пробираться мимо мамы.

Третья дверь тети-Ниночкиной комнаты смотрела в коридор; там были еще две двери, за которыми жила праправнучка с мужем. Спальня и еще что-то маленькое, с узким окном, бывшая комната для домработницы.

Тетя Нина всегда держала эту дверь открытой. Для свежего воздуха. Потому что ее окно выходило на Ленинский, там круглые сутки грохот и гарь, а через коридор была кухня с окном в зеленый двор.

Никто не перечил тете Нине. И она никого не боялась. Не боялась, что ее закинут в богадельню, или не вызовут вовремя врача, или еще каким-то способом сживут со свету и завладеют ее имуществом. Она была хитрее всех. В начале шестидесятых, когда умер ее муж, а ей было едва за пятьдесят, она на все его деньги, на все сталинские и ленинские премии, купила десятка три картин художников Фалька, Поповой, Гончаровой и Ларионова – и через знакомого советского разведчика переправила их в город Цюрих, где они были спрятаны в банке. И составила завещание: чем дольше она проживет, тем больше денег от проданных картин достанется наследникам. Сроку она себе положила сто пять лет – вот тогда сто процентов.

То есть оставалось целых три года, но в прошлый раз она призналась Сергею Степановичу, что неважно себя чувствует и на многое не рассчитывает.

Сегодня Сергей Степанович вспомнил этот разговор, потому что тетя Ниночка стала совсем кожаная, почти крокодиловая. Темно-коричневые квадратные рубцы покрывали ее лицо. Глаз почти не было видно – синие точки в глубине складчатых щелочек. Сергей Степанович вздохнул и отвернулся.

На тумбочке стоял большой старинный радиоприемник красного дерева.

– «Телефункен»? – спросил Сергей Степанович.

– Да, – ответила тетя Ниночка. – Там написано.

– Трофейный?

Но это спросил не Сергей Степанович, а Сережа, это было утром, в воскресенье, двадцать пятого сентября сорок девятого года, он приехал к тете Ниночке, она была сводная сестра ее мамы. Она им помогала. Ее муж, дядя Юра, был генерал-лейтенант, и они получали очень хороший ведомственный паек. Было неприлично положить консервные банки в кошелку и уйти, поэтому он мялся в прихожей, косясь на стеклянные двери, и спрашивал, как дела, как дядя Юра.

– Дядя Юра два месяца в командировке, – сказала тетя Нина. – Чаю выпьешь?

Потом сидели в большой комнате с тремя дверями. Тетя Нина на диване – вот на этом самом, который сейчас! – Сережа в кресле, а рядом, на тумбочке, стоял красивый немецкий радиоприемник.

– Трофейный? – спросил Сережа.

– Нет, – ответила она. – Дядя Юра не был на фронте. Это подарок.

Сережа чуть пожал плечами. Генерал – и не был на фронте?

Тетя Нина засмеялась.

– Сегодня чудесный день! – сказала она, вскочила с дивана, взяла с комода газету и сунула Юре под нос, тыча пальцем в какое-то сообщение ТАСС. – Читай, читай!

Там было что-то очень затейливое и даже ироничное, вроде того, что «секрет атомной бомбы уже давно не является секретом», – но смысл понятен, ура, наконец-то!

– Ого! Правда? – обрадовался Юра. – Ура! Ура-ура, у нас есть бомба!

– Дядя Юра станет генерал-полковником, – тихо сказала тетя Нина. – Получит Сталинскую премию первой степени. И орден Ленина, обязательно. Или даже золотую звезду Героя труда…

– А почему вы так грустно вздыхаете?

– Ты еще маленький, тебе не понять.

– Мне семнадцать лет!

– Маленький, маленький… – Она обняла его за плечи, прижалась щекой, зашептала в ухо: – У тебя уже есть девушка? Ты понимаешь, о чем я?

– О чем? – Сережа не понял и чуть отстранился, а она обнимала его, прижималась к нему вся и шептала: – Вот я и говорю, совсем маленький, ты меня должен слушаться. Ну-ка. – Она оттолкнула его, вздернула юбку и приказала: – Поцелуй ножку!

Сереже было стыдно, что у него такие большие сатиновые трусы. Папины. И еще стало обидно, когда она потом, ловко извернувшись, вытащила из-под вышитой подушки свежее махровое полотенце. Значит, она заранее всё знала? Готовилась? Но она очень красивая была и сладкая. У него больше никогда не было таких девушек, и женщин таких тоже, во всей его длинной взрослой жизни. Они с тетей Ниночкой еще два раза вот так встречались, в этой комнате, всего, значит, три раза, а в последний раз она пальцем провела ему по губам сверху вниз – плям! Засмеялась и сказала: «Женись, маленький! Но в гости все равно приходи!»

Он женился, конечно же. И в гости приходил, с женой, с женой и сыном, и с внуками, и честное слово, руку на сердце положа – начисто забыл этот милый и глупый случай.

А вот теперь вдруг вспомнил.

– Тетя Ниночка, – сказал он. – Двадцать пятое августа. Атомная бомба.

Сполз со стула и сел на пол перед ее коляской.

– Чего тебе? – спросила она.

Он поцеловал ее коленку, твердую, как будто железную, у него потемнело в глазах и сильно стиснуло сердце. Он подумал, что это прекрасная смерть, у ног первой и самой любимой женщины, но из последних сил поднял голову, а она снова провела ему пальцем по губам. Плям! Она засмеялась, тьма вдруг отхлынула, стало легче дышать, и он понял, что жизнь все еще продолжается – больно, унизительно, нестерпимо.

Но терпеть оставалось совсем недолго. Минут пять.

Лаврухин и ксупты

сон на 17 февраля 2015 года

Приснился сон настолько странный, что до сих пор удивляюсь – не приснилось ли мне, что это мне приснилось.

Однако вот.

Меня зовут к столу, и я иду по коридору какой-то старой, интеллигентной, уютной квартиры, мимо застекленного книжного шкафа, и вдруг, покосившись на свое отражение, останавливаюсь и вижу – это не я.

Это седой худощавый мужчина, с челкой, с аккуратными усиками, в очках.

Я легко узнаю его – это писатель Алексей Иванович Пантелеев.

То есть я понимаю, что я – это теперь писатель Пантелеев. Лёнька Пантелеев. Автор «Честного слова» и всё такое. На минуточку мне становится интересно: а куда же девался я?

Но я уже вхожу в столовую, и вопрос как-то тает. Поскольку теперь я вижу себя еще и в зеркало, старинное резное зеркало, которое висит между двумя окнами.

Стол под абажуром. Скатерть. Тарелки, приборы, все очень красиво и немного старомодно, в духе ленинградских шестидесятых.

«Ах, да! – понимаю я каким-то краешком сознания. – Ведь Алексей Иванович Пантелеев скончался двадцать семь лет тому назад, а тут он – то есть я – еще не совсем старик, так что ясно…»

Сажусь за стол, рядом со мной жена, молодая и красивая грузинка Элико, а напротив – наша дочь Маша, темноволосая застенчивая девочка.

Элико раздает еду.

– Ого! – говорю я. – Откуда такие чудесные ксупты?

Ксупты – это такая особая еда, вроде блинчиков, хитро сложенных, набитых всякой вкусной начинкой. Их очень хлопотно готовить.

Элико говорит:

– Это нам Лаврухин передал. Вроде как пригласительный гостинец. Лаврухины нас сегодня зовут на ужин. Будут ксупты с икрой и рябчиками, ведь сейчас масленица! А вот это – чтоб мы заранее попробовали.

«Лаврухины – это наши соседи, – вспоминаю я, уже как Алексей Иванович Пантелеев. – Писатель Лаврухин, да, да, конечно».

Элико протягивает мне толстый аппетитный, румяный, пористый ксупт на большой серебряной ложке. Я подхватываю его своей вилкой и отправляю в рот. Вкус нежного чуть поджаристого теста и тонко смолотого фарша с приправами.

И вдруг – ай! Хрусть! Черт!

Хватаюсь за щеку. Кажется, я сломал зуб. Даже еще хуже! Сломал зубной протез, верхний, слева. Прикрывая рот рукой и что-то бормоча, выскакиваю из-за стола и бегу в ванную. Выплевываю нажеванную массу изо рта и осторожно снимаю протез. Так и есть. Кусок искусственного зуба и розовой пластмассовой десны – расколот, едва держится. И в нем, в этой щели, торчит какая-то тонкая спица.

Сзади меня обнимает Элико. Успокаивает, помогает сполоснуть раковину и вдруг кричит:

– Постой! Ничего не трогай! Секунду!

Прибегает с увеличительным стеклом.

– Так, – говорит она, рассмотрев протез и торчащую в нем непонятную спицу. – Это, вот это вот – это человеческая кость!

Мы возвращаемся в столовую.

Маша смирно сидит на стуле, но видно, что она испугана.

– Говорю вслух, открыто, при нашей дочери! – медленно произносит Элико. – Нас хотели накормить человеческим мясом. Это кусочек человеческой кости!

– Что делать? – спрашиваю я.

– Донести в милицию, немедленно, – говорит Элико. – Это же людоеды! Тебе не страшно? – Маша начинает дрожать и плакать. – У нас ребенок! Как я ее отпущу из дому? – Обнимает дочку. – Не бойся, родная, мы тебя не отдадим людоедам… – Поворачивается ко мне: – Скорей звони в милицию!

– Я никогда не стану доносчиком! – вдруг надменно говорю я.

– Тогда я позвоню, – говорит Элико.

– Я не потерплю, чтоб моя жена стала доносчицей! – отвечаю я.

– Что же делать? – спрашивают меня Элико и Маша.

– Да ничего не делать, – легкомысленно говорю я. – Выйти из ситуации, как из чужой комнаты. Выбросить эти чертовы ксупты в помойку. Вечером в гости к Лаврухиным не ходить. Напечь самим блины и устроить масленицу. А я пока пойду поищу адрес зубного техника.

– Хорошо, – говорит Элико. – А если Лаврухин вдруг зайдет? Мол, где вы, мы вас ждем, что ему сказать?

– Да как же он зайдет? – со смехом отмахиваюсь я. – Писатель Лаврухин давно умер! Еще до войны!

– Но он же утром приходил и приносил вот эти ксупты! – говорит Элико. – А ведь сейчас не до войны! Сейчас уже сильно после войны!

– Да ладно, ерунда… – говорю я, бодрясь.

Раздается звонок в дверь.

– Лаврухин! – в ужасе кричат Элико и Маша.

Так громко, что я просыпаюсь.

Тимур и его голова

как я прочел этим летом

Когда я пошел в четвертый класс (а было это осенью 1962 года), нам задали написать сочинение: «Книга, которую я прочел этим летом».

Тем летом я прочел несколько книг, но более всего мне понравилась «Голова профессора Доуэля» советского фантаста Александра Беляева. Она была в иллюстрированном двухтомнике.

Не долго думая, я написал краткое сочинение по схеме, которая висела на доске: автор, название, герои, содержание и общий вывод. Так сказать, чему эта книга нас учит. Мне показалось, что эта книга учит нас (а) честности и (б) ответственности ученого. «А также, – совершенно искренне для своих 11 лет приписал я, – книга показывает, какая жестокая и несправедливая жизнь бывает при капитализме».

Учительница Лидия Сергеевна велела мне остаться после уроков.

– Что ты понаписал? – тихо, но возмущенно сказала она.

– А что, Лидь Сергевн? – удивился я. – Хорошая книга!

– Она не могла тебе понравиться! Не могла!

– Но понравилась ведь, – сказал я. – Честно.

– Нет! – сказала она. – Такие книги в таком возрасте не могут нравиться советскому школьнику.

Я почувствовал какую-то опасность и сказал:

– Это советская книга. Советского писателя Беляева.

– Я сказала «в таком возрасте», – уточнила Лидия Сергеевна. – Ты в ней ничего не понял.

– Я всё понял! – уперся я. – Это книга про науку на службе капиталистов. Что это нехорошо, от этого люди в конце концов погибают.

– В восьмом классе будешь об этом рассуждать! – засмеялась Лидия Сергеевна. – Садись. Вот листок. Пиши про книгу «Тимур и его команда».

– Я ее не читал, – сказал я.

– Ничего, – сказала Лидия Сергеевна и села на мою парту, сверху, прямо рядом с выемкой для ручки. Она нависла надо мной. У нее были стройные сухие ноги. Сквозь юбку были выпукло видны подвязки для чулок. От нее сильно пахло духами. – Ничего-ничего, – повторила она. – Я тебе продиктую. Пиши: «Этим летом я прочитал много хороших книг. Но больше всех мне понравилась одна. Автор – Аркадий Гайдар. Название – «Тимур и его команда».

– Это обязательно? – Я еще надеялся улизнуть.

Лидия Сергеевна погладила меня по голове и негромко сказала:

– Ты же умный парень… У нас у всех, понимаешь, у! нас! у! всех! будут неприятности из-за твоего, ах, профессора Доуэля. Давай, не задерживай, мама ждет к обеду. Пиши: «список героев: Тимур, Женя, Квакин…»

Ну, я и написал.

Но так и не понял, что это было.

Литература и жизнь

проблема типического

У писательницы Валерии Перуанской была повесть «Кикимора» (1976; фильм Лапшина «Продлись, продлись, очарованье», 1984).

Там была главная героиня 55 лет (только что ушла на пенсию, причем точь-в-точь; следовательно, судя по дате написания повести, 1920 г. рождения).

У нее за всю ее жизнь был один (в скобках цифрами: 1) сексуальный опыт. Подчеркиваю – не один мужчина у нее был, а именно один раз.

При этом она образованна и более или менее социализована: оканчивает институт, работает в издательстве. Почему только «более или менее»? Потому что, имея высшее образование, всю жизнь проработала корректором; близких друзей у нее нет.

Вот что нужно отметить: до пятидесяти лет она живет вместе с родителями, в одной комнате, в коммунальной квартире, причем мама ее всячески избавляет от домашних обязанностей вроде стирки-готовки-уборки.

И второй важный момент: этот единственный сексуальный опыт был для нее весьма травматичным. Дело было во время войны. То есть ей было немного за двадцать. Она оказалась наедине с молоденьким офицером; он стал к ней приставать, она отказала. Тогда он грустно вздохнул: «А я завтра уезжаю на фронт…» Ей жалко его стало, она почувствовала к нему какую-то особую нежность – вот, мол, убьют паренька, так и не испытавшего женской ласки. Отдалась ему, а он потом холодно и равнодушно стал одеваться, и был недоволен: зачем она не предупредила, что девушка?

Потом она сделала аборт («перед мамой и папой было стыдно») – и еще вдобавок подруга рассказала, что этот парень ни на какой фронт не собирался, так как был тыловым работником.

В итоге героиня повести осталась без вот этой довольно важной стороны нашего, так сказать, человеческого бытия.

Бывает?

Наверное, бывает. Все бывает.

Но у меня, как у старомодного литературоведа, возникает старомодный вопрос: насколько это жизненно?

В смысле – типично и характерно для той (советской) жизни?

Вот я вроде бы советский человек, а не знаю.

Но это крайне нетипично и нехарактерно для советской литературы послевоенной эпохи (не говоря уж о довоенной). В произведениях писателей того времени – Юрия Трифонова, Юрия Казакова, Юрия Нагибина, а также Шукшина, Аксенова и так далее, включая официальных столпов соцреализма – люди активно женятся, заводят романы, влюбляются, разлюбляют, переживают разрывы, ищут и находят новую любовь. И даже изменяют женам/мужьям: даже самые положительные герои, члены партии и ответственные работники, порой имеют связи на стороне.

Так что в СССР секс был, успокойтесь!

Или секс в советской литературе – это «лакировка действительности»? Трудно в это поверить.

И еще:

Бывает, повторяю, всё на свете. В качестве казуса. Девушка, вышедшая замуж за отца или даже деда своего бойфренда, или молодой человек, женившийся на матери своей девушки – такое бывает? Бывает! Я сам знаю два или три таких случая. Но они, при всей их бесспорной фактичности, всё же не являются характерными.

А вот женщина, имевшая один (пусть отрицательный, как теперь говорят, «травматичный») сексуальный опыт в молодости и так прожившая остаток лет, – насколько это характерно для советской жизни? Или это все-таки казус? Ничего не понятно.

И самое главное.

Мне странно читать: «она ждала настоящей любви, а любовь не пришла». Звучит примерно так же, как «он, сидя на дачной террасе, ждал грибов, а грибы не пришли, оттого и корзинка пуста». Любовь, как и грибы в лесу, нужно искать!

Перспектива

по вечерам над ресторанами

– Во-первых, я замужем, – строго сказала она в ответ на предложение пойти поужинать в модный ресторан «Герасим и барыня».

– А-а-а… – сказал он.

– Но, во-вторых, – беззаботно засмеялась она, – мой муж уехал в деловую поездку.

– О! – сказал он.

– Но, в-третьих, – вздохнула она, – он должен вернуться на днях. Может быть, даже сегодня. Может быть, он уже дома!

– Эх, – сказал он.

– Но это неважно! Мы могли бы поужинать, а потом… Можно придумать, куда потом этак завалиться, а?

– Ура! – сказал он.

– Но потом он бы все равно нас разыскал! – Она подняла палец.

– Ну и пускай! – расхрабрился он.

– Скажите, пожалуйста! – Она пожала плечами. – Вы что, готовы на мне жениться, если муж меня бросит за измену?

– Готов, – честно сказал он.

– Жениться на избалованной женщине без высшего образования, но зато с двумя детьми?

– Да! – сказал он и взял ее за руку.

– А на какие такие дивиденды вы будете содержать меня и моих детей?

– Проживем! – сказал он и обнял ее.

– Не уверена, – сказала она и вырвалась из его объятий.

– Жаль, – сухо сказал он и отошел от нее на полшага.

– Мне тоже, – сказала она и заплакала.

– Пустое, пустое, – сочувственно прошептал он, подавая ей чистейший носовой платок. – Все равно пойдемте поужинаем. Просто так, по-дружески, безо всяких перспектив и обязательств. А?

– Какой вы скучный. – Она вытерла слезы. – Ладно. Но только один раз.

Снимается кино

сон на 4 апреля 2015 года

Приснилось мне, что я оказался в большой толпе, которая медленно движется под мостом, перекинутым через железнодорожные пути и другое шоссе. Там есть широкий проход для пешеходов, с металлической оградой и с небольшими выступами-карманами, где можно постоять, глядя вниз, как едут машины, разворачиваясь под этим мостом, – съезжают с моста, ныряют под мост в короткий туннель и потом выныривают с другой стороны и снова въезжают на мост, чтобы ехать в обратную сторону.

Рядом со мной какой-то незнакомый человек.

Мимо нас идут странно одетые люди. Вроде бы нормальные мужчины и женщины, в пиджаках и платьях – лето на дворе, – но платья ситцевые, заношенные и линялые, пиджаки засаленные и как будто великоватые, с набитыми ватой плечами и широкими лацканами. Косынки и кепки. Сапоги. У женщин – босоножки на запыленных ногах с черными пятками. Но всё очень яркое. Бежевые пиджаки, белые кепки, синие цветочки на косынках, значки на лацканах. Голубые глаза и алые губы.

– Это кино снимают, – говорит стоящий рядом со мной человек, как будто отвечая на мой вопрос. – Это массовка.

Тем временем я вижу, что полицейский внизу перегораживает дорогу, по которой под мостом ехали машины. Дорога очищается, полицейский машет жезлом, и я слышу голос из мегафона: «Пооо-шли!» – и вся толпа медленно спускается вниз, под мост, заполняет собой пространство дороги, втекает в туннель.

Тут я вижу, что сверху, на мосту, стоит кинокамера, рядом два человека – оператор и режиссер, наверное. Они снимают этот поток людей.

– Что за фильм? – спрашиваю.

– «Мастер и Маргарита», – отвечает мой собеседник.

– Точно? Не может быть! – говорю я.

– Точно, точно, – говорит он. – Я художник-постановщик. Это я их так одел, ничего, неплохо, а? – Он с гордостью указывает на толпу. – Думаете, это на них всякая рвань? Хо-хо! Мы каждый сарафанчик отдельно шили, потом вымачивали, растрепывали… А пиджаки! Знаете, как трудно затеребить как следует пиджак? То-то же.

Он протягивает мне визитку, мелькает как будто знакомая фамилия, то ли я где-то слышал, то ли читал.

– Я потому засомневался, – говорю я, – что в книге нет массовых сцен в Москве. Ну, разве что в театре «Варьете». Но тут ведь не театр! И вообще в «Мастере», если я правильно помню, всего одна большая массовая сцена – где Пилат объявляет о казни и о помиловании Вараввы.

– Именно! – говорит художник. – В сценарии всё поменяли. Новая трактовка. Основное действие происходит в Иерусалиме во времена Пилата. То есть в тридцатые годы первого века нашей эры. Там появляется Воланд и рассказывает героям – это разные местные писатели, философы, богачи, – что будет происходить в Москве через тысячу девятьсот лет. «Московские Процессы», толпа кричит «расстрелять, как бешеных собак» и всё такое. Вот эта самая толпа, – он показывает вниз.

– А Сталин будет? – спрашиваю я.

– Да, обязательно. Сталин, Ягода, Ежов, Вышинский, Ульрих…

– А Иешуа Га-Ноцри? В смысле Иисус Христос?

– Нет. В сюжет не вписывается. В смысле, в новую трактовку. Сами глядите, кто в Москве в тридцатые годы может быть в роли Христа? Безупречный моральный диссидент, которого распяли? Кто это? Ну, кто? Так что лучше без него…

Вдруг с моста из мегафона раздается: «Наааа-зад!»

Толпа качается и движется назад. Потом вперед. Потом опять назад и еще раз вперед. Голова кружится на них смотреть.

– Бедные, – говорю. – А сколько им платят?

– Вы что? – удивляется художник-постановщик. – Ничего им не платят. Это же такая честь и удача! Сняться в таком кино, хотя бы в массовке! Потом будут себя ловить на экране, если попадут в кадр. Хоть секундочку, а в бессмертии! – смеется он.

– Жалко, – говорю я. – А кто-то и не попадет. Зря промучается целый день.

– И мне жалко, – говорит он. – Но ничего не поделаешь. Наш народ не накопил опыта переживания страданий. Поэтому все повторяется. Поэтому люди охотно соглашаются работать на жаре и бесплатно, целый день. За одну только маленькую надежду попасть в кадр. То есть в бессмертие.

– Позвольте! – Я возмущен. – Как это «не накопил опыт переживания»? Да наш народ столько пережил, на пять других народов хватит!

– Возможно, я неточно выразился, – говорит он. – Хотя нет! Я совершенно точно выразился! Наш народ страшно страдал. Опыт страданий есть. Но опыта переживания страданий – нет. Переживание – это осознание, осмысление, стремление понять, почему и зачем всё было. Пережить – значит, заново через свою душу пропустить и понять свои страдания. Вот этого нет. Совсем нет. Вместо этого говорят: «Не будем ворошить прошлое!» И снова идут, куда позвали. Неизвестно зачем. Режиссер получит славу. Сценариста отругают. Меня похлопают по плечу. Актерам хорошо заплатят. А про них никто не вспомнит. Разве что снова похвалят режиссера, что хорошо подобрал типажи…

Я гляжу на сосредоточенно-веселые, красиво загримированные лица людей в массовке, я вижу тщательно затрепанные пиджаки и платья, и мне так тоскливо становится от этих вопросов – накопил опыт переживания? не накопил? – что я просыпаюсь.

Южный поток

узнаю клинок разящий

За соседним столиком начался небольшой скандал. Негромкая, но злая перепалка. Вся компания – дорого и модно одетые мужчины и женщины – пыталась что-то внушить молодой, очень красивой и, по всему видно, своенравной девушке. Она резко пожала плечами и опрокинула свой бокал. Вино полилось на скатерть. Сидевший рядом мужчина вскочил из-за стола, чтоб не закапаться, махнул рукой официанту. Тот прибежал с полотенцем, а мужчина, что-то сказав девушке, покровительственно засмеялся.

Она встала, взяла свою тарелку и пересела за другой столик.

Вся компания сделала вид, что не обращает на нее внимания.

Петров наблюдал за этой сценой из угла. Он сидел и ужинал в одиночестве. Потому что сегодня он крепко поссорился с женой, с дочерью и с мужем дочери. А также с братом и его женой, потому что они позвонили и стали его поучать – сначала брат, а потом невестка, то есть жена брата. Петров сказал им что-то резкое, нажал отбой, еще раз накричал на жену и дочь, обозвал зятя «не мужиком» и вышел, хлопнув дверью.

Никого из приятелей не было дома. А кто был – был занят. Петров проехал по городу из конца в конец, а потом решил – да пошли они все к черту! – посидеть в хорошем ресторане.

И вот, значит, он увидел, как красивая девушка, явно поссорившись со своими друзьями, отсела за соседний столик. Она была совсем молодая, но Петров подумал, что ничего, всё нормально. Она сидела и ковыряла вилкой в тарелке, но не ела. И ничего не пила, потому что было нечего. Свой-то бокал она бросила на стол! А встать и взять с общего стола другой бокал ей, наверное, гордость не позволяла.

Петров позвал официанта и попросил карту вин.

Сначала он хотел заказать для нее бокал вина. Чтоб вино подороже, получше. Даже посоветовался с официантом. Потом решил – шампанского. Даже не бокал, а бутылку. И не какой-нибудь сладенькой слабоалкогольной водички с пузырьками, а настоящего брюта, итальянского, а лучше французского. А вот так! А вот я такой!

Заглянул в бумажник. Но уже перед самим собой было стыдно отступать.

Официант поставил на её столик ведерко со льдом, из которого торчало серебристое горлышко бутылки. Склонился над девушкой, прошептал что-то. Аккуратно открыл, ловко налил.

Она подняла узкий высокий бокал и улыбнулась Петрову.

Он кивнул ей. Заметил, что вся компания замолчала и с некоторым даже почтительным удивлением на него смотрит. Бить не будут, он понял сразу. Интеллигенты. Да и за что тут бить? За бутылку шампанского в подарок?

Ему тоже захотелось ощутить сухой, холодный, чуть хмельной вкус хорошего брюта – как перед поцелуем. Но это желание вдруг отрезвило его. Ну, вот тебе поцелуй, а дальше что? Допустим, она на всё согласна. Но куда ее везти? Денег оставалось вплотную, чтоб рассчитаться, ни о какой гостинице речи нет. Даже если она его к себе позовет, у него нет ни на такси, ни на еще одну бутылку и конфет коробку.

Да и вообще. Одно дело – поссорившись, уйти из дома на полдня, и совсем другое – с ночевкой… А вдруг – новая жизнь? Эх. Дураки вы, больше никто! «И я дурак, – подумал он. – Кому и что я доказал? Зачем выкинул столько денег? Пощекотал свои фантазии, вот и всё! Она меня забудет через полчаса! А ее дружки – посмеются!»

Петров встал, еще раз кивнул девушке, прошел к стойке, расплатился и вышел из ресторана.

Постоял у окна и увидел, как девушка берет подаренную бутылку, идет к своим приятелям, как они снова вместе пьют и веселятся.

Ну и ладно. Ну и черт с ней! А все-таки лихо, а? Этак шампанского незнакомой девушке, просто так, а? Французского, дорогого, а? Знай наших!

«Это и в большой политике бывает, – думал Петров. – Вот мы, Россия то есть, неизвестно с какого перепугу решили дать Греции пять ярдов евро. Зачем? А чтоб все кругом – у! Ой-ой-ой! Вот это да! Хотя, конечно, Греция нас кинет. Схомячит наши бабки и ручкой сделает. Еще и поржет. Ну и что? А мы такие! Нам не жалко!»

Эти мысли успокоили Петрова, и он поехал мириться с женой.

Садовая, бублики и брынза

вид с одиннадцатого этажа

Иногда, чтобы вспомнить, нужна всего одна фраза.

Например, «на Садовой большое движение». Так называется рассказ Виктора Драгунского, моего отца. О том, как Дениску и Ваньку обманул взрослый парень. Попросил у них велосипед, слетать в аптеку за лекарством для бабушки. И не вернулся, конечно же.

Но я не про рассказ, а про эту фразу.

Большое движение на Садовой я впервые увидел в 1960 году.

Мы переехали на новую квартиру. Это было поздней осенью. Я тогда был в третьем классе. Первую четверть я еще ходил в старую школу, на улице Семашко (Большой Кисловский переулок), а после ноябрьских праздников пошел в новую – на улице Медведева; сейчас это опять Старопименовский переулок.

Мы переехали из коммуналки на улице Грановского (Романов переулок). А до этого мы жили в коммуналке на улице Чернышевского (теперь – Покровка; всё обратно переименовали!).

Первая коммуналка была темная – окна выходили в узкий двор. Вторая и вовсе подвальная. Новая квартира была светлая и огромная – три комнаты. А главное – одиннадцатый этаж! Самый верхний.

Наш новый адрес назывался по-старинному красиво – Каретный ряд. «Ведь в Каретном ряду первый дом от угла…» – была такая песня Высоцкого. Это про наш дом, между прочим. Кстати, Высоцкий потом снимал квартиру именно в нашем подъезде: вот такое совпадение.

Дом был кооперативный, артистов Большого театра и Московской эстрады: почти все – папины и мамины знакомые. Певцы, чтецы, конферансье, танцоры, жонглеры, трубачи, скрипачи, виртуозы-ксилофонисты и даже чревовещательницы – мать и дочь со своей как бы говорящей собачкой.

Как мы попали на одиннадцатый этаж – это отдельная история.

Была жеребьевка – кому на каком этаже жить. Папа вытянул второй этаж и очень огорчился. Он сказал: «Кошмар какой, всю жизнь видеть в окне вывеску: «лососина, осетрина, угорь, миноги» – и всё неправда!» Такая вывеска на самом деле была на магазине напротив. Обломок старосоветской показухи, когда на стеклянных вертикальных досках, золотыми буквами на бордовом фоне, перечислялись небывалые деликатесы.

А тут Леонид Утесов вытащил одиннадцатый этаж. Он сказал моему папе: «Витя, давай меняться! А то вдруг лифт сломается, я просто не дойду до дома!» Папа сказал: «Ура!»

Утесов оказался прав насчет лифта. Месяца три, наверное, мы ходили пешком, уставали ужасно. Но нам все равно нравилось. Мы всё время смотрели в окна. Всей семьей. Потому что нам надоело жить в подвале, где тротуар выше подоконника. Надоело смотреть на засиженный голубями асфальт и ботинки редких прохожих.

Сверху видно было Садовое кольцо, как оно едет от Маяковки к Самотечной и обратно. Невдалеке ребристым айсбергом плыл театр Советской Армии, дальше торчало высотное здание на Лермонтовской и гостиница «Ленинградская» у трех вокзалов.

Садовая тогда была гораздо уже, чем сейчас. Самотечную эстакаду только начинали строить. Посредине Садовой был длинный прямоугольный двухэтажный дом. Когда-то совсем давно там была дешевая гостиница, а тогда – то есть в 1960 году – довольно скверная столовая «Радуга» и какие-то мелкие магазинчики и мастерские. Сверху был виден внутренний двор с ящиками и флягами из-под сметаны.

Дальше была маленькая площадь перед аптекой (сейчас аптеки нет, и тех домов нет тоже – на этом месте московская ГИБДД).

Площадь называлась Угольная. Я сначала думал, что она «Уго́льная» от слова «угол» – правда, она была почти треугольная. Но она оказалась на самом деле «У́гольная», потому что там сто лет назад продавали уголь. А еще раньше она называлась Дровяная. Смешно сказать, но в Москве была своя Сенная площадь – тоже совсем рядом с нашим домом, сбоку от Страстного бульвара, рядом с Екатерининской больницей. Но я что-то отвлекся. Итак, смотрим в окно.

Левее Угольной – если сверху смотреть – было красивое старинное здание XVIII века. Сначала это был дворец графа Остермана-Толстого, а потом Московская духовная семинария – до революции, конечно. А когда я на него сверху любовался, это был Совет министров РСФСР. В ворота все время въезжали черные «волги». Теперь там Музей декоративно-прикладного искусства.

В самом начале семидесятых на Самотечной открылось новое здание кукольного театра Образцова – а раньше он был на Маяковской (теперь снова Триумфальная). Если стать спиной к памятнику Маяковскому, то он был слева от красивого четырехэтажного здания, где внизу «Ростикс» (раньше там был ресторан «София», а наверху – редакция журнала «Юность»). Так вот – новое здание театра Образцова было с огромными музыкальными часами на фасаде. Двенадцать домиков по кругу – на каждый час свой сказочный персонаж. В одиннадцать часов из домика выходил волк. Водку тогда продавали с одиннадцати часов. Это сразу стали называть «час волка». «Ждем, когда волк выскочит», – говорили московские алкаши, переминаясь у магазина.

А в полдень и в полночь наружу показывались все звери. Играла музыка. Перед театром собиралась небольшая толпа: в полдень – туристы и мамы с детьми, а в полночь – веселые подвыпившие граждане. Бывало, останавливались такси, и оттуда вылезали разгульные немолодые кавалеры со своими слегка помятыми, но яркими дамами – этакий шик, притормозить у часов и дождаться механического концерта. «Пусть счетчик щелкает, мне все равно!» Москва жаждала развлечений.

Перезвон этих часов был прекрасно слышен из наших окон. Гул автомобилей его не заглушал. Так что движение на Садовой было, конечно, большое. Но не такое, как сейчас, сравнения нет.

И еще одна фраза – про бублики и брынзу.

В рассказе моего отца «Он живой и светится» есть слова: «Все родители нашего двора уже пришли, и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой, а моей мамы все еще не было…» А потом Дениска с мамой тоже пьют чай с бубликами и брынзой.

Сейчас уже забыли, что такое настоящие бублики. Продавцы булочных забыли, и сами пекари тоже забыли напрочь, к сожалению. Потому что бубликом сейчас называется просто хлеб колечком, и не более того. Куда-то пропало настоящее бубличное тесто – крутое, вязкое и чуть сладковатое. Бублики были двух сортов, но не все это знали. Прекрасные шестикопеечные бублики с маком продавались везде. Но мало кто знал, что есть на свете чистые, без мака, свежие и горячие, с тончайшей, нежно хрустящей, чуть подрумяненной корочкой – бублики за пять копеек. Да и откуда людям было знать про эти упоительные бублики, если они продавались едва ли не в единственном месте Москвы – как раз рядом с нашим домом.

На углу Садовой-Каретной и улицы Чехова (то есть Малой Дмитровки), там, где сейчас стоит огромный дом с магазинами и офисами, – был деревянный павильон. Вход с улицы Чехова. Там стояли автоматы с соками, и еще продавались молочные коктейли – недорогая услада 1960-х. В большой алюминиевый стакан продавщица наливала молоко, клала кусок мороженого и капала сверху сироп. Потом этот стакан ставился в шейкер. Маленький пропеллер погружался в белое месиво, раздавалось гудение, пена грозила перелиться через край, у ожидающих захватывало дух – но продавщица в последний момент нажимала кнопку и выдергивала стакан из шейкера. С пропеллера стекали сладкие капли. А она – немолодая дама в застиранном белом халате – разливала коктейль по стаканам. Десять копеек все удовольствие. Но главное удовольствие было в том, что сначала надо было заплатить, а потом ждать минуту или две, пока этот коктейль сготовят. В этом было что-то роскошное, ресторанное, честное слово! Не то что бросить гривенник в автомат.

Так вот, бублики.

Сбоку, слева от входной двери, было окошко на улицу с маленькой вывеской «Бублики горячие 5 коп». Там стояла бубличная машина! Был виден вертящийся стальной круг с веретеном посредине. Туда из кастрюли падало тесто и превращалось в бублики, которые тут же въезжали в печку и через несколько минут выскакивали оттуда в корзину. У продавца – это был мужчина, потому что он был на самом деле пекарь – были заранее настрижены веревочки. «Четыре штуки!» – говорили ему. Или пять и даже шесть. «Поподжаристей, пожалуйста!» или наоборот: «Посветлее, если можно!» Он продевал сквозь бублики веревку и просовывал эту обжигающую гирлянду в окошко.

Я покупал бублики на обратном пути из школы. Чтоб они не остыли, я прятал их на груди, закутывал в шарф.

Вот эти бублики хороши были просто с маслом и со сладким чаем. А с брынзой лучше были те, обыкновенные, сладковатые, с маком.

Брынза была очень соленая. Мама ее резала на продолговатые ломтики и заливала крутым кипятком. Ждала минут десять. Пробовала воду на язык – достаточно ли соли отдала брынза. Важно было не передержать, чтоб брынза не сделалась совсем пресная. Мама сливала воду. Брынза была горячая и слегка оплавленная кипятком. Бублик разрезался на четыре части, а потом каждый кусок – еще раз пополам, но вдоль. Двух бубликов прекрасно хватало на троих.

Конечно, всё это ерунда и мелочь. Но жизнь состоит не только из книг, поцелуев и слез. Она еще состоит из бубликов и брынзы. Моя, во всяком случае. И если вдруг взять и выдернуть из нее бублики с брынзой – уж не говорю про вид на Садовую с одиннадцатого этажа, – то все книги, поцелуи и слезы разлетятся в разные стороны.

Первомай. Дождь

незабываемое

Однажды, когда мне было лет тринадцать, я обиделся на весь свет за то, что на Первое мая пошел сильный дождь.

Мы всегда выходили гулять Первого мая утром, с мамой и папой или только с мамой. По Садовому доходили до площади Маяковского, шли по улице Горького до Пушкинской и потом по Страстному возвращались назад. Видели людей с флажками, шариками и большими бумажными цветами – они возвращались с демонстрации. Это у нас была прогулка перед семейным праздничным обедом. Было весело и приятно.

А в этот раз на Первое мая вдруг, ни с того ни с сего, пошел страшный дождь.

Но я сказал: «Надо идти гулять». Мама сказала: «Не сходи с ума. Льет как из ведра». Я сказал: «А я все равно пойду. Из принципа». – «Что за принципы?» – засмеялся папа. «Первого мая надо идти гулять во чтобы то ни стало!» – сказал я.

Мне самому стало смешно. Но я надел плащ – был у меня такой очень даже промокаемый плащ кирпичного цвета, с черной пластмассовой пряжкой – зашнуровал ботинки, натянул покрепче кепку, взял зонтик и вышел.

Дождь шел такой, что никакой зонтик спасти не мог. По Садовому кольцу медленно, включив фары, ехали редкие машины. Сточные решетки не справлялись. Вода подымалась вровень с тротуаром. Частые толстые струи дождя втыкались в лужи и расцветали фонтанными выплесками. По ручьям плыли пузыри – по старой примете это значило, что дождь надолго. Гудели водосточные трубы. Из них вырывались пенистые потоки воды. Добравшись до угла Садовой и улицы Чехова (сейчас она называется Малая Дмитровка), я уже был довольно мокрый. Мои вельветовые брюки были забрызганы по икры, в ботинках почмокивало. Конечно, надо было бегом возвращаться домой, но я постоял несколько секунд и решил, что хоть я и не пойду на Маяковского, маленький кружочек все равно сделаю. Поэтому я повернул на Чехова, прошел мимо закрытой лавочки, где продавали молочные коктейли, а рядом было окошечко, в котором пекли знаменитые на всю Москву бублики без мака по пять копеек, дальше прошел мимо чугунного забора маленького особняка (кажется, там был райком комсомола) и свернул налево, в Успенский переулок. Успенский шел чуть книзу, и поэтому там просто бушевали реки – хоть разувайся. Но я отважно и мрачно дошел до Петровки, вернее говоря, до того самого места, где справа Петровка, а слева Каретный ряд, помахал рукой огромному бежевому зданию Петровки, 38, повернул налево и мимо сада «Эрмитаж» добежал до подъезда.

Промок я ну просто не знаю, как кто, как цуцик, как выдра, до ниточки, и потом долго переодевался, развешивал мокрые вещи, набивал ботинки газетой, потому что в мае батареи уже не работали, и сушить обувь было непонятно где и как. Знобило так, что прямо зубы стучали. По маминому совету я полез в горячий душ, но у меня все равно заложило нос, и мама мне закапала в нос эфедрин (тогда он продавался без рецепта в любой аптеке) – а также камфарное масло.

Мама закапывала мне эфедрин и камфару, натягивала на ноги шерстяные носки, поила горячим чаем, а я чувствовал себя победителем. Я настоял на своем!

Я все равно пошел гулять на Первое мая!

Фламенко

великое народное искусство

Мы видели фламенко. В Москве. Кажется, в Зале Чайковского. Приезжал какой-то знаменитый испанский ансамбль. Танцоров человек двадцать. Красота невероятная. Цветные платья, гитары, пение, стук каблуков. Ну, и сам ни с чем не сравнимый танец, его уникальная ритмика и пластика.

И вот мы в Мадриде.

Конечно, нам захотелось посмотреть фламенко здесь, в Испании.

«Только не ходите на вот такой, концертный фламенко, – сказал нам приятель с опытом испанской жизни. – Это типичные экспортные штучки. Для дураков-иностранцев и туристов. Вам надо посмотреть настоящий фламенко. Истинный. Живой. Аутентичный».

Сказано – сделано. Отыскали клуб, где, по общему уверению, можно посмотреть если не самый лучший фламенко в Мадриде, то уж точно один из лучших. Из тех, живых, истинных, аутентичных.

Зарезервировали места заранее. Пришли. Начало в 22:30. Билеты, мягко говоря, не очень дешевые. Маленький зал. Крошечные столики – официанты на них ставят бутылки с водой или колой (входит в стоимость билета). Духота и жара. Народу битком. Правда, очень много иностранцев – французов и корейцев. А если совсем честно, почти все – иностранцы. Наверное, они тоже узнали, что надо смотреть настоящий фламенко, а не концертную глянцевую чепуху для доверчивых туристов.

Итак.

Гаснет свет. Выходит гитарист. Потом два певца. Они негромко поют сидя, прихлопывая в ладоши. Потом выходит толстая беловолосая тетка, начинает петь оглушительно, пронзительно и очень тоскливо. Уходит. Потом наконец выходит парень в самом обыкновенном костюме – потертый пиджачок и серая мятоватая рубашка. И, наконец, женщина в длинном фестончатом, тоже сером и мятом, платье. Начинают танцевать под гитару и подкрикивания сидящих певцов. Танцуют горячо и резко, раскидывая руки, запрокидывая головы. Громко топают.

Толстая блондинка тоже подпевает, стоя сбоку.

Потом она обнимает танцоров за плечи, уводит их за кулисы.

Некоторое время гитарист играет, а певцы тихо хлопают в ладоши.

Потом парень-танцор возвращается и садится рядом с певцами. Снова выходит женщина – теперь на ней еще и красный шарф – и начинает танцевать уже одна. У нее страдающее лицо, без мимики, с глубокими печальными складками на лбу. Танцует очень яростно, но – отчужденно. Танец отдельно, она – отдельно, в своей тоске-печали. У парней тоже хмурые равнодушные лица. Время от времени они вытаскивают из-под стульев бутылки с водой и соком, промачивают глотки.

Пыльная мятая одежда из дешевой тусклой ткани. Немытые волосы. Громкие, но унылые голоса. Грохот каблуков.

Что это?

Аутентичное народное искусство, конечно. Вечер в сельском клубе, иными словами. Даже не в клубе, а у околицы. Это само по себе не плохо. Это хорошо и замечательно. Но к сельским посиделкам нельзя прикладывать критерии профессионализма, зрелищности, качества постановочной части (костюмов и декораций). Люди общаются друг с другом и сами с собой посредством традиционных способов самовыражения. Рыдают в танце. Ну и ладно, раз им это надо, раз им так нравится. Но при чем тут зрители?..

Закончилось первое отделение.

Мы вышли на улицу подышать.

Сразу стало весело и прекрасно на душе.

Поэтому мы решили не возвращаться. Ничего! Этих сорока минут нам хватит, чтобы всем рассказывать, как мы были в клубе для знатоков и ценителей, видели настоящий, живой, подлинный фламенко!

Только не цензура!

политический выбор

Книжный развал у метро «Спортивная». Два старика с седыми бородами, в серьезных очках, рассматривают книги.

Один говорит:

– Господи, ну сколько же идиотов! Какие идиоты это пишут?!

(И в самом деле. Книги типа «Ахиллес – прародитель русских», «Загадка убийства Брежнева», «Золото Рейха на службе Сиона», «Как справиться с долларом» и т.п.)

– Люди же покупают, – отвечает второй. – Значит, людям надо.

– Значит, они тоже идиоты! – говорит первый.

– Конечно! – говорит второй. – Но где альтернатива? Цензура?!

– А хоть бы и цензура! – восклицает первый. – В проклятом СССР ни за что не издали бы вот такого! (стучит пальцем по этим «скифо-масонам»)

– А почему в «проклятом»? С чего вы взяли, что я против СССР?

– Потому что вы против цензуры!

– А вы за цензуру?

Тот молчит, переводит дух.

– Нет, – говорит. – Что угодно, только не цензура…

Простая история

докучного долга аляповатый лубок

Жил-был себе мальчик, тонкий такой, образованный, из хорошей семьи, с умственными запросами, диплом писал по творчеству Андре Бретона, и вообще.

Потом влюбился в девочку. Очень красивую. Но насчет запросов не очень – умственных запросов, я имею в виду. Но, правды ради, и не так чтобы сплошное хабальство или требования к мужу, чтоб деньгу зашибал. Скромная, работящая, из кочана капусты и суповой курицы такой салатик соорудит – гости обхвалятся!

Он, конечно, пытался ей про французскую поэзию. А она шепотом: «Давай лучше по…» Ну, в смысле, потанцуем. Обнимет за шею, прижмется, а глазищи голубые, а ресничищи – ух…

Через десяток лет смотрю на бывшего мальчика: совсем приручила его скромная милая красавица и двое крепких, щекастеньких детишек. Пузо. Пиво. Шашлык на даче с родственниками со стороны жены. Работает переводчиком на фирме, но говорить об этом не любит.

Зато сообщает: «В субботу сорок банок закрыли!»

Вот я и думаю – где же твои запросы и тонкости? Неужели эта тетка смогла тебя так обломать, примять и заровнять?

Нет, думаю! Ты с самого начала был такой. А всякий Андре Бретон и прочие умности – это было не более чем тополиный пух поверх каменной мостовой. Разметается и улетает от взмаха длинных ресниц. Было бы наоборот, были бы твои тонкости и запросы настоящей каменной кладкой твоей души – летела бы от тебя эта простенькая красавица, как тот самый пух…

Вторая заповедь

who is who in American politics

Мне восемнадцать едва исполнилось. Начало 1969 года. К нам в гости пришла самая настоящая американка. Переводчица и поэтесса, кажется. Русским владеет неплохо, бойко говорит, всё понимает.

Кроме нас с папой-мамой, были еще какие-то гости. Разговор зашел о Жаклин Кеннеди, которая только что вышла замуж за Онассиса. Сенсация года. Все ахали – как она могла! За этого старого урода! Да еще после Кеннеди!

– А чего такого? – пожала плечами американка. – Чего тут удивительного?

– Но ведь она такая…

– Какая «такая»? Самая обычная великосветская вертихвостка (на самом деле эта американка гораздо крепче выразилась, но уж ладно). Как все девочки из нашей элиты. Да из любой элиты!

Мы замолчали, пораженные.

– А как же Кеннеди? – робко спросил кто-то. – Если она в самом деле просто светская вертихвостка, как же такой человек мог на ней жениться?..

– Какой «такой»? – пожала плечами американка. – Самый обычный президент. Дурак, похотливый жеребец и вообще пустое место. Марионетка в руках военно-промышленного комплекса и банковского капитала. Не более того.

Такой вот ледяной душ на наши романтические души.

Наверное, она была неправа. Да, конечно, неправа.

Но все равно, вот так – лучше. Лучше, чем очаровываться, обожествлять и сотворять себе кумиров.

Про свадьбу

этнография и антропология

Когда-то, много лет назад, я увидел, как на площади, где магазины и ларьки, вдруг остановился огромнейший белый лимузин. Он был весь разукрашен – сердечками, куклами, мишками, гирляндами цветов, а на белых лаковых его боках было написано жгутами золотой фольги – «Таня + Сережа = любовь навеки!».

Лимузин остановился, за ним остановились еще две или три машины, тоже все в цветах и лентах.

Из лимузина выскочила невеста. Она была прекрасна. Стройная, румяная, голубоглазая и золотоволосая. Она была одета в очень лихой свадебный наряд – белые кружевные шорты и тоже кружевные, из тончайшей кожи, сапоги. Ну и какая-то блузка, усыпанная цветами.

Я удивился – зачем она вышла из машины? Неужели она хочет что-то самолично докупить в этих незатейливых ларьках, где торгуют персиками и орехами?

Через полсекунды я всё понял.

Вслед за ней выскочил жених в светлом костюме с бутоньеркой, а следом – свидетель в настоящем смокинге.

Жених закурил, глядя в небо.

Свидетель нагнал невесту и заступил ей дорогу. Стал ей что-то говорить, прижимая руку к сердцу. Невеста негромко – но очень слышно! – отвечала что-то вроде «пусть на хер идет, и ты отцепись на хер, и вообще на хера мне вся эта тряхомудия».

Свидетель не отставал. Он еще сильнее прижимал руку к сердцу, он стал весь красный. Он чуть не плакал. Он указывал на жениха, который оскорбленно курил, все так же глядя вверх. Возможно, жених спрашивал Бога, за что ему такое счастье.

Из остальных машин тоже выходили люди, обступали эту черно-белую парочку – умоляющего свидетеля в смокинге и непреклонную невесту в кружевных шортах и ажурных сапогах.

– Ни фига себе, – вздохнул я, обращаясь к продавцу, молодому азербайджанцу, у которого я как раз покупал персики. – Вот ведь черт знает что такое…

И тут я заметил, что продавец стоит, отвернувшись к ящикам с фруктами, которые стояли по задней стене его ларька.

– Видели? – спросил я.

– Не могу смотреть, – сказал он. – Мне стыдно!

Мне тоже стало стыдно, я заплатил за персики и ушел, и не знаю, чем там дело кончилось, на этой свадьбе – уговорили невесту, или она выбрала свободу и пошла пить пиво в магазин, там был такой прилавок, где давали бочковое.

А еще на свадьбе должны быть две фигуры:

1. Сын отчима невесты.

Молодой, красивый, богатый, подтянутый, в роскошном черном костюме, в бабочке и лаковых туфлях, с безукоризненной прической. Манжеты с запонками. Тонкие золотые часы. Благоухает свежестью и дорогим одеколоном. Ни с кем не знаком, поэтому с рассеянной улыбкой прохаживается по залу. Приехавшие из провинции родственники невесты в суматохе принимают его за жениха, подходят, поздравляют и говорят: «Ты, это, гляди! Береги ее! Не обижай!»

2. Пассия жениха с девятого класса по четвертый курс.

Темноволосая девушка с умным лицом (если невеста пусенька-блондинка) – или пусенька-блондинка (если невеста – темноволосая девушка с умным лицом). Одета в блетящее бальное платье с широким поясом, с алым цветком у декольте. Все время иронично усмехается. Поднимается с бокалом и говорит: «Выпьем за счастье!» – таким отчаянным голосом, что невеста фыркает, а все опускают глаза. Во время танцев выразительно сидит в одиночестве, на длинной скамейке на фоне стены.

Если № 1 и № 2 знакомятся и уходят вместе – считайте, что свадьба удалась.

Дорогие тетя Галя, дядя Юра, Соня и Андрей!

приглашение

Имеем честь пригласить вас на нашу свадьбу!

Церемония состоится 17 октября сего года в Санкт-Петербурге.

В программе: официальная регистрация брака. Праздничная прогулка по городу в парадном автомобильном кортеже. Венчание в церкви. Возложение венков. Выпуск голубей. Запирание замка вечной любви и бросание ключа в Фонтанку. Торжественный ужин в ресторане «Бушприт».

Начало церемонии – в 10 утра в загсе. Перерыв – с 15 до 19. Окончание ужина – когда гости устанут, но не раньше часа ночи!

Ждем вас, дорогие наши московские родичи!

Насчет подарков не беспокойтесь! Мы охотно примем деньгами!

Многого мы не ждем! Но надеемся и верим, что будет не меньше 10000 руб. с каждого приглашенного.

Дорогие тетя Галочка, дядя Юрочка, Сонечка и Андрюша!

Церемония займет весь день, поэтому вам логично будет приехать в пятницу 16-го, чтобы с утра, свежими и выспавшимися, прийти к нам – сначала в ЗАГС, а далее везде! И уезжать вам – если, конечно, вы не захотите остаться в Питере еще на пару деньков – лучше всего в воскресенье 18-го, днем, чтобы спокойно веселиться в ресторане и потом отдохнуть в отеле. Поэтому, наверное, вы поедете из Москвы в Питер на «Сапсане», билеты вам обойдутся в 32000 на четверых туда и обратно. Потом гостиница – исходя из всего вышесказанного, вам нужны две ночи. Мы уверены, что вы не будете ночевать в каком-то караван-сарае, переделанном из старой коммуналки, а закажете приличный отель. Два дабл-номера на две ночи – это 24000 рублей. И, наконец, еда. Мы приглашаем вас на торжественный ужин, завтрак включен в стоимость гостиничных номеров, остается ужин в день приезда и обед в перерыв, а также что-то в дорогу. По самым скромным, но достойным меркам это будет 8000 рублей на четверых. Остаются букеты, которые гости дарят независимо от подарков в денежной форме. Поскольку вы представляете собою две семьи, два скромных букета по 1500 рублей – итого 3000 на цветы.

Итак, все ваши расходы на участие в нашей свадьбе составят: 40000+32000+24000+8000+3000 = 107000 рублей.

Поэтому было бы гораздо разумнее перевести нам на карточку 100000!

Вы на этом выиграете 7000 и двое суток свободного времени!

Пожалуйста, сообщите нам о своем решении, чтобы мы могли не заказывать на вас еду и напитки в ресторане «Бушприт», что также составит ваш вклад в благосостояние нашей будущей семьи!

Ваши Юля и Данила.

Обнимаем, целуем, заранее приглашаем на крестины нашего будущего ребенка!

Когда вырастешь, дочка

постскриптум

Много раз видел в свадебных альбомах – невеста в роскошном пышном платье, цветы в прическе, фата, ожерелье, сияющее новенькое обручальное кольцо, еще более сияющие глаза – и подпись:

Самый счастливый день в моей жизни!

(ну, или «в её жизни», если там все подписи от третьего лица).

Не буду рассуждать, самый он или не самый.

Меня сейчас другое интересует.

Почему-то я ни разу не видел фотографии жениха – отличный костюм, дорогой галстук, цветок в петлице, обручальное кольцо, сияющий взор – и чтобы подпись:

Самый счастливый день в моей (его) жизни!

Ничего подобного.

Что такое?

Неужели имеется в виду, что у жениха впереди карьера, работа, пост министра, премия «Оскар», мировая слава и куча денег – то есть множество причин для того, чтобы взойти на сцену и, держа в руках золотую статуэтку или поглаживая новый орден на лацкане, сказать собравшимся красиво одетым дамам и господам:

– Друзья! Сегодня самый счастливый день в моей жизни!

То есть, получается, у него самый счастливый день еще впереди.

А у нее – уже всё.

Нечестно.

На углу Столешникова

сон на 2 августа 2015 года

Я не умею водить машину. Как-то не сложилось. Хотя несколько раз приступал к урокам вождения. Но – то уезжал срочно и надолго, то зима начиналась с диким гололедом, то мой инструктор куда-то вдруг исчезал – а чаще всего все эти причины сплетались в один клубок. В общем, не вышло.

Но зато мне часто снится, что я за рулем. Снится, что я веду машину ловко, умело, лихо и дерзко: на трассе мчусь под двести; в городе «вышиваю», то есть рискованно перестраиваюсь из ряда в ряд; ныряю во дворы, чтоб объехать пробку; и очень красиво паркуюсь, буквально в один-два захода – жжых, жжых, и всё, и стою на месте, как будто сверху поставили.

Вот.

А тут мне приснилось, что я – инструктор по вождению. Машина у меня праворульная, но не подержанная «японка», а прекрасный британский «Ровер». Но ездим мы с учеником по Москве.

Мой ученик – какой-то знаменитый, просто культовый режиссер. Не помню, кино или театра. Да и какая разница? Он лицом похож на поэта Александра Кушнера, но выше ростом. Старше меня лет на десять. Седой, немного кудрявый, вежливый. Лицо запрокинуто в небо. Рассеянно улыбается. Внимательно слушает, кивает, старается все сделать правильно.

Рядом с ним – его жена. Младше его лет на двадцать пять. То есть моложе меня лет на пятнадцать. Едва полтинник. Небрежно одетая, но очень подтянутая, с напряженным и злым лицом. Смотрит на меня подозрительно. Усаживается впереди, рядом с мужем. Я ей объясняю, что у меня тут контрольные педали, так что увы, пожалуйста, пересядьте. Она на полном серьезе спрашивает, нельзя ли эти педали как-то перенести назад. «Как-то перепаять, я не знаю, но сделайте как-нибудь, мы можем подождать день-два». – «Нет, извините, никак нельзя». Она размышляет минут пять, потом соглашается пустить меня на переднее сиденье.

Мы едем. Она всё время вскрикивает. Муж в ответ тихо вздыхает. Он ведет машину неплохо, уверенно и чисто, я ему говорю, что вот еще десяток занятий, и он будет просто ас. Он улыбается, кивает.

Мы едем по Большой Дмитровке.

Останавливаемся на углу Столешникова. Я говорю:

– Будем парковаться.

Жена моего ученика говорит:

– Здесь нельзя! Здесь пешеходная зона!

– Мне можно, – говорю. – Припаркуйтесь к этому подъезду. Никто нам слова не скажет. Здесь жил мой друг Андрюша Яковлев. Тогда Большая Дмитровка была еще Пушкинская. Я в этот подъезд заходил лет десять, самое маленькое. По три раза в неделю. Я тут свой. Не волнуйтесь.

Я вспоминаю этот подъезд, лестницу внутри громадной лестничной клетки – лестница шла по стене, а в середине было пустое пространство – непонятно зачем, как будто оттуда вынули лифт, даже два лифта – но нет, там никогда не было никакого лифта, дом всего на четыре этажа и очень старинный… Вспоминаю, как я карабкался на четвертый этаж, какая квартира была, старая, вся в книжных шкафах, и там еще была комната для работницы за кухней, с узеньким окошком во двор, и вспоминаю друзей и подруг, пьянки, ночевки, романы, разлуки, обиды и ревность, и новые любови, и разговоры до утра…

Мне хочется рассказать об этом.

Я смотрю на своего пожилого ученика – он уже запарковался, кстати говоря, – и вижу, что ему всё это будет неинтересно. У него надменно-ласковое надмирное лицо. Ему ничего не интересно, кроме его собственных мыслей. У его жены лицо сосредоточенное и злое – ей ничего не интересно, кроме одного: охранять, оберегать надмирность своего гениального (как она, наверное, свято верит) мужа.

Я выхожу из машины и говорю:

– Вы мне надоели, я пошел! – И хлопаю дверцей.

Мне совершенно всё равно, что будет с ними, с машиной, с моей работой, да вообще со всем на свете. Наплевать и забыть.

Восхитительное чувство.

Взрослый мужчина

hakuna matata

– Всё, дальше пешком, – сказал он. – А если хочешь, вернемся.

– Вперед! – Она засмеялась. – Только вперед!

Он выключил мотор. Они вышли из арендованного джипа. Впереди был высокий пологий холм, на нем в знойном тумане белели какие-то статуи. Наверное, там было древнее языческое капище. Но, чтобы попасть туда, надо было пешком перейти через мелкую реку, больше похожую на болото.

– Я пойду вперед, ты за мной, след в след, – сказал он.

Они пошли гуськом, она держалась за его руку. Вспомнилось про детский сад в Москве, на улице Марины Расковой, – там она тоже ходила гуськом. Речка-болото была странная – сверху совершенно сухие, но очень шаткие кочки, заросшие высокой, почти в рост человека, желтой безжизненной травой, а внизу под ними булькала и прело пахла мутная коричневая вода. Конечно, никакой джип здесь бы не прошел.

Вышли на другой берег.

Он шел впереди, поднимаясь на склон холма, она едва за ним поспевала. Он был сухой, жилистый, голенастый, в дорогих кроссовках и шортах, в жилете с множеством карманов, надетом на голое тело, и в настоящем пробковом шлеме. Она сильно и ясно почувствовала, что счастлива. Счастлива так, как не бывает на свете – всем телом, всей душой, памятью, мыслями, желаниями, дыханием, животом, желудком, бедрами и плечами. Сегодня они утром проснулись и опять занимались любовью, и она привычно удивлялась, откуда в нем столько силы, страсти и умелой нежности. Взрослый мужчина! Об этом она мечтала всю жизнь, с пятнадцати лет, когда первый раз завела отношения с одноклассником, сквозь все свои нелепые романы с ровесниками – до того дня, когда в двадцать три года наконец встретила его.

Ему было пятьдесят четыре. Он просто избил ее молодого кавалера, когда тот увязался за ней на свидание и стал орать: «Чё тебе, дедуля, надо?» Бил сопляка и приговаривал: «Вот это тебе, чтоб ты понял, хрясть! А это – чтоб запомнил, хрясть!..»

Они снимали две комнаты с верандой в семейном доме, точнее, в огромной хижине под соломенной крышей, где весь бизнес этой большой семьи был – обслуживать богатых туристов. Еда, охота, экскурсии, джип в аренду.

Это было их предсвадебное путешествие.

Она, конечно, просилась в Европу, но он объяснил: «В Стокгольме, Париже и даже в Риме ты будешь всего лишь узнавать знакомые черты. А надо ехать туда, где будешь изумляться». Гениально!

Они наконец дошли до статуй. Это были вырубленные из дерева идолы, украшенные ремнями и веревками. На самой вершине лежал, подпертый четырьмя камнями, древесный ствол со стесанной четвертью. Наверное, алтарь, но похоже на большую скамью. Она оглянулась. С другой стороны холма, в трехстах метрах примерно, загорал какой-то турист с тощим рюкзаком. Кажется, белый. Ей стало чуточку спокойнее. Уж очень далеко они забрались, совсем далеко от столицы и побережья.

Они присели на эту скамейку-алтарь. Поцеловались. Она захотела еще раз сказать ему, как она счастлива и как его любит, но смутилась. Потому что он взглянул на нее очень серьезно и грустно, и даже вздохнул.

– Что? – спросила она.

– Я прилягу, – сказал он и стал клониться вбок.

Лицо его стало серое под загаром. Она подвинулась и помогла ему улечься. Поправила ноги. Распахнула жилет попросторнее. Он еще два раза вздохнул и перестал дышать.

Она вскочила на ноги и побежала вниз, к тому туристу, крича «Хелп!» и «Доктор!». Турист услышал, встал, пошел навстречу. У него было исхудавшее лицо и черные зубы. Дошел до скамейки. Пощупал пульс. Потыкал пальцем в ямочку под горлом. Хмыкнул. Склонился, прижал ухо к груди. Ощупал жилет. Вытащил бумажник, в котором были деньги, карточки и паспорта. Хмыкнул еще раз. Повернулся и дал дёру.

Она увидела, как этот вор и подонок бежит вниз по склону, подхватывает свой рюкзачок и скрывается в редком кустарнике.

Стало совсем тихо.

Надо было идти к автомобилю и ехать назад. Но она не умела водить, и не знала точно, куда ехать, – здесь ведь не было дорог.

Ей было страшно взглянуть на него, но она пересилила себя. Теперь, мертвый и обокраденный, он казался беспомощным и жалким: брови были подняты, глаза зажмурены, и губы искривлены. Испуганный ребенок.

Она вспомнила, что в джипе остался спутниковый телефон. Побежала к этой реке-болоту. Непонятно было, куда именно идти. Желтая трава была высокая и густая. Тухлая вода опасно чавкала под ногами. Вдруг услышала не такой уж дальний звук мотора, но не успела обрадоваться, потому что этот звук удалялся. То есть джип угнали. Кто? «Тут в этом безлюдье полно народу, – вспомнила она слова своего жениха. – Они просто не показываются без надобности. Без их надобности, понимаешь?»

Она вернулась.

Через пять минут прилетели стервятники. Она пыталась их отгонять, но их было слишком много, все небо черное, они падали сверху, мерзко свистя и клекоча, они клевали его грудь, руки и ноги, а она старалась закрыть его лицо пробковым шлемом, но тут раздался выстрел, одна птица упала наземь и забилась, подыхая, а остальные разлетелись и расселись по деревянным идолам.

К ней приближались четверо мужчин с ружьями. Они были одеты в разноцветные тряпки, тюрбаны на головах.

Что-то ее спросили, зло и требовательно.

– Я требую встречи с российским консулом! Russian consul! – сказала она, и тут же вспомнила – жених рассказывал, что в этой стране нет нашего посольства, есть посол-совместитель в другой стране, за тысячу километров.

– Sielewi nini wewe kusema[2], – пожал плечами мужик с седой курчавой бородой.

Ей связали руки и пешком отвели в деревню.

Оттуда – в какой-то городок. Там был суд. На площади под деревом, как в книжке. Она читала что-то такое в школе. Когда суд закончился, она нарисовала пальцем в воздухе вопросительный знак. Судья поднял четыре пальца.

Ее отвели в тюрьму, в большую камеру с деревянной решеткой вместо двери. Там были полуголые бабы. Они встретили ее радостно, стали обнимать, утешать. Потом, когда она выучила их язык, она поняла – там сидели женщины, убившие или покалечившие своих мужей. Вот за что ее посадили! Ей стало смешно. Потом она подумала – а может быть, в этом что-то есть? Ей стало еще смешнее.

На третий год она вышла замуж за тюремного повара. Ее освободили. Она родила четверых детей. У двоих старших уже родились свои дети.

Ее искали. Родные, знакомые, дипломаты, газетчики и даже взрослые дочери ее жениха. Долго и безуспешно.

Через двадцать три года ее случайно обнаружил местный журналист. Он спросил:

– Unataka kurudi nyuma na Russia?

– Sielewi nini wewe kusema. – Она пожала плечами.

– Udhuru kwangu, – смутился он.

– Hakuna matata[3].

Спасти фюрера!

история – та самая, которая

16 августа прошлого года умерла моя не слишком близкая знакомая, Леночка NN, она была на восемь лет моложе меня, милая, вроде бы образованная, но без твердой специальности и постоянной работы, безалаберная, любившая выпить и попеть под гитару, менявшая мужей, но так и не родившая ребенка.

Последнее особенно важно.

Ее дедушка, старый писатель-чекист NN – тот, который когда-то показал мне дневники Фадеева, – рассказал мне одну дьявольски любопытную историю, можно даже сказать – поразительную историю, но поставил странное условие, которое звучало старомодно и несколько напыщенно: «Можешь об этом рассказать через год и один день после того, как пресечется мой род». Наш разговор был в 1972 году; дочери единственного сына, единственной внучке Леночке было всего четырнадцать, она была очаровательно веселой девочкой, бросалась ко мне целоваться-обниматься, и вообще была смелая и нон-шалантная. Старик ее обожал и, конечно, был уверен, что она его без правнуков не оставит. Вот потому, наверное, он поставил такое невыполнимое условие.

И однако.

Леночка умерла, род NN пресекся.

Можно рассказывать.

Летом, а именно восемнадцатого числа июля месяца сорок четвертого года, в тихом, зеленом и уютном берлинском районе Далем, в небольшом особняке – а лучше сказать, в типичном далемском домике, в каких любили жить более или менее успешные юристы и не очень богатые предприниматели – итак, в вот в таком доме, в скромно, но достойно убранной гостиной, сидели двое. Хозяин, адвокат Карл Меллендорф, и его гость, винодел и виноторговец из Фрайбурга с несколько странным именем – Тристан-Дитрих фон Сальвини.

Обоим было немного за сорок, оба были одеты в летние, светло-серые, но абсолютно корректные костюмы. Меллендорф, после доклада горничной, поглядел в окно и увидел этакого денди на своем крыльце, поэтому велел горничной проводить гостя в комнаты, а сам снял домашнюю куртку и просторные брюки и переоделся с некоторым недовольством.

Тем более что он не знал, что от него надобно господину Сальвини. Они не были знакомы; вернее сказать, они знали о существовании друг друга и, кажется, раза два встречались на каких-то гран-суаре имперского масштаба. Но чтобы вот так, тет-а-тет, – никогда.

Однако он радушно приветствовал гостя, усадил его за стол, предложил сигару, а потом распахнул дверцы буфета, достал бокалы и прибавил, что он, конечно, слегка смущен, угощая вином такого великого знатока, как Тристан Сальвини. Предложил ему самому выбрать вино, но тот, рассмеявшись и выдернув бутылку не глядя, пошутил, что, дескать, все эти тонкие штучки, терпкость, аромат и послевкусие – для доверчивых покупателей, мнящих себя высокими ценителями, но мы-то с вами знаем, что почем. Он повторил еще раз, с каким-то особым значением: «Мы-то с вами знаем!»

Налили, пригубили, попыхтели сигарами.

– Чему обязан вашим приятным визитом? – негромко спросил Меллендорф.

– Выйдемте в сад, – сказал Сальвини.

– Да, – кивнул Меллендорф. – Здесь жарковато.

В саду сели в тонкие деревянные кресла.

– Сегодня восемнадцатое, – сказал Сальвини. – Замечательное, я бы даже сказал – знаменательное событие произошло вчера…

– Что именно? – живо спросил Меллендорф.

– Красная армия в районе бывшей Польши перешла границу Рейха.

– Русские еще весной вперлись в Румынию… – меланхолически отвечал Меллендорф.

– Румыния – это другое. Дальнее подбрюшье. Силезия – это серьезнее. Но ладно, впрочем. Не будем морочить друг другу головы, господин доктор.

– Не будем, – кивнул Меллендорф.

– Отлично. А послезавтра должно состояться событие еще более замечательное и знаменательное. Вам, надеюсь, это известно?

Меллендорф внимательно посмотрел на Сальвини. Их взгляды встретились.

– Да, – сказал он, понимая, чем рискует. – Мне это известно.

– Тогда позволю себе спросить – ну, и как вы к этому относитесь?

– А как к этому можно относиться иначе? С восторгом.

– Я вас не понимаю, – пожал плечами Сальвини.

– Если Гитлеру конец, то и войне конец! – сказал Меллендорф. – И ведь обратите внимание: об этом знают десятки людей. И никто не донес. Вот что по-настоящему знаменательно. Гитлер допек всю Германию. Армию в первую очередь.

– Год и даже месяц назад я думал точно так же, как и вы… Как вы говорите. Но пару недель назад я кое о чем подумал. Если взглянуть на дело с вашей точки зрения, то всё далеко не так уж радужно…

– С нашей?

– Да, Меллендорф. Мы же с вами условились не морочить друг другу головы. Представьте себе, дорогой господин доктор: фюрер убит. Армия тут же капитулирует, отдельные упорные части СС армия разоружает или уничтожает, войне конец! Так?

– Так.

– А значит, Красной армии нет никакого смысла наступать. О, да, спасены миллионы человеческих жизней. И русские солдаты, и солдаты Вермахта, и бесчисленные мирные жители останутся живы, никто не будет бомбить города и заводы, как прекрасно! Но для вас это означает, что послевоенного раздела Европы больше нет. Раздел подразумевает полный военный разгром Рейха. А если досрочная капитуляция – соглашение о разделе Европы между вами и нами уже не актуально. Никаких «сфер влияния». Восстанавливаются самостоятельные государства. От немецкой оккупации их освободит не Красная армия и не армии союзников, а неожиданно прозревшая и обновленная верхушка Вермахта. Каково? А? Более того, дорогой доктор Меллендорф! Новое руководство новой Германии, даю голову на отсечение – тут же денонсирует пакты сентября тридцать девятого года. Польша будет восстановлена – с немецкой стороны. Увы, Сталину придется сделать то же самое, вывести войска из Восточной Польши и даже, боюсь, из Литвы, Латвии и Эстонии. Иначе ведь просто неприлично!

– Что же делать?

– Спасать фюрера, – просто сказал Сальвини и улыбнулся.

– Как это мило! – улыбнулся в ответ Меллендорф; казалось, что слова Сальвини его не особенно поразили. – Особенно же мило и трогательно, что вы так великодушно заботитесь о европейских интересах Советского Союза. Но сдается мне, дорогой друг, что у вас тут тоже есть свой интерес. Ведь именно сейчас, в Соединенных Штатах, в отеле Маунт-Вашингтон в городке Бреттон-Вудс, тоже происходит нечто весьма замечательное. Буквально через четыре дня должно закончиться совещание по новой мировой валютной системе. Ваш Декстер Уайт – гений, снимаю шляпу. Привезти на конференцию эти эфемерные, бесплотные, никого не представляющие «правительства в изгнании» – гениально! Ну, скажите, Сальвини, какое вообще может быть сейчас правительство в Бельгии? В Голландии? В Польше, Чехословакии, Франции, Дании? И, однако, они через четыре дня проголосуют за золотой доллар как фактически единственную мировую валюту. Вот это и есть ваша победа в войне, Сальвини! Поздравляю. Но если Штауффенберг послезавтра убьет фюрера – гости тут же разъедутся из Бреттон-Вудса. Конференцию по новому финансовому порядку перенесут на годик-другой. В европейских странах пройдут выборы, появятся настоящие правительства, и новые министры финансов будут отстаивать национальные интересы… И ваша победа пойдет прахом.

– И ваша тоже, – сказал Сальвини. – Наши обе победы пойдут прахом. Вы не получите Восточную Европу, а мы – о, как вы правы, Меллендорф! – мы не получим всемирный золотой доллар. Надо спасать фюрера.

– Я бы на вашем месте срочно проконсультировался с вашим Центром, – сказал Меллендорф, вставая.

– А я вам советую – с вашим, – сказал Сальвини и тоже встал.

– Уже, – вздохнул Меллендорф. – Сегодня утром.

– И я, – улыбнулся Сальвини. – Примерно в то же время. Полагаю, наши начальники договорились еще вчера.

– Или позавчера, – сказал Меллендорф и взял со стола бокал.

Они чокнулись и выпили.

– За здоровье фюрера! – хором сказали они.

Горничная, вышедшая к ним с тарелкой печенья, пробормотала «хайль».

Послезавтра по неясной причине совещание у Гитлера было перенесено из основного бункера в запасной, в портфеле Штауффенберга один взрыватель не сработал, а подполковник Хайнц Брандт в последний момент задвинул портфель с бомбой за массивную дубовую тумбу – и отдал жизнь за фюрера.

– Вы его знали? – спросил я старика NN. – Подполковника Брандта?

– Нет, – сказал старик. – Это был человек Сальвини.

А за Леночкиной могилой никто не ухаживает. Там до сих пор стоит железная дощечка с криво написанной фамилией, и завернутый в целлофан промокший ее портрет. Какая девочка была! Жалко ее. И вообще всех жалко.

Просто фантастика!

54 года тому назад

Недавно я был на дне рождения у своей знакомой. Это было за городом. Там было много народу с детьми; когда мы все вместе возвращались, в автобусе рядом со мной сидела девочка, которой через месяц исполнится одиннадцать лет. Она рассказывала про школу, про новые книжки и даже пела песенки.

Я подумал: а что было со мной, когда мне было почти одиннадцать?

Вдруг оказалось, что это очень легко вспомнить.

Осень 1961 года.

Я пошел в третий класс уже другой школы, не 92-й, а 175-й, потому что мы только что переехали из полуподвальной коммуналки на улице Грановского в отдельную, прекрасную, казавшуюся мне огромной квартиру на 11-м этаже нового дома, на углу Садовой и Каретного ряда. Сверху был виден весь город: с одной стороны – высотка на Красных воротах и рядом гостиница «Ленинградская», огромная уступчатая скала театра Советской армии и машины, мчащиеся по Садовому кольцу; а с другой стороны – крыши-крыши-крыши, за которыми торчали – гостиница «Пекин», высотка на Восстания, МИД на Смоленской и между ними виднелся шпиль гостиницы «Украина».

Я напевал стишок собственного сочинения:

«Я живу на высоте птичьего полета,

А раньше жил на высоте птичьего помета!»

Насчет помета – это правда, потому что из окна нашего полуподвала были видны только голубиные кляксы на дворовом асфальте.

Новая школа!

Огромная, красивая, со старинной парадной лестницей, с новой учительницей Лидией Сергеевной – торжественной, строгой и многозначительной дамой, не то что наша веселая и грубоватая Раиса Ивановна.

Кстати говоря, Лидия Сергеевна, как выяснилось всего через каких-то двенадцать лет, была молодой женщиной – ей не было тридцати, а мне в мои десять она казалась сухой старухой. Выяснилось это вот как: через двенадцать лет, то есть в возрасте двадцать два, я как-то зашел в школу – уже в другую школу – за своей младшей сестрой Ксюшей, первоклассницей – и вдруг меня окликнули: «Денис Драгунский, ты ли это?» Я ее сразу не узнал, потому что она давно, еще когда я был в пятом классе, уволилась из нашей школы, но потом всмотрелся: «Лидия Сергеевна?!» Она улыбнулась, мы поболтали, и я вдруг увидел, что она очень даже ничего…

Но вернемся в 1961 год.

Новая школа, новая дорога до школы, новые учителя, а главное – новые ребята! Новые товарищи, с которыми я продружил еще семь лет, а кое с кем до сих пор дружу.

Ребята меня приняли хорошо, а вот учителя (та же Лидия Сергеевна) – поначалу не очень. Потому что школа была, я же сказал, ужасно строгая. А прежняя, получается, была разгульная. Я рассказывал ребятам, как Ленка Щербакова учила нас целоваться. Они весело смеялись. Но о таком разврате прознали учителя, и была мне выволочка. То есть выговор, в прямом смысле слова: мне две учительницы очень строго выговаривали. Были такие слова: «не смей портить наших ребят!».

Во как! Но потом всё забылось и стушевалось.

И еще одна важная вещь: в этом году вышла первая папина книжка – «Он живой и светится», красивая, с иллюстрациями Виталия Горяева. Для этих иллюстраций мама передала Горяеву целую гармошку моих фотографий – именно так, они были размером примерно пять на пять и склеены гармошкой; снимала мамина подруга Инна Шибаева, я помню ее. Там я был кудлатый и в штанах с помочами. Вот и Дениска в первой книге получился у Горяева тоже кудлатый и с помочами – то есть почти что я. Мне это было очень странно – потому что я знал, что на самом деле это совсем не я, этот мальчик, герой рассказов, с моим именем.

И еще – цифры.

Когда мне исполнилось десять лет, папа сказал: «Поздравляю тебя с первым двузначным возрастом!» Я не понял. Он написал на листке бумаги, при этом считая вслух – «1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 – и вот смотри! 10!»

Я понял, что до трехзначного возраста вряд ли доживу. Мало кто до ста лет доживает. Это было в декабре 1960-го, в мой день рождения.

Да-с, друзья-товарищи. Как это всё грустно, если вдуматься. Моя мама часто говорила, вздыхая: «Если вдуматься…» Получалось, что, если вдуматься, всё не так весело и приятно, как бывает, когда не вдумываешься.

Но потом, буквально через месяц, я встретил в переулке у нашей школы Милочку Давидович, чудесную старуху, они с папой вместе писали слова песен – она жила недалеко, в Трехпрудном, и куда-то шла по своим делам. Она всегда ходила с палочкой. Был январь 1961-го. Шел легкий снег. Милочка сказала:

– А знаешь, какой сейчас замечательный год?

– Какой? – спросил я.

– А вот какой! – И тростью написала на заснеженном асфальте: 1961.

– Ну и что? – спросил я.

Милочка взяла меня за руку и обвела вокруг этих цифр. Я увидел, что кверху ногами они читаются точно так же.

– Это очень редко бывает, – сказала Милочка. – Последний раз было в 1881 году, а следующий раз будет страшно сказать когда. В шесть тысяч ноль-ноль девятом году. Так что нам с тобой крупно повезло, это просто фантастика!

Милочка любила это слово. Она про все говорила «фантастика!».

Мне сразу стало гораздо веселее.

Мария Ивановна

верю – не верю

У Ивана Петровича сын уехал во Францию лет десять тому назад, вести о себе подавал все реже и реже, а потом, кажется, перебрался в Америку и вовсе пропал. Жена у Ивана Петровича тоже умерла, еще раньше. Так что Иван Петрович жил один в своем слишком большом доме в знаменитом поселке «Петрова Роща» – когда-то очень престижном и богатом, а сейчас помаленьку ветшающем. Совершенно один, если не считать шофера и домработницы.

Но однажды в его дверь постучалась – да, именно постучалась, в прямом смысле слова, потому что звонок не работал, и замок на калитке сломался. Иван Петрович открыл дверь сам, потому что как раз был в передней, искал трубку, которую, кажется, на прогулке сунул в карман плаща.

На пороге стояла девушка в клеенчатой курточке и короткой юбке. У нее были некрасивые незагорелые ноги.

– Вам кого? – спросил Иван Петрович, не пуская девушку вовнутрь.

– Я дочка Наташи, Натальи Сергеевны, – сказала девушка. – Меня Маша зовут.

– Охотно верю, – сказал Иван Петрович. – А дальше что? Что за Наташа?

А дальше девушка рассказала ему, вернее, напомнила, что Наташа, ее мама, давным-давно убирала у него на даче, вот здесь, в этом доме. И не только убирала, уж извините за выражение, да. В общем, сами понимаете. А когда забеременела – убежала, скрылась в городе Торжке у тетки. Родила дочку, то есть ее, Машу. Жила, еле выволакивая жизнь, и вот умерла, оставив дочь без куска хлеба в прямом смысле слова.

Иван Петрович осмотрел Машу с ног до головы и обратно.

Поверил ей.

Позвал домработницу, велел дать Маше кусок хлеба. Домработница не поняла. Он сказал: «Шучу, шучу!» Машу накормили ужином и устроили на ночлег.

Маша стала жить у Ивана Петровича.

Она приоделась и похорошела, и даже ноги у нее стали красивого смуглого цвета и почти что стройные. Иван Петрович стал брать ее в гости, на разные вернисажи, премьеры и приемы и говорил друзьям и приятелям: «Знакомьтесь! Это моя, так сказать, ошибка молодости».

Маша сначала ежилась от таких слов. Но потом привыкла, научилась загадочно улыбаться и даже болтать с соседями по высокому столику на фуршете – так, ни о чем, легко и мимоходом. Прижилась в доме. Починила звонок, сделала на калитке цифровой замок с домофоном. Стала покрикивать на домработницу и шофера. Требовала, чтоб ее называли Марией Ивановной.

Домработница и шофер подстроили так, что у Маши на глазах Ивана Петровича из сумочки выпала миниатюра XVIII века, портрет князя Матвея Радзивилла в генеральском мундире, в рамке тех времен из настоящего золота (ведь Иван Петрович был, помимо прочего, коллекционер) – то есть так подстроили, чтобы Маша оказалась воровкой. Но Иван Петрович в это не поверил, а домработницу и шофера выгнал. И совершенно зря, потому что остался наедине со своей «ошибкой молодости», безо всякой защиты и даже без свидетелей.

Но когда он внезапно умер неизвестно от чего, завещав всё своей дочери Маше, из Америки свалился его сын с целой командой юристов. Он живо доказал, что завещание фальшивое, дом и коллекцию продал, а Маше велел катиться на все четыре стороны.

Маша его поцеловала, обхватила левой рукой за шею, а правой попробовала залезть к нему в брюки, но он отпихнул ее и сказал:

– Не, не, ты что. Неудобно. Сестра всё-таки. И люди ждут.

Маша стала объяснять и клясться, что она всё наврала, что она никакая не дочь Ивана Петровича, а просто всё сочинила от нужды и горя, но он не поверил.

– Сказано, катись!

Она горько заплакала, и он дал ей на прощание двадцать тысяч долларов наличными. Он как раз получил с покупателя два миллиона, тоже наличными, и собирался везти деньги в банк, и в прихожей его ждали охранники с автоматами. И вот он вытащил из сумки две пачки и дал ей. Ну, хоть что-то. Она даже сказала «спасибо». А он подвез ее до станции электрички.

Потом в самолете, привольно раскинувшись в кресле бизнес-класса – первый раз в жизни летел бизнесом, вот черт! – он вдруг подумал: «А интересно, эта тварь на самом деле моя сестра?» Но через полминуты эти мысли навсегда испарились из его головы, вместе с клочками памяти об отце, матери и старом доме в Петровой Роще.

Писатель и редактор

из жизни слов

Один человек вдруг решил стать писателем.

«Все пишут, а я что – хуже всех?» – подумал он и довольно быстро написал толстый роман. Послал его в издательство по почте. Три месяца прошло, он позвонил, ему сказали, что еще рано. Через полгода позвонил – сказали, что тот редактор уволился, а новый еще не прочитал. Потом новый тоже уволился.

В общем, прошло четыре года.

Или пять. А может быть, даже шесть. За эти годы писатель успел опубликовать свой роман в толстом журнале, издать отдельной книгой, напечатать его по-фински и по-немецки и получить премию имени Ганса Фаллады. Кроме того, он выпустил еще два романа и три сборника коротких повестей.

Вдруг звонок. Совсем юный голос:

– Я могу поговорить с Ярославом Авдеевичем?

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, Ярослав Авдеевич, меня зовут Карина, я новый редактор подотдела современной романистики отдела русской прозы. Мне ваша рукопись, так сказать, по наследству досталась. Я прочитала.

– Ну и как? – спросил он.

– Не годится, – сказала она.

– А… а почему?

– Очень плохо написано, – жестоко ответила эта самая Карина.

– Вы уверены? – возмутился писатель, потому что за эти четыре или пять, а может, и шесть лет он успел привыкнуть к похвалам. К восторгам поклонников и лести рецензентов.

– Увы, – сказала она. – Абсолютно.

– Может быть, вы мне объясните, чем именно мой роман плох? Я всё понимаю, вы не обязаны, рукописи не возвращаются и не рецензируются, но… Но я ждал ответа целых пять лет! А может, даже шесть! Я уж счет годам потерял!

– Хорошо, – вздохнула она. – Приходите. Поговорим. Вторник – пятница с десяти до шести, комната 3–12. Только не обижайтесь!

– Постараюсь, – сказал он.

Он пришел в издательство назавтра. А для разговора на всякий случай перечитал свой роман, освежил в памяти.

В коридоре он наткнулся на своего старого институтского друга.

По всем законам жанра, друга вчера назначили главным редактором этого издательства. Друг полез обниматься, а потом взял писателя за руку и потащил в комнату 3–12. Закричал с порога:

– А вот кто к нам пришел! Кариночка, знакомься. – И он назвал его имя, отчество и фамилию. – Крупный мастер современной прозы! Кариночка, он не откажет такой красивой девушке, попроси его, пусть он нам чего-ни-то напишет.

– Карина уже читала мой роман, – сказал писатель.

Роман как раз лежал у нее на столе. Задрипанная распечатка.

– О! – сказал друг, который главный редактор. – Прекрасно!

– Ей не понравилось. Она считает, что роман не годится, – жестоко сказал писатель, глядя прямо в глаза юной редактрисе.

– Это еще что за дела? – сморщился главный редактор.

– Извините, – прошептала Карина.

– Она права, – сказал писатель. – Вы правы, душа моя. Я всю ночь читал. То есть перечитывал. Мне тоже не понравилось.

Взял роман со стола, бросил его в мусорную корзину и вышел.

А потом позвонил этой самой Карине и пригласил ее в ресторан. Но она отказалась, потому что у нее был жених и скоро свадьба.

И правильно.

Слепая поэтесса

сон на 2 сентября 2015 года

Приснилась дача – такая, какую я видел, может быть, в свои пять или семь лет, когда мы с мамой-папой-бабушкой снимали «комнату и веранду» где-то по Казанской дороге, в старых поселках, в старинных сыроватых домах с сортиром на улице, с душем в виде черной бочки, поднятой на высоту двух метров на деревянных столбах, к которым прибита клеенка в виде занавески.

Вот такая дача: большой, до ужаса захламленный дом – продавленные диваны, шаткие столы, застеленные линялыми скатертями и заставленные посудой: щербатыми чашками с недопитым чаем, тарелками с недоеденной картошкой, прикрытой блюдцем, а сверху наброшена серая от многократной стирки марля – чтоб мухи не садились; баночки с молоком, полупустые бутылки то ли с вином, то ли с морсом, неясного лиловатого цвета; и конечно, привязанный к ручке приоткрытой форточки марлевый мешочек с самодельным творогом, из него стекает сыворотка в миску, стоящую на подоконнике: в миске вяло шевелит лапками еще живая муха.

Участок большой, окруженный редким штакетником, весь засаженный крыжовником и смородиной – кусты в рамках из тонких реек; хилые вишни и яблони, беленые внизу и подпертые палками, которые вкопаны в землю – в чистую от травы землю с прокопанной вокруг канавкой для полива – и прикручены мочалом к стволам. Грядки с клубникой. Желтеют зонтики перестоявшего укропа. У края веранды, под водосточным желобом – большая бочка для дождевой воды, огурцы поливать. Огурцы любят отстоявшуюся дождевую воду.

Ведрышки, лопатки, цапки, грабли, лейки.

Клумба с ирисами. Гамак, привязанный к двум березам. Рядом раскладушка на маленьком островке дикой травы.

Вот на этой даче мы живем в такой компании: я, жена, взрослая дочь и мой папа, который, как ни странно, жив – ведь все происходит в наше время – жив, но очень дряхл. Но все-таки ему не сто два года, как должно было быть, если бы все было прямо сейчас. Что-то странное со временем: дача точно такая, как в те времена, когда мне было пять, а папе сорок два – но папа старенький, я большой, у меня жена, дочь тоже совсем большая – и, самое главное – мамы нет.

Мама умерла – я это знаю во сне, – а папа жив.

Хотя на самом деле всё было наоборот – папа умер, а мама прожила потом еще целую жизнь, тридцать пять лет после его смерти.

Но снится вот так.

Мне снится, что на нашу дачу, в неизвестно почему распахнутые ворота – вдруг въезжает серая, старая, разбитая, забрызганная пригородной грязью машина «Волга», старая модель, ГАЗ-24, но не совсем старая, не ГАЗ-21.

Машина въезжает по колее, присыпанной мелким гравием, и останавливается перед верандой, где мы все сидим и кто чем занимаемся – жена читает, я ем варенье из банки, накладывая его ложечкой на кусочки хлеба, дочка что-то делает в компьютере, а папа смотрит телевизор, который стоит тут же.

Из машины выходит женщина лет сорока – пятидесяти, крашеная блондинка, со старомодной прической – пышно уложенные косы. В народе называлось «хала». Но эта хала у нее немытая и слегка скособоченная, поддержанная парой небрежно воткнутых шпилек. У нее в руках большая сумка на молнии.

Она входит на веранду и сразу начинает говорить:

– Я хочу рассказать вам о Светлане Петровне Савиной. Она поэтесса. Она очень талантливая поэтесса. Но она слепая. Поэтому она диктует свои стихи. Она написала, то есть надиктовала, то есть создала несколько книг стихов, вот, я могу вам показать!

Она вынимает из сумки тонкие брошюрки в загибающихся глянцевых обложках; такие обычно издаются за счет автора, если автор совсем небогат.

– Светлана Петровна Савина может написать стихи, посвященные вам, вашей семье! – быстро и напористо говорит эта женщина. – Стихи к празднику, поздравления, просто лирические строки, можно также поэму, которая описывает историю вашей семьи в поколениях…

– То есть вы ищете работу для слепой поэтессы? – спрашивает папа.

– Вы ничего не поняли! – отвечает женщина.

– Ага! – говорит он. – Я всё понял: вы просто собираете для нее деньги.

– Идите сюда! – кричит она, хватает папу за руку, тащит его к столу

Она вытряхивает из своей сумки на стол кучу всего: книжки, носовые платки, кошельки, ключи, записные книжки, завернутые в салфетку бутерброды, туфельки-балетки в прозрачном пакете, ключи, какой-то мелкий бумажный мусор – и наконец находит смятый почтовый конверт.

Достает оттуда деньги. Тысячную купюру и три сотенных.

– Вот, – говорит она папе. – Это вам. Светлана Петровна Савина решила вам помочь материально. Это вам. На лекарства. На фрукты. На что хотите.

Папа безвольно берет эти деньги.

– Вот! – говорит она. – Вы думали, Светлана Петровна послала меня просить? У вас? О, боже! Светлана Петровна знает, что вы старый больной человек. Она послала меня вам помочь!

Я доедаю кусок хлеба с вареньем, встаю, вырываю деньги из папиных рук, хватаю со стола конверт, сую туда деньги, а конверт вместе со всем барахлом запихиваю обратно в сумку и кричу:

– А ну вон отсюда!

Женщина вдруг начинает плакать. Говорит:

– У меня нет дома. Уже давно. Я живу в этой старой машине. – Она кивает на разбитую серую «Волгу». – Я езжу по знакомым. Я никому не нужна. Но хоть вы, вы-то хоть, позвольте мне хоть на денек остаться!

Я оглядываюсь вокруг. Никто – ни жена, ни дочь, ни папа – не поднимают головы. То есть мне самому решать. Мне ее жалко. Усталая несчастная женщина. Но мне страшно – какая-то аферистка, не пойми чего…

Тут дверь открывается, и на веранду входит моя старая знакомая и наша – в этом сне – дачная соседка Катя Алексеева.

– Катя, – говорю я. – Помоги мне выгнать эту аферистку.

– Неужели никто меня не узнал? – несколько театрально восклицает женщина.

– А кто вы? Скажите, кто вы? – спрашиваю я.

– Ха-ха-ха! – еще театральнее смеется она.

Садится и снимает разношенные туфли. У нее отекшие ноги, сильно скошенные наружу пальцы и выпирающие покрасневшие косточки. Она растирает их руками.

– Катя, – говорю я. – Помоги мне!

Катя Алексеева, заложив за уши свои роскошные черные волосы, нагибается к этой женщине, что-то ей шепчет. Женщина снова надевает туфли, встает и уходит, сопровождаемая Катей, не глядя на нас. Усаживается в машину. Вой стартера, стук и тарахтенье старого мотора, лязг коробки передач. Машина задним ходом выезжает с нашего участка. Катя Алексеева закрывает ворота, возвращается.

– Она сказала, что она твоя мама, – говорит Катя.

– Папа! – кричу я. – Папа! Это правда мама была?

Но папа только посвистывает в ответ, глядя в телевизор, в старый-престарый «КВН» с большой водяной линзой перед крошечным экраном. Там поет хор Пятницкого.

Paul et Pauline

туда и обратно

«Дай-ка я тебя искупаю», – сказал профессор Павел Сергеевич студентке Поле. Он привел ее к себе в номер, дело было на конференции, аспиранты и студенты тоже были, и одна девочка так беззаветно смотрела на него из первого ряда, что он сначала позвал ее выпить кофе, потом погулять по темнеющему городу, потом поужинать, а ресторан был как раз в гостинице, ну а там она сама пошла не к выходу, а к лифту.

«Я хочу тебя искупать», – промурлыкал Павел Сергеевич, снимая с худеньких плеч Поли тонкий свитер, расстегивая ее лифчик и подталкивая к двери ванной, отворяя воду, налаживая душ и искоса глядя в зеркало, как она, присев на краешек унитаза, стаскивает с себя узкие, в облипочку, джинсы. Павел Сергеевич специально затеял это купание, чтобы себя немного раскочегарить, как он произнес в уме, – потому что он за целый день устал, в ресторане объелся, выпил два бокала сухого вина, и вообще был немолод.

А Поля была неприлично молода, лет двадцати. Павел Сергеевич мылил ее гостиничным шампунем, скользил по ней пальцами, буравил душем все места, а она жмурилась и подставлялась. По ходу дела он сам почти разделся, остался только в белых трусах с какой-то модной маркой, но насчет раскочегариться дело шло небыстро, и поэтому он слегка промокнул Полю махровой простынкой, отвел в комнату, положил на широченную кровать и принялся везде расцеловывать и причинять ей всякие утонченные ласки. В дело пошли даже бутылочки из минибара – круглые, плоские, квадратные и треугольные, и ей это очень нравилось. Но наконец все встало на свои места, и он начал ею, как говорится, обладать.

О, это было прекрасно, она наслаждалась изо всех сил, и давала наслаждаться ему, выгибалась дугой, мостиком, прямо-таки летала в постели, да, да, он вдруг увидел, что между ней и ним – она была сверху – два вершка воздуха и никакого касания, она висела над ним, сотрясаясь от страсти, и капли сладкого пота летели ему в губы с ее груди – но вот она упала на него, скатилась налево и легла рядом, переводя дыхание.

– У меня никогда не было такого секса, – сказала она через полминуты. – Можно я буду на «ты»?

Он кивнул и хотел добавить: «И не будет!» – но потом решил, что это пошлое самохвальство, и только вздохнул в ответ.

Но она сама сказала:

– У меня ни с кем не будет такого секса, как с тобой.

– Ну, что ты… – улыбнулся Павел Сергеевич. – Конечно, будет. Будет у тебя любимый человек, и не один, наверное, а потом у тебя будет молодой прекрасный муж, и секс у тебя будет ой-ой-ой, страшное дело, куда уж нам, старикам. Вспомнишь про меня и посмеешься.

– Нет, – упрямо и отчасти даже зло сказала она. – У меня такого секса, как с тобой, ни с кем не будет.

– И что поэтому? – встревожился Павел Сергеевич.

– Поэтому я хочу за тебя замуж.

– Господи! Я женат.

– Разведешься, – сказала она.

– Лихо, – засмеялся он. – А зачем тебе?

Она встала, взяла мобильник из кармана его брюк, и стала искать в списке номеров. «Ага, – бормотала она. – Андреев, Антонов, Арзамасцева, Артемьев, нет… Ага! Вот! Дом. Дом капслоками. Оно…»

– «Дом» капслоками, оно? – спросила она. – Как жену зовут? Ну, неважно. – И она нажала клавишу. – Я ей все объясню.

Павел Сергеевич вскочил, вырвал у Поли телефон, кинул его в угол комнаты.

– Пустое, – сказала Поля. – Я запомнила номер, я все равно сделаю, как решила.

– Но зачем?! – воскликнул Павел Сергеевич.

– Для секса. – И она голая прижалась к нему; он был тоже голый, но оттолкнул ее.

– Ну допустим, – сказал он, снова улегшись на кровать. – Допустим, ты рассоришь меня с женой. Допустим, мы с ней разойдемся. Допустим, я на тебе женюсь. Но мне пятьдесят шесть, а тебе сколько? Двадцать? Что будет дальше? Когда я стану совсем старый?

– Девятнадцать, – сказала она. – Дальше? Дальше, если я тебя полюблю, то буду лелеять твою старость до самой смерти, дай бог тебе прожить сто лет. А если не полюблю – брошу, когда секс кончится. И ты вернешься к своей жене. Видишь, я тебе все честно сказала.

– Вон отсюда, – сказал Павел Сергеевич. – Одевайся, и вон!

– Напрасно-с, – сказала Поля. – Была бы честь предложена.

Она взяла с кресла одежду. Натянула чулки, надела панталоны до середины бедра, застегнула пояс вокруг талии, прикрепила чулки подвязками, зашнуровала ботиночки, потом надела корсаж, застегнула все крючки, влезла в узкую длинную юбку, надела белую блузку, повязала бархатный шнурок под воротник, потом – жакет и шляпку с цветами.

Павел Сергеевич глядел на нее, открыв рот.

С улицы через раскрытое окно пахнуло сеном, прелым листом и навозом; раздалось лошадиное ржание.

– Павлуша, – сказала она, махнув рукой в перчатке. – Пора запрягать!

– Так точно, Полина Трофимовна! – сказал Павлуша, вскочил с кровати, прыгнул в порты, ловко замотал онучи, надел лапти, косоворотку, накинул сверху суконный кафтан и побежал к двери. – Сию минуточку-с!

Он прожил у нее в имении два года. Потом однажды забрался в товарный вагон только что открытой Московско-Казанской чугунки и вернулся домой.

Жене сказал, что его держали в СИЗО и не давали позвонить домой. Жена поверила, потому что у нее уже был другой человек, тоже профессор и даже завкафедрой.

Тогда Павел Сергеевич написал воспоминания о своей жизни в русском пореформенном поместье. Чистый нон-фикшн. Но ему не поверили, хотя там было много драгоценных точнейших деталей. Ну, подумаешь, читал Терпигорева-Атаву, Энгельгардта и вообще всех этих народников…

«Девчонки! Тут вот какое дело»

страна советов

«Мы с моим молодым человеком давно встречаемся и даже живем вместе.

То есть сначала мы просто встречались так, уси-пуси, кафе-цветочки, кино-прогулки. Мы были осмотрительны в личной жизни, потому что мы уже не дети, нам было уже к тридцати, и мы успели получить тяжелые разочарования.

Потом стали уже встречаться серьезно – ну, вы сами понимаете! И все было очень хорошо, мне понравилось, и ему, кажется, тоже.

Потом он стал у меня жить, потому что у меня была квартира от покойной бабушки, но потом бабушкина сестра вдруг оказалась жива и сволочь, так что нам с ним пришлось съезжать, я обратно переехала к маме с папой, а он тоже к своим родителям, но потом они все-таки умерли, и я смогла переехать к нему, и мы стали жить опять вместе, вести общее хозяйство, и у нас был секс примерно два-три раза в неделю, потому что он много работал и очень уставал, а я проявляла понимание и особо не требовала ничего, ни секса через силу, ни каких-нибудь подарков и украшений, хотя он мне дарил на день рождения и другие праздники всякое, в том числе и довольно дорогое, когда стал прилично зарабатывать.

Но мы пока не женились, потому что хотели проверить чувства, и с чувствами все было в порядке, я на сторону не глядела, и он тоже, кажется, мне не изменял, и вот так мы с моим молодым человеком прожили вместе уже тридцать восемь лет, и все было хорошо, а теперь он всё время бурчит что-то под нос, всё время выходит во двор посидеть на лавочке один, а когда я ему говорю: “Давай вместе посидим!” – отвечает: “Оставь меня в покое!”

Девчонки, посоветуйте, что делать, когда твой молодой человек, с которым ты уже так давно встречаешься, вдруг теряет к тебе интерес?»

Хеппенинг, то есть случай

из окна

Уже потом служащая нижегородской гостиницы «Азимут» сказала мне, что четвертый этаж, где я жил, – единственный, где нет вентиляции. Кажется, ее просто забыли сделать.

Но это я узнал потом, когда уезжал.

А тут проснулся ровно в четыре утра – от духоты.

Номер был маленький, а оставить окно открытым было невозможно, потому что внизу веселились разные молодые люди. Нет, они не пели песен, не орали и не скандалили – они просто разговаривали и смеялись, но довольно громко.

Это была широкая терраса, даже скорее площадка с низкой каменной оградой, на высоте, на стрелке Оки и Волги, на окской высокой стороне. Внизу текла медленная река; старый грузовой порт, вид на Канавинскую сторону; вдали была видна чуть обмелевшая, с торчащими длинными островками Волга; парадно подсвеченные церкви были на той и на этой стороне; автомобильный мост, по которому двигались желтые и красные огоньки – ко мне и от меня.

А на площадке стояли лавочки – большая часть спиной к реке, но несколько – лицом, в таких специальных выступах ограды. Для любования пейзажем.

Там тихо – но довольно громко – веселилась молодежь. Какие-то разворотливые люди пригнали сюда машину с кофе, такую, что ли, кофе-станцию на колесах, а другие привезли фургончик с кальянами. Сладкий дым долетал до моего четвертого этажа – тем более надо было закрывать окно.

Вот.

А в четыре часа я проснулся.

Рассвета еще не было, небо даже еще не начинало подсиниваться.

Я открыл окно, посмотрел вниз. Было тихо. На площадке были только две женщины.

Одна расхаживала вдоль ограды. Десять шагов налево, десять шагов направо. Она была рослая и стройная, длинноногая, в узкой короткой юбке, на высоких каблуках, в какой-то красивой кофточке. Брюнетка, с гладкой короткой стрижкой.

Вторая сидела на лавочке и смотрела на темную реку, на одинокие в такой поздний час огоньки машин, на бакены и медленно проплывающую баржу. Она, наоборот, была блондинкой, яркой до желтизны. Или это желтый фонарь ее так подцветил? На ней был свитер; она сидела, обняв себя руками за локти.

То есть она сидела спиной ко мне и к брюнетке, которая все расхаживала взад-вперед. Эти две женщины совершенно не замечали друг дружку.

Брюнетка достала мобильник и, очевидно, ответила на звонок. Самого звонка я не слышал – то ли его заглушал слабый шум ветра и тихий гул ночного города, то ли хозяйка поставила свой телефон на «без звука».

Через пару минут подъехало такси – маленький белый «Рено» с желтым пластмассовым гребешком на крыше. Брюнетка подошла к машине, открыла дверцу, что-то сказала – очевидно, убедилась, что это по ее заказу – и села рядом с водителем.

Такси не уехало.

Сначала я думал – ну да, не может же машина сразу сорваться с места. Надо пристегнуть ремень, назвать адрес. Может быть, даже чуточку поспорить с водителем насчет маршрута. Но сколько на это нужно? Полминуты? Минута? Ведь же не больше!

Машина стояла почти десять минут, я заметил по часам. Мне не спалось, и я стоял у окна, опершись локтями на подоконник. Сказал бы «высунувшись наружу» – но там была комариная сетка, не высунешься.

Итак, прошло восемь минут с чем-то.

Наконец, такси тронулось. Проехало метров пятнадцать влево, развернулось, двинулось назад и скрылось за поворотом этой террасы, она же площадка над стрелкой Оки и Волги, под окнами гостиницы «Азимут».

Блондинка, сидевшая на скамейке, резко встала и всплеснула руками. Сильно, возмущенно и даже как будто бы демонстративно. Повернулась спиной к реке, лицом к гостинице. Достала из сумочки мобильник. Набрала номер. Приложила к уху. Подождала. Нажала отбой. Сунула его назад в сумочку. Громко сказала «Тьфу!». И снова села на скамейку лицом к реке.

Что это было?

Я попытался составить какой-то сюжет, связать блондинку, брюнетку, шофера такси, того, кому звонила блондинка, того, к кому ехала брюнетка, и, может быть, того – или тех? – кто остался в гостинице… – но потом решил всё оставить как есть.

Так гораздо лучше.

Поэтому я закрыл окно, задернул занавеску – блондинка всё еще сидела на скамейке, обхватив себя за локти, – и лег спать.

Сургут – Москва

сон на 15 октября 2015 года

Я вернулся из города Сургута, и мне приснился вот какой сон.

Я в Сургуте. Приехал на встречу с читателями. Вдруг вижу, что забыл дома рассказы, которые мне предстоит читать. Поэтому мне надо быстренько попасть домой, в Москву.

Ночь. Я выхожу из гостиницы «Метрополис», где я остановился. Верчу головой – рядом автобусная остановка. Какие-то люди стоят. Объясняю им проблему. «Говно вопрос, – отвечают. – Автобус номер 18. Он, правда, редко ходит. Ух ты! Вот как раз он идет, повезло тебе, мужик!» Я спрашиваю: «А сколько остановок?» Они говорят: «Там объявляют громко, не бойся!»

Влезаю в автобус. Там касса, как в старое время – тумба, пластмассовая верхушка со щелью, и сбоку ручка, выкрутить билеты. Я смотрю – там в основном сторублевки лежат. Я тоже кидаю стольник, выкручиваю себе билет, сажусь. Автобус едет. В окне – гостиница «Обь», «Сургутнефтегаз» и прочие местные красоты. Водитель объявляет: «Следующая остановка – Пушкинская площадь, Страстной бульвар».

Автобус останавливается, не доезжая до угла Большой Дмитровки, там, где уже начинается Страстной, а налево – кино «Россия» и Пушкинская. Но, повторяю, не доезжает. Останавливается напротив Козицкого переулка.

Выскакиваю наружу.

Думаю: вот ведь как хорошо. Пять минут, и ты в Москве, и какое удобное место: сейчас пройду через Козицкий на Тверскую, сяду на троллейбус и доеду до дому (а во сне я живу где-то около Маяковской).

Перехожу Большую Дмитровку, вхожу в переулок и вдруг чувствую, что мне очень холодно ногам. Смотрю на свои ноги – господи! Я в белых махровых гостиничных тапочках! Вот дурак, выскочил, забыв ботинки надеть! Что делать? Ну, думаю, наплевать. Как-нибудь. А дома уже найду себе ботинки.

Иду по темному Козицкому. Вдруг мне навстречу компания, только что из кафе вышли, человек семь или восемь. И все, как нарочно, в красивых, крепких туфлях. Завидно. Мне еще холоднее ногам стало.

«Нет, – думаю, – поеду назад в Сургут».

Возвращаюсь и вдруг вспоминаю – улица-то односторонняя! Где остановка в обратном направлении – непонятно. Пытаюсь сообразить. Ах, да! У Петровских ворот. Значит, по Страстному бульвару шлепать – это же еще дальше, чем по Козицкому до Тверской.

Неприятное ощущение выбора между двумя «плохо».

Слава богу, тут я проснулся.

В Сургуте.

В очень теплом – прекрасно, мягко теплом, как натопленный деревянный дом – гостиничном номере…

И вечный звук!

этнография и антропология

24 октября 2015 года, Калининград.

Ресторан «Хофбург», солидное заведение в атриуме гостиницы «Гелиопарк», в чудесном месте, в так называемой «Рыбной деревне». Кормежка отличная, сервис тоже, официанты носят тарелки, накрытые серебристыми колпаками, и это касается бизнес-ланча тоже, вот что удивительно. В просторном зале, кроме нас с Яной Скурихиной, сотрудницей Областной библиотеки, – еще какие-то господа обедают (возможно, как и мы, поедают бизнес-ланч). В дальнем конце зала – банкет. Судя по всему, день рождения. Молодая, красивая и холеная дама в узком красном платье с голой спиной принимает поздравления, букеты и пакеты; рядом с ней дочь лет пяти, принцесса, кисейная и синеглазая, вся в золотых локонах. Поет настоящий певец, ему тихонько аплодируют.

Платья шуршат. Бокалы звенят. Букеты радуют взор. Официанты скользят по паркету.

И над всем этим шиком и благолепием пронзительно и настырно воет дрель.

Ресторан, как я уже сказал, в атриуме. То есть наверх уходят четыре, кажется, этажа – в виде галерей. С одной из галерей раздается этот звук – кошмарный, тонкий, упорный, наплевательский на всё.

Время, прошу заметить, четыре часа дня. День, прошу заметить, суббота. Выходной то есть.

Зову официантку.

– Что это? – спрашиваю, показывая вверх.

– Где? – спрашивает она в ответ.

То есть она не понимает вопроса.

– Дрель! – говорю я.

– А! – говорит она. – Что-то чинят, наверное…

– И долго они так будут чинить? – спрашиваю сурово.

– Минутку.

Она зовет метрдотеля, даму тоже молодую, но чуть постарше. Она снова объясняет мне, что «там что-то чинят». Я, со своей стороны, пытаюсь объяснить, что такое безобразие извинительно в одном и только одном случае: если случилась серьезная авария. Например, прорвало трубы. И если сию минуту не починить, то будет большая беда. Но если охота перевесить дверь или высверлить гнездо для новой розетки – то это не надо делать в субботу днем, когда люди обедают, а некоторые и празднуют. Она смотрела на меня, не совсем понимая, о чем я.

Наверное, в ней жило какое-то старое убеждение: «чинить» значит работать, то есть дядя наверху занят серьезным делом, а сорок человек внизу «обедают», то есть развлекаются, то есть бездельничают, а значит, хрен с ними, потерпят.

Я строго сказал:

– Так-так. Значит, дрель входит в стоимость обеда?!

Сам не знаю, что это могло бы значить. Но на нее подействовало. Она сказала, что сейчас пойдет и всё устроит.

И действительно, через полминуты наступила сладчайшая тишина.

Это я к чему?

Это я к тому, что из сорока человек, обедавших в этом ресторане, включая солидных господ, которые праздновали день рождения красивой дамы под песни настоящего живого певца, – никто-никто, кроме меня, не попытался заткнуть эту наглую беспардонную дрель.

Почему они такие терпеливые?

Или это я такой уникально капризный?

Капризы

этнография и антропология

Нижеследующий пост я опубликовал в Фейсбуке 8 ноября 2015 года.

К моему удивлению, он собрал 2716 лайков и 67 перепостов.

Итак, история.

«Пришли мы с женой в ресторан. Ужин по случаю дня рождения одного нашего знакомого. Ресторан хороший, известный. Мы чуть опоздали. Поздравляем юбиляра, садимся на свое место. Подходит официантка:

– Молодые люди, что будете пить? Какой вам салат положить? – Очень вежливо и услужливо.

Я говорю:

– Простите, мадам или мадемуазель, но мы уже далеко не молодые люди.

– Извините.

Через полминуты:

– Молодые люди, салат с тем-то? Салат с сем-то?

– Мадам! – говорю. – Сколько вам лет?

Она краснеет:

– А какое это имеет значение, молодой человек?

– Огромное, – говорю. – Если вам восемьдесят пять или девяносто, тогда вы имеете право называть меня “молодым человеком”. Если вам трудно называть меня “господином”, зовите меня попросту – “папаша”. Или даже “дедуля”. Вам же лет двадцать пять, максимум тридцать? Так?

– Так, да, мне двадцать семь.

– Так что выбирайте. Папаша или дедушка, месье или сударь, господин или даже гражданин! Поняли?

– Всё поняла. Извините. – Трехсекундная пауза. – Простите, молодые люди, так вы какой салат выбрали?

– Мэтр! – крикнул я. Подошел мужчина в смокинге. – Прошу вас, дайте нам другую официантку. Она, как бы это сказать… – Он строго посмотрел на нее и вопросительно на меня. – Она… Нет-нет, она не хамит. Но она меня раздражает. Попросите кого-нибудь другого.

Вот такие капризы.

Ничего с собой поделать не могу. И стараться не буду».

В комментах развернулись настоящие баррикадные бои. Те, кто больше всего ценит порядок и комфорт, в том числе моральный, остались в меньшинстве. Их – и меня тоже – обзывали неинтеллигентными людьми, барствующими снобами, выскочками и даже хамами. То есть настоятельную просьбу к официантке не обращаться к клиенту так, как ему не нравится, сочли барством и хамством. Больше того: говорили, что из-за меня (из-за таких, как я) бедную девушку в ту же минуту выгонят с работы…

Интересно, что никто из защитников прав официантки не заметил двух вещей.

Первое. Я не требовал от нее ничего необычного или, боже упаси, неприличного. Я не просил, чтобы она называла меня «ваше высокопревосходительство», кормила меня с ложечки или танцевала на столе.

Второе. Я целых три раза (три раза!) просил ее не называть меня «молодым человеком», но она как будто бы нарочно это повторяла. И только тогда я попросил мэтра ее заменить.

Так я и не понял, прав я был или нет.

Загреб

посвящение Лере Манович

Писательница Лера Манович рассказала историю про девушку Женю, которая очень сильно любила одного человека – Максим его звали, он был старше ее. Когда у него обнаружили рак, она продала свою квартиру, чтобы были деньги на лечение. Потому что у него таких денег не было, у его родных и друзей тоже. А у нее была дорогая квартира в старом доме в хорошем районе, парк виден из окна, единственное наследство от умерших родителей, и вообще отчий дом, любимое пристанище. Но она хотела спасти Максима, и вот она продала квартиру, чтобы его лечить. Надо сказать, он был против такой жертвы. У него был рак на четвертой стадии, безнадежное дело, и он не хотел, чтобы Женя осталась бомжом после его смерти. Он даже сочинил историю, что, дескать, его гражданская жена уже всё оплатила. То есть и денег не надо, и, оказывается, у него жена есть – о чем Женя и не подозревала. Он специально так придумал, чтобы она обиделась и его бросила.

Но она не бросила. Она догадалась, что всё это – благородные отговорки, и продала квартиру, и была счастлива.

Но Лера Манович не знала, чем эта история закончилась.

А я узнал через общих знакомых.

Рассказываю.

Максим вылечился. Чудо, один шанс на тысячу – и этот шанс выпал ему. Он не просто выздоровел, но совершенно преобразился. Он был художником, но тогда, до болезни и выздоровления – совсем никчемным, то есть не особо талантливым и вдобавок ленивым. Разве что был способен обаять, очаровать, оковать собою двадцатилетнюю девочку – в свои почти сорок бездарно прожитых лет.

Но тут всё переменилось. Он стал строг и сосредоточен, слегка пополнел и красиво поседел. Первая же серия его новых картин была успешно выставлена и хорошо продана; он получил стипендию от фонда Граупнера и уехал на год в Мюнхен; потом переехал в Загреб и женился на известной галеристке Любе Циглар. Но в Москве появлялся часто.

Однажды ему позвонил старый приятель и попросил о встрече.

Максим позвал его в свою московскую квартиру. Сели на кухне. Максим сварил кофе, достал коньяк, открыл коробку конфет.

– Почему ты на ней не женился? – вдруг спросил приятель.

– Тебе это обязательно знать?

– Нет, не обязательно.

– Тогда ладно… – вздохнул Максим. – Тогда попробую объяснить. Ты мог бы жениться на святой? На настоящей святой, в прямом смысле слова? – вдруг горячо воскликнул он. – Ее можно обожать, боготворить, молиться на нее, но нельзя же ей сказать «погладь мне рубашку, а на обед свари борщ».

– Ну, погладил бы сам, – пожал плечами приятель. – Или нанял бы прислугу.

– Она бы не позволила! – засмеялся Максим. – Я же говорю: святая. Ты бы мог лечь в постель со святой? Я – нет. То есть просто лечь, – он засмеялся, – рядышком полежать на спине, знаешь, бывают такие надгробия в католических соборах… А вот насчет… – И он замолчал, подбирая слова.

Он, конечно, хотел сказать «трахать» или еще крепче, но вспомнил одну существенную для дружеских отношений подробность.

Приятель был влюблен в Женю и не скрывал этого. Это он когда-то познакомил ее с Максимом, позвал свою девушку в гости в мастерскую к знакомому художнику, и простить себе этого не мог. Он даже обрадовался, когда Максим заболел. Погорюет и забудет, и моею будет. Он поглядел на Максима, вспомнил эти злые фантазии и поморщился. Тем более что Максим не умер. Ну и хорошо.

– Да, так вот, – осторожно сказал Максим. – После больницы у нас ничего не было. Я не мог. Какой-то, – он приложил кулак к груди и подвигал его вправо-влево, – какой-то железный запрет. Я ей бесконечно благодарен. Настолько благодарен, что она для меня вроде ангела. Святая, я же сказал. А кстати, – Максим наивно округлил глаза, – а почему ты сам на ней не женился? Восемь лет прошло, сколько можно?

– Угадай! – осклабился приятель.

– Прости, – сказал Максим.

– Ничего.

– Ты вообще зачем завел этот разговор? – спросил Максим.

– Она заболела.

– Тоже рак? – Максим схватился за сердце.

– Рак. Слава богу, не четвертая стадия, как у тебя было. Вторая. Шансы есть. Но денег нет. Совсем. Она не работает. Живет у тетки. Тетка старая, живет на пенсию.

– Я ей бесконечно благодарен. Я бы продал всё! – У Максима задрожал голос. – Вот эту квартиру, дом в Загребе, дачу в Черногории, квартиру в Берлине, всё! Бомжом бы остался, ради нее… Но понимаешь, старик, вся моя недвижимость записана на жену.

Охрана Гендера

этнография и антропология

Я приехал в прекрасный большой российский город К., расположенный на берегу реки В.

Раскрыв в гостиничном номере чемодан, я обнаружил, что забыл несессер с мылом-щеткой-пастой и бритьем. Спустился в рецепцию. Мне рассказали, где тут ближайший универсам. Было около десяти вечера, надо было спешить, но я успел.

В огромном зале я носился между стойками с разным товаром, пока меня не остановила охранница. Высокая, красивая и очень молодая – лет двадцати, не более – блондинка в униформе. Она спросила, что я ищу, и тут же мне помогла. Даже положила мне в тележку зубную щетку, мыло и пасту (причем – умеренной цены, ибо я объяснил ей, что приехал на пару дней, забыл несессер, и вполне обойдусь чем-нибудь самым простым).

Я спросил:

– А дезодорант есть?

– Есть! – И она показала мне целую полку больших флаконов со спреями.

– Куда мне такую дулю! – сказал я. – А шариков нет?

– Сейчас… – Она нашла полку с шариками, провела по ним пальцем и отрицательно помотала головой.

– Да вот же они! – не понял я.

– Мужчина, они же женские! – сказала она.

– Ну и что?

– Как это – ну и что? Женские, я же говорю!

– Ну, – сказал я. – Давайте я найду что-нибудь без запаха, а? Никто и не догадается, что это женский дезодорант. Ладно?

– Ну, ладно. – Она нехотя согласилась. – Тем более что вы на пару дней всего…

– Так, – сказал я. – А нет ли тут одноразовых бритв?

Она вытащила мне пачку дешевого синего «Жилетта».

– А это что? – сказал я, увидев какие-то очень красивые бритвы, и потянулся рукой.

– Да вы что! – Мне показалось, что она едва удержалась, чтобы не шлепнуть мне по руке. – Вы что! Это же женские!

– Ну и что? – возразил я. – Видите, написано: нежное бархатное бритье! Вот мне это нравится, не то что «Жилеттом» рожу драть.

– Мужчина, – сказала она. – Ведь этими бритвами женщины ноги бреют, и не только!

– Ну и что? – Я вошел в полемический раж. – Вы же мне разрешили взять женский шарик, в смысле дезодорант?

– Шарик – это совсем другое, – сказала она.

– Но почему?! – воскликнул я.

– Да как вы не понимаете! Шарик – это для подмышек. У вас подмышки, и у женщин тоже подмышки… Но неужели вы, мужчина, будете себе щеки брить, чем женщины себе сами знаете что бреют?!?! Нельзя так!

Ну, нельзя так нельзя.

Взял «Жилетт». Тем более что он раза в три дешевле этих, как их там, типа “Venus”.

Выгодно быть мужчиной!

Дизайн

сон на 3 ноября 2015 года

Мне приснился совсем чудесный и прекрасный сон: как будто я стою в очереди.

В огромной, длинной и тесной. В большом и совсем пустом от товаров магазине. Все стоят к одному прилавку.

Продается хрен. Только хрен. Один хрен. Вернее, два хрена в одни руки. Но хрен, расфасованный в чудесные светло-бежевые пластиковые мягкие пакеты-бутылочки, с красной крышечкой. С красивой надписью по-русски – «тертый ХРЕН в уксусе» – и внизу по-английски тоже: “grated horseradish in vinegar”. Красиво.

Стоящий рядом со мной дядька говорит:

– А ведь хороший дизайн!

– Да, – говорит его сосед. – Можем ведь, когда захотим!

– И вообще хрен очень полезен в смысле фитонцидов, – говорит тетя.

Все кивают.

– И как закуска – класс! Эх, сейчас домой приду, хренку на черняшечку, стопарик опрокину, иэхх!

– Ой, – говорит кто-то еще. – Прямо слюнки текут. Да, хрен – это хорошо.

Вдруг впереди какой-то шум. Выволакивают еще пару ящиков. Продавец кричит:

– Скажите, чтоб не занимали! Два ящика осталось. – Он пересчитывает людей в очереди.

– Что ж ты левой рукой людей считаешь, сука! – вдруг взвизгивает старик блатного вида, с фиксой и наколками на руке, и швыряет в продавца смятую пустую пачку из-под «Беломора». – Пидарас! – бьется почти в истерике.

– Споки, споки, – уговаривает старика накрашенная девица. – Споки, деда, всё бу хо!

Он матерится и сбрасывает ее руку со своего плеча.

Очередь бушует и урчит. Меня сильно стиснули. Боязно, что сейчас лопнет витринное стекло, к которому я прижат. Рассматриваю сквозь него единственный на всю витрину пакет-бутылочку с хреном. Пытаюсь прочитать, made in где. Вижу – в России. Почему-то думаю: «Ну, это хорошо».

Выходит директор. Лысый, с синей родинкой на лбу. Кричит:

– Господа! По одному пакету в руки, и чтоб тихо! Зато всем! Эдик, запри двери, уже без четверти! Господа, всем достанется! Господа, вы вот так согласны?

Толпа умиротворенно вздыхает. Блатной старичок плачет и целует накрашенной девице руку.

– Да, – говорит дядя. – Хороший все-таки дизайн! – И толкает меня локтем в бок.

– Да, – говорю. – Дизайн неплохой.

Бдительная Фирюза

сон на 7 ноября 2015 года

А вот вам веселый сон. Вот такой.

Как будто бы я читаю книгу (мне, кстати, часто книги снятся), но эта – просто чудо. Маленького формата, на плохой бумаге, зато с картинками. Затрепанная, потому что издана в 1930-е годы в Сталинабаде, кажется. Сборник стихов для детей и молодежи. А в конце поэма про Фирюзу. Сюжет: где-то в глубине Сибири строят секретный военный завод. На стройке работает много всякого народа, в том числе и таджик Махмуд. Про него сказано «Плохо говорит по-русски, по-таджикски хорошо, по тропинкам горным узким сам в СССР пришел». Что значит «сам»? «У него в Афганистане всех убили англичане». В общем, беженец, пробрался в Страну Советов, где есть работа и справедливость. Тем самым понятно, что с документами у него плохо. Но ему поверили, он стал каменщиком, потом бригадиром. Потом ему доверили чертежи самого главного цеха. Но вот тут появляется красавица Фирюза. У них начинается быстрый роман прямо на танцах. «Комсомолка Фирюза, поглядев ему в глаза, с ним беседует на «ты» и ведет его в кусты».

Ну, а потом – «после всех приятных дел – сообщила в спецотдел».

Потому что Махмуд, как выяснилось, не обрезан. «Просто смуглый он брюнет, а сунната[4] нет как нет». То есть на самом деле он не афганский беженец, а английский шпион…

Вот такой урок бдительности для комсомолок. На завершающем рисунке – псевдо-Махмуда держат за белы руки чекисты в портупеях, а Фирюза пальцем показывает на его штаны.

Что есть красота? И почему ее обожествляют люди?

Однажды я разговорился с одной дамой и сказал ей:

– А вот один мой приятель рассказывал, что девушка, с которой он жил полгода, наверное, еще студентом, она тоже была студентка, но у него была отдельная квартира, и девушка там с ним жила… так вот! за всё это время он ни разу, он клялся, что ни разу – не видел ее не накрашенной. Я, кстати, ее отлично помню, темноволосая, очень яркая, всегда глаза подведены, ресницы подкручены, помада, тон и всё такое… Вот он и говорит, что она всегда просыпалась раньше… И ложилась позже его. Ну, молодые ведь! Натрахались до полной отключки, он заснул – и, наверное, она тогда ходила умываться. Так он предполагал. Так он мне рассказывал. Ужас вообще-то.

Дама пожала плечами и сказала:

– По-моему, очень правильно. Меня мой муж ни разу, мы живем уже двадцать два года, ни разу не видел с вымытой головой. С только что вымытой, после мытья головы, я имею в виду. Чтоб замотанная полотенцем, и потом с мокрыми прядями, фен и все такое. Никогда! Правда, он рано на работу уходит, и приходит поздно…

– Ха, – сказал я. – А когда на пенсию выйдет? Скоро ему на пенсию?

– Скоро, – сказала она. – Я думала об этом…

– И что ты решила? (мы с ней давно на «ты»)

– В парикмахерскую, наверное, буду ходить.

– Не дороговато будет? – засмеялся я. – Тем более если муж на пенсии?

– А что делать? – Она была совершенно серьезна. – Ну или постригусь совсем под мальчика, на один сантиметр. Старушкам это идет…

И она засмеялась через силу.

Весьма конфиденциально!

истинное происшествие

Эта история произошла с моей знакомой, которая работает заместителем директора крупного государственного предприятия в одном областном городе.

Она шла по коридору мимо приемной директора своего предприятия. Дверь была открыта, и она услышала, как секретарша директора говорит по телефону:

– Мобильный Натальи Петровны? Сейчас, сейчас… Да вот она идет, вот она, сейчас я ей трубку дам! – поманила ее рукой и, передавая трубку, шепнула: – Из Москвы, из Министерства!

– Да! – сказала Наталья Петровна, моя знакомая.

– Добрый день, Наталья Петровна, – сказал голос в трубке. – Такой-то, референт заместителя министра. Продиктуйте мне номер своего мобильного телефона. Заместитель министра такая-то (он назвал хорошо известную Наталье Петровне фамилию) должна сообщить вам весьма конфиденциальную информацию. Вам необходимо пройти в свой кабинет, закрыть дверь и ждать звонка.

Наталья Петровна сделала всё, как велено.

Мобильный зазвонил через пару минут.

– Здравствуйте, Наталья Петровна! – услышала она женский голос. – Это такая-то, заместитель министра.

– Здравствуйте.

– Я должна сообщить вам строго конфиденциальную информацию. Поэтому прошу вас покинуть территорию предприятия, вы меня поняли?

– Да.

– Не вешайте трубку. Выйдите куда-нибудь, где нет стен и деревьев, и рядом нет людей.

Наталья Петровна довольно долго покидала территорию предприятия (оно немалых размеров), слушая в трубке терпеливое дыхание высокопоставленной собеседницы. Наконец она вышла за проходную, перешла шоссе и оказалась на пустой площадке рядом с какой-то начинающейся стройкой.

– Всё, – сказала она. – Никого и ничего вокруг.

– Прекрасно, – сказала собеседница. – Сообщаю вам, что по вашему директору принято решение, он будет уволен.

Действительно, разговоры об этом шли уже месяца два. Говорили даже, что директор уже фактически уволен и досиживает последние дни и что скоро пришлют нового.

– Понятно, – сказала Наталья Петровна.

– Прекрасно. Так вот, информация. Мы долго думали, кого поставить на замену. Наталья Петровна, мы остановились на вас. Вся коллегия почти единогласно. Иван Иванович (она назвала имя министра) в принципе за. Вы сами, надеюсь, не против?

– Право, я не знаю, – растерялась Наталья Петровна. – Прежде всего, мне не очень ловко перед Сергей Сергеичем (она назвала нынешнего, пока еще не уволенного директора). Не получится, что я его подсидела?

– Ах, ну что вы, Наталья Петровна! Я повторяю, вопрос с вашим Сергеем Сергеевичем решен, приказ о его увольнении уже на столе у Иван Ивановича со всеми визами. Это дело двух-трех дней. Его уволят независимо от того, согласитесь ли вы стать директором. Не согласитесь – очень жаль, придется искать другую кандидатуру… Ну, что вы молчите?

– Я работаю здесь уже много лет, – сказала Наталья Петровна. – Я пришла сюда сразу после института.

– Да, да, – сказала собеседница. – Именно поэтому мы считаем, что именно вы и должны… Ну, что вы скажете?

– Это предприятие – мой родной дом, этот коллектив – моя семья, – сказала романтичная Наталья Петровна. – И если руководство считает, что я должна работать на посту директора – я не имею морального права отказываться.

– Прекрасно, – сказала собеседница. – Значит, вы согласны. Отлично. Значит, так. Сегодня вечером к вам прилетает самолет с новым региональным куратором отрасли. Он решит все вопросы с вице-губернатором и тут же вылетит обратно в Москву, и завтра же ваш вопрос будет решен… Должен быть решен. У вас есть с собой бумага и карандаш?

– Да. – Наталья Петровна прижала мобильник плечом к уху, расстегнула сумочку, достала блокнот и авторучку. – Да, я пишу. Что я должна писать?

– Записывайте. – И высокопоставленная собеседница стала диктовать какие-то цифры.

Всего шестнадцать цифр. Четыре раза по четыре.

– Повторите.

Наталья Петровна повторила и спросила:

– А что это?

– Номер карты, – сказала собеседница.

– Зачем?

– Чтобы ускорить прохождение документов, – строго объяснила собеседница, – надо перевести на эту карту некоторую сумму.

– А, простите, сколько?

– Не так уж много. Пятьсот тысяч.

– Все это как-то странно… Необычно… – сказала Наталья Петровна.

Хотя, конечно, она поверила. Потому что она много раз слышала, читала, в кино и по телевизору смотрела – про такое. Она понимала, что ситуация непривычная для нее, но вообще-то нормальная. Ни капельки не странная и очень обычная.

– У меня нет такой суммы, – сказала она.

– Ну, одолжите у кого-нибудь! – заволновалась собеседница. – У вас ведь есть дети, родные, знакомые? Это нужно срочно! До вечера! Сейчас у вас сколько времени?

– Пять с минутами, – сказала Наталья Петровна.

– У нас еще только два! У вас есть еще целых четыре часа! До шести по московскому! Вы обязательно успеете! Вы должны успеть! Иначе куратор не полетит за вице-губернатором, и ваше назначение сорвется! И вам, – вот тут собеседница сама сорвалась, – и вам пришлют директора с Москвы! Наплачетесь!

И в этот миг моя романтичная знакомая, моя милая Наталья Петровна вспомнила, что замминистра, которую она пару раз видела на больших совещаниях в Москве – что эта самая замминистра – высокомерная рафинированная дама из Петербурга, и что она ни за что бы не сказала «с Москвы».

А еще через секунду она поняла, что это – всего лишь разводка.

Но – не очень банальная.

Даже, можно сказать, оригинальная. Наверное, у мошенников был свой человек в управлении кадров этого министерства. Это тебе не «мама, срочно кинь на этот номер 1000 р., а мне не звони, я завтра все объясню».

Хотя на самом деле – то же самое.

Еще одна попытка

кватроченто

– Не так уж мне нужна эта шлюшонка, – сказал Лисо.

– Я вас не предупредил. Это моя вина, – сказал Сергей Борисович. – Но вот теперь предупреждаю.

– Не так уж мне нужна эта девчонка, – улыбнулся Лисо, – но тут вот какое дело. Ты заберешь одну, другой другую, с кем я работать буду?

– Мне по херу, – вежливо сказал Сергей Борисович. – Да, а как вы меня нашли?

– Будешь смеяться. Я ей позвонил, она мало что ответила, она мне всё рассказала. Правильная какая девочка, а? В общем, отдавай. Есть, понимаешь, правила. Понятия, да?

Лисо, смуглый пожилой мужик неопределенной национальности, в синем костюме и с большим брильянтом на пальце, был начальник над нищими, а Сергей Борисович Чердынцев был просто человек сильный и богатый. Ему нравились собственные инициалы: СБЧ – «сильный богатый человек».

История была такая.

Была кошмарная пробка, машины стискивались все плотнее, водители занимались крошечным самообманом, продвигаясь еще на метр, на полметра, на пять сантиметров вперед, но от этого пробка становилась только туже и безнадежнее. Рядом было метро. Сергей Борисович вышел, и в сопровождении двух охранников спустился вниз. Ему было смешно ехать вниз по эскалатору в этой – кстати, не такой уж страшной! – толпе народа. Он даже подумал, что надо будет время от времени этак, что ли, кататься.

Вдруг он увидел ее. Она стояла недалеко от схода с эскалатора, спиной прислонившись к мраморной колонне. Она была похожа на Флору на картине Боттичелли «Весна». Точно такой же нос, светлые глаза и рыжеватые волосы по бокам прекрасного лица. У нее был большой торчащий живот – на самом деле подвязанная подушка, Сергей Борисович это заметил сразу – и картонка в руках: «Помогите выжить!». Конечно, это был обман для дураков, но уж очень хороша она была. Сергей Борисович остановился. Протянул вбок и чуть назад правую руку. Охранник вложил ему в пальцы пятисотку. Сергей Борисович подошел и положил купюру в сумку, которая стояла на полу. «Спаси Господи!» – прошептала девушка. Сергей Борисович рассмотрел ее внимательно. Чудесные глаза. Чуть приоткрытые губы. Тонкие брови. Безупречный подбородок.

Сергей Борисович вытащил из бокового кармана блокнот и авторучку. Написал: «Ничего не бойся. Иди вот за этим парнем. Наверху машина. Все будет хорошо». Показал записку охраннику, потом отдал ей. Она прочитала и кивнула. У нее даже слезы выкатились из прекрасных глаз и побежали ручейками по прекрасным щекам и вниз, на прекрасную шею. Сергей Борисович отвернулся и пошел дальше, уже с одним охранником – и вот теперь она живет у него на даче, а по вечерам он часами доказывает своей жене, что все сделал правильно. Что она ему как дочь, которая у него вполне могла бы быть, если бы он женился в восемнадцать. Или как сестра, если бы его мама Анна Алексеевна еще раз родила в сорок. Что они ее научат всему хорошему и удочерят, раз уж своих нету. И выдадут за сына Арсения Андреевича. И будут жить-поживать, нажитое проживать…

– Понятия, понимаешь? – повторил Лисо.

– Мне по херу твои понятия, – Сергей Борисович тоже перешел на «ты».

– Ты беспредельщик, да? – Лисо откинулся в кресле. – Как бы не пожалел!

– Я беспредельщик, да, – покивал Сергей Борисович.

Встал, быстро достал из комода пистолет и всадил четыре пули в живот Лисо. Тот завыл.

Прибежали охранники. Замотали ему рот скочтем. У него были безумные предсмертные глаза, коричневый лоб стал мокрым и серым. Сергею Борисовичу было не жалко. «Вот если бы кино про Афган, я б разрыдался», – подумал Сергей Борисович и хмыкнул сам на себя.

– Доделать? – спросил охранник.

Сергей Борисович пожал плечами. Лисо унесли. А Сергей Борисович продал дачу и уехал за границу. Вместе с женой и этой девушкой.

Кстати, девушка так и не сказала, как ее зовут. Паспорта у нее не было, так что сколько ей лет – тоже неизвестно, а сама она не помнила. И про свою семью и дом тоже не помнила ничего или говорить не хотела. Ну и ладно. Сергей Борисович за всё заплатил. Назвали Флорой, как на картине Боттичелли. Флора Александровна Смоленцева, потому что на метро «Смоленская» она стояла.

Он надеялся, что со временем она придет в разум. Наверное, думал он, у нее в детстве была какая-то страшная травма. Может быть, родители ее держали в кладовке на цепи и насиловали каждый день. Может быть, били. Может быть, она с двух лет жила в интернате, оттого и ничего не помнит.

Но все заботы с Флоры стекали, как с гуся вода. Читать она почти не умела. Учиться не хотела. С психологом у нее контакта не получилось. Ложилась на кушетку и молча ковыряла в носу все пятьдесят минут, и так – три раза в неделю, сто евро сессия, не в деньгах дело, но глупо же вот так почти полгода безо всякой динамики! Это аналитик сам сказал, добавив, что она психически сохранна.

Хорошо, допустим. Но мыться, менять белье и расчесывать волосы ее надо было заставлять, как маленькую. Она иногда сбегала из дому; обычно ее находили в кафе, где она лопала пиццу, смотрела телевизор вместе с болельщиками и кричала «Гол! Гол!».

Один раз она пришла к Сергею Борисовичу в спальню, когда его жена уехала на пару дней. Вошла в халатике. Сергей Борисович спросил: «Что тебе, моя золотая, моя красавица, моя девочка?» – а она скинула халат и стала перед ним вертеться, как в порнушках – ставить ногу на пуфик, поворачиваться спиной и нагибаться, у нее была чудесная фигура и поразительное лицо, итальянское лицо эпохи кватроченто, а потом она попыталась стащить с Сергея Борисовича одеяло. Он схватил подушку и стал ее выгонять. Подушкой бил, а потом шелковым валиком. Главное – рукой не коснуться. Выкинул ее халат, запер дверь.

Наутро встал – ее нет. Жена приехала, сказала, что до вечера подождем, а потом надо искать. Но Сергей Борисович возразил: «Она же знает наш адрес».

Через год Сергей Борисович шел под руку с женой по какой-то очень туристической улице, и вдруг увидел ее. Она стояла у стены, бледная и прекрасная. Под заношенным платьем бугрился привязной – за три метра видать – живот. В руках была картонка: «Pregnant! Hungry! Help!».

– Ну, кто был прав? – спросила жена.

– Ты всегда права, моя умница. – Сергей Борисович погладил жене пальцы.

– А ты был неправ, – с чуть учительским упреком сказала она.

– Нет, – сказал он. – Я верил, что у девушки с картины Боттичелли будет счастье. Значит, я был прав. А сейчас я хочу ее пристрелить – и я тоже прав…

– Ты радикальный диалектик, – улыбнулась жена.

– Я беспредельщик, – сказал Сергей Борисович, оттолкнул жену, выхватил из-под пиджака пистолет и выстрелил Флоре в лицо, в светлые глаза и чистый лоб, в бесподобный нос и чуть приоткрытые губы.

Парень, который, наверное, здесь присматривал за нищими, бросился к нему, пытаясь отнять пистолет, но Сергей Борисович стрельнул и в него. Полицейские что-то закричали Сергею Борисовичу – он повернулся и прицелился в них, а потом вспомнил глаза смертельно раненного старика Лисо, но подумать ничего не успел.

Латинский квартал

и, равнодушный к суете актеров…

Леша Федотов пригласил Алису Гедимин в театр. Он был старший аналитик в пиар-отделе, а она туда недавно пришла на стажировку, но работать ей по-настоящему не давали, так, принеси-отнеси – но она не жаловалась, приносила и относила, в том числе и ему – в закуток, выгороженный между столом начальника и шкафами со старыми газетами, которые начальник почему-то не велел выбрасывать, они там лежали чуть ли не с девяностого года.

Алиса нравилась Леше Федотову, в том числе и за фамилию. Литовская княжна! Светлая такая, с зелеными глазами. Очень молчаливая. Поговорить с ней не получалось. Но вот Леша наконец собрался с духом. Позвал на субботу, в театр “Homo Faber”, в Малом Стекольном. Спектакль «Письма к Милене», по мотивам переписки Франца Кафки. Постановка Йозефа Младека, специально из Праги приехал. В ролях Вешнякова и Тарасов.

– Хорошо, спасибо большое! – сказала Алиса. – А дай билеты посмотреть.

– Билетов нет, – сказал Леша. – Нас встретят. Надо подойти к началу, начало в семь. К семи придет один парень и даст пропуска.

– Твой друг?

– Нет, – честно сказал Леша. – Друг моего приятеля. У меня приятель с сестрой этого чеха, ну, который режиссер, в общем, чуть не поженились. Но отношения хорошие. А у нее теперь новый френд. И вот он попросил этого френда, чтоб он попросил эту Лену, она в Москве работает, чтоб она, значит, взяла пропуска у брата, он же на премьеру приехал, это премьера, кстати!

– Класс, – сказала Алиса. – То есть он, значит, принесет билеты?

– Не совсем, – еще честнее сказал Леша. – Не он, а один его друг. Я его не знаю, но он меня ему описал и даже фото послал по мейлу.

– Ага, – сказала Алиса. – А если он не придет?

– И наплевать! – сказал Леша. – Тогда пойдем в кафе.

– В какое?

– Там полно кафе прямо рядом. Это крутой район, вообще-то.

Алиса посмотрела в Интернете. Малый Стекольный – правда, райончик очень пафосный. Посольства в основном. Вот театр, дом 18. Напротив, дом 19, кафе «Вермильон», а рядом, в доме 22, – кафе «Латинский квартал». Открыла сайты. Одно такое хипстерское, а второе покруче, салфетки корабликами, фужеры на тонких ножках. На всякий случай она надела платье с полуголой спиной, и взяла туфли на шпильках. Не очень высоких, но все-таки.

Был ветер, начинался снег. Леша стоял и вытягивал шею, высматривал человека с пропусками. Какие-то люди шли мимо, ныряли в низкую подвальную дверь. Напротив, в кафе «Вермильон», официант, видно было, наливал вино какой-то парочке; больше там никого не было; нет, неуютно! Алиса прошлась по тротуару. В кафе «Латинский квартал» сидели молодые люди с макбуками и айпадами. Мальчик подошел к пианино, поправил пачку нот. Времени было семь часов восемь минут.

Алиса подошла к Леше и собралась взять его под руку – первый раз! первый раз за всё время! – но тут из-за угла выбежал лысый парень в распахнутой куртке и заорал:

– Привет, прости, держи! – и сунул ему картонный квадратик.

Зал был крохотный, всего на пять рядов, каждый ряд на десять мест. Они отлично сидели, в первом ряду в самой середине, прямо глаза в глаза с артистами. Чуть ли не коленками касаясь. От артиста Тарасова, когда он зевал или хихикал, сильно пахло котлетами, а от артистки Вешняковой – нафталином: она была в старом мужском костюме. Там было все наоборот, бабу, по имени Милена, играл мужик, а мужика, который ей письма писал, играла баба – вот эта самая Вешнякова. Весь спектакль артистка, не шелохнувшись, глядя прямо Алисе в глаза, наизусть читала какие-то занудные признания в любви, а артист молчал, но зато бегал по сцене и изображал, что ему то скучно, то противно, то смешно. И тоже заглядывал Алисе в лицо и даже подмигивал, типа «во дает! но мы не скажем!».

Это, наверное, потому, что она так удачно сидела. В кавычках. Было холодно спине. Жутко хотелось писать, а спектакль был без антракта. А главное, она же не знала, что тут все в свитерах и джинсах, небритые, с желтыми прокуренными пальцами, и даже девушки в сбитых армейских ботинках и стриженные под ноль – и все они смотрели на нее, как на чучело.

– Скажи, – спросила Алиса, когда они вышли наконец наружу. – Скажи, а тебе реально понравилось?

Леша Федотов, захлебываясь от восторга и от возможности покрасоваться умом, стал говорить о Кафке и дискурсе, о театре и интерпретациях, о знаменитых ролях этой потрясающей Вешняковой и даже о транссексуальности современной культуры, что так удачно выразил режиссер, сделав этакий своего рода гендерный своп…

Леша Федотов говорил это и чувствовал, что его умные слова тонут в мрачном молчании Алисы Гедимин, и вот – утонули совсем.

Она даже не сказала «ясно» или «угу». Просто молчала в ответ.

– А чего ты тогда хлопала громче всех? – спросил он.

– От радости, – сказала она. – Что уже всё.

– Извини, – сказал он.

– Ничего, бывает, – сказала она.

– А то давай пойдем в кафе? – И он взял ее за руку. Первый раз, первый раз за всё время взял за руку! – «Латинский квартал», крутое место, я там был пару раз. Вот, прямо рядом.

– Спасибо. – Она не грубо, но решительно отстранилась. – Не могу. Десятый час.

– Детское время, ты что!

– Я очень далеко живу. Почти что за городом. Пока, привет, – сказала она, повернулась и пошла вниз по переулку.

– Погоди! – Леша Федотов догнал ее. – Я тебя на такси отвезу. Не хочешь в кафе, ладно, не надо, давай я тебя на такси провожу, вот я сейчас «Убер» вызову. – И он вытащил айфон.

– Отстань! – закричала Алиса Гедимин и побежала от него бегом.

De l’amour

перечитывая классику

Красивая девушка, очень красивая девушка лет двадцати, синеглазая девушка с русой косой, девушка Маша, подруга нашей домработницы Нины (дело было в 1969 году) – сидела посреди кухни на табурете, поджав ноги в носочках, спрятав их меж ножек табурета – сидела и читала Стендаля, седьмой том знаменитого желтого собрания сочинений.

– Что читаешь, Маша? – спросила моя мама.

– «О любви» – сказала Маша. – Я на полочке взяла. Я обратно поставлю.

– Нравится? – спросила моя мама.

– Непонятно, – сказала Маша.

– А зачем тогда читать?

– О любви ведь, Алла Васильевна! – вздохнула Маша. – А у меня как раз кавалера нет.

– Маша! – воскликнула моя мама. – Как это – у тебя, да нет кавалера? Ты ведь красавица!

Маша махнула рукой и сказала:

– Вот один позвал в кино. Только свет погасили, а он уже шарит. Шарит и шарит. Я ему говорю: «Чего шаришь-то? Только познакомились, и уже шаришь!»

– А он что? – спросила мама.

– Больше не позвал в кино, – сказала Маша и снова опустила свои ясные синие глаза в книгу, где, в частности, было написано:

«Мелочные соображения гордости и светских приличий послужили причиной несчастья некоторых женщин…» (глава ХХХ).

Диалог о счастье

преемственность поколений

– Мама, я недавно прочитала старые советские книги, «Как закалялась сталь», и «Поднятая целина», и «Молодая гвардия», и что-то там еще типа про Братскую ГЭС, про какие-то заводы…

– Зачем? – спросила интеллигентная пятидесятилетняя мама свою двадцатидвухлетнюю дочь.

– Погоди, мамочка! И еще я прочитала про нашу историю. Ух, как много люди работали, страдали, боролись, строили в тайге, собирали урожай в засуху… А война! Вообще страшное дело! И победили! А после войны все заново построили, и опять было сплошное страдание и труд!

– Что с тобой?

– И знаешь, я сначала удивлялась, зачем они все это делали, зачем так тяжело трудились, голодали, терпели… Но в одном старом советском учебнике я прочла, зачем! «Во имя счастья грядущих поколений!» Как это здорово, мама! Как это прекрасно! Великолепно! Чудесно! И я поняла одну очень важную вещь.

– Что ты поняла? – растрогалась мама.

– Я поняла, что эти грядущие поколения – это я и есть! Поэтому дай мне денег на поездку в Окс-сюр-Луар. А то получится, что вы с папой, и дедушка, и бабушка, и прадедушка тоже, зря трудились, сражались, и вообще.

Ночь после рождества

двор, снег, фонарь, любовь

Я вышел во двор вынести мусор. Так-то у нас мусоропровод на лестнице, но тут были пачки старых журналов и коробок – их лучше стаскивать в контейнер для бумажных отходов; будем экологичны!

У загородки, за которой стояли мусорные контейнеры, – проще говоря, у помойки – прохаживалась женщина из соседнего подъезда. Я ее помню, хотя не очень-то с ней знаком. В прошлом году нам оставляли песика на передержку, я выводил его погулять, и с этой теткой перебросился парой слов. Вернее, она со мной. У нее, кстати, собаки не было. Она тогда сидела на лавочке под фонарем – у нас здоровенный двор с садом, с клумбами и скамейками – сидела и листала какой-то глянцевый журнал. Вот она меня тогда спросила: «Собаку завел?» – почему-то на «ты» – «Нет, знакомые оставили на пару недель». – «Не скучает?» – «Немножко. Но ничего». – «Ну, хорошо». И вот так несколько раз.

Сейчас смотрю – она в старой длинной дубленке, в руках опять какой-то журнал.

Встретились глазами. Она кивнула.

– Добрый вечер, – сказал я.

Она в ответ громко всхлипнула.

– Чем могу помочь? – спросил я.

– Ничем! Ничем! – Она почти закричала. – Никто мне помочь не может! Он умер!

– Кто?!

Она показала мне развернутый мятый журнал: «Вот! Вот!» Он – это какой-то не слишком знаменитый актер.

– Он умер! – прорыдала она.

– Примите сочувствие, – сказал я, опуская на снег принесенную кипу бумажного мусора. Мне показалось неприличным громко кидать мусор в контейнер, когда тут такое дело. Откуда я знаю, кем этот артист ей приходится.

– Он умер. Мне больше не о чем мечтать! – сказала она очень театрально.

– Простите? – спросил я.

Лучше бы не спрашивал.

– Я мечтала, что он будет моим, – заговорила она, задыхаясь. – Случится чудо! Я получу много денег. Я их выиграю! Я найду самый лучший фитнес. Я стану самая-самая. У меня кривые ноги, да. – Она чуть распахнула полы дубленки. – Я их исправлю. Что, так не бывает? Но чудо, понимаете, чудо! Ангел божий прилетит и всё сделает! Я все время свечки ставлю, чтоб он прилетел и – жжик! Жик – и ноги от ушей! Жик – и грудь номер четыре! Жик – и талия пятьдесят восемь! И глазищи вот такие! Я куплю себе квартиру! Большую, красивую, с видом на парк! А то я живу с матерью в однокомнатной в седьмом подъезде, она в десять спать ложится, а мне говорит – «спи или иди гуляй», вот я и гуляю… Думаете, легко так жить, женщине в тридцать восемь лет? Последние деньки, часики тикают, а она чтоб я гуляла во дворе, в песочнице! А теперь он умер. Говорят, спился. То есть не прямо пишут, но всё и так понятно. У него была ужасная жена! Я жила и ждала чуда. Что я ему позвоню и приеду за ним, на большой машине с шофером! Заберу его из этого ада. Спасу. Я не успела. Он спился и умер без меня. О чем теперь мечтать? А?

– Например, что он не умер, – сказал я, повернулся и быстро пошел к дому.

Она побежала за мной и спросила:

– Как?

– Не знаю. Чудо, вот такое чудо.

– Таких чудес не бывает, – горячо возразила она и схватила меня за куртку.

– Вы меня не поняли. В том смысле, что он на самом деле не умер, а… ну, например, переселился в другого артиста. В смысле, душа переселилась. Говорят, так бывает. Я сам не видел, но читал. Пустите, пожалуйста, мне пора.

– А чего это ты мне на «вы»? – сказала она, не отпуская. – Димка, ты чего?

Меня малознакомые люди иногда называли Димой, но я все же спросил:

– Какой еще Димка?

– Димка Гриценко! Мы ж с тобой за одной партой, в седьмом классе…

– Вы перепутали. Обознались.

– Что ты из меня дуру делаешь? – крикнула она, но потом пригляделась ко мне и сказала: – А, правда. Старенький совсем. Обозналась. Извините, дяденька.

– Ничего страшного, – сказал я. – Ничего, ничего.

– А вы правильно сказали, дяденька! – засмеялась она. – Не умер он вовсе, а эта стерва от меня его спрятать хочет. Но я найду! Я точно его найду. Дайте я вас в щечку поцелую. Не хотите? Ну, пока-пока!

Она повернулась на одной ноге и пошла, даже побежала обратно.

Минут через десять я выглянул из окна. Она сидела на скамейке и листала журналы – те, которые я собирался выбросить.

Наверное, искала, в кого переселилась душа ее любимого.

Троллинг – 1966

сестра моя Ксения

Недавно была круглая дата у моей сестры Ксении Драгунской, и я вспомнил смешную историю про учительницу математики.

Не Ксюшину, а мою учительницу.

Однажды я пришел в школу – дело было весной, я был в восьмом классе – и вдруг вижу, наша математичка Наталья Борисовна смотрит на меня ну просто выпучив глаза. Но ничего не говорит. Но глаз не сводит.

Прихожу домой и рассказываю маме. Поскольку был удивлен таким внезапным диким взором. «Что это она?» – спрашиваю.

Мама смеется и рассказывает, что вчера гуляла в саду «Эрмитаж» с коляской, в которой спала трехмесячная Ксюша.

И вдруг – идет моя учительница Наталья Борисовна (они с мамой были знакомы по родительским собраниям).

Смотрит на маму изумленно.

А моей маме, когда она родила Ксюшу, был сорок один год. То есть в глазах Натальи Борисовны она никак не подходила на роль молодой мамы.

Наталья Борисовна молчит, не знает, что сказать.

Мама сразу поняла, в чем дело, и начинает, выражаясь по-нынешнему, тихонько ее троллить.

Говорит, качая головой и слегка вздыхая:

– Да, дорогая Наталья Борисовна. Вот такая история. А что теперь сделаешь? Не выбросишь же. Ребенок все-таки! Живой маленький человек. Так что делать нечего! Так уж получилось. Будем растить. Воспитывать. Вы только никому не говорите…

Наталья Борисовна покивала, попятилась и отошла в сторону.

Назавтра я пришел в школу.

Она входит в класс и опять на меня глядит, ну просто всего меня разглядывает.

Я тихо говорю:

– Наталья Борисовна, мама пошутила! Это моя сестра Ксюша!

Она говорит:

– Фу!!! Ну, слава богу! А то я просто вторую ночь не сплю!

Родные и близкие

la vida es sueño

Коля Говоров проснулся в четыре утра. Или в пять.

Было почти темно – тяжелые плотные шторы. Серый свет чуть пробивался с боков, едва рисуя контур широкого окна; зеленая лампочка на телефоне около кровати – но не на его тумбочке, а с другой стороны; и красная точка на телевизоре.

Ночь, гостиница.

Коля приподнял голову, вгляделся в темноту. Судя по большому окну – большая комната. Судя по кровати – двухместный номер.

Колю прошиб холодный пот.

Рядом кто-то лежал.

Коля скосил глаза. Там спала женщина. Она лежала на боку, укрывшись с головой, повернувшись к нему попой, в неполной темноте было видно, как одеяло рисует бесстыдную линию ее бедер.

Боже! Что он наделал! Как он мог заснуть?

Гостиница была, он помнил, «Арена» около метро «Спортивная» – дешевое заведение, но так удобнее. Роскошный люкс в дешевой гостинице гораздо лучше, чем скромный одноместный номерок – в роскошной. И потом, в такой «Арене» или в «Молодежной» на Тимирязевке нет риска, что вдруг встретишь коллегу из Питера. А то даже из Берлина. С ним такое однажды было, когда он из чистого пижонства снял номер в «Балчуге» и полчаса что-то плел знакомому доброму старому немцу, на которого наткнулся в коридоре. Едва отвязался. С тех пор наше знамя – демократия. Три, а лучше две звезды. Это если в Москве, разумеется. На выезде все по-другому.

Всё это за полсекунды промчалось сквозь его голову, и остался только отчаянный мысленный вопль – что делать?

Что он скажет Юле?

Он представил себе, как она его ждала. Сходила с ума от тревоги. Но не звонила ему. Из гордости и внутреннего благородства: что может быть смешней и унизительней, чем эти дозвоны: «Ты где? Ты уже выехал? Ты уже едешь?» Тьфу. Она всегда смеялась над назойливыми и подозрительными женами. И вообще, у них это было не принято – звонить просто так, на тему «как дела, скоро ли домой». Он, кстати, ей тоже никогда вот так не звонил, ни-ког-да! Даже если она задерживалась на час, два, три. Не контролировал и не поторапливал. Всё на доверии. Да. И потом, он все равно перевел мобильник на авиарежим. Всегда можно сказать, что села батарейка.

Сказать, что села батарейка, когда возвращаешься под утро? Прелесть какая. Что сказать-то? Прямо хоть выйти на улицу и нарочно угодить в полицию… Или лучше заплатить полицейскому, чтоб он сделал копию протокола задержания? Типа: гр. Говоров Н.В. был задержан для выяснения личности в ходе операции «Перехват».

Но при чем тут полиция и вообще всякие мелкие отмазки!

Коле Говорову было тошно от собственной подлости. Ведь по этим гостиницам, по всяким «Аренам» и «Спутникам» в Москве, а также по «Центральным» и «Юбилейным» в других городах – он бегал не от Юли! Наоборот! Он с Юлей туда бегал! Когда у них всё только начиналось, и они скрывались по гостиницам от бывших – теперь уже бывших, а тогда ой-ой каких настоящих! – родных и близких. Улучали раз в месяц несколько часов, чтобы закрыть за собой дверь на ключ.

И вот такая гадость.

Он вспомнил, как тогда ему хотелось остаться с Юлей, плюнуть на прошлое, махнуть рукой на своих, дай им бог здоровья, родных и близких… Но он не мог; да и Юля тоже не могла – у нее тоже были свои собственные родные и близкие, весь этот узел только предстояло развязать, и не дергаться, чтоб не запутать еще сильнее.

На миг он подумал: а что, если сейчас – плюнуть и махнуть рукой? Вытянуться под одеялом, обнять сонную женщину сонной рукой и заснуть – а завтра будь что будет…

Нет!

Он даже не помнит, кто она!

Коле опять стало тошно. Почти что в прямом смысле. Тошно и душно. Он встал, подошел к окну, раздернул шторы. Зазвенели металлические кольца.

– Что такое? – спросила женщина.

Коля обернулся.

Это была Юля. Она приподнялась на локте и смотрела на него. Комната была их спальня. На Юлиной тумбочке стояла чашка с водой. На пуфике лежал его махровый халат.

– Что? – снова спросила Юля. – Как ты?

– Ничего, – сказал он. – Чаю на ночь напился… Спи, малыш.

– Сплю, сплю.

Коля зашел в туалет, сделал все дела, подышал холодным ночным воздухом у приоткрытого окна на кухне, вернулся.

Юля уже спала. Чуть сопела.

«Интересно, а ей что снится?» – подозрительно подумал он, лег и тоже уснул.

Дырочка и дудочка

сочинение на вечную тему

Одну мою знакомую я однажды увидел на Остоженке в новом темно-синем «Мерседесе» какого-то высокого класса, кажется. Я не очень разбираюсь, но это видно. Она выезжала из переулка, сидела сзади, а за рулем был мужчина в костюме, белой рубашке и галстуке. В таком черном костюме, такой белой рубашке и таком узком галстуке, что я сразу понял: это шофер.

Так оно и оказалось, хотя моя знакомая призналась не сразу. Хотя она мне помахала рукой в ответ, когда я ей помахал – она у окошка сидела и глядела на улицу, а я как раз шел по тротуару, ее «Мерседес» остановился у светофора, и мы встретились глазами – и она мне, значит, махнула рукой и улыбнулась.

Но потом – через пару недель, когда мы встретились на одном фуршете – стала отпираться. Что я, в общем, все перепутал. На ней, однако, был ровно тот же легкий летний пиджачок, и фуляр на шее тоже – шелковый, красивый, с мелким желто-коричневым узором. Я запомнил. И напомнил.

– Ладно, – сказала она и засмеялась тихо. – Поскольку ты мой старый друг. Старший друг, – она подняла палец, – и я тебе доверяю.

– Старший друг в роли дырочки? – сказал я. – Как в сказке? Брадобрей нашел в земле дырочку и прошептал туда страшный секрет: что у царя – ослиные уши. Потом там выросло дерево, пастушок срезал веточку, сделал дудочку, а дудочка-то все и рассказала. Насвистела.

– Ну, пока оно вырастет! – снова засмеялась она.

– Давай, признавайся. Твой «Мерседес», твой шофер?

– Почти, – сказала она. – То есть отчасти.

Я сразу подумал: одно из двух. То ли она устроилась в какую-то мощную контору, и начальник ей дает свою машину, то ли завела себе богатого дружка – и он делает то же самое.

Оказалось, интереснее.

Оказалось, она сама себе нанимает дорогую машину с шофером, на два дня в неделю. Даже не на два дня, а на два раза по два часа. А еще точнее – привезти-отвезти. Высадить у дверей дорогого, чуть ли не самого дорогого в Москве фитнес-клуба – и забрать оттуда. Со всеми онёрами – чтоб шофер вышел, обошел машину спереди, открыл дверцу, подал руку… Потому что туда приезжают разные ну очень крутые дамы, и господа тоже. На «Бентли», «Майбахах» и «Мазератти». Ну и на «эсках», как она.

– Лопни, но держи фасон? – спросил я.

– Да прямо уж лопни, – сказала она. – Это совсем не так дорого. Вполне подъемно, для меня.

– Кто тебя там видит, на этой «эске»?

– Ну, кто-нибудь видит, наверное. – Она пожала плечами, а я, наверное, как-то неправильно усмехнулся, потому что она сказала: – Думаешь, я хочу кого-то подцепить? В фитнес-клубе? Туда ходят в основном тетки. А если дядьки, то у них и так все есть, и жены, и любовницы, и кандидатки в очереди стоят. Думаешь, я совсем еще маленькая и совсем дурочка?

– А зачем тогда?

– Так, – вздохнула она. – Зачем я покупаю дорогое белье? Его же никто не видит. Зачем делаю… Ну, извини, извини. Ты же мой старший друг.

– Прямо уж никто? – усомнился я, но решил эту тему не развивать. – Ты сочинительница, вот что. Поняла? Сочиняешь себе жизнь. Но, к сожалению, не роман, а короткие новеллы. Даже не новеллы, а так – зарисовки. Шикарная женщина выходит из дорогого фитнес-клуба, шофер выскакивает из машины, распахивает дверцу, она садится. Машина трогается и медленно выезжает из переулка на Остоженку. Все, точка. И куда тебя везет твоя «эска»? В офис? Нет, коллеги увидят, спросят. Домой? Соседи заметят, начнутся разговоры. К ближайшей станции метро, вот куда! Верно? Сочинительница ты. – И я потрепал ее по руке.

– Ну, сочинительница. – Она столь же дружески погладила меня по рукаву в районе манжеты. – Ну и что?

– Слушай, – сказал я. – Вот ты все время: «друг, лучший друг, старший друг». А почему ты меня к себе домой не позовешь?

– Не дождешься! – сказала она.

– Боже! – сказал я. – Я не в том смысле. Я же твой друг. Старший друг! – И поднял палец, точь-в-точь как она две минуты назад.

– Я тоже не в том смысле! – обидно сказала она. – И всё равно. Вот будет мне лет сорок пять, а ты будешь уже совсем старенький дедушка, вот тогда приходи, чайку попьем… Прости, – она завертела головой, высматривая кого-то в другом конце зала, – мне тут надо поговорить с людьми. – Кивнула мне, шагнула в сторону.

А насчет дудочки ничего не сказала.

И правильно. За дудочку я не в ответе. Она прошептала свой секрет в дырочку, а дудочка – она сама свистит и рассказывает. Когда хочет и что хочет.

Красавицы

психология повседневности

На днях в кафе.

Рядом за столиком – две девушки, очень модно и дорого одетые. Ах, надо ли описывать их чудесные платья и указывать, что сумочки, фуляры и даже маникюр – в тон; красивые новенькие сапожки, изящные кольца, браслеты, кулоны, короткие легчайшие шубки, небрежно брошенные на свободные кресла… – поверьте, что всё было прекрасно и даже слишком прекрасно, слишком подобрано по цвету и форме, слишком дизайнерски – но ведь лучше слишком аккуратная одежда, чем слишком неаккуратная, ведь правда?..

Я обратил на них внимание не только потому, что они сидели за соседним столиком, и не из-за ярких цветов их одежды. Они сидели, чуточку привлекая к себе внимание. Громкими голосами заказывая, громко разговаривая – друг с дружкой и по своим смартфонам, облеченным в чудесные чехлы со стразами; красиво, изящно, но немного слишком размашисто жестикулируя; громко смеясь, вольно откидываясь в креслах, сидя чуть-чуть вбок от стола, чтоб можно было закинуть ногу на ногу.

Но вот что интересно.

Эти изящные, стройные, холеные девушки были с удивительно некрасивыми лицами. Нет, конечно, они не были по-настоящему, по-медицински уродливы, в Средние века их бы не стали показывать на ярмарке за деньги. Они были просто очень-очень некрасивы. Маленькие глубоко посаженные и близко поставленные глазки. Крупные нелепые носы – у одной как у поэта Сирано де Бержерака (согласно пьесе Ростана), у другой – как у полярного исследователя Руаля Амундсена. У одной очень большие – как говорят в народе, «рязанские», щеки. У другой – квадратная челюсть американского полисмена из комиксов. В общем, рыдание.

Но девушек это не смущало. Кстати, их лица были накрашены, затонированы и подрумянены, и яркая губная помада, и брови как надо, и уверенно-томный взгляд подведенных глаз из-под длинных подкрученных ресниц.

Они вели себя, как красавицы.

Вот и очень хорошо, что они без комплексов.

Это просто прекрасно.

Это замечательно.

Однако возникает вопрос:

Они понимают, сознают, про себя произносят, что они – при всех своих нарядах и гаджетах, макияжах и фитнесах – и даже при всей своей очаровательности, обворожительности и привлекательности – ужасно некрасивы?

Вот я, например, – в молодости я всегда знал о себе, что я некрасив, физически не силен, хуже других одет и попросту беден (часто не было денег «скинуться на бутылку»). Да, я был развязен и раскован, часто бывал душой компании, всеобщим, можно сказать, любимцем – но о своей некрасивости, немодности, бедности и недостатке мускулатуры – помнил всегда.

А некрасивая женщина всегда помнит, что она некрасива?

Или каждая видит некрасивость своей подруги, думая при этом «а я очень даже хорошенькая»?

Или они обе считают себя красотками?

Или же вопрос о красивых (хотя бы правильных, нормальных, обыкновенных, средней миловидности) чертах лица – для них вообще неважен? Не существует?

Как, например, для меня не существует вопроса о красивых мышцах, как у Сильвестра Сталлоне в роли Рембо. Или о миллионе долларов. Поскольку ничего подобного у меня нет и не будет.

«Татлер» и батлер

вариации на глянцевые темы

Я тоже хочу писать в «Татлер» про батлера!

Батлер, если кто не в теме, – это дворецкий.

Я все это отлично знаю и умею.

То есть как обращаться с прислугой и вообще. Тем более обидно, что в стократ цитированном тексте «Татлера» про батлера есть некоторые грубые ошибки и прискорбные лакуны.

Вот, например: «Если у дома есть парадный ход и черный ход, то только батлер и гувернер имеют право входить в дом с парадного входа».

Даже странно! Во-первых, что это за дом, в который горничные, гувернантки, экономки и кухарки – «входят»? В приличном доме они должны жить, прямо там, все, включая батлера и гувернера. На людской половине или в мансарде (гувернер и гувернантка). А во-вторых, если уборщица убирает крыльцо – то что ей, не войти в дом? До порога она метет и моет снаружи, ровно до порога, а потом обегает дом вокруг, входит с заднего крыльца и домывает остальное? Даже странно.

Что это за шофер, который опаздывает? Шофер должен жить тут же, на людской половине, или в домике прислуги в паре сотен ярдов от господского дома. Тогда и вопроса об опозданиях не возникает.

Не следует разбрасываться словом «шофер».

К сведению любителей изящной жизни, шофер (chauffeur) – бывает только на «Роллс-Ройсе». Ну, в самом крайнем случае, на «Майбахе». Шофер носит синюю форму и синюю каскетку, с золотыми пуговицами, на которых изображен герб владельца поместья. За рулем же демократичного «Бентли» или «Линкольна» сидит водитель (driver) в демократичном костюме.

Кстати, о костюмах.

Разговоры о том, что госпожа может подарить горничной свой вышедший из моды или закапанный соусом наряд – абсурдны, как абсурдна мысль о том, что фельдмаршал может отдать денщику свой потертый или прожженный сигарой фельдмаршальский френч. Надеюсь, дальнейшие объяснения не нужны.

Однако надо подчеркнуть, что весь стиль одежды прислуги должен радикально отличаться от стиля одежды господ. Прислуга мужского пола всегда (да, всегда!) ходит в черных фраках. Прислуга женского пола – в платьях, сшитых по уникальному заказу, чтобы эти платья, боже упаси от такого позора, не были похожи на форму прислуги соседей.

Я не случайно сказал «форма» – одежда женской прислуги должна чуточку напоминать униформу, например, стюардесс или курсанток военной академии. На левом борту строгого пиджака вышивается вензель или герб господ ниткой в цвет ткани – так, чтобы он не бросался в глаза, но с нескольких футов был бы ясно виден.

Правомерен вопрос: как быть, если в доме прием по форме “black tie”, когда все во фраках? Не возникнет ли путаница гостей и прислуги мужского пола? Ответ: прислуга мужского пола, включая батлера, в левой руке всегда держит большую ослепительно-белую салфетку.

Исключения по одежде делаются лишь для гувернера и гувернантки. Их необходимо одевать в полугосподском (demi-seigneur) стиле. Особенности стиля «демисеньер»: почти то же, что на господах, но проще; аксессуары дешевле. Часы – не более чем «Лонжин», пиджак – не более чем «Босс».

Главное же, однако, – это отношения с прислугой.

Справедливо отмечено, что кричать на прислугу недопустимо; выражать свои эмоции можно лишь по адресу равных себе. Если прислуга уронит вам на платье кусок «рагонден кюи» в соусе «тартюф нуар», вы должны сказать: «Аглая, надеюсь, это не повторится»; но если ваша гостья и подруга, перегнувшись через стол, сделает то же самое, вы имеете полное право воскликнуть: «Что ж ты, блин, делаешь, дешевка криворукая?!?!» – и, обернувшись к горничной, тихо приказать: «Аглая, замените блюдо, если вас не затруднит».

Нельзя также делать прислугу участницей своих недоразумений с супругом. В ходе скандала с мужем, например, обозвав его пидором и импотентом, не следует, обернувшись к горничной, восклицать: «Ну вот, Глашенька, ну вот ты скажи – ну не говно сраное?» Напротив, надо, запустив в мужа кофейником «Уильямс», ударить его ногой по яйцам, а когда он, кряхтя, согнется – добавить по лысине тарелкой «Веджвуд», а потом холодно и сухо сказать горничной: «Надеюсь, Аглая, что эта эксцентричная сценка быстро изгладится из вашей памяти».

Возникают трудности и при сексе с прислугой.

Хозяйке спать с гувернером своего сына, а хозяину – с гувернанткой своей дочери – абсолютно недопустимо, ибо имеет явный привкус инцеста, а это очень неэтично.

Хозяйка должна спать с батлером, а хозяин – со второй (подающей сладкое) горничной. Шофер и кухарка рассматриваются как простительные слабости, которые, однако, допустимы лишь как эпизоды.

Секс с прислугой непозволителен в супружеской спальне, особенно если в соседней комнате гувернер объясняет вашему сыну о тычинках и пестиках, или гувернантка учит вашу дочь, как правильно делать книксен.

Не следует впадать в панику, если горничная застигнет вас с батлером в ванной или на туалетном столике, в беседке или в бильярдной. Следует, не прекращая занятия сексом, с достоинством произнести: «Уверена, милая Аглая, что увиденное вами не покинет стен нашего дома. А теперь ступайте!»

Если вы забеременели от батлера, надо убедиться, так ли это. Надежным признаком служит внезапная тошнота, когда вы видите, как ваш муж закуривает сигару, перед этим обрезанную и обожжённую батлером. В этом случае рекомендуется попросить мужа уволить батлера, назначив его лесником или егерем в отдаленном углу вашего имения, миль за тридцать от главного дома, а примерно через недельку сказать, что вам хочется подышать мглистым воздухом октября и провести пару месяцев в охотничьем домике.

Если вы заметите, что горничная забеременела от вашего мужа (признаки – частое, чаще двух раз в день, роняние подноса с кофе вам на платье), – посоветуйте выдать ее замуж за шофера, а шоферу выдать крупное выходное пособие, на которое он смог бы открыть небольшой VIP-таксопарк.

Коль скоро муж согласится назначить батлера лесничим, но из жадности не захочет выдать горничную за шофера – тогда отзовите свое предложение насчет отставки батлера. Пусть все останется как есть. Наймите хорошего врача – лучше из китайцев – и ждите, как будет развиваться ситуация.

Обещаю вам, что у вас будет немало случаев продемонстрировать свою светскую выдержку, хладнокровие, заботу о детях и умение управлять домом.

Женщина и мужчина

еще раз об изящном

Одна журналистка написала отличный текст о женском призвании – то есть ненужности работы и социальных достижений при наличии красивой груди, талии и бедер. Призвание женщины – любить. Лежать на диване под пледом. Жарить мясо любимому, и засыпать в выемке у него на плече.

Это, конечно, прекрасно.

Но почему молчат мужчины? Где симметричный ответ – например, такой:

«Люди, я же мужчина. Всего лишь мужчина. У меня рост 185, широкие плечи, сильные ноги, плоский живот с «кубиками» и могучий эээ… как бы сказать… в общем, его видно глазами, как он выпирает из брендовых шортов, но на ощупь еще вернее. Чего можно от меня требовать? За что меня нужно ругать?

У меня все так, как природа придумала для мужчин – где надо бицепс, где надо трицепс, а также дельтоидеус и латиссимус дорзи. Ну и все остальное. Вот это – для удовольствия женщины, а там, чуть ниже, в изящном мешочке – это для зачатия детей. Еще у меня красивые губы и длинный упругий язык. Только не требуйте от меня других функций. Смотрите, как я красив, когда принимаю душ, а особенно когда снимаю футболку и джинсы. Пряжка звенит, как обещание радости… И это обещание выполняется. Чего еще нужно?

И не нужна мне зарплата, как у деловых женщин! Я вообще не хочу работать. Я просто хочу жить: гулять по большой квартире, ездить на дачу, путешествовать, и чтоб было время на пожрать мясо и на посмотреть в окно. У меня смуглая кожа, голубые глаза и мягкий характер. Я сделан для любви, для женщины! Мне не надо бороться, самоутверждаться, учиться, расталкивать кого-то локтями, стремиться вперед и вверх. Не хочу!

Я лучше пойду и лягу на диван. Наброшу на себя плед и высуну из-под него свою красивую ногу 44 размера, с отпедикюренными ногтями и отшлифованными пятками. А потом поцелую женщину. И не просто поцелую, а и все остальное тоже. Могу также погладить по головке ребенка и спросить: “Сынуля, у тебя все о’кей?”

Не желаю бороться за место под солнцем! Я хочу кататься на горных лыжах, и на скейтборде, и на квадроцикле тоже. Загорать на пляже. Нырять. Забрасывать спиннинг с яхты. Обедать и ужинать в хороших ресторанах.

Учиться? Зачем мне надо столько всего знать, чтобы жить?!! Разве недостаточно талантливо целоваться, обниматься, ласкаться, шептать опьяняющие слова, уметь любить, быть тем твердым, что так хорошо входит в мягкое? Просто быть.

И не нужно мне продвижение, мне нужен новый “Порше”, низенький, но на толстеньких колесиках. И трусы “Армани”. Я умею быть роскошным любовником, а если очень хорошо заплатят, то и верным мужем. Я честен и не буду лазать в кошелек жены сверх положенного.

Для счастья мне достаточно, чтобы меня любили страстно и бескорыстно – так, как только и может любить богатая и успешная женщина. А спать по ночам она будет в той выемке, которая у меня на плече…»

Железная поступь кризиса

этнография и антропология

Недавно журнал TimeOut сообщил нам, от чего отказывается московский средний класс по причине растущей дороговизны.

В основном это пока чепуха, дающая повод пошутить любителям всего исконного и кондового. Типа «отказался от рибая» (от песто, от артишоков и т.п.).

Ах, бедняжечка! Ну, не пожрешь рибая – пожуешь антрекота.

Но вот это – серьезно:

«Выгнала неработающего мужа, стало реально дорого его содержать».

(Полина, 41 год, промоутер.)

Ай да Поля! Экономная какая!

Правда, не совсем понятно, что такое «промоутер». Человек, который превращает начинающих певцов в звезд шоу-бизнеса, – промоутер. Но и человек, который заступает тебе дорогу на улице и уговаривает купить набор кухонных ножей – тоже помоутер, вот ведь какая штука.

Наверное, Полина-промоутер – это пролетарий XXI века.

А жизнь пролетариев, особенно на заре капитализма, всегда была очень жестока:

«Везде варварское равнодушие, беспощадный эгоизм, с одной стороны, и неописуемая нищета – с другой, везде социальная война, дом каждого в осадном положении, везде взаимный грабеж под охраной закона, и всё это делается с такой бесстыдной откровенностью, что приходишь в ужас…»

© Ф. Энгельс, «Положение рабочего класса в Англии», 1845.

Но ведь, с другой-то стороны, в наше время неработающий муж может принести семье не меньше пользы, чем неработающая (на производстве) жена, всецело занятая домашним хозяйством, что на самом-то деле – ой-ой-ой какая работа! Неработающий муж может ходить за продуктами, готовить, убирать, стирать и гладить, встречать детей из школы и помогать им с уроками… Да куча дел!

Так что непонятно, в чем проблема.

Может, просто муж – бездельник? Тогда надо прямо говорить: «Был у меня законно оформленный альфонс, валялся на диване, пил-ел-одевался на мои деньги… ну, услаждал меня, конечно, но теперь всё, no budget…»

Это уже совсем другой разворот сюжета.

Бедные люди

тот кошак, что этот

Я тут прочитал недавно, что у одного человека умер любимый кот.

Он нанял таксидермиста и механика. И получилось радиоуправляемое летучее чучело кота. Кот-вертолет.

Фото было в Интернете. Многие видели. Довольно веселый вид. Хотя некоторые осуждают.

Я вспомнил, что лет сорок пять назад у меня была одна знакомая девушка.

Она была очень бедная. В смысле, из очень бедной семьи. И вот ей решили справить зимнее пальто. Потому что она была уже студентка второго курса. А прежнее она носила чуть ли не с восьмого класса, оно совсем какое-то детское было.

Пошили драповое пальто. На ватине. А на меховую оторочку пошел кот.

Потому что больше меха взять было неоткуда.

Денег совсем нет, ну совсем, вы понимаете?

А без хоть какого-то меха – никакого вида. Непонятно, что это зимнее пальто. Как будто девушка зимой в осеннем ходит, от людей стыдно.

Так что кот пошел на оторочку.

– Он уже старенький был, Барсик наш, – говорила девушка, поглаживая тощую меховую планочку. – Жалко, конечно. А что делать?

– Ну, поймала бы на помойке бездомного кота, если жалко! – говорил я.

– А если жалко, то какая разница? – резонно возражала она.

И в самом деле.

Старинный водевиль

мерзавцы и двурушники

Одного нашего профессора (а тогда он был еще доцент) секретарь парткома зазвал в пустую аудиторию, вытащил из портфеля папку, а из папки бумажку и сказал:

– Прочитай, Исай Михалыч.

Тот прочитал. Это было письмо, осуждающее Синявского и Даниэля, уже с целым столбиком подписей профессоров, доцентов и старших преподавателей.

– Вот, – сказал секретарь парткома. – Каковы гады, а?

– Гады! – воскликнул Исай Михалыч. – Мерзавцы! Двурушники! Негодяи! Подонки! Патентованные подлецы!

– Не части, – сказал секретарь парткома. – Подпиши и забудь.

– Сейчас, – сказал Исай Михалыч и полез в боковой карман. – Вот черт, ручку на кафедре оставил, я сейчас, буквально три секунды…

Вышел из аудитории, быстро дошел до кафедры, забрал портфель, сбежал вниз по лестнице, дошел до метро, доехал до станции «Курская», сел на электричку и поехал на дачу.

Благо была пятница. А следующее занятие у него было во вторник.

Мораль:

в отсутствии мобильных телефонов есть свои плюсы.

Интервью

L’êcrivain et le lecteur

– Ваша книга чрезвычайно объемиста, в ней огромное множество персонажей, событий, размышлений. Скажите – таков был ваш замысел? Или герои романа в один прекрасный миг зажили своей жизнью?

– Ни то, ни другое. Все было совершенно иначе. Рукопись отвергли во всех журналах и издательствах, хотя роман был весьма складно написан, притом – со счастливым концом, как того требует литературный бонтон.

– Что же было причиной отказа?

– Причины тут политические.

– Там были нападки на правительство?

– Не более чем во всех русских сочинениях. Дело в другом. Мой роман был задуман и написан как аристократический. Речь в нем шла только о министрах, сенаторах, генералах, князьях и графах. Я аристократ и богач, я заявляю об этом прямо, и не нахожу смысла в описаниях будочников, семинаристов и солдат. Я не знаю и не понимаю, что думает мужик, которого гонят на войну – как не понимаю, о чем думает лошадь, которая тянет воз… Надеюсь, я не оскорбил этим ваших демократических чувств. Но я, как аристократ, честен и даже отчасти простодушен – потому и изложил эти свои мысли в предисловии к роману. Чтоб читатель заранее знал, чего ему ждать от книги, и чтоб он не тратил на нее денег и времени, если он демократ по убеждениям.

– Ваша искренность сыграла против вас?

– И да, и нет. Редакторы объяснили мне, что, пока я, сидя безвылазно в своем поместье, писал роман, совершилось освобождение крестьян и настроение читающей публики следом переменилось. А еще ранее господа Григорович и особенно Тургенев учредили моду на изображение ces malodorants moujiks[5]. Михаил Никифорович Катков сказал мне со всею прямотой: “pas de moujiks – pas de roman”[6]. И я взялся его переписывать. Первую версию романа отвергли – зато вторая снискала успех.

– Но в этом не было чего-то, как бы это выразиться, quelque chose du conformisme?[7]

– В Севастополе мне не раз приходилось пригибаться во время обстрела, и я не видел в этом ничего подлого. Приспосабливаться к обстоятельствам иной раз необходимо. Итак, я взялся переписывать роман и решил дать в нем слово мужику и солдату, если публика этого требует. Отсюда такое изобилие действующих лиц – а далее, как вы верно заметили, они пытаются вести себя по-своему. Такое, кажется, было у Пушкина, с замужеством Татьяны. Но со мной эти штуки не проходят! Поэтому мне пришлось убить Андрея Болконского и Анатоля Курагина, а также его сестру Элен, жену Пьера Безухова. Согласитесь, оставить их в живых – при том что Пьер женится на Наташе – это означает вступить в состязание с господином Достоевским, а это никак не входило в мои планы.

– Заключительная часть вашего романа весьма сложна и…

– И неудобочитаема? Да, да, да. Мне хотелось высказать свои мысли об истории и некоторых философских парадоксах ее понимания. Меня утешает одно – мало кто из публики доберется до эпилога и начнет ругать меня за многословные рассуждения.

– Почему вы дали своему роману такое название?

– Дайте лучшее, и я заменю свое на ваше.

– Вы можете одною фразой сообщить главную мысль вашего романа?

– S’il vous plaоt! «Баранам стоит перестать думать, что все, что делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стоит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели». Но я сильно сомневаюсь, что публика это поймет. Честнее же сказать: не сомневаюсь, что не поймет.

– Вас это огорчает?

– Ничуть. Если бы меня могло огорчить мнение публики, я бы не стал писателем.

– Спасибо, Лев Николаевич.

– Благодарю вас, господин Страхов.

Мальчик

десятый этаж (по Льву Толстому)

Поселила комендантша общежития нового мальчика в комнату номер десять-восемнадцать. Студентка Таня все ходила вокруг него, потому что у нее раньше не было мальчиков, а этот ей понравился. Очень хотелось! Она все ходила мимо его комнаты, а когда никого не было в коридоре, схватила его за руку и потащила к себе.

Наутро комендантша сочла мальчиков в комнате номер десять-восемнадцать и видит – одного мальчика нет.

Она пришла в общежитскую столовую и говорит: «А что, девочки, не брала ли которая из вас мальчика себе на ночь?» Все сказали: «Нет». Таня покраснела и тоже сказала: «Нет, я не брала».

Тогда комендантша сказала: «Что мальчика взяла на ночь какая-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. А беда в том, что если кто не умеет обращаться с мальчиком, то может проласкаться-пронежиться с ним в кроватке всю ночь до самого утра, влюбиться, потом выйти замуж, родить ребенка, закопаться в пеленках и борщах, и прощай высшее образование и карьера современной деловой женщины!»

Таня побледнела и сказала: «Нет, я мальчика бросила за окошко».

И все засмеялись, а Таня заплакала и пошла в милицию писать явку с повинной.

Флешечка

из жизни журналистов (по Льву Толстому)

Принес репортер из полицейского управления сливы, целый портфель. Выложил их на стол в приемной редактора да и пошел в буфет.

Фельетонист Иванов никогда не работал со сливами, и ему очень захотелось поглядеть, что это такое. Когда никого не было в приемной, он схватил одну штучку и побежал к себе в комнату.

Репортер вернулся, поглядел на стол, счел сливы и увидел, что одной штуки не хватает. Он сказал редактору.

На редколлегии редактор и говорит: «Не брал ли кто из вас без спросу наши сливы?» Все сказали: «Нет». Фельетонист Иванов покраснел как рак и сказал тоже: «Нет, я не брал».

Тогда редактор сказал: «Что кто-то из вас взял, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что сливы приносят на флешках, и если кто не умеет с ними работать, то скачивает их себе на комп, а ФАПСИ потом отслеживает, кто напакостил, и через день его могут арестовать. Тем более если у него, дурака, флешечка в кармане. Я этого боюсь».

Иванов побледнел и сказал: «Нет, я скачал на автономный ноутбук, а флешечку бросил за окошко».

И все засмеялись, а Иванов стал балетным критиком.

Лев Толстой в Живом Журнале

критическая масса

Если бы Лев Толстой вел ЖЖ, он, конечно, стал бы вывешивать «Войну и мир».

Прямо с самого начала.

Там первый абзац по-французски, а вот вам второй:

«Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп…»

Ох, огреб бы Лев Николаевич!

Вот такие получил бы комментарии:

– Чушь! Фрейлина – это девица, а незамужние и даже вдовы, согласно этикету, не могли устраивать вечеров.

– Хосспаде! Фрейлины живут во дворце, во «фрейлинском коридоре», в специальных комнатах. Фрейлины набирались из родовитых, но обязательно бедных дворянок. Поэтому у фрейлины не может быть собственного дома, где она устраивает вечера.

– Бред! Двор в июне переезжал в Царское Село, вместе со всеми фрейлинами. Что эта старая мымра делает в Питере, если она и вправду фрейлина? Учи матчасть, Лёва!

– Гриппом, конечно, все болеют, но грипп в июле? Пейсатель)))

– Важный и чиновный князь первым на вечер не приезжает!

Но самое смешное, что эти ехидные слова имели бы под собою вполне серьезные основания (я взял эти замечания из статьи историка Екатерины Цимбаевой «Исторический контекст в художественном образе (Дворянское общество в романе “Война и мир”)».

А еще Льву Толстому досталось бы от комментаторов в связи с возрастом его героев. Там с этим ужасная путаница. Например: в августе 1805 года Вере семнадцать лет. А в декабре 1806 года: «Вера была двадцатилетняя красивая девица…»

То есть Вера за год и четыре месяца становится старше на три года! А Наташа за четыре года (с 1805-го до 1809-го) выросла всего на три… Николенька должен родиться осенью 1805 года: летом у его матери уже сильно виден живот. Но он появляется на свет 19 марта 1806 года, то есть маленькая княгиня носит его минимум тринадцать месяцев.

Представляю себе коммент:

– Многабукаф! Граф запутался!

– Поленился написать на бумажке возрасты своих героев в 1805 году, когда роман начинается! Надо было повесить эту табличку над столом и с ней сверяться!

– Софья-то Андреевна куда смотрела?

Прочитайте статью Марии Блинкиной «Возраст героев в романе “Война и мир”». Оказывается, у Толстого отрицательные герои стареют быстрее, чем положительные.

Очень советую эти статьи всем, кто интересуется творчеством Льва Толстого. Уверен, что все поймут – там нет ни малейшего принижения гениального писателя. Там только серьезные попытки разобраться в его творчестве.

Литератор

матерая глыбища

Удивительный парадокс, на мой взгляд, заключается вот в чем.

Лев Николаевич Толстой – мыслитель, борец, срыватель масок и все такое – был прежде всего именно литератор. Par excellence, как говорится. То есть в высшей степени и в истинном смысле слова писатель.

Великий складыватель слов.

Это он прекрасно показал в «Детстве» и «Отрочестве», в «Казаках» и потом в «Фальшивом купоне», в «Смерти Ивана Ильича», в «Отце Сергии», в «Хозяине и работнике» – целиком.

И в массе кусков, фрагментов, глав.

Когда Каренин ждет Анну и хрустит пальцами. Когда Анна бросается под поезд. Да вообще половина «Анны Карениной» – словесный шедевр.

Когда Пьер запускает умывальником в Элен. Дуэль с Долоховым. Принятие Пьера в масоны. Детское томление Наташи. Сцена Наташи и Анатоля и весь этот сюжет

Да много всего.

Но, как справедливо заметил Василий Розанов, этого ему было мало.

Он хотел быть как Будда, Конфуций, Лютер.

Кстати, именно там, где он хотел быть Буддой и Лютером, появлялась знаменитая толстовская «корявость». Горький сказал как-то:

«Думаете, Толстому легко давалась его корявость? Он ведь писал очень ясно, изящно. Но он переписывал девять раз – и на десятый получалось коряво».

Кстати, весь «Фальшивый купон» написан поразительно красиво, легким дыханием, живым словом, слетающим с губ:

– Что у вас конюшня отперта?

– Конюшня? Не могу знать. Эй, Прошка, давай фонарь.

Прошка прибежал с фонарем. Вошли в конюшню. Степан сразу понял.

– Это воры были, Петр Николаич. Замок сбит.

– Врешь?

– Свели, разбойники. Машки нет, Ястреба нет. Ястреб здесь. Пестрого нет. Красавчика нет.

Трех лошадей не было. Петр Николаич ничего не сказал.

Нахмурился и тяжело дышал.

К 200-летию со дня рождения И.А. Гончарова

литературная вертикаль

В мае 1886 года Чехов публикует в журнале «Осколки» юмористическую заметку «Литературная табель о рангах».

Он пишет:

«Если всех живых русских литераторов, соответственно их талантам и заслугам, произвести в чины, то:

Действительные тайные советники: (вакансия).

Тайные советники: Лев Толстой, Гончаров.

Действительные статские советники: Салтыков-Щедрин, Григорович.

Статские советники: Островский, Лесков, Полонский.

Коллежские советники: Майков, Суворин, Гаршин, Буренин, Сергей Максимов, Глеб Успенский, Катков, Пыпин, Плещеев.

Надворные советники: Короленко, Скабичевский, Аверкиев, Боборыкин, Горбунов, граф Салиас, Данилевский, Муравлин, Василевский, Надсон, Н. Михайловский».

Здесь можно остановиться. Продолжать цитату не буду: среди коллежских асессоров и далее – нет почти ни одного славного имени.

Что тут интересно?

Во-первых, Льва Толстого и Гончарова он ставит на одну ступень.

Во-вторых, он взвешен и справедлив. Реакционеров Буренина и Каткова он производит в тот же чин, что и прогрессиста Гаршина и народника Успенского.

А в-третьих – и это самое главное – высший чин остается вакантным! Неужели после смерти Пушкина, Гоголя и Достоевского?

И уж совсем для знатоков – Чехов пропустил самый высокий чин в Табели о рангах, «действительный тайный советник I класса». Если просто ДТС-ов в России в иные годы было до 150 человек, то ДТС – I всегда был один. Князь Горчаков, к примеру.

Наверное, Чехов считал, что не может быть единственного самого главного писателя.

Action directe

политические выходки и общественные телодвижения

Сергей Довлатов сравнивает Чехова с Гоголем, Тургеневым, Достоевским и Толстым, которые запятнали себя политикой.

Довлатов пишет:

«Антон Павлович Чехов – первый истинный европеец в русской литературе, занимавшийся исключительно художественным творчеством и не запятнавший себя никакими общественно-политическими выходками и фокусами. Чехов первым добился широкого признания на Западе, лучшие американские писатели охотно говорили о том влиянии, которое оказало на них творчество Чехова, и остается лишь добавить, что у себя на родине Чехов был при жизни объектом самой разнузданной и оскорбительной травли со стороны литературных критиков школы Белинского, Чернышевского и Добролюбова. Его упрекали в цинизме, бессердечии и равнодушии к страданиям народа, а критик Михайловский даже предрекал ему голодную смерть под забором.

Однако Чехов выказал силу духа, не опустился до общественно-политических телодвижений, сохранил в себе художника и обессмертил свое имя. Его творчество исполнено достоинства и покоя, оно нормально в самом благородном значении этого cлова, как может быть нормально явление живой природы».

(С.Д. Довлатов, «Блеск и нищета русской литературы», собр. соч. в 4-х тт. Т. 4. «Азбука», СПБ, 2000, с.185.)

Это, конечно, очень мило. Но!

Сначала о Чехове.

«Умрет под забором» сказал не Михайловский, а Скабичевский. Михайловский относился к Чехову иначе. Лев Шестов пишет: «Даже у Михайловского, показавшего на своем веку не один пример беспощадной суровости, не поднялась рука на Чехова. Он предостерегал читателей, указывал на «недобрые огоньки», подмеченные им в глазах Чехова. Но дальше этого он не шел: огромный талант Чехова подкупил ригористически строгого критика».

Но это мелочь, конечно: перепутать Скабичевского и Михайловского. Шучу. Важней другое: среди критиков и вообще русских интеллектуалов – почитателей Чехова было значительно больше, чем гонителей.

Однажды в каком-то обзоре в журнале «Русская мысль» рецензент назвал Чехова «беспринципным писателем» (наверное, не имея в виду ничего особенно дурного; просто он хотел сказать примерно то же, что Довлатов: что Чехов чуждается острых политических вопросов). Но Чехов послал гневное письмо главному редактору «Русской мысли» В.М. Лаврову. «Беспринципным писателем или, что одно и то же, прохвостом я никогда не был», – написал он и перестал с Лавровым здороваться.

Для современника и нынешнего знатока тогдашней русской общественной жизни – тексты Чехова полны актуальных политических аллюзий.

Поездка Чехова на Сахалин была именно, говоря по-довлатовски, «общественно-политическим фокусом», за который он заплатил своим здоровьем.

Еще одной «выходкой» Чехова было демонстративное сложение с себя звания почетного академика, потому что царь не утвердил избрание Горького. Академия стала по стойке смирно, а Чехов в знак протеста вышел из состава академиков.

Чехов, наконец, перестал сотрудничать с «Новым временем» и рассорился с Сувориным, потому что последний в деле Дрейфуса занял антисемитскую позицию.

Теперь о европейцах.

В защите Дрейфуса активное участие принимал Золя (его знаменитая статья «Я обвиняю!»). Гюго написал открытое письмо, чтоб Франция не выдавала России какого-то беглого народовольца… Что уж говорить о Вольтере, Руссо и Байроне, которые не чурались не только прямого политического высказывания, но и прямого политического действия.

И наконец. Широкого признания на Западе первым добился все-таки Тургенев. Потом – Достоевский. Достоевский, кстати, был настолько популярен, что простодушные немецкие критики считали, что в России целых два Федора Достоевских: один – серьезный писатель, автор философского романа «Преступление и наказание», другой – сочинитель легкомысленных повестушек вроде «Крокодил» и «Чужая жена и муж под кроватью»; и оба Михайловичи, вот ведь удивительная страна Россия! Но я отвлекся.

Что же касается «нормальности» творчества Чехова – это какая-то поразительная психологическая и литературоведческая девственность.

Так что вот. Чехов – величайший писатель, мировой гений. Но не потому, что он брезгливо отворачивался от политики и был «нормальным».

Довлатов – превосходный автор. Я его обожаю.

Но здесь он всё напутал. Бывает!

Интересно также

река времен в своем стремленье

Интересно также было бы написать книгу о хорошем писателе 2000-х (например, о Быкове, Иличевском или Терехове) – как этот писатель вдруг очутился в 1970-х годах.

Как он ходит по редакциям – по журналам и издательствам – и предлагает свой новый роман.

Например, «Остромов», «Перс» или «Каменный мост».

Представляю себе личики редакторов, которых мы тогда – в 1970-е – считали смелыми и прогрессивными.

Книга должна быть смешная. Вроде «Швейка».

И сам писатель-попаданец должен быть похож на бравого солдата.

– Осмелюсь доложить, я официальный писатель!

– Вы?!?!

– Признан писателем на втором московском совещании молодых писателей! Рекомендован для вступления в Союз Писателей СССР!

– Фууу… Уффф… А членский билет у вас есть?

– Пока еще никак нет!

– Ага! А писатель, у которого нет членского билета, является… Кем является?

– Осмелюсь доложить, является без членского билета!

– Вот именно. Является без членского билета, и поэтому не может рассчитывать на публикацию.

Смех смехом, а как мощно изменилась литература с тех пор.

Литература как организм, я имею в виду.

Ну и по содержанию тоже.

Социалистический реализм. Матрица романа

Сережа и Мукоед

Молодой инженер по имени Сергей бросает насиженное место в столичном тресте и уезжает в дальний город строить новый завод, с потерей в должности (бригадиром или простым рабочим). Говорит пожилой интеллигентной маме: «Потому что это нужно стране! Кто, если не я? Хочу проверить себя!» Его девушка Лена, тоже из интеллигентной семьи, после краткой внутренней борьбы едет вместе с ним.

Девушка – нежная и хрупкая, а он – перворазрядник по боксу. Поэтому легко дает отпор кулаком в морду приблатненному работяге, который терроризирует новичков, а на самом деле никакой не рабочий, а проходимец (недоразоблаченный троцкист или вор-рецидивист).

Свадьбу играют во дворе, меж двух бараков. Гости поют частушки и революционные песни, отчего на сердце героя радость, тревога и предчувствие большого дела.

Директор завода, дореволюционный специалист (если роман написан в 1930-х) или старый сталинист (если автор сочинил его после ХХ съезда КПСС), относится к людям как к машинам, пешкам, винтикам. Все время кричит: «План! Государственные интересы!! В Москве нас не поймут!!!» Герой с помощью секретаря парткома противостоит таким несовременным методам руководства. Становится начальником цеха, главным механиком, замдиректора – и уезжает в Москву на совещание. Вместе с ним едет начальник отдела снабжения милый пройдоха Либерзон (его функция – веселить героя и читателя рассказами про Одессу в 1918 году) и еще один сотрудник – зам главного конструктора Люба Мукоед, задиристая умница с дипломом Бауманки и синими глазами, светящимися во тьме тамбура, куда они ночью выходят покурить. «Дым папиросы «Казбек» смешался с пепельными волосами Мукоед, а толчки поезда на стыках вошли в единый ритм со стуком их двух горячих молодых, обо всем позабывших сердец».

(В соцреалистических романах у разлучниц бывают не совсем обычные фамилии: черт шельму метит.)

У Мукоед был муж, с которым она принципиально развелась после того, как он спрятал на чердаке (если роман написан в 1930-х) или выбросил на помойку (если написан в 1950-х) книги их любимого профессора, когда того арестовали. А герой думает про свою жену, что она свила уютное гнездышко, стала мещанкой, женой при муже, и потеряла перспективу. Тем более что у них нет детей. Жена героя, видя равнодушие мужа и не зная, чем заняться, идет на заводские курсы слесарей. Но простые заводчанки ее все равно не принимают, потому что на день рождения соседки она заявилась в платье-декольте с рубиновым кулоном. «Замдиректорша, как же… – перешептываются они. – А что в цеху чуток послесарила, так это ж от скуки, развлекается, поди! Вот и за получкой, сказывают, не пришла».

Герой тем временем в Москве внезапно получил назначение на пост директора своего завода. «У тебя теперь начинается новая, совсем новая, нет, ты пойми – совершенно новая жизнь!» – с намеком говорит ему Мукоед вечером в номере гостиницы «Москва», склоняясь над ним своими пепельными волосами и сияя синими глазами.

Вернувшись, герой встречается с бывшим директором. Дореволюционный специалист (старый сталинист) предстает усталым, изможденным, но при этом злобным и упорствующим в своих ошибках. «Особый подход к человеку развели, – шипит он, собирая свои бумаги и пряча их в старый кожаный портфель. – Ох, неправильно это! С народишком надо так! вот так!» – И он сжимает свой костлявый, весь в старческих пятнышках кулак. Погрозив кулаком, он выходит в приемную, просит у секретарши Верочки стакан воды и умирает от инфаркта.

На похоронах люди, смахивая непрошеные слезы, говорят о том, как бывший директор построил завод на окраине деревни, а сейчас тут вырос целый город; как он не имел ни семьи, ни дома, ночевал в своем кабинете. Герой «под звуки духового оркестра, медленно выдувающего мелодию траурного марша, вдруг со всей остротой и запоздалой ясностью понял, что жизнь – гораздо сложнее, чем нам иногда кажется».

Герой продолжает встречаться с Мукоед у нее на квартире: она разведена, а пятилетнего ребенка отправляет в детсад на пятидневку. А в этом детском саду теперь работает медсестрой жена героя, которая вспомнила про свой врачебный диплом. Пока герой развлекался с Мукоед, ее ребенок в детсаду внезапно стал задыхаться. Жена героя ставит ему правильный диагноз и спасает. Мукоед со слезами говорит жене героя: «Елена Николаевна, вы настоящий человек, а я… А я… – Она громко всхлипывает. – В общем, больше никогда, клянусь!..» – И убегает.

– О чем она, Сережа? – удивляется ни о чем не подозревавшая жена главного героя. – Что она имеет в виду?

– Сам не знаю, – вздыхает он, кусая губы. – Она вообще-то хороший специалист, но какая-то странная, взбалмошная. А ты… А ты, Лена – ты настоящий человек, и я люблю тебя!

– Правда? – неожиданно по-девичьи вспыхнула она.

– Правда! – И он сильно, по-мужски, обнял ее.

Ранним утром они вдвоем подошли к окну. Дом, в котором они жили, был специально выстроен для руководящих работников. Квартира директора была на восьмом этаже. Могучие контуры завода мускулисто рисовались на туманном фоне светлеющего неба. Занималась заря.

Премия «Фортуна»

новости изящной и прочей словесности

Настоящим уведомляю, что учреждаю первую по-настоящему независимую и свободную литературную премию.

Она не поддается никакому давлению. Ни политическая конъюнктура, ни склоки внутри литературного сообщества, ни прежние заслуги автора – ничто и никак не влияет на выбор лауреатов.

Награждение производится по следующим номинациям:

ФОРТУНА – fiction (обыкновенная художественная литература);

ФОРТУНА – fantasy (фэнтези и научная фантастика);

ФОРТУНА – kiss&kill (дамские романы и романы-триллеры);

ФОРТУНА – translation (переводные произведения);

ФОРТУНА – non-fiction (документальная, публицистическая, научная и научно-популярная литература);

кроме того, вручается премия «ФОРТУНА – grand».

Любой гражданин (читатель, критик или писатель) имеет право номинировать одно произведение в каждой из пяти категорий. Авторы могут номинировать свои произведения.

Номинируются книги, впервые вышедшие в свет в текущем году. Прием заканчивается в январе следующего года. Для номинации необходимо представить в Оргкомитет только выходные данные книги.

После того как номинация окончена, формируются длинные списки – по двадцать одной книге в каждой категории.

Затем короткие списки – по семь книг в каждой категории.

Затем списки финалистов – по три книги в каждой категории.

Затем из финалистов выбираются лауреаты в каждой категории. Остальные получают звание дипломантов.

Длинные списки формируются так: бумажки с названиями книг закладываются в пластмассовые шарики, которые перемешиваются и выдаются наружу с помощью лототрона.

Короткие списки формируются так: тридцать пять членов жюри случайным образом разделяются на пять групп по семь человек в каждой. Каждая группа по жребию приписывается к одной из категорий. Каждый член группы вынимает по одному шарику.

Финалисты определяются так: члены жюри по жребию вытаскивают по три шарика из каждой корзинки.

Все промежуточные результаты публикуются в прессе.

Наконец, пять маленьких детишек выбирают по одному победителю.

На торжественной церемонии вручения дипломов девушка, достигшая 21 года, но еще не вышедшая замуж, крепко зажмурившись, выбирает один шарик из пяти победных, определяя лауреата в номинации «ФОРТУНА-grand».

Наградой является сам факт получения абсолютно не ангажированной премии.

P.S. Одну и ту же книгу может номинировать любое количество номинаторов, однако в лототрон пойдет только один шарик с ее названием; другими словами, количество номинаторов книги не повышает ее шансы.

Измена, государь!

кукла наследника Тутти

«Семья только в самом первобытном и простом быту может держаться без помощи магдалин, как это мы видим в глуши, в мелких деревнях; но чуть только является большое скопление в центрах, так являются они, и всегда соразмерно величине центра.

Только земледелец, никогда не отлучающийся от дома, может, может, женившись молодым, оставаться верным своей жене и она ему, но в усложненных формах жизни мне кажется очевидным, что это невозможно (в массе, разумеется)… Представьте себе Лондон без своих 70 тысяч магдалин? Что бы сталось с семьями?»

(Лев Толстой, письмо Николаю Страхову, 19 марта 1870 года.)

Магдалины – это проститутки.

Толстой, таким образом, не считает грехом ни самое проституцию, ни поход к проститутке.

Так было почти всегда. Благородный дворянин или крепкий горожанин мог изменить законной супруге с женщиной, равной или высшей по положению, и законная супруга могла устроить скандал. Но если он развлекался с крестьянками или служанками, никакая жена не считала это изменой.

Другие нынче времена. Вряд ли какая-то жена стерпит, если муж будет ходить в бордель. То есть какая-то, может, и стерпит – только вряд ли ей это понравится.

Это, безусловно, свидетельствует о прогрессе нравственности.

Жизнь, однако, не стоит на месте. В газетах пишут, что где-то вот-вот откроются заведения с электронными женщинами. Не просто резиновыми куклами, а именно что с весьма совершенными сексуальными роботами. Которые откликаются на собственное имя, реагируют на контакт и вообще чуть ли не разговаривают с посетителями о любви и политике.

Ну, а где электронная женщина, там и электронный мужчина для тех же целей.

Вот и вопрос: связь с такой вот хайтек-Суок – это измена?

Или нет?

Ведь (особо благовоспитанным просьба не читать) когда мужчина или женщина, пардон, самоудовлетворяется тем или иным манером – вряд ли жена/муж будут считать это нарушением супружеской верности.

Потому что тут не участвует третье лицо.

А сексуальный робот – он еще вещь? Или уже лицо?

Буквальная девушка

кофе и пирожные

Молодой человек вытащил купюру и положил ее на блюдце поверх счета.

Официантка забрала блюдце и пошла к стойке.

Девушка, которая была с молодым человеком, сказала:

– Я хочу зайти в туалет.

Молодой человек кивнул. Она ушла в дальнюю дверь. Официантка принесла сдачу. Он спрятал деньги в бумажник, оставив на блюдце чаевые. Прошло три минуты. Потом пять. Потом восемь. Молодой человек стоял, уже одетый, держа в руках легчайшее, тончайшее и моднейшее пальто девушки, и покачивался с каблуков на носки.

Девушка, ушедшая в туалет, была красивая. Высокая, очень худая, с прямой спиной, с правильным лицом. Кожа казалась слишком ровной и гладкой – из-за макияжа.

Прошло уже десять минут. В кафе почти не было посетителей. Только в углу сидела какая-то девица и водила пальцем по планшету. И еще пили кофе, громко беседуя о каких-то фильмах и спектаклях, пожилой джентльмен и дама средних лет. Рядом с дамой стоял небольшой чемодан на колесиках, с багажной биркой. Рядом с джентльменом – почти такой же, но пообтрепанней. Молодой человек посмотрел на них и понял, что это, скорее всего, отец и дочь. Наверное, они прилетели откуда-то. Возможно, из разных мест, и вот встретились. В голове у молодого человека даже начала сочиняться какая-то лирическая история. У отца давно другая семья, и он тайком видится со своей взрослой дочерью… Прошло двенадцать минут.

Молодой человек переложил девушкино пальто из руки в руку.

Поглядев на часы и убедившись, что прошло уже пятнадцать минут, он направился к туалету, готовый сломать дверь и выяснить, что она там делает столько времени. Неужели трахается с грузчиком? Он их обоих утопит в унитазе, вот! Или, если ей стало дурно, он вытащит ее наружу, вызовет врача.

Он подергал дверь.

– Шеф! Он ломится в кабинку, – сказала девушка. В ухе у нее торчала мобильная гарнитура. Она стояла у окна, чуть приоткрытого в сад, который смотрел на широкую улицу. Кафе было в третьем этаже, вход в него был с другой, параллельной улицы. В руках у девушки была снайперская винтовка с глушителем.

– Кортеж опаздывает, – ответил шеф, то есть ее собеседник по телефону.

– Он сейчас сломает дверь.

– Насрать на него! – заорал шеф.

– Это трудно, – сказала девушка.

– Без нежностей, – сказал шеф. – Приказано насрать, значит – насрать!

– Впустить его и насрать? – спросила она. – На него?

– Тьфу! – сказал шеф. – Имей терпение. Кортеж опаздывает. Еще минута. Они уже выехали. Сейчас. Сейчас.

– Он меня зовет. Он стучит в дверь. Он рассердился.

– Имел я твоего дружка! – закричал шеф.

– Он гомосексуал?

– Что?

– Вы с ним оба гомосексуалы? Вы любовники?

– Мы? То есть я? Ты с ума сошла! Ничего подобного! Откуда ты взяла? Кто тебе сказал такую чушь?

– Ты сам сказал. Только что. Ты сказал, что был с ним в половой связи.

– Почему ты такая тупая? – возмутился шеф и вдруг заорал: – Аааа!!! Все! Они проехали! Мы просрали кортеж! Проболтали! Все из-за тебя, буквальная дура! Отбой! Отбой!

– Я должна выстрелить. Вот кошка на карнизе сидит, можно?

– Кошку нельзя! – закричал шеф. – Кошку не смей!

– Хорошо, – сказала она и выстрелила в какого-то старика в полосатом турецком халате; он вышел с сигареткой на балкон в доме напротив.

Старику пробило переносицу и снесло затылок. Он перегнулся через низкую кованую балконную ограду и упал на мостовую. К нему подбежал полицейский. Стал звонить по телефону. Через две минуты полицейских было уже четверо, в том числе офицер с большими звездами на погонах.

Но девушка этого не видела. Она закрыла окно, отворила дверцу в стене, кинула туда винтовку и перчатки тоже. Вымыла руки и сказала молодому человеку через дверь:

– Сейчас, секундочку! – открыла дверь и улыбнулась. – Извини, что заставила тебя ждать.

– Что ты там делала двадцать шесть минут? Что можно делать в сортире почти полчаса?

– Извини, что заставила тебя ждать, – повторила она. – Хочешь тоже зайти в туалет?

– Хочу, – обиженно сказал молодой человек.

Сунул ей в руки ее пальто. Щелкнул дверью и проторчал там минут десять.

Потом вышел. Помог ей одеться.

Пока она всовывала руки в рукава и заматывала шарф, сидевшая в углу девица прочитала на своем планшете:

«Срочно! Премьер застрелен снайпером! Подробности: опасаясь покушения, премьер отпустил из своей резиденции пустой кортеж, а сам находился на конспиративной квартире в одном из фешенебельных районов города…»

Дальше она не стала дочитывать, а негромко сказала:

– Хоп!

Пожилой джентльмен и дама средних лет встали из-за стола навстречу молодому человеку и девушке. Джентльмен положил девушке руку на плечо, отчего она слегка обмякла и опустилась на стул, а дама воткнула молодому человеку под ложечку кинжал, отчего он тоже обмяк и опустился уже на пол.

Джентльмен раздел девушку и разобрал ее – голова, руки, ноги, туловище. Отсоединил блок питания и все это сложил в чемодан на колесиках – тот, который поновее. Потом они с дамой быстро и споро расчленили молодого человека и упрятали во второй чемодан – который пообтрепанней.

Официантка вытерла пол.

Они вышли. Но не все. Девица с планшетом осталась сидеть за своим столиком. Она позвала официантку:

– Еще капучино! И маленькое пирожное «Эстерхази». Хотя нет. Нет, нет, нет. «Эстерхази» – это слишком калорийно. Просто капучино.

Простые добрые слова

манипуляторам на заметку

Один начальник сильно меня невзлюбил и вредил мне на каждом шагу. Я устал от его козней и решил обратиться к своему приятелю, который занимал достаточно высокий пост у нас на работе и вполне мог бы на этого человека воздействовать. Сказать, чтоб он оставил меня в покое, не ставил бы мне постоянных подножек.

Вот. Посидели мы с этим моим приятелем за бутылкой, я ему все рассказал, а он мне в ответ:

– Кошмар какой! Какая сука! Какой пидор гнойный! Мы знаешь что сделаем? Мы ему яйца вырвем! Буквально! Я, ты, еще пару ребят позовем, подстережем в парадном, набросимся, штаны с него снимем и прямо вот яйца ему оборвем! Джжик! – Он скорчил зверскую рожу, сжал кулак и изобразил, как отрывает гениталии моему врагу.

Я засмеялся.

– Вот так, – сказал мой приятель и похлопал меня по плечу. – Ты узнай его точный адрес, мы его поймаем и яйца вырвем. Джик – и все! Ну, или для начала одно, о’кей? Давай еще по стопарю. Будь-будь!

Самое смешное, что примерно часа два я радовался. Я не ожидал такой бурной поддержки и такой простоты в общении.

Но, возвратившись от него домой, я понял, как ловко он меня обманул. Морально поддержал, изобразил некую панибратскую близость, но при этом отказался что-либо сделать.

Это я в копилку манипулятора. «Как отказаться помогать, сохранив видимость близкой дружбы и горячей поддержки».

Нечто подобное мне встречалось не раз. Нарочитое «мимоговорение», шумный увод разговора от сути дела.

Например, так:

– Я послал в отборочную комиссию заявку на участие в конференции, а мне до сих пор никто не отвечает, – говорю я председателю отборочной комиссии.

– Вот ведь профурсетки! – возмущается он. – Как я с ними намучился! Если б вы знали, какие это нахальные, невоспитанные, ленивые девицы! И среди них немало недоучек! Они просто не поняли, что в вашей заявке! Фу! И вот с такой публикой я вынужден работать! Я уже третий год прошу ректора освободить меня от этой обязанности… – И всё такое прочее еще минуты три.

И даже:

– Товарищ участковый! Соседи мне вчера ночью кинули в окно камень.

– Да они просто психи какие-то! Буйные психи! Дурдом по ним плачет!

Близок, близок час расплаты

телефонный этикет

Мой приятель рассказывал:

– Было это лет пятнадцать назад. Мне надо было поговорить об очень важном деле с одним довольно важным человеком. Я его вообще-то давно знал, он сам мне свой домашний телефон дал, кстати говоря. Вот. Звоню ему, специально время подгадал: девять сорок вечера. Чтоб точно был дома, чтоб уже поужинал, чтоб программа «Время» кончилась, но и не слишком поздно. Звоню. Подходит какая-то девушка – его дочь, наверное. «Здравствуйте, говорю, это Сидоров Николай, позовите, пожалуйста, Вадима Васильевича». Девушка спрашивает: «Простите, я не расслышала, кто?» – «Сидоров Николай, мы с Вадимом Васильевичем давно знакомы, он сам дал мне свой телефон». – «Хорошо, минуточку». Через минуточку подходит и говорит: «Извините, у него сейчас люди, перезвоните завтра примерно в это же время. Ну или на работу, у вас есть его рабочий?» – «Есть, – говорю, – спасибо».

– Перезвонил ему? – спросили я.

– Нет, конечно, – сказал мой приятель. – Какова сука! Вот если бы она сразу сказала: «Извините, он занят, у него люди». Тогда без вопросов. А тут разузнала, кто, сообщила, а он, значит, для меня занят. С кем-нибудь другим стал бы разговаривать, а я, значит, пусть перезвоню… То есть не девушка, конечно, сука, а он! Я прав или я не прав?

– Ну, в общем-то, ты прав, – сказал я. – Налицо нарушение телефонного этикета по типу легкого начальственного хамства.

– Да, – сказал мой приятель. – Ничего. Я обошелся без него. Сумел. Вывернулся. Не пропал. И вот я перед вами… Ну, что тебе сказать? Шли годы…

– «Шли годы. Смеркалось», – вспомнил я.

– Именно! – сказал мой приятель. – Смеркалось. Для него. А для кого-то, наоборот, рассветало… – усмехнулся он. – Этот тип мне еще не звонил. Но я знаю, я точно знаю – скоро позвонит… Обязательно позвонит, никуда не денется. И огребет по полной… Ох, огребет! Скажи, я такая же сука, как он?

– Не знаю, – засмеялся я.

– Я тоже пока не знаю, – сказал мой приятель.

Всё золото мира

со двора подъезд известный

Агафонов проглотил свои часы. Хорошие часы. Не слишком дорогие, но все-таки швейцарские. «Лонжин» на стальном браслете.

Это случайно получилось. Все были пьяные, орали хором какую-то песню, и при этом пили под каждый куплет. Агафонов запрокинул голову, разинул рот, приготовил рюмку – и этак с размаху завел надо ртом левую руку, в которой был кусок красной рыбы, он его прямо из тарелки пальцами хватанул – и в этот самый миг браслет расстегнулся, часы соскользнули и по масленой от рыбы руке помчались в раскрытый рот – раз! Упали на язык и пошли вглубь. Агафонов от испуга выпил стопку водки залпом, то есть запил часы, а потом растерянно закусил куском красной рыбы, и почувствовал, как «Лонжин» вместе со стальным браслетом туго проходит по пищеводу и падает в желудок.

– Часы съел, – сказал Агафонов и показал пустое запястье.

Все замолчали.

Агафонов потер себе живот.

Все загалдели. Кто-то советовал срочно блевануть, кто-то тянулся пощупать желудок, кто-то грозился вызвать «Скорую».

– Нет, – сказал Агафонов. – Ничего. Если они там правильно легли, то все нормально. Как вошли, так и выйдут.

– А если неправильно? – сказал Канареев.

Он полгода назад достал Агафонову эти часы, с большой скидкой, как конфискованную контрабанду, и поэтому волновался. Это ведь был как будто подарок, если иметь в виду скидку.

– Нет – значит, нет! – фаталистически сказал Агафонов, выпил еще водки и собрался домой.

Дома он почти забыл про эту историю, потому что был хорошо выпивши.

Но утром, пошарив рукой по тумбочке и не обнаружив часов, все вспомнил и побежал в сортир, тем более что прихватывало.

Там он все оборудовал для ловли часов – и уселся. Было совсем не больно, вот что главное! И часы целы. Он достал их заранее приготовленной проволочкой и, стараясь не дышать носом, донес до раковины. Смело пустил воду, потому что часы были водонепроницаемые до пяти атмосфер.

Протер их салфеткой.

И побежал звонить Канарееву.

– Сенька, – сказал Агафонов, – вот ты мне часы устроил какие? Стальные, да? И на стальном браслете, да?

– Да, – ответил Канареев. – Но я не виноват! Ты их сам сожрал, свидетели есть!

То есть Канареев испугался, что стальной браслет распорол Агафонову кишки, а ему теперь отвечать.

– Да при чем тут! – захохотал Агафонов. – Вышли часики! Как миленькие! Но золотые! Понял? Золотые, на золотом браслете! Во дела! Класс!

– Это они у тебя в пузе пожелтели. От желудочного сока, – сказал Канареев.

– Что я, золота не знаю? – обиделся Агафонов.

– Тогда я после пяти подъеду, – сказал Канареев.

Было воскресенье. Агафонов, ожидая Канареева, пошел в «Магнолию» за закуской. На обратном пути вскрыл нарезку колбасы и кинул кусочек коту, который жил на лестнице. Они с Агафоновым дружили. Агафонов даже подумывал, не взять ли кота к себе, но пока еще колебался. Кот стал тереться об его ноги. «Ну, ну, еще чего…» – ласково промурлыкал Агафонов и зашел в лифт.

Канареев долго рассматривал часы и браслет в лупу и ковырял какой-то палочкой, кхекал и мекал, а потом раскрыл портфель, достал бутылку и лоток с красной рыбой, а также фирменную коробку с дорогими тяжелыми часами «Брейтлинг». Стальными. На стальном браслете.

– Наливай. Готовь закуску. Глотай, – скомандовал он.

«Брейтлинг» тоже вышел золотой. Вдобавок более дорогой модели. А потом два «Брейтлинга» в один заход. И три «Омеги» (Канареев уговаривал глотануть четыре, но Агафонов не согласился), и еще какие-то, с длиннющим названием, Агафонов не запомнил.

У них с Канареевым был уговор – Агафонов получает пятьдесят процентов от приварка, то есть от повышения цены – за золото и более престижную модель.

Работа шла ежедневно.

Агафонов приоделся, купил макбук и шестой айфон, стал пить только «Белугу» и поставил себе в квартире стальную дверь с обивкой натуральной кожей изнутри, дорогим дерматином снаружи. Канареев стал доверять Агафонову и оставлял ему семнадцать штук часов на неделю. По три в будние дни и по штуке в субботу и воскресенье – выходные все-таки.

Агафонов призадумался о женитьбе. А также о том, чтоб поменять квартиру. Утром, вынося ведро с остатками вчерашнего ужина – а на ужин, как всегда, была красная рыба под водку – он огляделся и ужаснулся: облупленные стены, щербатые ступеньки, и кошками воняет. Кот бежал навстречу, ожидая гостинца, мяукая то ли бодро, то ли жалобно и держа трубой клочковатый хвост. «Вот она, вся моя тоскливая холостая бесприютная жизнь!» – горько подумал Агафонов и цыкнул на кота, и топнул на него ногой, и бегом вернулся домой, потому что уже прихватывало.

Вчера вечером он съел «Патек Филип». На стальном браслете, разумеется.

Вышел маленький пластмассовый «Свотч».

Агафонов подтянул штаны, бросился на кухню, в холодильник, схватил кусок буженины, распахнул дверь и отчаянно позвал:

– Кис-кис-кис!

Но молчание было ему ответом.

Зато в квартире зазвонил телефон: наверняка это был Канареев.

История

based on a true story

«Была у меня соседка Аня Полякова. Я ей сильно помог. Выгнал ее прежнего мужика, который страшно ее тиранил. А чтоб он, или кто другой, ее не обидел, я сам у нее частично поселился. Так-то у меня своя баба была, дети и старики-родители. Но здесь, ради её же покоя и уверенности, я тоже держал кровать с полным набором, включая пижаму, тапочки, бритву и все такое.

Она, конечно, меня любила. Мы с ней еще с детства были знакомы, в одном дворе жили, и я, было дело, отнимал у нее ведерко в песочнице и бил тоже, даже до крови, случалось, – но это ж чистое детство, глупо вспоминать, тем более что она тоже сдачи давала.

Ну, и я ее тоже любил. Хотя, повторяю, у меня своя баба была и остается, и дети выросли, и мама-папа на пенсии. Любил такой особой любовью, которая иногда бывает к женщине, которую как бы частично осчастливил. Приодел. Подкормил. Это очень поднимает настроение, скажу я вам.

Она была мне благодарна.

В ванной у меня была своя вешалка для полотенец, в шкафу – две полки, а над столом висел мой портрет в золотой раме. Кисти художника Пятихатова.

Но вообще-то мы с Анечкой жили неважнецки. И я ее попрекал, что сильно деньги тратит, и она все старалась меня ущучить. Я-то понятно, у меня жена-дети-старики, а вот ей что надо? Неблагодарная, вот что! Всё ей не так. А не так – живи сама!

Долго ли, коротко – забрал пижаму и постельное белье. Разбежались.

Она и вправду начала сама жить. Сначала бедненько, еле-еле. Я ее как встречу, скажу: “Полякова! Не валяй дурака! Давай снова слегка того, а?” А она фыркнет и мимо. Гордая. Ну и ладно. Потом смотрю – как-то потихоньку-помаленьку освоилась. Пальтишко купила новое. Шляпку.

На той неделе вижу – ба! С мужиком под ручку. Оба вместе нырь в парадное!

А она на первом этаже живет.

Подошел, гляжу ей в окошко: все вроде как было. Так, да не так… Ах ты! Мой портрет сняла! Сволочь. Я ли ее не любил, я ли ей колбасу не таскал, от своей бабы тайком…

Так возмутился, что в окно постучал.

Она высунулась:

– Чего вам, гражданин?

– Я тебе не гражданин, я твой спаситель-покровитель! А ну повесь мой портрет на место!

– Хотите, я вам его отдам? – говорит, назло на “вы”. – Он у меня за шкафом.

А меня прямо заклинило:

– Вешай на место! – говорю. – Вот прямо сейчас! Кому сказано!

Тут ее новый мужик к окну подошел. Она ему на меня показывает и пальцем у виска крутит – типа дяденька ку-ку.

Ну, я отошел в сторонку. Обидно стало, и связываться неохота.

Сел на лавочку у песочницы и думаю: а вдруг я на самом деле ку-ку?

Хотя насчет портрета обидно, конечно».

Травма

нам не дано предугадать

Одна знакомая молодая женщина рассказала:

У нее есть подруга. Тоже молодая женщина. Ну, или как сейчас говорят, девушка, хотя она никакая не девушка, и ей уже 30 лет. Незамужняя – может быть, поэтому «девушка».

Довольно красивая, видная, ловкая, раскованная. Имеет успех у мужчин, меньше двух любовников одновременно не держит. Но и больше тоже старается не заводить. И вот знакомится она с одним мужчиной – богатый, видный и даже, представьте себе, красивый. Но – шестьдесят лет. Но насчет этого дела полный порядок. Любит ее, дарит подарки, нежит и ласкает, и однажды говорит:

– Знаешь, я тебя так люблю, так обожаю, что у меня теперь есть одна только мечта…

Девушка подумала, что он ей сейчас будет предложение делать, хотя он был женат. Ну, мало ли, детям уже под сорок, разведется, даст жене содержание и – свадьба в Париже! Потому что он был богатый. И вот девушка начинает в уме взвешивать – соглашаться или нет. Потому что все-таки 30 лет разница в возрасте, и черт его знает, как он со своим имуществом распорядится. В общем, она думает, ковыряя пальцем подушку, а он нежно ее целует и говорит:

– Одна у меня в жизни мечта: умереть во время секса с тобой. Чтоб вот так – оргазм и сладкое забвение навсегда, в твоих прекрасных объятиях, на твоей восхитительной груди…

Серьезно говорит. Видно, что от всей души.

Она, конечно, виду не подала, обняла и поцеловала его в ответ, но жутко перепугалась.

Так что секс с этим мужиком стал ей совсем не в радость. Он, значит, ее любит изо всех сил, а она за ним смотрит – как он дышит, не покраснело ли у него лицо, не холодеют ли пальцы ног, и все такое. Страшно! А вдруг на самом деле умрет, что тогда? Они у нее встречались или иногда в гостинице: ну вот умрет, и что? Или начнет умирать, типа инфаркт. «Скорую» вызывать? Его жене звонить? Ничего не понятно, но страшно. Поэтому довольно скоро он в ней разочаровался как в любовнице – она стала вся напряженная, дерганая и пристальная.

Ну, ладно. Расстались они с этим пожилым красавцем.

Но с другими – та же история. Страшно! Подругам рассказала. Они говорят: ну, если мужику тридцать-сорок лет, то глупо бояться. А она: «Здрасьте!» – и из Интернета кучу новостей: один скоропостижно скончался в тридцать два, у другого инсульт в тридцать восемь, и так далее. Страшно.

Мужчины, конечно, за ней продолжали бегать. Красивая, видная. Но уже не такая раскованная. Даже скорее скованная. У одного своего ухажера она перед сексом попросила давление померить (специально аппарат купила), и, главное, телефон жены.

– Зачем?!

– Чтоб ей позвонить, когда ты умрешь.

Она случайно оговорилась, сказала «когда» вместо «если».

Но он испугался, что она маньячка-садистка. Оделся и ушел. И решил больше не изменять жене. Ну, по крайней мере, в обозримом будущем.

А она тоже подумала, что ей лучше замуж выйти.

Но потом решила, что это еще страшней. Вот так сыграешь свадьбу, а он в первую брачную ночь копыта двинет. Ну его!

Так пока и живет. Если с кем сексом занимается, то только в санатории – там вся медицина рядом.

Летний отдых у моря

неоконченный сценарий

Это было довольно давно.

Одна известная сценаристка, дама постарше меня, сказала:

– Есть отличная история. Почти готовый сценарий. Но нет какого-то завершения, вот вы молодой человек, свежие мозги… Придумайте красивый финал, и будете соавтором, а?

– Давайте, – сказал я.

– Это совершенно реальная история. Вот эта девочка, героиня – была соседкой одной моей знакомой, и все ей рассказала. А она, то есть соседка, – мне. Итак.

Итак, жила-была одна девочка. То есть девушка девятнадцати лет. Два раза поступала в Институт культуры. На режиссера самодеятельности, или что-то вроде. Но не добирала баллов. И вот однажды – в конце июля дело было – к ней зашла ее старшая подруга, маникюрша. И сразу с места в галоп спросила:

– Ты в августе свободная? Хочешь на юг съездить, к морю, совершенно бесплатно, вместо меня?

– Как это – вместо?

Маникюрша все объяснила. Там правительственные дачи. Охрана, конечно. Заведует охраной один полковник. У него там домик сто шагов от пляжа. Она ездит к нему на август. Отдохнуть и потрахаться. «Она, конечно, сказала по-другому, сказала просто и матерно, поскольку слова «трахаться» тогда еще не было, – поправилась рассказчица. – В общем, «по… это самое». С полковником. Ему за сорок, нормальный мужик, вежливый, аккуратный. Она уже три раза так ездила. А сейчас приболела по женской части. И этот Коля, ну, полковник, попросил найти кого-нибудь вместо. Согласна? Но учти: оплачивают билеты туда-обратно, машина тебя встречает-провожает, полная кормежка на высшем уровне – но денег никаких. Да и за что тут деньги? Бесплатный отдых у моря! Маникюрша даже засмеялась.

И эта девушка согласилась. Тем более что у моря она никогда не была.

– Кстати, – сказал я. – Девушке нужно имя.

– Да любое имя! – поморщилась сценаристка. – Какое хотите! Лена устраивает?

– Вполне, – сказал я.

Она продолжала:

Когда Лена села в черную «Волгу», которая за ней приехала в аэропорт, она прямо носом почуяла другую жизнь. От сидений пахло новеньким дерматином, от шофера – утренним умыванием с дорогим мылом, а от букетика, который он ей вручил, – нежной сладкой свежестью.

Она жила в домике, который был даже не сто, а пятьдесят шагов от пляжа. Две спальни и гостиная. В гостиной на столе всегда стояла небольшая ваза с фруктами; в комнате был полумрак, солнце пробивалось сквозь щели в занавесках, и капельки воды светились на пушистых персиках и длинных виноградинах. И вот чудо – как только она съедала пару персиков, невиданное ярко-желтое яблоко и гроздочку винограда – тут же, стоило ей на минутку выйти, – на столе снова стояла полная ваза. Кухни в домике не было. Завтрак, обед, полдник, ужин и стакан простокваши перед сном, вода «Боржоми» и вино «Цинандали» – точно так же появлялись на столе, и сама собой исчезала грязная посуда.

Полковник Коля приходил к ней не каждую ночь, а примерно через раз. Было хорошо. В сто раз лучше, чем торопливые делишки с бывшим одноклассником и потом еще с одним студентом. Один раз стало совсем хорошо. В глазах темно, и всё летает. Она прижалась к нему и сказала, то есть у нее само вырвалось: «Коля, я тебя люблю» (они ночью были на «ты», он так велел) – а он вежливо отодвинул ее и сказал: «Ты, это, не дури». И ушел к себе. Он всегда уходил к себе.

Она, кстати говоря, когда приехала и увидела, сколько тут молодых здоровых парней – и офицеров, и каких-то непонятных служащих, – она испугалась, что «попадет под трамвай», как говорили во дворе. То есть что ее тут все будут использовать. Но нет, боже упаси! Все мужчины были жутко вежливые, улыбчивые, и ни-ни, никаких даже намеков.

Как-то раз она гуляла по пляжу и видит: прямо у воды, на полотенце – телефон. Шнур от него по песку вьется. Рядом какой-то парень, спрашивает: «А хотите, Леночка, позвонить в Москву? Не стесняйтесь, прямая связь. Прямо набирайте московский номер». Она позвонила матери – у них в коммуналке был телефон – а мать ей не поверила, что она вот так с пляжа звонит.

Вообще она слегка тронулась умом, когда вернулась. Вот как вошла к себе домой, в их с матерью комнату, как увидела две железные кровати, стол под кривым абажуром, облинявшие обои, фото погибшего на фронте отца с пришпиленным снизу букетиком матерчатых цветов, фанерный шкаф, лоскутный коврик на полу, тусклое окно с некрасивой занавеской – как увидела, так и заплакала в голос, и ревела месяца три, а то и полгода…

– И что дальше? – спросил я.

– Это я спрашиваю, что? – ответила сценаристка. – Что дальше? Она рыдает, мать сначала жалеет, потом пугается, потом ведет ее к врачу, потом начинает злиться, ну и что? Где финал?

– Легкое безумие не подходит? А было бы очень лирично. Представляете себе – какие-то сценки из ее дальнейшей жизни, все нормально, но вдруг она видит яблоко и вздыхает: «Эх, разве это яблоки? Вот у нас были яблоки!» И все такое.

– Нет.

– Тогда пусть идет по комсомольской линии, потом по партийной. Выбивается в большие начальницы. Как Фурцева. Приезжает туда, уже как хозяйка. И говорит полковнику Коле: «Я тебе в любви объяснялась, а ты сказал, что я дура. Ну, и кто теперь дурак?»

– Не сходится. Пока она сделает карьеру, Коля уже успеет уйти на пенсию.

– Хорошо. Пусть она жизнь положит, чтобы снова оказаться именно там. Тут нужны связи в КГБ, наверное? Плюс правильное замужество. Проходит двадцать лет. И вот ее туда берут кухаркой. Или уборщицей, так даже лучше. Она стоит на пляже со шваброй в руках, и слезы счастья бегут по ее щекам.

– Глупо! – закричала сценаристка и стукнула кулаком по столу.

– Елена Павловна, вы что? – растерялся я.

– Ничего, – сказала она. – Нужен финал. А его всё нет и нет. Извините.

Мечты

танкендзё но тюдзико[8]

Если я встречу мужчину, который захочет на мне жениться, и его, и моя родня на это согласится, я буду точно уверена – это урод, негодяй, грубиян, пьяница, неграмотный идиот, не читавший книг, бесчувственное бревно, которому чужда красота природы и искусства, выскочка, трус и мучитель, которого хватит только на то, чтобы издеваться надо мной, ругать меня последними словами, таскать за косы, бить, заставлять прислуживать своей мамаше и своим сестрам; а вдобавок и никчемный любовник, срывающий на мне злобу от своей мужской слабости.

Но если окажется, что это красивый, образованный, благородный происхождением и манерами рыцарь, слагатель стихов, нежный друг, верный муж и вдобавок неутомимый и искусный мастер плотской любви – что же! Значит, мир разнообразнее, чем мне иногда кажется, и это опасно.

Если я встречу престарелую даму, то буду знать – это себялюбивая, хитрая и хищная интриганка, сплетница, скряга, лентяйка, неряха, обжора, воровка сладостей с чужого стола, но у себя считающая каждый кусок во рту домочадцев, жестокая надсмотрщица над невестками, издевательница над служанками, подлиза и льстица перед придворными дамами. О, если она станет моей свекровью! Я всегда буду носить в рукаве маленький кинжал, чтобы в случае чего она на него нечаянно наткнулась. Только представьте себе – я по ее приказу чищу рыбу, она идет мимо, я роняю на пол рыбью кожуру, она на ней поскальзывается… о, счастье отмщения!

Но если окажется, что это ласковая старушка, любящая меня, как вторая мать, освобождающая меня от всех домашних забот и хлопот, балующая принесенными из гостей лакомствами, защищающая меня от нападок моих золовок, выхваляющая меня перед своим сыном, то есть моим молодым мужем – я все равно ей не поверю, и буду следить, чтоб мой кинжал был всегда остро наточен.

Если я рожу сына, я умолю мужа в трехлетнем возрасте отдать его в школу для воинов императорской стражи, где ему, по обычаю, сменят имя, и я забуду о нем.

Если же я рожу дочь, то стану ее сурово воспитывать, буду заставлять ее мыться ледяной водой на ветру, делать черную работу, таскать вязанки молитвенного хвороста в святилище на самой вершине горы, ночью, в снег, когда по окрестностям рыщут разбойники; буду кормить ее скудной жесткой пищей, за малейшую провинность буду ставить ее голыми коленками на сушеный горох, а когда она подрастет и греховные мысли войдут в ее голову через низ ее тела, я буду каждую луну зашивать ей женский вход суровой ниткой; она будет робкая, тощая, униженная, сутулая, боящаяся поднять глаза, и в четырнадцать лет сама попросится в монастырь, и я, так и быть, отпущу ее под вечный надзор строгих настоятельниц.

Если же она, против всех этих причин, сделается сильной и дерзкой, и однажды, выхватив у меня из рукава кинжал, воткнет его мне в горло, в эту ямочку между шеей и грудью, где пальцы чувствуют удары сердца – и зарежет меня, и нарисует моей кровью круг на своем лбу – я возблагодарю богов за то, что они приказали моей девочке избавить мир от этой гадины, то есть от меня, и что она выполнила их приказ.

Кофе и булочка

nemini parcetur

Отнимают кофе. Вредно. Тахикардия. Сердце не справляется. Но можно без кофеина. Извините. Descafeinado нам не надо. Тогда чай. Травяной. Ужас. Все отнимают, шаг за шагом, кусок за куском.

Отняли дорогу, лес, море, город. Дальние страны. Жару отняли, подъем на Акрополь на солнцепеке, желто-белый мрамор, бежевых кариатид, небывалое небо. Отняли Рим с тенистым двором палаццо Альтемпс, где лучшая на свете Афродита на плоском камне, в прозрачном – чуть не сказал, пеньюаре – в чем она там? Или это по ней стекает вода? «Стекает по телу, замирая в восторге, вода?» Нет, там вроде воротничка. Как на маечке, черт… И маленькие растопыренные грудки, и рядом две служанки с тяжелыми, простецкими руками. У нее втянутый живот, и ребра почти торчат. Соблазн. Боже, о чем я? Это старость. А кофе выпить уже нельзя.

Кофе мне не сразу давали, кофе пили мама и папа, а мне слабенький чай – ну да, кофе детям вредно. Потом с молоком, молока больше, чем кофе, я просил, чтоб как у взрослых, мне говорили «будет горько», а я хотел горько, взрослые пьют горькое – кофе, пиво, водку и вообще. Я не боялся.

Кофе с булочкой! Ах, эти круглые пшеничные булочки; я был совсем маленький, их приносили из пекарни, в особом холщовом мешочке, горячие – папа разрезал их по горизонтали, не дорезал до конца, открывал их, как книжечки, как раковины, а мама клала туда квадратик желтого, как греческий мрамор, масла, и папа закрывал их, и через полминуты масло таяло почти совсем, сохраняя чуточку твердой прохлады в середине теплого пористого теста, и это бесподобно вкусно. Как-то раз я ел паровую лососину с горкой холоднющего, тончайше порубленного масла. Ледяной масляный порошок, представьте себе – в одном гурманском ресторане.

Отняли московские кабаки. Отняли Петербург и карельские озера, отняли волжский променад в Ярославле и желто-красную осень Вирджинии. Самолет, поезд, машину и даже трамвай.

Кажется, я говорил о булочках. Булочки потом разогревали в духовке.

Потом в микроволновке. Но масло всё равно было неплохое, хотя уже не такое.

Кофе варили сначала в кофейнике. Потом в джезве, она же турка. Потом снова в кофейнике, но уже в другом. Системы Биалетти.

Потом выяснилось, что булочки – это слишком калорийно. Не говоря уже о масле.

Потом внучка подарила кофе-машину. С капсулами. О, как она ревела! Через две двери – спальня – коридор – кухня – слышно! Ревела, рычала, гудела и выла, как самолет, на котором я летал по всему свету! Как мотор катера, на котором я рыбачил на озерах! Как мотороллер, на котором я гонял по проселкам вокруг нашей дачи, мой первый мотороллер системы «Вятка», ррррржжжжрррр!

И запах – как в утренней балканской стране, где пахнет горячими камнями, крепким самосадным табаком, сливовой водкой – и кофе, кофе, кофе.

Смешно, но, кажется, я начинаю любить чай. Жиденький ромашковый.

Что-то хорошее можно и про ромашку вспомнить. Вечер, поле, глинистая дорога. Аптечная ромашка топырит коротенькие лепестки. Они как юбочка на девочке, которая идет рядом. Ей лет пять. Я постарше – мне шесть с половиной.

И ее потом отнимут. Ромашку, девочку, юбочку…

Но не будем о грустном. Еще успеется.

В гости

сон на 17 апреля 2016 года

Мне приснился старый мой товарищ, а в школьные и студенческие годы – если честно, то лучший и ближайший друг; правда, последний раз мы с ним виделись лет двадцать назад, случайно столкнувшись на улице: пообещали друг другу, что на той неделе созвонимся и увидимся, и всё.

Как это получилось? Почему расстались? Эх. Как-то постепенно. Сначала перезванивались каждый день, виделись два-три раза в неделю… потом раз в неделю. Раз в две недели… раз в полгода… и всё.

Так вот, мне приснилось, что мы опять встречаемся на улице, и он говорит: «Зайдем ко мне, посидим, выпьем! Не забыл, где я живу?» Я говорю: «Конечно! Конечно, пойдем, конечно, помню».

Надобно сказать, что мой друг был из высокопоставленной семьи, и жили они в сталинской высотке. А встретились мы – во сне! – на Калужской площади, у метро «Октябрьская».

Я, значит, говорю: «Конечно, зайдем!», и уверен, что мы сейчас возьмем такси и поедем по Садовому кольцу к нему домой. Но нет! Он говорит: «Пойдем, тут рядом», – и мы идем по Ленинскому, от центра, по нечетной стороне, и скоро поворачиваем налево, как бы к Шаболовке, в какой-то проулок, и там открывается ужасная улица: разломанный асфальт, трамвайные пути идут по лужам, сорная трава растет из куч глины пополам со шлаком.

Мы идем, руками подтягивая брюки, и я вижу, что мои ботинки уже по шнурки заляпаны грязью.

А вдали, в глубине, стоит дом – издалека примерно похожий на тот, который Ленинский, 13, где жила одна женщина, которую мы с моим другом любили в свое время – оставаясь друзьями, кстати говоря. Но сейчас этот дом выглядит совершенно иначе. Тот был (и остается!) по проекту Щусева, тяжеловесно-угловатый, немного даже конструктивистский. Точнее сказать – медленно пережевывающий наследие конструктивизма.

А это – безымянный шедевр советского барокко. С гранитным цоколем, колоннами, статуями рабочих, крестьян, ученых и спортсменов на крыше, с высокими закругленными окнами, с лепными балконами. На стенах виднеются штук пять мемориальных досок.

Идти к этому дому надо через дикую грязь, по косым зыбким мосткам через ямы.

Иду и думаю: «Елки, сейчас пять часов. Посидим-выпьем – стемнеет, и как я отсюда выбираться буду? Ноги ведь переломаю…»

Очень страшный сон в трех частях

29 апреля 2016 года

1

Я сижу за компьютером, но не работаю, а слушаю хорошую музыку, какую-то оперную арию. В ушах у меня наушники. В комнате темно, только экран компьютера светится. В соседней комнате, я знаю, сидит моя жена, тоже за компьютером. Ее комната ближе к входной двери. Сквозь музыку я слышу, как в дверь звонят. Жена кричит мне:

– Сиди, сиди, я сама открою.

Я слышу, что она открывает дверь, с кем-то разговаривает. Несколько голосов слышно, мужских и женских. Три человека, самое маленькое. Мне интересно, кто пришел. Я встаю из-за стола. В эту секунду слышу, как хлопает дверь. Я отодвигаю ногой стул, но на голове у меня наушники, я их снимаю, кидаю на стол, выбегаю в коридор – и вижу освещенную тусклой лампой прихожую. Никого нет. Ни жены, ни визитеров. Подбегаю к двери, распахиваю ее – пусто. Лифт неподвижно висит в шахте. Не слышно ничьих шагов. Я возвращаюсь в квартиру, на всякий случай обхожу ее всю. Никого. Ложусь на диван и засыпаю.

2

Просыпаюсь и думаю: ладно, не надо волноваться. Ничего страшного. У соседей что-то случилось, вот она к ним и побежала. Да и вообще мало ли что! Все будет хорошо. Успокаиваюсь, иду в кухню пить чай. Из сеточки, которая вставлена в чайник, хочу вытряхнуть старую заварку. Вижу, что мусорное ведро переполнено. Беру за ушки пакет, вставленный в ведро, завязываю его, и в тапочках выхожу на лестницу к мусоропроводу.

Щелк! – за мной захлопывается дверь.

Что за черт? У нас ведь дверь без этих штучек, закрываем всегда ключом. Однако сейчас дверь оказалась закрыта. Я дергаю ее – никакого впечатления. Стучу, звоню – никто не открывает. Да и некому открывать – жена ведь куда-то ушла.

Выхожу во двор. Стою на крыльце и вдруг соображаю, что все потерял.

В том числе и работу. Вспоминаю, что меня на днях уволили из какой-то конторы, где я работал лет пятнадцать. И непонятно, что делать.

Вдруг ко мне подходит какой-то мужчина приятной наружности и говорит, что мы с ним знакомы, встречались на какой-то конференции. Я делаю вид, что узнаю его. Он спрашивает:

– Как дела, как поживаете?

Я честно отвечаю:

– Неважнецки. Работу вот потерял. А кругом такая жуткая безработица.

Он говорит:

– Решим вопрос! Поехали!

3

Мы садимся в его машину, и он говорит:

– Есть отличная работа. Сейчас, из-за безработицы, сильный взлет криминала. Очень много убийств и якобы убийств, типа там внезапная смерть, отравление, утопление, выпадение из окна… Сейчас нужны люди, которые умеют делать вскрытие трупа. Я могу научить. Это довольно просто. И очень хорошие деньги.

– Здрасте! – говорю я. – Судмедэксперт или патологоанатом – это же медицинское образование! Я же не врач!

– Я же не говорю «судмедэксперт» или «патологоанатом»! – объясняет мой новый друг. – Помощник патологоанатома, вот ваша работа. Ваша работа вскрыть! – говорит он.

Тем временем мы оказались в какой-то комнате, заваленной трупами.

– Ваша работа вскрыть! – говорит он, размахивая прозекторским ножом. – Эксперт вам скажет: «дайте кишечник!» или «покажите печень», «откройте и выньте сердце». И вы будете вот так – раз!

Он распарывает живот трупа, достает печень. Щипцами перекусывает ребра, раздвигает их, обнажает сердце, подрезает артерии и ловко выковыривает его.

– Тренируемся! – говорит он, подавая мне нож и подводя к новому трупу. – Левую почку! Селезенку!

Я со странным спокойствием взрезаю брюшину. Бритвенно острым ножом очень легко орудовать. Мешает только запах. Я говорю:

– Воняет.

Он отвечает:

– Да ладно вам. Принюхаетесь. Это еще свежачок, дня три, не больше. Ну, не фиалки, конечно. Эх, не нюхали вы трехнедельного трупешника! – И хохочет.

Я тоже вежливо улыбаюсь.

Вдруг он говорит:

– Смываемся! Быстро!

И вот мы едем в машине по Москве. Машина у него марки “Opirus”, такой как бы корейский «Бентли». Сижу рядом с ним, все заднее сиденье забито трупами.

Въезжаем во двор, останавливаемся у подъезда. Трупы складываем в громадные сумки. Мой новый друг – человек несусветной силы: обвешивается этими сумками и бодро бежит к лифту, я порываюсь ему помочь, он любезно говорит: «ах, что вы, что вы».

Входим в громадную квартиру. Коридор раздваивается. Он идет левее, я – правее.

Я вдруг вспоминаю, что я здесь был и даже, кажется, жил. Квартира из прошлой жизни. Вхожу в гостиную. Слева дверь с матовым стеклом – вспоминаю, что там столовая. В ней зажигается свет, сквозь матовое стекло я вижу, как этот человек достает трупы из сумок.

А в гостиной полумрак. На диване полулежит женщина, я понимаю, что знаю ее, что она тоже – из моей прошлой жизни. Она поднимает голову, улыбается мне.

Я присаживаюсь на корточки в изголовье, глажу ее по голове и говорю:

– Как я рад, что ты довольна! Что ты в хорошем настроении!

– От тебя воняет, – говорит она. – Что это?

– Это трупы, – отвечаю. – Но ничего. Я уже почти не чувствую. Принюхался И ты привыкнешь.

Она смотрит с ласковым недоумением, ей кажется, что я шучу.

Я быстро целую ей руку, встаю и иду в столовую.

Там на трех стульях лежит труп, похожий на испанского гранда – прямо с картины Веласкеса. Смуглый, кудрявый, усы кончиками вверх, смотрит козьими стеклянными глазами.

– Что надо из него достать? – спрашиваю я.

– Ничего. Надо ему обрубить ручки-ножки, чтоб упаковать в кубик, – говорит мой новый друг. – И голову тоже, конечно, отсечь.

Я взрезаю ему шею. Трещит холст. Я вижу, что располосовал картину.

– Зачем? – кричу я. – Глупо!

Просыпаюсь – и мне первые секунды жалко, что я испортил старинное полотно. Может, это на самом деле Веласкес был…

Рецензия

сон на 3 мая 2016 года

Сегодня под утро приснился Михаил Михайлович Бахтин. Таким, каким я его видел единственный раз в жизни в 1970 году, в доме престарелых, – старый, лысый, курящий сигареты «Столичные» одну за одной.

Бахтин лежит на больничной кровати, которая стоит посредине комнаты. Я сижу рядом на табурете. С другой стороны кровати над Бахтиным нагнулась – нет, не медсестра, а какая-то его помощница, секретарь или референтка (излишне говорить, что на самом деле никаких секретарей-референток у него не было – это же сон). Она молодая, лет тридцати самое большее. Высокая, темно-русая, безупречно одетая, очень красивая – и вдобавок с упоительной попой, которая выглядывает из-под ее короткой юбки, когда она нагибается. Она, кстати, в чулках на подвязках, отчего зрелище становится еще более прекрасным.

Бахтин ловит мой взгляд, затягивается сигаретой и улыбается.

Референтка говорит:

– Михаил Михайлович, тут к вам пришли эзотерики.

Бахтин отвечает, стряхивая пепел в синюю тарелочку, стоящую у него на груди:

– Да какие это эзотерики, бог с вами… Эзотерики в наше время! Смех один. Дурью маются. Гоните их прочь.

Она уходит.

Я спрашиваю Бахтина:

– Михаил Михайлович, а вот книга такого-то (во сне я говорю название и фамилию автора), как она вам?

– Умный человек, образованный, – говорит Бахтин. – И написано очень хорошо. Но в целом книга – говно.

Очень и не очень

женщина фейсбуковского возраста

Пятого мая 2016 года я вывесил в Фейсбуке коротенький пост. Некую, так сказать, зарисовку с натуры. Вот такую:

«По бульвару, где мы с Олей гуляем вечерами, ходит женщина. Тоже гуляет.

Она не очень молода. Лет сорок с чем-то. В правой руке, в некотором отдалении от уха, она держит телефон. Оттуда доносится мерный негромкий голос. Кажется, она слушает лекцию. Или аудиокнигу. Или какую-то радиопередачу, где самовлюбленный политобозреватель всё говорит, говорит, говорит…

Она идет по часовой стрелке, мы – против. Бульвар длинный, мы делаем круг и снова встречаемся. Она все так же слушает голос из телефона. Потом вдруг говорит: “Да, да!.. Ага. Да”, – и уходит на новый круг, все так же держа телефон в трех дюймах от уха.

Вот и погуляла перед сном, и с мамой поговорила…»

Но никогда не знаешь, из-за чего грянет буря.

Я написал о прохожей женщине: «Она не очень молода. Лет сорок с чем-то». Буря возмущения читательниц: как я смел такое сказать о женщине за сорок! Тем более что мне самому целых 65 лет! Мерзкий дед! Подлый старикан!

Позвольте, но я написал всего лишь, что она «не очень молода». Не «немолода», а именно что не очень молода. То есть молода, конечно же. Но уже не очень. Не чрезвычайно. Не чересчур… А ведь правда. Разве 42 года – это очень молода? Очень-преочень? Как же тогда писать о женщине, которой 30 лет? «Она еще ребенок, практически дитя»? А которой 18 лет? «В комнату вошел, держа в руке айпад, новорожденный младенец женского пола, в джинсах и футболке»?

На самом деле все гораздо серьезнее. Мне кажется, тут ужасное неуважение женщин к самим себе (речь о тех женщинах, которые так резко реагируют на упоминание о возрасте). Значит, они еще не научились ценить в себе человека, во всей полноте своих человеческих качеств – душевных, эмоциональных, умственных, социальных. Они, увы-увы, всё еще воспринимают себя как объект для мужских удовольствий – поэтому так вцепляются в молодость, в очень-очень молодость forever. И это печально.

В общем, я все понял. Нельзя говорить, что «женщина была не очень молода».

Каюсь! Каюсь и предлагаю расширить список запретов. Нельзя говорить:

Мужчина был не очень силен,

Ученый был не очень умен,

Бизнесмен был не очень богат,

Над озером был не очень закат…

Сравнительный анализ

прежде, давно, в лета моей юности

Вспомнил разговор со своим приятелем.

Он рассказывал:

– Были с ребятами в командировке, тут недалеко. Полтораста верст от Москвы. Сто первый километр плюс одна вторая. Столько и еще полстолька, если можно так выразиться. Ночевать в Москву мотаться смысла нет. Пару недель там прожили. Гостиница на самом деле общага. Чем вечером заняться? Водку пили и на танцы ходили. Потом девчонок с танцев к себе забирали.

– Ну и как девчонки?

– Да как тебе сказать… Девчонки как девчонки. Но – молодые, вот что славно. Совсем молодые. Десятый класс. Или даже девятый. Это чувствуется. Молодые, понимаешь? Свежие, упругие, гладкие! – Он усмехнулся и похлопал меня по плечу. – Не то что наши с тобой ровесницы-подружки, старичок… – И протяжно и горестно вздохнул.

Всего замечательнее, что разговор этот состоялся сорок лет назад.

Мой друг был на два года меня моложе, то есть ему было двадцать три.

Вот такой, если можно так выразиться, штришок.

Тесть и зять

этнография и антропология

Один мой знакомый в пятьдесят лет женился на совсем молодой, очень красивой и вроде бы умной женщине. Ей было 25 или даже 24 года. Через полгода они развелись, потому что молодая (в обоих смыслах слова) требовала от своего мужа особого уважения к своему отцу.

«Он же тебе тесть!» – строго повторяла она.

Хотя это был бестолковый – то есть безработный и попивающий – мужчина лет 45, самое большее. То есть моложе своего зятя, и к тому же злой, как черт. Всё время грубил и огрызался.

Злой он был вот почему.

Сначала-то, в первые дни и недели, он был наивно рад, что дочка вышла замуж пусть за немолодого, но весьма преуспевающего человека, с деньгами, квартирой и всё такое.

Но его жена восприняла дочкино замужество как пощечину лично себе: ей тоже было 45 лет, и ей казалось, что дочкин муж вполне мог бы достаться ей, тем более что она была моложава, стройна и очень хороша собой – дочка в нее вышла такая красавица. Но вместо дочки она стала грызть мужа, обидно сравнивая его с зятем в смысле должности и зарплаты.

Поэтому муж – то есть отец молодой жены – очень скоро, буквально через месяц, обозлился на своего зятя, который вдобавок так по-глупому был его старше. На домашних встречах напивался и начинал цепляться. Но на все попытки его окоротить молодая жена делала меж бровей морщинку и говорила:

– Он же тебе тесть! Вообще-то в народе тестя папой зовут!

Так и разошлись. Хорошо хоть, без детей.

Тютя

из подслушанного в кафе

«Он тютя. Добрый, доверчивый, синеглазый. Я его за это полюбила. Поверил, что я залетела прямо после первого раза. Через неделю показала ему две полоски, он меня обнял, расцеловал, повел в загс. А потом, когда меня девчонки уговорили, что ребенок сто процентов будет похож на моего бывшего – бывшего моего зовут Анзор, ну, ты сама понимаешь, что было бы… – потом он поверил, что у меня случился выкидыш. Очень жалел, повез в Карловы Вары, оздоровляться.

Иногда я ему говорю: вот у меня подруга Маринка, ей срочно деньги нужны, наплету что-нибудь жалостное, типа до зарплаты жрать нечего, надо ей дать хоть тысчонку, не одолжить, а именно что дать – он три тыщи даст! Типа «неудобно так жидко помогать друзьям». Даст он три тыщи, а мы с Маринкой их просидим в кафе, класс! Тютя, добрая тютя!

Я просто счастлива была, первый год. А потом вдруг оказалось, что он не только ко мне такая добрая тютя. Сережке надо помочь, Пашке надо помочь, маме надо помочь ремонт сделать – вот смотри, сколько денег уходит! «А нам что, отдыхать не надо?» – «Ну да придумаем что-нибудь, но поскромнее, близким же людям помогаем, это важнее!» И смотрит синими глазами, наивно так, по-доброму…

А потом я узнала, что он еще одну бабу с ребенком на стороне содержит.

Не верь добреньким! Лучше злой мужчина, чем такая тютя».

Самовлюбленность и недоверчивость

Санкт-Петербург, 24.02.2016; 17:30

И еще из случайно услышанного:

В кафе «Север» за соседним столиком две дамы обсуждают третью.

Одна рассказывает:

– Она мне всё время говорила: «Ты ничего не понимаешь, я ищу себя, я ищу себя!» На самом деле она зарплату побольше искала, вот и всё.

Вторая отвечает:

– Зато она очень хороша в постели. В смысле – шикарно трахается. Просто классно. Просто супер, как никто. Просто королева секса.

– А ты-то откуда знаешь?

Потому что разговор, повторяю, идет между двумя дамами.

– Как откуда? Она мне сама говорила!

Лида

в сотый, тысячный, миллионный раз про любовь

Несколько лет назад, на Святках, то есть на следующий день после Рождества, мы обедали втроем – два старых приятеля и некто Георгий Иванович – в одном большом московском ресторане. В зале было пусто и прохладно, столы были только что покрыты белоснежными тугими скатертями, а проницательный читатель уже понял, что перед ним, с небольшими изменениями, начало известного рассказа Бунина «Ида».

Но здесь будет не про Иду, а про другую девушку.

Хотя похоже. Но не совсем.

Однако тем не менее…

Угощал мой давний товарищ, финансист и инвестор. Он был очень богатый человек, а прошедшей осенью стал еще богаче, потому что неожиданно для всех «ушел в кэш», то есть продал все свои активы – и тем самым избежал последствий экономический бури, которая разыгралась как раз осенью и многих помяла, а кое-кого и вовсе вымела вон. Богатый – но не приказывал официанту раскинуть самобранную скатерть и не говорил о своих королевских замашках, как герой помянутого бунинского рассказа. Времена не те. Однако закуска была прекрасная, и выпивка тоже, и даже непьющий Георгий Иванович пропустил рюмочку отличнейшей водки, которую финансист налил нам из узкой граненой бутылки. Георгий Иванович был то ли адвокат, то ли консультант, непонятно – однако говорили, что именно он посоветовал финансисту срочно сбрасывать всё, что можно и что нельзя, чем сохранил половину, а может, и более, его немалого состояния. Финансист, хотя между ними не было формального договора, всё же уплатил ему некоторую необидную сумму, а также сдружился с ним и водил с собою повсюду. Очевидно, полагал, что волшебное чутье Георгия Ивановича может сослужить ему важную службу в самый неожиданный момент.

Мы выпили, занялись закуской, потом выпили еще и стали заказывать горячее. Георгий Иванович долго выбирал себе блюдо, спрашивал официанта о жирности и остроте того или другого мяса. Финансист сочувственно участвовал в этом разговоре, и они оба, наморщив лбы, спорили о сравнительной полезности баранины, говядины и телятины, а потом перешли на холестерин легкий и тяжелый, заговорили о лекарствах и об аортокоронарном шунтировании, которое рано или поздно им предстоит. Слышались имена знаменитых врачей и названия клиник. Официант почтительно молчал, глядя в сторону.

– Лучше бы о девочках, честное слово! – И я заказал рыбу.

– Есть надежный признак старости, – ответил финансист. – Вернее, два. Когда мужчины говорят между собою о болезнях и о девочках, причем одновременно.

– О болезнях лучше рассказывать девчонкам, – засмеялся Георгий Иванович.

– Ой ли? Будут ли слушать?

– Если это жрицы Астарты, то есть труженицы продажной любви, – элегантно выразился Георгий Иванович, слегка зардевшись, – то непременно будут. Ибо они, в сущности, продают свое рабочее время. Обязаны слушать. Хоть про футбол, хоть про тот же атеросклероз… – И он смешно изобразил, как старичок жалуется проститутке на здоровье. Получился целый эстрадный номер: мы и не ожидали от него таких талантов. Все искренне засмеялись, включая официанта.

В итоге финансист и Георгий Иванович оба заказали обычные стейки с картофельным пюре.

Официант ушел.

Разговор, однако, пошел именно о девочках и постепенно съехал на две женитьбы, которые последнюю неделю будоражили весь свет. В обоих случаях женихи были значительно старше невест – в одном случае на двадцать три года, в другом на двадцать шесть. Всего-то делов, господи помилуй! Но в обоих случаях весь свет считал, что пожилые самцы возжелали молоденьких самочек – но это, увы, естественно, хотя и не всегда похвально. А вот свежие и упругие самочки, по мнению света, за деньги отдались на поругание дряблым морщинистым самцам – и это ужасно, и аморально, и вообще куда катимся. Хотя, к слову сказать, самому старому из этих дряхлых самцов было всего-то под пятьдесят – то есть меньше, чем любому из нас.

– Печально, – сказал финансист. – Печально, что люди не верят в любовь. В простую, обыкновенную и тем самым невероятно прекрасную любовь. В любовь просто так, ни за что. Не за красоту, не за обаяние таланта или власти и уж тем более не за деньги. Однако такая любовь существует, простодушная, искренняя, бережная, чистая. Да-с, чистая!.. Вам, господа, наверное, странно слышать такое из моих уст – хотя я отнюдь не живоглот какой-нибудь, а обыкновенный предприниматель, которому всего лишь повезло, в том числе и молитвами нашего высокоуважаемого Георгия Ивановича… – Он налил водки, приподнял рюмку и поклонился своему новому другу: – За ваше здоровье, мой драгоценный!

Мы чокнулись, выпили, закусили оставшимися на столе салатами – финансист не велел официанту их убирать, хотя тот и порывался.

– Красиво сказано, – вздохнул Георгий Иванович.

– Главное не красота слов, а заключенная в них правда, – возразил финансист и, поглядев на меня, усмехнулся: – Ждешь доказательств? Хочешь спросить, где это встречается такая чистая и наивная любовь?

– И спрашивать не хочу! – сказал я. – Уверен, что ты сам не раз любил вот именно так: чисто, светло и наивно.

– Э, нет! – воскликнул финансист. – Не обо мне речь. И ни о ком из нас. Не о субъекте речь, а об объекте, умная твоя башка! Ибо каждый из нас считает, что он сам, разумеется, любит романтически и бескорыстно, а вот его любят с расчетом, хищно и подловато. Нет! Я именно о любви к нам. О любви, которую нам если и посчастливится созерцать, то раз или два в жизни. А некоторым – и вовсе ни разу. Вот признайтесь, мой бесценный Георгий Иванович, вас когда-нибудь любили – вот так?

– Не единожды, – улыбнулся тот и снова зарделся.

– Экий же вы хитрец! – покачал головой финансист. – Пробурчали, и не разберешь: «не единожды», то есть многократно, или «ни единожды», то есть ни разу…

– Русский язык частенько нас выручает, – сказал Георгий Иванович, потупившись.

– Ну, пускай, пускай, не стану вас допрашивать, сам знаю, что не было ничего такого ни у вас, ни у меня. Но вот вам одна небольшая история, случившаяся с одним моим приятелем.

В некоторое время, в некотором государстве, а именно в Советском Союзе на излете его истории, то есть в начале восьмидесятых, некий то ли аспирант, то ли младший научный сотрудник, и при этом спортсмен, разрядник по самбо, а также игрец на гитаре и даже сочинитель самодельных студенческих песенок – приехал вместе с друзьями в молодежный пансионат, который располагался… ну, скажем так, в одной из губерний Центральной России. От Москвы верст этак триста к северо-востоку.

Всякий наш ровесник помнит эти пансионаты: двухэтажные спальные корпуса, комнаты на двоих, в комнате раковина, сортир на этаже, душ в подвале. Отдельно стоящий корпус: столовая, кинозал и холл, где устраивались танцы под магнитофон. Вытоптанное футбольное поле, волейбольная площадка.

Была, разумеется, и природа. Озеро, почти сплошь покрытое круглыми глянцевитыми листами кувшинок и оттого более похожее на болото, с покосившимися мостками – к ним ржавой цепью была прикована полузатопленная лодка. За озером – лес. За спальными корпусами – поле, заросшее овсом и викой; через поле шла грунтовая дорога. По ней ходили в деревню, в сельский магазинчик, за водкой. Закуской был узко нарезанный черный хлеб, который грудой лежал в огромной алюминиевой кастрюле у входа в столовую.

Были еще комары. И, конечно, костер каждую ночь, с выпивкой, песнями и тисканьями по кустам.

Что делал мой ученый приятель – я же сказал, что он был, кажется, аспирантом – в этом странном месте? Объясняю: они с друзьями-коллегами приехали на некий учебно-научный семинар, который ради экономии устроили именно в этом, наверное, самом дешевом месте на триста верст вокруг Москвы. Участников семинара было человек двадцать, включая одного профессора и трех доцентов. Остальные отдыхающие, числом около восьмидесяти, были рабочей молодежью из окрестных промышленных городков и поселков. Девушек было заметно больше, чем парней, – отчасти потому, что промышленность в округе была в основном текстильная. Семинар был соединен с последующим отдыхом, то есть моему приятелю вместе с друзьями-коллегами предстояло пробыть там полные советско-пансионатские двадцать четыре дня.

За соседним столом сидели четыре девушки; с двумя из них мой приятель познакомился. Их звали Валя и Лида. Валька и Лидка, или даже Вальк’ и Лидк’ – так они обращались друг к дружке. Они и жили вместе, в одном номере. Почему именно с этими двумя? Как же другие две соседки? Другие две были совсем страхолюдные. А Валька и Лидка – очень даже ничего. Валя была яркая, подкрашенная рыжиной шатенка, с веселыми карими глазами и веснушками на миленьком курносом носу – и вся была бойкая, подвижная, разбитная, с некрасивой, приземистой, но очень резвой фигуркой. Лида была другая – повыше ростом, стройная, пепельно-русая, с удивительно свежим и тонким лицом и, как говорили в старину, с фиалковыми – да, да, с совершенно фиалковыми глазами. Когда она за столом мельком взглядывала на моего приятеля, а особенно когда, встав после обеда, рассеянно улыбалась и говорила «пока!» и быстро шла к выходу, а он сзади глядел на ее тончайшую талию и стройные, но крепкие, чуть-чуть жилистые ноги и на две отросшие дорожки нежных волосков на ее коротко подстриженном затылке и шее – у него возникало нечто вроде желания. Но она исчезала в дверях, и желание исчезало тоже.

Кстати говоря, и Валька, и Лидка были – если уж совсем честно – совершенно бесстыжими шалавами. Мой приятель не раз видел, как на танцах они, слегка подвыпив, вешались на таких же пьяноватых парней, целовались взасос, потом уходили парочками. Впрочем, так вели себя не только Лидка и Валька, но и остальные хоть сколько-нибудь приглядные девчонки.

Семинар закончился через две недели, преподаватели уехали, с ними уехало еще человек десять институтских ребят – а мой приятель вместе с шестью, кажется, товарищами – остался. Потому что у них, у этих бедных аспирантов, в это лето не было никаких планов – а главное, никаких денег на отдых, скажем, у моря.

Один раз сидели ночью у костра, мой приятель что-то наигрывал на гитаре и даже, кажется, читал-напевал стихи под эту музыку. Рядом были его товарищи, ну и еще ребята и девушки из местных отдыхающих. Кто-то раскупоривал очередную бутылку водки или портвейна, кто-то просил передать хлебца, сигарету или огоньку, какие-то парочки сидели в обнимку, а кто-то уже договаривался с соседом по номеру – дескать, ты еще погуляй часок…

Вдруг мой приятель почувствовал плечом, что рядом с ним кто-то сел и прикоснулся к нему. Он скосил глаза. Это была Лида. Она подняла на него свои фиалковые глаза, в них отражался костер и кусочек еще не совсем потемневшего неба – было самое начало июля. Она смотрела на него, чуть прикусив нижнюю губу, а потом прислонилась к нему своим горячим плечом. Приятелю моему показалось, что он чувствует, как бьется ее сердце. Он перестал бренчать на гитаре, протянул ее соседу слева, а сам правой рукой обнял Лиду, придвинул к себе. Она положила ему голову на плечо и прижалась к нему. Прошло минуты полторы. Он встал, взял ее за руку и повел в рощицу, подальше от костра. Как только они оказались под широким темным деревом, она обняла его обеими руками и стала целовать, мелкими и частыми детскими поцелуями покрывая его лицо, виски, шею и грудь сквозь рубашку. Мой приятель обнял ее, поцеловал в ответ, просунул руки ей под платье, сжал ладонями ее крепкие ягодицы – но она вдруг вырвалась и убежала.

Он не стал гоняться за ней по кустам. Это показалось ему глупо и унизительно. Перевел дыхание, вернулся к костру, глотнул водки из горлышка, взял гитару у своего товарища и снова принялся наигрывать-напевать, как ни в чем не бывало. Вдруг через полчаса снова увидел ее – она сидела напротив, по другую сторону костра, уперев локти в коленки и подперев голову кулаками, и смотрела на него через огонь.

Через пару дней они снова оказались рядом – теперь уже в помещении, в маленьком холле на втором этаже спального корпуса. Человек пять или семь сидели, пили, пели и болтали. Мой приятель увидел, что Валька условилась с его соседом по комнате. Сосед ему подмигнул, он кивнул в ответ; тот повел Вальку к себе, а мой приятель остался как бы при Лидке. Шепнул ей: «Ну, пойдем к тебе». Пришли в их комнату, она села на кровать, притянула его к себе и…

Финансист закашлялся.

– И? – спросили мы.

Финансист ухмыльнулся. Прямыми и непристойными словами он рассказал, что Лидка быстро всё сделала, но до себя, так сказать, этого приятеля не допустила. А когда оный приятель, слегка отдохнув, постояв у окна и покурив, снова обнял Лидку и стал добиваться любви в обычном, конвенциональном, если можно так выразиться, виде – то она опять начала его наивно, нежно и горячо целовать, и заглядывать в глаза, и чуть не плакать, и обласкивать его всячески, но насчет вот этого самого – ни-ни-ни… Была тверда и беспрекословна, и это так странно смотрелось на ее влюбленном растерянном личике, так не вязалось с идущим от нее запахом портвейна, сигарет и разгоряченной женщины. «Царапаться буду, драться буду, кричать буду на весь корпус!» – тяжело дышала она. Мой приятель от нее отстал.

– Вот так примерно он мне рассказывал, – вздохнул финансист и замолчал.

Потом очнулся, позвал официанта и сказал:

– Пожалуй, мы созрели для шампанского и десертов, уж выберите на свой вкус. Мы созрели? – обратился он к нам, поскольку в ходе рассказа мы уже успели съесть горячее.

– Созрели, – кивнули мы и спросили: – И что, всё? А где же эта замечательная чистая любовь?

– Погодите, – сказал он. – Мой приятель, представьте себе, уже из чисто спортивной настырности предпринял еще парочку попыток, один случай был вообще смешной, чуть ли не в присутствии Вальки, которую на соседней кровати обихаживал его друг-коллега и сосед. Но тоже мимо. «Что хочешь сделаю, но только не это».

– Но он же был спортсмен, самбист! – воскликнул Георгий Иванович. – Что ж, он не мог ее, как бы это поизящнее сформулировать… скрутить и завалить?

– Фу! Фу-уу! – поморщился финансист. – Как нехорошо, мой драгоценный! Нет уж, этот приятель был человеком не лучших нравов, но насильно – фу! Никогда.

Официант принес шампанское в ведерке со льдом, показал финансисту этикетку, аккуратно открыл, разлил по бокалам. Другой принес два блюда – с легкими сырами и с маленькими воздушными пирожными.

Выпили.

– История, как вы понимаете, не кончилась, – сказал финансист. – Продолжаю.

Итак, этот мой приятель, получив такое странное атанде, особо не горевал. Да – да, нет – нет. Тем более что он нашел себе вполне приличную девчонку и мило развлекался с ней последнюю неделю. А в самом конце, буквально за день до отъезда, случилось некое происшествие.

Мой приятель вместе с тремя своими друзьями – тоже спортсменами-самбистами, что немаловажно! – шел по берегу озера просто так, прогуляться напоследок. И вдруг, в каких-то зарослях, в кустах, они услышали возню, ругань, шум драки и женский крик. Они побежали туда – и о, боже! Лидка сидела на земле, а трое парней избивали ее. Кровь текла из ее разбитого носа.

– Стоп! – заорал мой приятель. – Ах вы, гады!

В два счета они расшвыряли этих козлов, набили им морды, свалили на землю, попинали ногами, потом загнули им руки болевым приемом.

– Что ж вы за суки? – спросил мой приятель. – Втроем на девушку… Утопить вас, что ли? Или ментов вызвать? Выбирай! – И он еще больнее заломил руку избитому парню.

– Она сама сука, – просипел тот. – Всех нас триппером позаражала…

Мой приятель отпустил парня, дал ему пенделя и крикнул:

– Беги, сволочь!

Тот убежал. Убежали и остальные. Мой приятель махнул своим друзьям рукой и подошел к Лиде. Посмотрел на нее. Она подняла на него свои фиалковые глаза. Что он мог сказать ей? Ничего, ничего, ровно ничего! Есть мгновения, когда ни единого звука нельзя вымолвить. И, к счастью, он ничего и не вымолвил.

Она вдруг схватила его руку и поцеловала разбитыми губами. Он отнял руку и увидел кровь на тыльной стороне своей ладони.

Повернулся и пошел догонять своих друзей. Сказал им, что рассадил себе кулак. Друг наклеил ему пластырь. На следующее утро он содрал пластырь, на нем был коричневатый след. «Бурые пятна, напоминающие кровь» – вспомнил стандартную фразу из милицейского протокола. Скатал пластырь в комок, в тугой шарик, и спрятал в кошелек, и все время держал при себе.

А потом, когда разбогател, запаял его в золотую коробочку и с тех пор носит на груди.

– И давайте условимся так, – сказал финансист. – Тому, кто в добавление ко всему вышеизложенному прибавит еще хоть единое слово, я пущу в череп вот этой самой шампанской бутылкой.

Пускай она не плачет

святочный рассказ

Я проснулся от табачного дыма – душного, едкого, щекотного. Я сам курил, но терпеть не мог, когда мне с утра дымили прямо в нос. А он всегда вставал минут на десять раньше меня и тут же закуривал. Натощак. Разве можно? Да мне плевать на его здоровье, но я же просил не курить, когда я сплю! Он говорил: «Да, да, извини», а следующим утром всё равно закуривал. Мы с ним жили в одном номере, в пансионате, где-то под Костромой.

Я заорал: «Хорош курить!», выругался в три этажа, протер глаза, повернулся под одеялом и увидел, что это не одеяло, а тонкий плед, не пансионатская кровать, а диван с резной деревянной спинкой, а я в почему-то в брюках и свитере. Только туфли снял и бросил на пол.

А он – в костюме, но уже без галстука. Седеющий, но подтянутый.

И это не номер в молодежном пансионате, в июле 1983 года, а гостиная у меня на даче, лет этак тридцать спустя. И не лето, а зима. Первое новогоднее утро. За окном еще почти темно. То есть часов семь утра. Кстати, а почему я не лег спать, когда гости разъехались, а жена заснула? Почему не пошел в спальню, а прикорнул на диване? Неужели я думал о нем, беспокоился и ждал?

– Слушай, завязывай курить, – говорю уже своим теперешним голосом. – Страшно смотреть. Смолишь, как будто отнимают.

– Обязательно завяжу, – говорит.

Вышел, вернулся уже без сигареты. Наверное, в кухне загасил и выбросил.

– Откуда ты вообще взялся? – спрашиваю.

– Интересные дела, – смеется. – Ты же, кажется, сам меня пригласил встречать Новый год у себя на даче. Вот здесь! Заранее пригласил, еще в конце ноября.

– Ну да, да. Но ты же смылся в половине одиннадцатого. То есть вы вдвоем смылись, с Еленой Николаевной.

– Ишь ты, заметил! – говорит он.

– Все заметили, – отвечаю.

Мой друг, с которым мы пять лет проучились в одной группе и даже вместе ездили отдыхать – и к морю дикарями, и в дешевый студенческий пансионат под Костромой, – теперь довольно известный историк, автор популярных книг. А Лена – то есть, простите, Елена Николаевна – кажется, раньше была журналисткой, потом очень удачно вышла замуж и еще удачнее развелась. То есть может не работать. Но работает, хотя я точно не знаю, где. Я, кстати, не собирался ее звать к нам на Новый год. Жена пригласила, Лена с ней где-то познакомилась и как-то ее обворожила – не могу понять, как ей это удалось. Жена у меня, честно скажу, особа необщительная и строгая, но в Лену просто влюбилась. «Давай ее на Новый год позовем, она ведь совсем одна! Женщина совсем одна в Новый год, ты понимаешь?» – «Понимаю. А мы-то тут при чем? На погосте живучи, всех не оплачешь…» – «Фу!» – «Что – фу?» – «Ничего, – нахмурилась жена. – Про тебя тоже кто-нибудь вот так же скажет!» – «Не сомневаюсь», – сказал я. «В общем, я ее уже пригласила!» Ну, пригласила так пригласила, я с женой не спорю. Она у меня строгая, я же сказал.

Лена, как пришла, сразу же просто прилипла к моему другу, и буквально через полчаса они исчезли. Я, конечно, ехидно шепнул жене: «Ну вот твоя Леночка – какая проворная! Несчастная одинокая женщина на марше!» Но жена сказала: «Она взрослый, свободный человек», – и пошла на кухню за салатом.

Да, конечно, мы все тут взрослые люди. Но мне всё это было не очень приятно. Во-первых, неприлично. Сами поглядите: мужчина за пятьдесят и дама лет сорока пяти на Новом году впервые знакомятся, тут же начинают шептаться, сидят в уголке, глаз не сводя друг с дружки, чуть ли не за руки держатся – а потом вдруг удирают, никому ни сказав ни слова. Во-вторых, я приглашал своего друга на Новый год в семейный дом, а не на танцы, где знакомятся с девочками и потом волокут их в темные аллейки. Ну и в-третьих… Что-то там было в-третьих, но я уже забыл.

Но вот мой друг вернулся назад. Интересно знать, почему?

Я лежал на диване и смотрел на него, а он стоял и смотрел на меня, как будто бы ждал, пока я закончу думать эти мысли.

Потом засмеялся, как будто прочел их.

– Скажи-ка. – Он сел в кресло напротив меня. – Все, конечно, были ужасно фраппированы нашим бегством? Шок и пересуды?

– Да кому вы нужны!

Хотя, конечно, кое-кто из гостей поднимал брови и чуть-чуть пожимал плечами. Неприличное поведение, я же говорю! Ну да ладно.

– Я ее сразу узнал, – вдруг сказал он. – Помнишь, как мы ездили в пансионат «Волгарь»?

– Ага! – сказал я. – Вот он как назывался! А я и забыл.

– А я запомнил. Наверное, из-за нее. Мы с ней там и познакомились, да, да, в восемьдесят третьем году, представь себе. Ты ее, наверное, и не заметил. Ей тогда пятнадцать лет было.

– Конечно, – сказал я. – У нас тогда свои девчонки были. Студентки. Я, например, на такую мелкоту и не смотрел.

– Я тоже не смотрел, – сказал он. – Но тут белый танец. Пригласила. Ну, ладно. Такие глаза, страшное дело. Я даже как-то слегка поехал. Потом пошли покурить. Спустились с террасы. «Пойдем к Волге, на скамеечке посидим?» Ну, пойдем. Тут же меня под руку. Потом обниматься полезла, так довольно активно. Я говорю: «Ты что, с ума сошла, ты же маленькая еще. Сколько тебе?» – «Неважно». «Ничего себе! – говорю. – Я так судье и скажу, что неважно, да? А мне еще институт заканчивать». А она шепотом: «А можно и не обязательно чтобы вот прямо так, можно по-другому». Я, честно, с ходу не понял. Через три секунды понял. Говорю: «Нет, спасибо. Про это тоже статья есть, развратные действия с несовершеннолетними. Нам такой хоккей не нужен». Она заплакала, горько так, слезы прямо текут. Я ее, конечно, обнял, утешил, по головке погладил, типа вот вырастешь большая, всё у тебя будет. Настоящая любовь будет, муж и дети… А она рыдает.

– Отчего же?

– Влюбилась, наверное, по самые уши, бедная девочка, – вздохнул он вроде бы сочувственно, а на самом деле самодовольно.

Мне было неприятно всё это слушать, и я сказал:

– Ну, что ж. Бывает. И вот такая встреча через… через сколько? Считай, через тридцать лет. Исполнение желаний. Новый год!

– Погоди, – сказал он.

И стал рассказывать:

– Была еще одна ужасная история. Мы снова встретились лет через десять. Ей уже двадцать пять или около того. Мне, соответственно, тридцать два. Редакция, я принес туда статью. Начало девяностых, весь народ еще на машинке печатал. А у меня уже два года свой компьютер был. «Эй-Ти», помнишь такие? И дискеты пятидюймовые. Вот я вынимаю дискету из портфеля, весь такой важный и гордый, очень современный – и протягиваю девушке-редактору. Смотрю на нее – господи, она! И у нее опять в глазах слезы. «Узнаете?» – говорит. Еще бы. Я ее все время помнил. Очень милая девочка была. Вроде не красавица, а именно что милая до бесконечности. Вспоминал. И все время жалко было, что тогда струсил. Я уже десять лет женат был, жена красивая, вроде даже любимая, сын уже в школу пошел, пора забыть детские забавы – а все равно! И вот она опять передо мной. Время осень. Через три дня длинные праздники, тогда еще Седьмое ноября не отменили. Я беру две путевки в очень неплохой пансионат, что-то вру жене насчет выездного научного семинара. Хватаю Ленку. Едем.

Приезжаем, располагаемся – вот честное слово, только слегка поцеловаться успели, и всё – идем на ужин, а когда возвращаемся – натыкаюсь в коридоре на какого-то парня. Он меня по имени-отчеству, отводит в сторонку и сообщает, что в этом пансионате отдыхает знаменитый актер Турмалинов, что он меня узнал в столовой, что он меня обожает-уважает, смотрит меня по телевизору и специально выписал журнал «Прогресс», чтоб читать мои пы-пы-пытрясссающие! статьи про демократию и историческую правду, – и приглашает меня выпить бокал вина в компании милых дам, у него тут целый апартамент на втором этаже.

Мы с Леночкой приоделись, надушились, идем. Стучимся в дверь в дальнем конце коридора второго этажа. Вылезает этот парень. Смотрит на Лену. Кривит морду. Говорит мне: «Заходите». А ей: «Посидите тут на диванчике».

Господи. Неужели меня к голубым позвали? Но ведь сказано было – «в компании милых дам». Интересные дела. Я прошу Лену подождать минуточку, захожу. Там, в безвкусной гостиной с арабской мебелью и хрустальными люстрами – актер Турмалинов, жирный и неприятный, несмотря на все рукопожатия и восторги. И две девушки. Одна обнимает певца за покатые плечи, то есть она уже при нем – и еще одна. Наверное, актер Турмалинов пригласил двух красоток, но решил, что это ему много. Столько не съест. Лопнет. И позвал на любовный пир известного историка-демократа, который подвернулся рядом. То есть меня. И вот вторая девушка встает с кресла и подает мне руку. И я понимаю, что погиб. Потому что она невероятно хороша. Я таких только в кино видел, и думал, что это всё грим и съемка. А тут – на самом деле, и почти без косметики. Яркая, наглая и опасная красота, как в фильмах про гангстеров. Подает мне руку, представляется по имени-фамилии, и руку не отнимает – горячая сильная ладонь, и пальцами перебирает слегка.

Я, сволочь такая, зову паренька и шепчу: «Выйдите из номера, дойдите до администратора, подождите полминуты и возвращайтесь с криком «Андрей Васильевич, срочно к телефону!». Мобильников же тогда не было, помнишь ведь?

– Помню, – сказал я.

А он продолжал:

– Ну, ты меня понял. Паренек все сделал, как я просил. Я бегу в холл к администратору, тут же возвращаюсь и говорю Леночке – а она все сидит на диване в коридоре: «Конец-кошмар, жена меня застукала, она через час будет здесь». Собрали мы Леночкин чемодан, вызвали такси, вывел я ее наружу, и она совсем не плакала. Но и не ругала меня или судьбу свою. Достойно держалась.

А я вернулся в апартамент к актеру Турмалинову. Вернее, к той девушке. Потом мы с ней перебрались в мой номер.

Ох, как же с ней было хорошо! Во всех смыслах. Я-то сначала подумал, что она просто девочка по вызову, а оказалось – ой-ой-ой. Давай без подробностей, но – чиновница, настоящая карьеристка, в лучшем смысле слова. Что ни год – новое повышение. Искательница приключений. Адреналиновая наркоманка, вот! Она постарше Леночки была. Замужем, кстати. Муж – полная бестолочь. Она с ним развелась довольно скоро. А до того возила меня в свои закрытые ведомственные санатории – и записывала как мужа! Мне и страшно было, и стыдно. Ведь кругом куча общих знакомых! Но обошлось. Говорят, бог хранит пьяных и влюбленных. Не уверен. Один раз, здорово поддатый, я шел со свидания. Мне сильно наваляли и деньги отняли. Бог хранит наглых и бесстыжих, я теперь точно знаю.

А потом – по вечной схеме. Адреналин выдыхается, хочется тихого семейного уюта. Я все время обещал развестись и на ней жениться. Только надо чуточку подождать. Сын в институт поступает, старику-отцу надо операцию сделать… И сам в это почти что верил. Но вдруг я понял, что вру, и она, наверное, тоже это поняла, и сразу бросила меня – спокойно, без скандалов и попреков, предупредив за две недели. Как будто по Трудовому кодексу.

И жена тоже, почти что назавтра. Потом добрые люди сказали, что жена за нами следила и ждала, когда эта меня бросит. Чтоб мне было совсем хорошо. Ничего. Продали отцовскую квартиру на Малой Никитской, купили целых три – мне, жене и сыну, да ты всё сам знаешь…

– Знаю, – сказал я. – Кстати, как сын?

– Все так же, – сказал он. – Бездельник и дурак. Зато я его этим летом спас от смерти неминучей. Я же говорил, он сдает квартиру и на эти деньги снимает домик во Вьетнаме. Мало того что буддист – еще и дикий нахал. Написал, что жильцы задержали плату и чтоб я, значит, разобрался. Я ответил: «Еще одно такое письмо – лишу наследства. Не хвор сам приехать. Присмотреть за своей квартирой. Которую я тебе подарил». Он приехал в Москву – а там у них цунами. Деревню, где он жил, совсем смыло, вместе с населением. Он ко мне ворвался: «Папочка, спасибо!» Да пожалуйста! Только денег не проси – все равно не дам.

Но не в том дело. А дело в том, что приехали мы сегодня, то есть уже вчера, то есть уже в прошлом году, смешно! приехали мы с Леночкой к ней. Время – половина двенадцатого. Квартира очень-очень, откуда у нее, кстати?

– Она удачно вышла замуж, – сказал я. – А потом очень удачно развелась.

– Ага. – Он замолчал и молчал довольно долго.

– Ну и что, в конце концов? – спросил я.

– Да ничего! – закричал он, вскочил с кресла и стал ходить по комнате. – Глупая женская месть. Привела меня к себе, почти что соблазнила – зачем? Чтобы сказать, какой я гад и подонок, как я ее унизил и оскорбил сначала тридцать лет назад, потом двадцать лет назад! Ну и память у вас, бабушка! – злобно засмеялся он. – Привела к себе, чтобы сидеть передо мной, скинув туфли, красиво забравшись с ногами на диван, с бокалом шампанского, при свечах, издевательски хохотать и говорить, что мне не обломится!

– Ну, а что ты?

– А я совсем сошел с ума. Я понял, что страшно ее хочу и даже люблю, наверное. Я говорил ей красивые слова. Просил прощения. Умолял. Чуть что не на коленях стоял. Пытался поцеловать руку, она не позволяла. Я сказал, что хочу на ней жениться! Что она прекрасней всех, что я ее люблю, что я ее полюбил еще тогда, на танцах в пансионате «Волгарь» в восемьдесят третьем году, что только злая судьба мне помешала, и всякие прочие глупости. Да, я сделал ей предложение, я правда с ума сошел на полчаса или даже больше. А она хохотала!

– Ничего страшного, – сказал я. – И вовсе ты ее не хочешь и не любишь, успокойся. Просто тебе обидно стало, что такое динамо в новогоднюю ночь, а все так красиво начиналось!

– Наверное, – вздохнул он. – Вот. Потом куранты. Мы выпили молча. Она вышла из комнаты, а я остался сидеть в кресле… Кажется, задремал. Потом проснулся, вызвал такси, и вот я перед вами. Кошмар.

– Ничего, – сказал я. – Случается.

– Какие бывают злопамятные женщины, – сказал он.

Зазвонил мобильник у него в кармане.

Он уставился на дисплей, пытаясь понять, кто звонит. Номер, очевидно, был ему незнаком. Он все-таки решил ответить. «Да? Да, да. Да, конечно!» Быстро вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Вернулся через минуту и сказал, улыбаясь смущенно и глупо:

– Она согласна.

– Кто? – не понял я, хотя на самом деле понял все.

– Я же тебе сказал, что сделал ей предложение. Она позвонила, что согласна!

Я смотрел на его растерянное счастливое лицо и думал: если бы дело было в Англии в XIX веке, я бы своего друга прикончил и закопал бы в дальнем углу родового имения в графстве Девоншир.

Потому что с Леной у меня был прерывистый и безнадежный роман уже лет тридцать. Начиная с 1983 года, когда я, ночью гуляя по берегу Волги после танцев в студенческом доме отдыха, наткнулся на плачущую пятнадцатилетнюю девочку. Откуда же я знал, что она из-за него плакала?

Но поскольку сейчас XXI век, а имения у меня всего двадцать соток в ближнем Подмосковье… Дай вам бог, ребята. Попробуйте. Вдруг у вас получится?

И приходите к нам на следующий Новый год.

Дура и трус

все в саду

Саша Котов лежал под кустом сирени и слушал соловья.

Соловей пел где-то совсем рядом, казалось – руку протяни, и можно выключить. Лучше выключить, потому что соловей пел очень громко, слишком громко, по ушам бабахал. А у Саши болела голова.

Он вечером выпил бутылку водки с Валей Гимпелем. История была такая: он проспорил эту бутылку Цыплакову, спор был о том, сколько лет разным героям из «Войны и мира». Цыплак говорил, что граф писал небрежно и часто путался, одни у него стареют быстрее других, а Саша держался мнения, что Лев Толстой – гений, и это мы дураки, если что-то недопоняли. Но потом не поленился, перечитал с карандашом и тетрадкой и увидел, что так и есть. Ему Гимпель помогал считать, Гимпель был на его стороне, но увы! Amicus, как говорится, Plato, но истина дороже. Цыплак прав. Купили бутылку – то есть Саша покупал, а Гимпель занимал очередь, пока Саша стоял в кассу.

Купили и поехали на Ленгоры. Было часов шесть вечера. Цыплакова в общежитии не нашли, а соседи сказали, что он вообще уехал, досрочно сдал последний экзамен и – домой, в Свердловск. Уже до осени. Потому что было самое начало июня. Саша Котов остался как дурак с бутылкой и Гимпелем. «Спрячь до сентября», – сказал честный Гимпель. «Да ну, прокиснет!» – сказал Саша, спер на общежитской кухне неизвестно чью луковицу, и они пошли в сад.

Там был университетский ботанический сад, с забором, но пройти можно было. Лучше, чем просто на горах, где люди и менты. А тут народу никого. Только вдали тетка с тачкой и метлой. Устроились среди сирени. Было уже к восьми, и Гимпель начинал дергаться, потому что мама-папа ждут. А у Саши мама-папа как раз были в отъезде, поехали вместе с младшей сестрой кататься на пароходе Москва – Ленинград, поэтому он никуда не торопился. Открыли, разрезали перочинным ножом луковицу. «У тебя хоть пирожок есть?» – спросил Саша. Гимпель помотал головой, к тому же пить он не хотел, не умел и боялся. Хотя взрослый мужик, третий курс. Саше пришлось почти все самому доканчивать. Пили из горлышка, болтали о Льве Толстом, смысле истории и роли личности в ней, а также о девчонках. Гимпелю нравилась Ксана Беляева. «Она ангел, светлый ангел!» – повторял он, краснея. Саша все знал про Ксану Би – так ее звали ребята, – но не стал рассказывать это бедному Валечке Гимпелю; зачем другу ломать кайф возвышенных фантазий? Сказал только: «Вообще-то пить начинать следует с утра, и более ни на что во весь день не отвлекаться… Кто сказал?» – «Лев Сергеич Пушкин!» – ответил умный Гимпель и сказал, что уже половина двенадцатого ночи – вот ведь проболтали! – и скоро взаправду утро, потому что ночи короткие – пятое июня – и надо скорее к метро.

Саша встал и тут же сел снова. Голова поехала, и затошнило. Все-таки грамм триста пятьдесят, а то и четыреста он осадил под пол-луковицы. Сел, потом лег на спину. Сирень крутилась над головой на фоне бледно-звездного неба. Застонал. Гимпель посоветовал проблеваться. Саша возразил, что всё уже впиталось в голодный желудок и пошло прямо в нервную систему. Гимпель сказал, что поможет добраться, а если надо – то останется с больным товарищем.

Саша едва умолил его уйти, поклявшись, что не умрет.

Гимпель ушел, запел соловей, и стало совсем невмоготу. Все крутилось перед глазами, и сирень пахла до полного задыхания.

Он все-таки задремал, провалился в сон ненадолго, а потом соловей снова его разбудил своими дикими «дюх-дюх-дюх, дях-дях-дях», как сосед электродрелью, но уже стало легче в животе, и голова не кружилась, хотя болела, и это был прогресс.

Чуточку вставало солнце. Заскрежетала тачка, и тетка в ватнике остановилась, постояла, а потом присела рядом – там был какой-то чурбачок. Взяла бутылку, кинула ее в свою тачку.

– Студент, что ли? – спросила она визгливым пригородным голосом.

Саша через силу поднялся, сел, повертел головой. Нет, не кружилась, и болела меньше.

Тетка достала из кармана маленький термос, открутила крышку, налила:

– Попей.

– Спасибо, – сказал Саша, отхлебнув горячего густо-сладкого чая. Почти ожил и увидел, что тетка вовсе не тетка, а девушка – если и постарше его, то ненамного. Года на три, не больше. Примерно такие у них на факультете были аспирантки.

Саша прихорохорился, вытащил пачку «Примы» и спички, галантно спросил:

– Не возразите, мадам? Или мадемуазель? Если я закурю?

– Мадемуазель, си вуз эмэ, – сказала девушка уже совсем другим голосом, столичным, негромким и низким. – Не кури дрянь. Держи. – Она протянула Саше заграничные сигареты, длинное название на золотой пачке.

– Благодарю вас, я не меняю сорт, – иронично сказал Саша.

– Ха! – сказала она. – Цитируешь?

Саша обмер, потому что сразу вспомнил: эмгэбэшник предлагает дорогие сигареты «Тройка» старому интеллигентному зэку, а тот отвечает, что, дескать, не меняет сорт, и гордо курит свой тюремный «Беломор». Это было в самиздатской книге Солженицына «В круге первом».

А на дворе семьдесят седьмой год, если угодно. Си вуз эмэ.

– Ничего я не цитирую. При чем тут? – зачастил он. – Я честно не меняю сорт. Кашель!

– Тот мужик потом пожалел, что не угостился. Ведь читал книжку?

– Какую?

– Исай Железницын, «В первом квадрате», ну? Не ссы, признавайся. Читал?

«Стукачка? Сексотка? – затрепетал Саша. – Или диссидентка? Поэтесса-дворничиха?»

– Ну, читал, – сказал Саша.

– Молодец! – Она раскрыла пачку, выдвинула сигарету, поднесла ему к губам. Щелкнула красивой зажигалкой. – Филфак? По глазам вижу… – И засмеялась. – Вру. Я тебя в позапрошлом году увидела и запомнила. Хороший мальчик, но почему-то совсем не мой. Обидно.

– Где видела? Здесь в саду?

– Там. – Она махнула рукой. – В стекляшке. Ты на десятом этаже, а я на одиннадцатом. На философском. Но вообще-то я полольщица альпинария и рыхлильщица сирингария. Знаешь, что такое сирингарий? Мы как раз в нем сидим. Сиренник это значит. Сиреневый питомник.

– Вкусные сигаретки, – сказал Саша. – Такие не пробовал.

– «Бенсон энд Хеджес», Англия. У нас снабжение хорошее, – сказала она. – Чай тоже, между прочим, чистый инглиш, хочешь еще? – И снова налила из термоса в крышку-стаканчик. – Тебя как зовут?

– Саша.

– А меня, извини, Лизелотта. Так вышло. Мой папочка, еще молоденький, в сорок пятом, уже в Германии, в районе Люббенау, пошел ненадолго по делам в тыл врага, и там его зажопили. То есть чуть не зажопили. Одна немочка помогла. Выручила, спрятала. Может, она тоже наша агентка была, папа не говорил. В общем, в честь папочкиной первой любви.

– А что твоя мамочка сказала? Ей не противно?

– Еще как! Но ничего. Мы терпим. Она – папу и меня, а я – ее и папу. А папа – нас обеих. Такая жизнь. А я вот теперь в земле копаюсь. – Она, красуясь, показала черные каемки вокруг ногтей. – Неорганизованный пролетариат.

– Зачем? – У Саши снова заболела голова.

– Не зачем, а почему. Чтобы снять неустранимое противоречие между моей любовью к папочке и ненавистью к тому, чем он занимается. О, эта война между душой и плотью, долгом и влечением, любовью и сексом! Между любимым веселым папочкой – и прожженным гэбистом. Правда, он сейчас не в конторе. Он в отделе ЦК КПСС, который курирует контору. То есть еще хуже. Зато сигареты «Бенсон» и много всякого. Книжки в том числе. Папа любит книги.

– Конечно, – вздохнул Саша. – У вас небось весь дефицит на дом приносят. Камю, Кафка, Марсель Пруст.

– Пруста не надо! – сказала она. – Мой папочка читает нормальные советские книги. Трифонова, Бондарева, Абрамова. Потому что он все равно нормальный человек! Запомни, мой хороший – если гэбист любит Пруста, это такая сволочь… – Она вдруг оскалилась и заговорила вполголоса: – Есть там один такой. – Она потыкала пальцем вверх. – Стихи пишет, Шекспира цитирует. Если до самого-самого верха дорвется – ой! Хуже Сталина. Но ему не дадут. Он больной. Почки. Но от него скрывают. Специально кормят, чтоб почки посадить на хер! – И она стукнула кулаком Саше по коленке. – Ну, пойдем! – Встала и протянула ему руку.

– Погоди, – сказал он. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Интересничаю, – сказала она, помогая ему встать с земли. – Флиртую, разве не видно?

– А если я проболтаюсь?

– Ой! Я отопрусь. Тебя посадят. А ему все равно посадят почки. Игра слов! Так что вези тачку, джентльмен.

Они подошли к небольшому каменному домику. В торце была дверь. Лизелотта вытащила из кармана ватника связку ключей.

Саше Котову некуда было торопиться, воскресенье, и родители уехали, поэтому они с Лизелоттой так и не встали с топчана до вечера, она все шептала «люблю, люблю, люблю», целовалась прямо до крови, просто вгрызалась, а в перерывах жарила яичницу с колбасой на электроплитке.

Вечером за окном гавкнула собака, Саша выглянул – боже! Валечка Гимпель привел ментов, с собакой! Издалека видно было, как овчарка нюхала то самое место, где они вчера сидели под сиреневым кустом, и натягивала поводок, чтоб бежать-искать.

– Ёкалэмэнэ! – зашептал Саша. – Верный друг, чтоб тебя!

– Не ссы, – сказала Лизелотта. – Обойдется.

С неба грохнуло, потом сверкнуло, потом грохнуло еще сильнее, и полил страшенный июньский дождь. Струи толстые, как веревки.

Мент подобрал что-то с земли, положил в полевую сумку. Наверное, это была жестяная крышечка от бутылки, которую они с Гимпелем выпили.

– Люблю, люблю, люблю тебя, – заурчала Лизелотта сзади, обнимая Сашу за плечи, целуя и грызя его затылок.

Потом дождь прошел.

Еще потом в дверь постучали.

– Ведь всего ничего осталось! – закричала, как будто в сотый раз, дама в красивом пальто, с высокой укладкой пепельных волос и большими круглыми глазами. – Только диплом защити, умоляю, и будешь инструктор горкома партии!

– Маман, жё не сюи па сёль, ком ву пувэ вуар! – сказала Лизелотта.

– Кто это? – Дама повела головой в сторону Саши.

– Ты что, член КПСС? – спросил Саша у Лизелотты.

– Куда деваться, – сказала она. – Со второго курса. По блату.

– Кто это? – повторила дама, теперь уже в упор глядя на Сашу своими круглыми сине-зелеными глазами. Как бирюзовые клипсы у нее в ушах.

– Дай мы тебя проводим, – сказала Лизелотта и надела тонкие импортные трусики, а сверху – брезентовые штаны.

Хорошо, Саша успел натянуть брюки еще до того.

Вышли, дошли до ворот.

– Познакомимся же, наконец! – Дама первая протянула руку. – Валентина Аркадьевна.

– Саша, – ответил Саша.

– Вы все-таки кто? – спросила дама.

– Студент четвертого курса. Филфак. То есть вот перешел на четвертый.

– А Лизочка уже на пятом, – строго сказала дама. – Философский факультет.

За воротами стояла черная «Волга» с желтыми подфарниками и белыми шелковыми занавесками на стеклах задних дверей. Знаки высшей силы.

– Я знаю, – сказал Саша.

– Знаете, и что? – странно спросила дама.

– Познакомься, мама, это мой муж! – слегка паясничая, сказала Лизелотта.

– Ну зачем же так сразу перед фактом? – Валентина Аркадьевна снисходительно поморщилась. – Нужно быть вежливее к матери. «Мы хотим, собираемся, планируем пожениться…» В крайнем случае, «мой будущий муж». Пригласи молодого человека в гости. В это воскресенье. Вы к нам придете в это воскресенье, Саша?

– Спасибо, – сказал Саша. – Не знаю… Это так неожиданно…

– Мама, езжай, – сказала Лизелотта.

– У тебя же кончилась смена! Мать за тобой приехала, и ни слова благодарности.

– Я чуть попозже. Мама, он оказался подлец. – Она больно ткнула Сашу локтем в бок. – После двух лет наших отношений отказался жениться. Бросил меня. Он трус презренный. Я сейчас его убью. А потом поеду на метро.

– О, небо! Как я устала! – закричала Валентина Аркадьевна. – Я специально за тобой приехала, у папы попросила машину!

– Можешь меня подождать. Но тогда ты будешь соучастница в убийстве.

– Валентина Аркадьевна, – сказал Саша. – Вы лучше подвезите меня на машине, хорошо?

Дама изумилась такой наглости и поэтому сама открыла Саше дверь.

Он обернулся. Лизелотта смотрела в сторону. Ну и ладно.

Пока ехали, Валентина Аркадьевна спросила:

– У вас правда с Лизочкой два года серьезные отношения?

– Не совсем. Она сказала, что в меня влюбилась два года назад, когда увидела в коридоре.

– Ну и нечего тут гордиться! – сказала Валентина Аркадьевна.

– Да, конечно, – сказал Саша. – Остановите, пожалуйста, у метро «Университет».

– А то до центра?

– Нет, нет, спасибо, – сказал он.

Вышел, зажмурился, снова открыл глаза и удостоверился, что уже забыл Лизелотту.

Потом она позвонила ему.

Даже удивительно, как она его нашла. Он уже успел три раза жениться и развестись, оставить с женами четверых детей, раз шесть переехать – из хороших квартир в плохонькие и обратно, и один раз даже на виллу на Новой Риге, и потом снова в город, и вот теперь жил в небольшой квартирке в приятном районе около метро «Бауманская», с мастером тайского массажа Анечкой, которая приходила к нему в неделю раз, но не хотела переехать насовсем.

Потом – это лет через тридцать пять. Или даже больше.

Она позвонила прямо в дверь. То есть в домофон. «Кто?» – «Лиза. Полное имя Лизелотта! Вспомнил? Вспоминай и открывай, а то буду стеречь на крыльце!» Он открыл. Ждал ее у лифта. Она прошла мимо него, вошла в квартиру и огляделась.

– Бедненько, – сказала вместо «здравствуй». – И не особо чистенько. Один живешь?

– Предположим, – сказал он. – Чем обязан?

– Пришла сказать, что у меня не получилось.

– Что не получилось?

– Понимаешь, когда ты тогда ушел, сел в машину и уехал, я подумала, что ты согласен жениться, просто хочешь с мамой поговорить. А мама сказала, что ты выскочил у метро. Я хотела повеситься, но потом решила: «Ну и подумаешь! Проживу без него». Я старалась. Я честно старалась. Я столько лет старалась… Но нет. Не получилось. Так что поехали.

Она была в каком-то ватнике. Саша долго приглядывался, но понял, что это модная и дорогая одежда. Она поймала его взгляд и подтвердила:

– Куртянчик от Живанши. Я богатая, не думай. Поехали. Или здесь?

– Что здесь?

– Целоваться, и вообще.

– С ума сошла! – Саша отступил на полшага, потому что Лизелотте было за шестьдесят, она была чуть постарше его, он это помнил. И выглядела она соответственно. Как раз на шестьдесят с хвостиком.

– А я не обиделась! – засмеялась она. – Поехали. Смотри, какая ночь. Июнь, и кое-где сирень цветет.

У нее была хорошая машина, просторная и мягкая. Ехали и болтали. Она рассказала, что у нее все сложилось отлично. Диплом, райком, горком. Потом бизнес. Папочка помог, царствие небесное. И папочкины друзья. У чекистов очень сильное чувство локтя. Через века. Приказ тайных дел, Охранное отделение, ЧК-НКВД-КГБ – одна команда, одни и те же люди. Дети, внуки и пра-пра-правнуки. Так что полный порядок. Гляди, какая тачка! Но вообще богатство – это скучно, когда много.

– Ты замужем? – спросил Саша.

Она помотала головой.

– Ну, была? – уточнил Саша.

– Какой еще муж? – возмутилась она. – Я же тебя люблю!

– Ты дура? – удивился Саша.

– А ты трус! – сказала Лизелотта.

Саше стало обидно, но не за труса, а по-другому: о себе она всё рассказала, а о нем, о его жизни, ничего не спросила. Поэтому он усмехнулся:

– Ну, расскажи еще что-нибудь. Например, как ухайдакали товарища Андропова Юрия Владимировича.

– Кто? – спросила она, внимательно следя за дорогой.

– Вы! Ты же сама говорила: «ему специально почки сажают».

– Я? – Она подняла брови. – Бред какой. Не выдумывай.

– Куда мы едем?

– Уже приехали.

Они остановились около длинного забора. За забором росли кусты и деревья. Вышли. Там была калитка. Лизелотта достала из кармана связку ключей.

Сидели на земле, на расстеленном ватнике от Живанши.

– А Валечка Гимпель теперь в Америке, – сказал Саша. – С которым мы водку здесь пили. Профессор русской литературы. Помнишь, он ментов с собакой привел?

– Гимпель? Смешно! – сказала Лизелотта.

– Чего смешного?

– Фамилия смешная. Очень шпионская. Нет, правда, был такой знаменитый немецкий шпион. Умер ста лет от роду. У шпионов не нервы, а стальные канаты. И у папиной Лизелотты фамилия тоже была Гимпель. Почему? Непонятно. Все в одном клубке. Не распутаешь. И не надо. Я тебя люблю.

Она легла навзничь на траву, ладони положила под голову.

– Ты тогда говорил: людям не надо жить вместе, люди должны жить отдельно, поврозь, каждый в своей маленькой комнатке с кухней. А под старость собираться, доживать последние дни в компании. Чтобы были такие специальные «умиратории». Хорошее слово «умираторий». Я тебя люблю.

– Не помню, – сказал Саша, и тут же вспомнил, и сказал: – А! Да, да, да.

– Скажи, ты из-за этого не захотел на мне жениться? Ты тогда вообще считал, что людям лучше поодиночке? Или я тебе не понравилась?

– Ты как-то странно предлагала. «Мама, вот мой муж». Тут любой растеряется.

– А почему ты сам не предложил? Я тебе целый день говорила: «люблю, люблю, люблю тебя». А ты молчал. Почему ты молчал?

– Честно? Ты была странная. Я испугался.

Она замолчала.

Саша лежал рядом с ней, тоже навзничь, июньская земля сквозь свежую траву приятно холодила спину.

Она сказала:

– Я была дура. А ты был трус. Дура и трус. Хорошая парочка. У нас бы все равно ничего не вышло. Так что ладно. Все хорошо.

Саша приподнялся на локте, посмотрел на нее. Светил месяц, но она вся была в тени сиреневого куста. Он погладил ее лицо – лоб, нос и губы. В темноте она была почти как тогда. Он подвинулся поближе.

– Целоваться не надо, – сказала она. – Я пошутила.

Он снова лег на спину.

– Мы с Валечкой Гимпелем читали Льва Толстого, «Войну и мир», буквально по строчкам, было дело, для спора, – сказал Саша. – Лев Толстой сказал, что у жизни на самом деле есть какая-то другая цель, невидимая и непонятная людям… Какая? А может, нет никакой цели?

– Цель жизни – сад, – сказала Лизелотта. – Оказаться в саду. Сад, по-гречески парадиз, то есть рай. Мы думаем – какой он будет, этот рай? А мы там уже были. В июне месяце семьдесят седьмого года. Мы думаем – где он? А он вот. Сирень пахнет, соловей поет, и мы здесь.

– Судьба? – спросил Саша Котов.

– Судьба, сирень, – покивала Лизелотта, – сад, сукины дети, слезы, старость, страсть…

Я подошел к ним поближе и присел на корточки.

Они лежали рядышком, совсем маленькие, как куклы, даже не как Барби и Кен, а еще меньше, как крохотные пластмассовые пупсики, они вдвоем поместились у меня на ладони, они были холодные, остыли, на земле лежа, у корней огромного сиреневого куста, потому что они на самом деле были совсем пластмассовые, очень легкие. В ночи, в свете ясного месяца, видны были их лица: мальчик был нахмуренный и смотрел себе на нос, а девочка – подняла глаза и глядела в небо.

Рядом стояла садовая тачка, в ней лежала короткая лопата.

Я вырыл ямку и закопал Сашу и Лизелотту. Сделал холмик, положил камешек и постоял рядом полминуты, склонив голову – всё как положено. Сладко и душно пахла сирень, и соловей пел так громко, что хотелось выключить.

Гостиница Россия

please do not disturb

– Здесь можно орать и визжать? – спросила Галина Глебовна, оглядев гостиничный номер.

– Конечно! – сказал Олег Сергеевич. – Что за вопрос!

– Дверей нет. То есть между прихожей и комнатой. А в «Москве» была дверь. В «Москве» вообще было лучше. Такой винтаж, потолки три сорок.

– Сломали мы с тобой «Москву», – сказал Олег Сергеевич.

– А вдруг «Россию» тоже сломаем?

– Нет, не может быть. – Олег Сергеевич поцеловал Галину Глебовну и подумал, как бы пошутить на тему «Россию не сломаешь». Но так и не придумал.

Она села на кровать и стала снимать свитер.

– Есть-пить хочешь? – спросил он.

– Хочу. Но потом.

Они разделись, она сбегала в душ. Обнялись, легли.

Галина Глебовна была сверху. Она шептала: «Я же предупреждала, я же спрашивала, а ты разрешил!» – и визжала, и орала, а потом нагибалась к Олегу Сергеевичу: «Я тебя не перепугала, нет?»

Потом она выпрямилась, раскинула руки, потянулась, поглядела в окно и засмеялась:

– Я никогда так прекрасно не трахалась! Господи, как красиво!

Был конец ноября, ранний вечер. Номер был на седьмом этаже, смотрел на Варварку. С низкого неба летели крупные белые хлопья, садились на синие купола церкви. В Гостином дворе зажигались широкие желтые окна.

– Это ты прекрасна, – сказал Олег Сергеевич.

– Ты тоже ничего, – сказала Галина Глебовна, отмыкаясь от него, вставая, спрыгивая с постели, ступая босыми ногами по ковру. – Перерыв, перерыв! Где мои сливы, мой виноград, мой яблочный сок?

Олег Сергеевич перевалился на другой бок, приподнялся, потянулся к пластиковому пакету, который стоял на тумбочке.

В двери вдруг щелкнул замок.

– Нельзя! – крикнул Олег Сергеевич.

Но на всякий случай, замотавшись полотенцем, подошел к двери, а Галина Глебовна закрылась в ванной.

– Кто там? – Он поглядел в дверной глазок.

– Извиняюсь! – раздалось из коридора.

– Нет, а что вам надо?

– Электрик. Извиняюсь… – И шаги.

– Электрик, – сказал Олег Сергеевич. – Это я виноват. Надо было табличку вывесить. Битте нихт штёрен. Плиз ду нот дистёрб.

– Точно электрик? – Галина Глебовна вышла из ванной.

Олег Сергеевич достал из пакета сливы, кисточку винограда, две булочки, конфеты «Красная Шапочка» и бутылку сока. Он подумал, что всё это выглядит очень по-детски. А тайком по гостиницам трахаться – по-взрослому? Хотя, конечно, дети в гостиницах не трахаются. У детей денег нет, и паспортов тоже. Но все равно тут было какое-то лакомство без позволения.

– Точно, точно, – сказал Олег Сергеевич. – В синем комбинезоне с надписью “Hotel Russia”. С чемоданчиком. В бейсболке c такой же надписью. А почему ты спросила?

– Мне иногда кажется, что Станислав Витольдович за мной следит… Мне кажется, что он все знает. Но пока молчит. А потом мне отомстит. И тебе тоже.

Олегу Сергеевичу стало чуточку обидно: они еще, извините, не закончили, она голая перед ним сидит – и говорит о своем муже. Поэтому он сказал:

– Ты будешь смеяться, но мне тоже показалось, что он похож на Стасика.

У них так было принято. Галина Глебовна называла мужа по имени-отчеству и с прохладными интонациями, а Олег Сергеевич звал его вполне панибратски и ласково. Зато свою жену, если вдруг о ней заходила речь, он именовал Мариной Матвеевной, и тоже весьма чопорно, а Галина Глебовна – как бы в ответ на Стасика – называла ее Масиком, Масей и Масечкой. Говорила о ней с ласковым смешком, как о миленькой младшей подружке. Хотя Марина Матвеевна была старше ее на восемь лет.

– Откуда ты взял, что он на него похож? – спросила Галина Глебовна.

– Ты мне фото показывала, – сказал Олег Сергеевич.

Галина Глебовна вздохнула.

– Прости, – сказала она. – Мне с тобой слишком хорошо. Я тебе слишком доверяю. Вот и говорю тебе лишнее, наверное…

– Что ты, – растрогался Олег Сергеевич, обнял Галину Глебовну, положил рядом с собой и поцеловал. Она языком втолкнула ему в рот половинку сливы. Он прикусил этот сладкий мокрый кусочек, пососал и впихнул ей обратно.

– Ну, не мучай меня, – сказала она и проглотила сливу.

Потом сидели, болтали, доедали фрукты и сладости, и тайком друг от друга поглядывали на часы.

В «Москве», конечно, было интереснее. Тяжелая, гобеленом обитая мебель, тяжелые занавески, наркомовская лампа и граненый графин на столе, тусклые кроватные спинки, фанерованные под красное дерево. Казалось, что на дворе семидесятые самое позднее, а то и вовсе сороковые. Олег Сергеевич весь молодел от такой обстановки, и однажды посадил голую Галину Глебовну в кресло и катал по номеру, потому что кресло оказалось на колесиках, и они всячески ласкались, глядя на окна Госдумы. Но главное – в «Москве» в холле был магазинчик, где продавались мытые фрукты. Четыре толстые сливы в картонном лоточке, затянутые пленкой, – и как приятно было пальцем эту пленку рвать с веселым чпоком. С тех пор они полюбили сливы в перерыве.

Еще в «Москве» не спрашивали пропуск. Олег Сергеевич оплачивал сутки, дожидался Галину Глебовну, и они шли к лифту под ленивым взглядом охранника.

Потом «Москву» сломали.

А еще раньше сломали «Интурист» в начале Тверской, высокую дурацкую стекляшку, правильно сломали в смысле красоты (сейчас там тоже дурацкий, но все-таки архитектурно более пригожий «Карлтон») – сломали правильно, но очень жалко, потому что это была их первая гостиница в Москве.

Они познакомились в Берлине, случайно, честное слово. Олег Сергеевич был на конференции по психологии бизнеса, он был, как нынче говорят, коуч, то есть советник-без-специальности, про все вообще и ни про что конкретно – он это с большой самоиронией рассказал Галине Глебовне в их первую встречу. Они вдруг столкнулись в кафе под навесом, у Французской церкви – именно столкнулись, она резко повернулась от стойки и налетела на него, уронила стакан с соком и сказала «блин!», а он спросил: “Entschuldigung, sprechen Sie Russisch?” Она приехала на семинар молодых поэтов. Молодых в смысле начинающих – с такой же самоиронией объяснила она. О, эти бескорыстные старатели, которые издают за свой счет тоненькие книжки в топырящихся обложках, зато с изысканными названиями. «Тело воздуха» или «Синагога тишины». Смешно. Еще смешнее, что Олег Сергеевич сам был писатель. Прозаик. Коучинг-терапия-консультации – это для денег и отчасти для познания людей. Но главное – проза. Уже четыре книги. Два романа и два сборника повестей. Он назвал свою фамилию. Она не слышала. Про ее стихи он тоже ничего не слышал. Удивился, что она остановилась в “Four Seasons” на Шарлоттенштрассе.

– Хотите узнать, как живут нищие поэтессы? – И посмотрела ему в глаза.

– Хочу, – тихо и решительно сказал он.

Потом она ему объяснила, в чем дело. Муж богатый. Зовут Станислав Витольдович, как фамилия – неважно. Раньше она была замужем совсем по-другому: вышла за одноклассника. Родители – не пойми кто, и сам бестолочь. Поэт, студент, двоечник, денег нет, холодильник пустой, зато всю ночь стихи, Мандельштам, Введенский, и все такое прочее, сигареты и крепкий чай, заваривали прямо в чашку, любила его изо всех сил, всё прощала! Самое страшное прощала: что денег нет. А Станислав Витольдович красиво ухаживал. Розы у порога. Машина у подъезда. Подарки.

– Значит, не простила мужу, что денег нет, – жестоко сказал Олег Сергеевич.

– Ну, значит, – согласилась она. – Зато у меня сын родился, и у сына все было.

Станислав Витольдович лет через двадцать вдруг резко изменился. Ушел из бизнеса, все продал, купил дачу под Троицком и стал проживать нажитое, как он выражался. Ходил по дому в халате, много курил, редко брился и все смотрел с балкона во двор. Кричал: «Галюся, как этот цветок называется?» Забывал и переспрашивал. Совсем мозгами поехал. Но тихий. Посмотрит так пристально, вдруг усмехнется, сверкнет глазом и снова скорбно губы сложит и прижмурится. Даже страшно – а вдруг он все понимает?

Потому что именно тогда они встретились на площади у Французской церкви и бегом побежали в «Four Seasons». Галине Глебовне было сорок два, а Олегу Сергеевичу – ровнехонько пятьдесят.

Поэтому Галина Глебовна после встреч с Олегом Сергеевичем всегда созванивалась со своим сыном – он только что окончил Плешку и устроился в «Эрнст энд Янг» – и сын вез ее на машине на дачу, то есть домой. Там мама-папа-сын ужинали, выпивали бутылку вина, Станислав Витольдович скоро шел спать, а она до ночи болтала с сыном, и потом он оставался ночевать. Ей было страшно вдвоем с полоумным мужем в огромном загородном доме.

У Олега Сергеевича обе дочки жили за границей, а жена Марина Матвеевна была доктор химических наук. Выставлялась в членкоры, но неудачно, очень переживала и страдала, и поэтому он не мог именно в эти дни уйти от нее к Галине Глебовне навсегда, хотя та очень хотела и даже плакала и посылала ему горькие эсэмэски. Но через два года Марина Матвеевна прошла в членкоры и стала заведовать Лабораторией Номер Семнадцать, сам бог велел уходить от столь успешной дамы – но Галина Глебовна вдруг заявила, что Станислав Витольдович без нее погибнет, а сын не простит, и тут уж очередь Олега Сергеевича была тосковать, писать эсэмэски, мейлы и даже два письма от руки.

Да, «Интурист» на Тверской.

Номер 911, это они оба запомнили. Как вызов спасателей, как дата теракта в Нью-Йорке. Там были нелепые бра, совсем низкие, с пышными стеклянными лепестками, и Олег Сергеевич боялся в полутьме на такой лепесток налететь плечом и порезаться. Из окна была видна Тверская, дом четыре. На крыше торчала реклама Ricoh. Красные буквы на темно-сизом фоне неба. Почти так же красиво, как белый снег на голубых куполах.

Потом эту гостиницу сломали. В «Москве» из окон почти ничего не было видно, сплошные глухие стены. Только один раз номер был с окном на Манежную. И еще разок был виден кусочек крыши Большого театра.

«Москву» тоже сломали, и Олег Сергеевич с Галиной Глебовной все время шутили по этому поводу, и сделали своим пристанищем «Россию», именно полагая, что ее-то, такую громадную и только что после ремонта, никто не тронет.

В «России» на Галину Глебовну приходилось выписывать пропуск. Канитель с паспортом. Но ничего. Зато из окон прекрасный вид. Варварка или Васильевский спуск. А лучше всего – внутренний двор, там росла рябина, желто-красная в сентябре.

Галина Глебовна как будто услышала его мысли.

Лежа на спине, она вдруг произнесла:

– Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И все – равно, и все – едино.

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина…

– Какая на самом деле вредная ерунда! – ответил Олег Сергеевич.

– Ты что?

– А то! Ну, вот Цветаева вернулась в Россию. Зачем? Чтобы повеситься?

– Ты почему вдруг такой злой?

– Сказать?

– Скажи! – Она приподнялась на локте.

– Хочу взять тебя под мышку и уехать. Куда-нибудь. Неважно, куда. Главное, отсюда. У меня нехорошие чувства. Светлый промежуток кончается.

– Что-что?

– Я тебе как психолог говорю. Психоз – ремиссия – снова психоз. Ремиссия скоро кончится. Надо, в общем, пока не поздно.

– Странно, – сказала Галина Глебовна. – Ты же прежде всего писатель, ты ведь так говоришь, да? Да или нет? – Он кивнул. – Как может писатель без родины?

– Бунин эмигрировал, Ахматова осталась, – сказал Олег Сергеевич. – Но вот вопрос: кому стало лучше оттого, что Ахматова «была со своим народом»? В Париже у нее не арестовали бы сына, не травили бы. Представь себе: французский министр кричит с трибуны, что стихи Ахматовой вредны молодежи. Смешно ведь! – Он перевел дух.

– Читателям лучше, что она осталась в России, – сказала Галина Глебовна.

– Про перчатку и потемневшее трюмо она могла писать где угодно, что в Париже, что в Лондоне. Хоть в Америке!

– А «Реквием»? – возразила Галина Глебовна.

– Да что за римское злодейство! – чуть не закричал Олег Сергеевич. – Требовать от поэта мучений, чтобы читателю было слаще? А если бы Бунин не уехал? Его бы расстреляли. И не было бы «Темных аллей», «Жизни Арсеньева», «Митиной любви»…

– Ты серьезно хочешь уезжать? – спросила она.

– А ты серьезно хочешь здесь оставаться? У писателей-эмигрантов есть хоть могилы. Кладбище Sainte-Geneviиve-des-Bois. А где могилы Цветаевой и Мандельштама? Где могила Гумилева? Бориса Корнилова и Павла Васильева? Клюева? Введенского, Хармса, Нарбута, Гастева, Бабеля, Артема Веселого, Пильняка, Павла Флоренского…

– Погоди, – сказала она. – Погоди. Может быть, у тебя повесть не взяли в журнал?

– Если бы я тебя так не любил, я бы сказал: ты… в общем… Но ты просто поэт. Знаешь, чем отличается поэт от прозаика?

– Знаю, – сказала Галина Глебовна. – Поэт пишет коротко и в рифму. А прозаик длинно и нескладно. У поэта главное – эмоции. «Поэзия должна быть глуповата». Прозаик – человек разумный. Рациональный. Умней поэта.

– Вот как? – покрутил головой Олег Сергеевич. – Занятно.

– Это ты мне сам говорил! – засмеялась Галина Глебовна. – В прошлый раз. Когда окно было во двор, где рябина.

Олег Сергеевич встал, достал мобильник из кармана брюк, поглядел на экран, хмыкнул.

– Мася звонила? – спросила Галина Глебовна.

– Нет. Клиент.

– Перезвонишь?

– Вечером он сам позвонит еще раз. Видишь ли, клиенты бывают разные. Одни дико обижаются, если я не сижу на трубке, как пожарный. Могут разорвать контракт. А есть такие, которые должны хорошенько подозваниваться. Должны добиваться, иначе не ценят. Вот это как раз такой.

– Точно не Масик?

– Фу! – сказал Олег Сергеевич и протянул ей телефон. – Как тебе не стыдно! На, убедись!

– Прости, – сказала Галина Глебовна. – Давай одеваться.

Вышли.

Навстречу по коридору шел электрик.

– До свиданья, – сказал ему Олег Сергеевич, подтолкнул локтем Галину Глебовну и прошептал: – По-моему, вылитый Стасик.

Галина Глебовна пожала плечами, но когда за поворотом они наткнулись на горничную с тележкой, полной шампуней и простынок, ткнула Олега Сергеевича в бок и сказала вполголоса:

– Вылитый Масик!

Потом гостиницу «Россия» тоже сломали.

Галина Глебовна и Олег Сергеевич огорчились, конечно. Но ничего. Гостиниц много. Вся Россия – наша гостиница, а мы – ее постояльцы.

Секрет

Чижова, Спичкин и Ромашка

Спичкин, то есть Коробков, пришел на встречу одноклассников.

То есть – потому что у Димы Коробкова в школе было прозвище Спичкин. Логично: если коробок, то коробок спичек, так и пошло с первого класса. Когда мама с папой узнали, они тоже стали его звать Спичкиным. Он был страшно худой и гордился этим.

В восьмом классе говорил: «У меня талия как у Жерар-Филипа, даже меньше, пятьдесят восемь. Через живот можно хребет прощупать, вот на, на, попробуй, пощупай!» – хватал за руку и прижимал к своему животу, расстегнув суконный форменный пиджак. «А больше тебе ничего не пощупать?» – заржали девчонки, и особенно Шаповалова, чью руку он как раз и прижимал. Заржала, оттолкнула, но успела больно ущипнуть в районе пупка. Спичкин был «девчатник», то есть водился больше с девочками, а Шаповалова как раз «мальчишница», нахальная, громкая и ругачая.

Спичкин учил ее целоваться.

Но погодите.

Спичкин пришел в эту школу в четвертом классе, потому что они переехали.

Раньше они жили в длинном сером двухэтажном доме, который стоял во дворе другого дома – большого, красивого, с русскими узорами и пузатыми колоннами, с широкими окнами и выступами в виде теремков.

Большой дом был старый и назывался «Румянцевский»; какой-то граф его построил еще при царе, то есть до революции – мама рассказывала. При царе там жили богачи, снимали квартиры за большие деньги – мама рассказывала.

Но вдвинутый углом во двор двухэтажный некрасивый дом тоже был старый, там раньше жила прислуга. По-старинному – челядь. «А теперь?» – спросил Спичкин. «А теперь мы». – «А мы кто?» – испугался он. «Простые советские люди, – сказала мама. – В основном инженерно-технические работники». Мама сказала правду – соседями в основном были электрики, водопроводчики, штукатуры и шоферы, которые обслуживали большой красивый дом. Мамин отец, например, отвечал за телефонную связь. Поэтому Коробков, он же Спичкин, оказался здесь, в низком некрасивом доме, в большой коммунальной квартире, где после революции жила та же прислуга, проще говоря – челядь. Но это Спичкин понял гораздо позже, когда вырос и окончательно стал Коробковым.

А в доме с колоннами и теремками сейчас жили разные ответственные товарищи. То есть начальство.

Во двор въезжали большие черные машины. Серебряные стрелы с рубиновыми вставками на зеркально-черных боках. Спичкин смотрел на свое отражение в лакированных крыльях, иногда заговаривал с шоферами. Шоферы не гоняли его и отвечали на вопросы вроде «а сколько лошадиных сил?» или «а сто кэмэ в час может дать?».

Номера у этих домов были одинаковые. Ковалевского, семь. Правда, спичкинский дом был «семь-а». Кстати говоря, переулок раньше тоже назывался Румянцевский, в честь этого графа, а теперь – улица Ковалевского, в честь ученого, который жил где-то по соседству.

Один раз Спичкина поймали взрослые мальчишки в соседнем дворе, надавали щелбанов, отняли двадцать копеек и спросили: «А ты с какого дома, фраерок?» – «Ковалевского семь!» – ответил он. «Ух ты! Принц!» – «Ковалевского семь-а». – неизвестно почему уточнил семилетний Спичкин. «Значит, дворник!» – засмеялись они, дали два пенделя и убежали.

Спичкин побежал в другую сторону, на ходу начиная соображать, как устроен мир. Довольно скоро Спичкин понял, что он, конечно, дворник, но все же не такой, как все. То есть в сравнении с принцами он – как и все прочие жители коммунальных квартир из низкого серого дома – был дворником. Но среди дворников он был все-таки чуть выше прочих, потому что не реже раза в неделю мыл голову, это сразу по волосам видно. И ногти чистые. А вот самые что ни на есть дворники – ходили с сальными вихрами, а потом их стригли под ноль. И ногти у них были с черными каемками. «Собачий траур» – говорила мама.

И еще он понял, почему его не гоняли шоферы больших лакированных машин, когда он задавал разные глупые вопросы. Потому что они не знали, кто он – принц или дворник. Судя по курточке – скорее дворник, но по прическе – не исключено, что вдруг случайно принц. Так что лучше не гонять, а терпеливо отвечать на вопросы.

«Своего рода пари Паскаля, – думал взрослый умный Коробков. – Излишняя предосторожность выгоднее, чем рискованная беспечность».

Папа Коробкова, он же Спичкин, был поэт Ян Коробков, настоящая фамилия Шахтель, а «Коробков» – псевдоним-перевод; но это был большой секрет.

Страшный секрет, – медленно и тихо сказала мама, и он поверил.

Спичкин стеснялся слова «поэт» применительно к папе. Он же был не маленький и прекрасно понимал, что поэт – это Пушкин или Маяковский. В крайнем случае Лебедев-Кумач. Но не папа. Потому что папу не проходят в школе и не поют по радио песни на его стихи. Так что, когда Спичкина спрашивали, «кем работает твой папа» – он говорил: служащий. Тем более что и в паспорте у папы было написано: социальное положение – служащий. Тогда были такие паспорта, старого образца.

Когда Спичкин был во втором классе, к ним в коммунальную квартиру однажды пришел шумный мужчина с седыми кудрями по обе стороны сверкающей лысины. Они с папой сидели за круглым обеденным столом – другого в комнате не было – пили коньяк из длинноватой бутылки с сине-зеленым узором на этикетке, перелистывали бумагу, а этот дядька что-то напевал-мурлыкал, и папа слушал очень внимательно, и даже что-то мурлыкал-напевал в ответ.

«Кто этот дяденька?» – спросил Спичкин вечером. «Композитор Котэ Антонович Мгебрадзе, лауреат Сталинской премии первой степени!» – сказала мама и подняла палец. «Государственной!» – поправил папа. – «Но он ее при Сталине получил!» – мама легко не сдавалась.

Папа написал либретто к героической оперетте композитора Мгебрадзе «Целинники». И не только либретто, но и песни. Оперетта шла по всей стране, а песни пели всюду и везде – по радио, на концертах, а одну, особо лирическую – даже в ресторане, Спичкин сам слышал. Они с папой и мамой теперь по воскресеньям обедали в ресторане. Поздний обед, почти что ранний ужин. Певец в черном блестящем пиджаке сказал: «В честь нашего гостя из Каменска-Уральского – песня о трудной судьбе!» – и запел.

Денег стало много. Спичкин узнал от папы, что такое «авторские».

Как-то вечером Спичкин забежал в соседний двор, а там пьяные парни и девушки сидят на скамейке и поют вот эту самую песню. Он подошел поближе – послушать и тайно насладиться отцовской славой. Его шуганули. Он не уходил. Тогда его поймали за руку и сказали: «Давай сбегай на уголок за Беломором!» – «А деньги?» – «На свои купишь!» – «А у меня нету!» – испугался Спичкин. «Тогда настреляешь!» – «Как?» – не понял Спичкин. «Дяденьки-тетеньки, – смешно загундосил парень, который крепко держал его за рукав, – дяденьки-тетеньки, подайте бедному сиротке! Ты худенький, тебе подадут!» – и пальцем ткнул его под ребра. «А эту песню, между прочим, что вы поете, мой папа написал! – закричал Спичкин. – Он поэт-песенник Ян Коробков!» Первый раз к слову «папа» приспособил слово «поэт». Правда, с уточнением. Парни захохотали. Одна девушка сказала: «А докажи! Допой до конца!» Спичкин, хоть голоса не было, допел. «Уважаю батю твоего! Передай поклон!» – сказал парень и легонько похлопал Спичкина по затылку. Потому что песня была про человека, который «в жизни оступился». То есть отсидел в тюрьме, приехал на целину, встретил хорошую девушку, и она его полюбила несмотря ни на что, и дальше всё хорошо. Припев: «Кто полюбит парня с трудною судьбой, кто протянет руку, поведет с собой, кто в глаза заглянет и поверит вновь, что в душе у парня нежная любовь». Сначала нежная, затем крепкая, а в третий раз – верная.

Потом была оперетта «Космонавты» – но это уже когда они переехали.

Переехали в новый дом, в большую квартиру на восьмом этаже. Выглянув с балкона, Спичкин увидел, что в пространство их двора – почти так же, как там, на улице Ковалевского, семь, – врезается длинный серый обшарпанный дом. Спичкин понял, что теперь он принц, а там, внизу – живут дворники.

Должна же быть справедливость, в конце-то концов!

Да, насчет поцелуев. Спичкин учил Шаповалову целоваться.

В старом дворе была одна принцесса, Ленка Щурова, внучка какого-то очень-очень ответственного товарища, мама рассказывала, но Спичкин забыл, тем более что этот товарищ умер довольно давно. Ленка была маленькая, костлявенькая, смуглая и глазастая. Кажется, училась на балерину или только собиралась. Показывала шпагат и гран-батман, то есть садилась на асфальт трусами и задирала ногу – так, что трусы виднелись. Ленка учила ребят целоваться. Надо было зайти за дом, спрятаться за водосточную трубу, вытянуть шею и прислониться губами к Ленкиной щеке. И сделать губами чмок, но – учила Ленка – чтобы не очень громко. Потом она делала ответный чмок. Ленка была одна, а ребят много – и принцы, и дворники стояли в очереди, вдоль глухой бежевой стены с русскими узорами и пузатыми колоннами.

В новом классе не было ни дворников, ни принцев, хотя ребят из отдельных квартир – всего пятеро, и Спичкин в их числе.

Спичкин на переменках рассказывал про старую школу и старый двор, врал половину, конечно. Все стояли вокруг и хохотали. Он сказал, что девочка Лена научила его целоваться. Все захохотали еще громче. А после уроков к нему подошла Шаповалова и сказала: «Ну?» – «Баранки гну», – как положено, ответил Спичкин. «Согну, дам одну! – нежно улыбнулась она. – Пошли. Будем целоваться. А то Лидии Сергеевне скажу».

Лидия Сергеевна все равно узнала, хотя Шаповалова клялась пионерским галстуком, что это не она наябедничала. Лидия Сергеевна вызвала в школу маму Спичкина. Мама пришла домой и долго смеялась. Папа рассказывал эту историю за столом, при гостях и при Спичкине. У Спичкина сначала горели уши, а потом перестали.

Так вот, свое прозвище он принес из старой школы в новую, и никто не был против. «Коробков – коробок, коробок – коробок спичек, все логично», – объяснил он. «Логично», – сказала Ромашка.

Она была, пожалуй, единственная настоящая принцесса в классе, у нее была квартира вообще в шесть комнат, страшное дело. Правда, они там все вместе жили: сама Ромашка, то есть Ксюша Ромашова, ее старший брат с женой, папа-полковник, мама-красавица, бабушка в инвалидной коляске и дедушка, главный редактор журнала «Политическое просвещение». Хуже коммуналки! – смеялась она потом, когда они со Спичкиным подружились. Еще, конечно, принцем был Иня Ларионов. Полное имя Игнат. Сын художника, автора знаменитой картины «Возвращение солдата».

Ромашка сказала: «Ладно, пусть Спичкин». Кто-то пискнул: «А лучше Коробок!» – «Нет, Спичкин! – Ромашка хлопнула ладонью по портфелю. – Я так решила».

Вот оно как, значит. Она решила, и все заткнулись. Будем иметь в виду, – подумал Спичкин.

Спичкину с прозвищем повезло, потому что Сашу Сапальского, например, звали Сопло, как он ни дрался, а Борю Зильбербана и вовсе обидно, стишком: «Зильбербанчик насрал в чемоданчик и поставил в уголок, чтоб никто не уволок». Говорилось быстро-быстро, на спор, кто быстрей. Злбрбчиксрчмдчик! Пстлглокчнктнвлок! Хотя вообще его звали просто Зильба, но новоприбывшему Спичкину все-таки сообщили полное прозвище несчастного Зильбербана. «Злые дети, но счастливчик Спичкин!» – вспоминал Спичкин, то есть Коробков. Он часто думал о себе в третьем лице, и когда он размышлял о себе взрослом, то называл себя Коробков или даже Дмитрий Янович, а когда вспоминал детство – то оставался Спичкиным.

«Двойная идентичность!» – думал образованный Коробков.

Раньше он не ходил на встречи одноклассников. Хотя нет. Пару раз ходил, когда еще в институте учился. Один раз было вовсе глупо – собрались у ворот школы, а идти непонятно, куда. Не наше время, когда кафе на каждом шагу. Да еще октябрь и дождь. Долго звонили из автомата одной девчонке, которая жила рядом и вроде бы сказала, что можно у нее. Не дозвонились, промерзли, обиделись и разбежались.

А тут вдруг Лера Бакушинская (теперь Бакушинская, раньше Смоляр) купила квартиру прямо напротив школы. Она все организовала и наготовила. Из расчета по штуке с носа. «Ну, и если кто-то принесет еще бутылочку или тортик, – сказала она Спичкину по телефону, – это приветствуется, хотя целиком остается на ваше усмотрение, гы-гы-гы!»

Спичкин и пришел.

То есть уже Коробков, наверное.

Народу было человек двадцать, даже удивительно.

Коробков сел рядом с Чижовой. Он с ней, честно говоря, не очень-то дружил. Вообще не помнил, сколько раз они общались вот так, с глазу на глаз. Может быть, вообще ни разу. Но сейчас разговорились.

Чижова была очень худая и стройная, прямо как тогда. Никакого живота, маленькая грудь, сухая шея. Коробков совершенно неожиданно подумал, что с ней очень даже можно лечь в постель, и это будет мило и приятно. Он вообще любил таких, худеньких. Представил себе, как она будет обниматься-ласкаться в свои почти шестьдесят. Поговорили, Коробков рассказал о себе – работа-зарплата, жена-дети, квартира-дача – не хвастаясь, но и не прибедняясь. Чижова рассказала, что давно не работает, хотя окончила что-то умное, вроде факультета вычислительной математики. Не работает, потому что у нее муж умер, а дети вышли очень удачные. Сын-бизнесмен, торгует, извините, мазутом, а дочка – вообще оружием, и Чижова засмеялась. В каких-то этаких структурах, – и Чижова повертела пальцами в воздухе. «Торговцы смертью!» – засмеялась она еще громче. Дети ее содержат. От и до. Кормят-поят-одевают-обувают и на курорты отправляют. Потому что муж у нее умер двести тридцать два месяца назад…

– Вот как? – удивился Коробков.

– Да, – сказала Чижова. – Год – пустая условность. День, неделя, месяц – это реально. Можно ощутить.

– Вот оно, значит, как, – сказал Коробков соответствующим голосом и вздохнул. – Да. Я тебя очень хорошо понимаю… – И собрался что-то добавить про смерть своей мамы.

– Да ладно тебе! Прекрати! Он был, – хмыкнула Чижова, – ну, в общем, не самый лучший человек в моей судьбе. Сильно старше, и считал, что я работница при нем. Весь больной, я извелась его лечить. И злобный к тому же.

– Зачем же вышла за такого?

– От нечего делать, – сказала она.

– Хорошо. – Коробков помотал головой. – А зачем тогда месяцы считаешь?

– Для детей. Чтоб дети папину память уважали. Это надо. Это полезно. Сначала всерьез считали, каждый месяц ходили на кладбище, а теперь так, с разгону. Ничего. Скоро будет двести сорок месяцев, в смысле – двадцать лет. Всё, нагоревались. В общем, дети были довольно маленькие, когда он умер. Я их подняла, и они у меня получились очень хорошие и благодарные. Обеспечивают с ног до головы и даже больше.

– А ты, значит, с внуками сидишь? – чуточку поддел ее Коробков.

– Иногда слежу за нянями, – пожала плечами она, отсаживаясь от Коробкова.

«Какая-то она разобранная, – подумал Коробков. – Или несобранная. Вся какая-то по частям и в разные стороны. Не поймешь, что на уме. Ну ее».

Однако не удержался и посмотрел на ее ноги. Не по всей длине – Чижова была в брюках – а именно на стопы. Она была в тонких туфлях-лодочках, и было видно, какая у нее узкая стопа и аккуратные пальцы. Не было этих шишек и бугров, вот что интересно, в ее-то возрасте.

И потом, когда все уходили и она переодевала туфли, он еще раз убедился, что ножки у нее в полном порядке.

Чижова всегда была такая худая.

Один раз у Спичкина было освобождение от физкультуры по болезни. После любого насморка врач выдавал справку на две недели. Но торчать на уроке надо было. Сидеть в углу спортивного зала, под брусьями, где были стопкой сложены гимнастические маты. Спичкин направился туда. Там уже была Шаповалова. «А ты ж вроде не болела?» – сказал он. «Я сейчас болею», – сказала она и посмотрела сначала в угол, а потом на него, прямо в глаза. «Да? – удивился Спичкин. – А чем? Не заразно? Не вирусный грипп? А то я на лавочку пойду». – «Дурак какой!» – засмеялась Шаповалова, а Спичкин покраснел и сказал «ну, извини». Правда, дурак. Седьмой же класс.

«Прощаю», – сказала Шаповалова и обняла Спичкина левой рукой за плечо, чисто по-дружески. Она же была настоящая мальчишница, а Спичкин – девчатник, так что им можно было сидеть в обнимку. От Шаповаловой пахло мылом и чистой головой, и еще особенным горячим запахом, как от мамы по утрам, когда она брала пятилетнего Спичкина – тогда еще никакого не Спичкина, а просто Димку – к себе в кровать. Погреться. «К маме греться!» – кричал он и забирался к ней под одеяло. Горячий нежный чуть островатый запах. Спичкин покрепче прижался к Шаповаловой, но она откоснулась от него и сказала: «Смотри, у Чижовой подмышки потные!»

Ребята и девочки рядком висели на шведской стенке, уцепившись за верхние перекладины. Почти у всех на футболках под мышками расплылись темные пятна.

«У всех так, – сказал Спичкин. – Подумаешь!» «У Ромашки не так», – сказала Шаповалова.

Да, правда, у Ксюши Ромашовой ничего такого не было, странное дело.

«У Ромашки фигурка, – сказала Шаповалова. – Смотри, какие сиськи. Наверно, уже второй номер. А Чижова как жердина».

Спичкин подумал и сказал, что ему больше нравится Чижова.

«Твоя Чижова дэ два эс!» – возразила Шаповалова. Что означало на школьном языке «доска, два соска». «Ну и хорошо! – раздалось сзади. Это был Зильба, у него тоже было освобождение. Он сел рядом. – Дэ два эс это класс, если вперед глядеть» – «Куда?» – «Вперед! – объяснил умный Зильба. – Когда в нашем возрасте у девчонок большие сиськи, потом вообще кошмар. Как у моей тети Розы Соломоновны. Во!» – Он сложил руки перед грудью, выставил вперед локти и стал ими мотать вверх-вниз. «Потому что она еврейка, – сказала Шаповалова. – У евреек всегда так». – «Что, евреи хуже?» – Зильба стал кусать себе губы. Нижнюю губу верхними зубами. «Лучше, лучше, – сказала Шаповалова. – Не кипешись». – «У Клавдии еще больше!» – сказал Зильба. Клавдия была биологичка. «Больше, больше, – покивал Спичкин. – При чем тут евреи? – И стукнул Шаповалову по плечу. – Ни при чем тут евреи!»

Спичкин, бывало, защищал Зильбу по еврейским делам.

Поэтому Зильба признался Спичкину, что ему очень нравится Чижова. Что он в нее, наверное, влюблен. Рассказал под страшным секретом. Велел поклясться. Спичкин поклялся легко. Вообще-то она ему тоже нравилась – вдруг резко и даже неприлично понравилась, до щекотки в одном месте, после этого разговора на физкультуре – но он решил уступить ее Зильбе. Уступить в своих мечтах.

А сам после одного случая переключился на Ромашку.

Потом папа вместе с композитором Мгебрадзе начал писать героическую оперетту про войну. Условное название «Весна на фронте».

Маме не понравилась эта затея. «Там что, будут танцы и песенки?» – «Конечно!» – «Про войну нельзя вот так!» – «Как?» – «Вот так, в опереточном духе! С шуточками. Романтическая пара, комическая пара, веселые куплеты, да?» – «Да! – закричал папа. – Таковы законы жанра. Я воевал, между прочим! Я видел смерть! Но вот что я тебе скажу совсем серьезно: если бы люди на войне не шутили и не смеялись, если бы не пели веселые песни – я вообще не знаю, чем бы дело кончилось». – «Я тоже была на фронте, – сказала мама. – Недолго и в штабе, ты же знаешь. Два раза была под обстрелом. Никаких шуточек-песенок. Страшно было и очень мрачно. Горестно». – «А как же вера в победу?» – наступал папа. «Не знаю», – сказала мама. «Ну, хватит». – Папа обнял маму. «Хватит, хватит». – Она поцеловала его.

Спичкину всё это очень нравилось: вот какие разговоры у него в семье! Потому что Ромашка жаловалась на своих: то молчат всю дорогу, то говорят, кого куда назначили, скукота!

Спичкин с мамой и папой на новенькой зеленой «Волге» ездили на дачу к композитору Мгебрадзе. У него было целых три дачи в поселке композиторов под Москвой: одна собственная, другая записана на мужа дочери, редактора в музыкальном издательстве, третья – на сестру, которая замдиректора Гнесинского училища. Целый квартал, даже целая улица. Вся огромная семья, вся туча родственников жила там. Между участками не было заборов, и кроме домов там было настроено много всякого – беседки, площадки для волейбола, открытые печи для шашлыка и рядом огромные деревянные столы под навесом, легкие остекленные домики, где можно было пировать, играть, ночевать…

Спичкин осмелел насчет профессии своего папы.

Один раз мама Ини Ларионова – Спичкин зашел к нему после уроков – спросила: «А твой папа кто?» – и Спичкин ответил вот прямо так: «Ян Коробков». «Кто-кто?» – Она слегка наморщила лоб. «Поэт-песенник Ян Коробков, – сказал нахальный Спичкин и поднял палец, потому что в соседней комнате по радио как раз передавали дуэт Луны и Спутника из оперетты «Космонавты». – Это он написал слова!» – «Останешься у нас обедать?» – спросила мама Ини Ларионова. «Спасибо большое!» – сказал Спичкин, продолжая соображать, как устроен мир.

Вот.

Все сели за стол, и Коробков опять оказался рядом с Чижовой. Шаповалова сидела напротив и подмигивала. Лера Бакушинская, бывшая Смоляр, сказала, что вот все мы собрались, за нашу вечную дружбу и все такое. Потом Антип, он стал очень православный – борода, седые волосы до плеч, ветчины не надо – Антип встал и сказал:

– За светлую память тех, кто ныне в царствии небесном.

Все встали, выпили, не чокаясь.

– А Ромашка где? – спросил кто-то. – Я ее тут видел в мэрии. Год назад примерно.

– Сгорела наша Ромашечка, – горестно сказала Бакушинская и чуть не заплакала. – За полгода сгорела. Рак. Проморгали. А ведь была прикреплена к спецбольнице. Четвертая стадия. Вот они, спецбольницы эти.

– Царствие небесное рабе божией Ксении, – басом сказал Антип, налил себе еще и выпил снова. – Какая красивая была, все в нее влюблялись.

Все сели, Чижова осталась стоять.

– Царствие небесное, – сказала она. – Жалко Ромашку. Сколько ей было? Столько, сколько нам? Жить бы еще да жить… Жалко, конечно, как человека. Но она сука была. Смешно, конечно. О мертвых ничего, кроме? – Она нагнулась к Коробкову: – Подскажи, Спичкин! А лучше молчи. Ничего, кроме правды. У нас в седьмом классе началась сплошная влюбляловка. Помните? Записки пишут, объяснения. Глазки строят. Намекают. Всем. Всем-всем-всем девчонкам. Кроме меня. Мне – ни один человек. Не то что записочку. До дома не проводит, даже в раздевалке не зажмет. А что тут зажимать, я же худая, как жердина! – Чижова налила себе полрюмки водки. – И вдруг рано утром прихожу – а у меня на парте нацарапано прямо гвоздем: «Чижова, я тебя люблю!». Я девчонкам показываю, вот мол, безобразие какое, парту испортили, да как я за ней теперь сидеть буду, это же какой стыд-позор… а внутри у меня все горит от радости. И я себе уже заранее представляю, как буду искать, угадывать, кто это. То ли кто-то наш, а может, из параллельного, а может, вообще из девятого класса… Все вокруг меня столпились, до звонка еще полминуты. Все прямо завидуют. Им-то записочки, а мне вот так, гвоздем на парте, на всю жизнь. А сука Ромашка говорит: «Это она сама себе написала!» – и как заржёт! И тут звонок. Все по местам разошлись, и всё. И всё, – она выпила, аккуратно поставила рюмку на стол. – Царствие небесное, Ромашечка! – И села.

Все несколько оторопели, но не стали лезть с моралями. Даже Антип только встряхнул своими сединами и попросил положить ему чего-нибудь постненького.

– Имеется ответный тост, – сказал Коробков, налил себе и поднялся. – Минуточку внимания. Момент истины. Столько лет прошло, пора признаться. Чижова! Это я написал «Чижова, я тебя люблю». Ура! – И выпил.

Она спросила:

– А почему стал с Ромашкой ходить?

– От робости и смущения, – сказал он.

Наверное, это была правда, насчет робости.

Ромашка сама распорядилась Спичкиным.

Когда она на весь класс беспрекословно сказала, что Чижова сама накарябала себе признание в любви, и заржала, и весь класс послушно захихикал, она понравилась Спичкину еще сильнее, чем тогда, на физкультуре, понравилась Чижова. Потому что в ней была сила, – так объяснял себе уже взрослый и умный Коробков.

И поэтому, когда Ромашка говорила ему «подай, помоги, проводи, позвони, приходи», Спичкин с удовольствием подавал, помогал, провожал, звонил и приходил. Правда, Ромашка ему ни разу не снилась, а Чижова снилась раза три – но это неважно. Все равно с Ромашкой было интереснее.

Спичкин приходил к ней в гости. Один раз был на настоящем семейном обеде. Папа, мама, брат с женой, бабушка на кресле-каталке и важный дедушка, главный редактор ежемесячного партийного журнала «Политическое просвещение». Ну и конечно, сама Ромашка, то есть Ксюша. И он. Было чинно, вкусно и уважительно. К Спичкину обращались, как к взрослому. Спрашивали про папу. Спичкин рассказывал. Его слушали. Родители переглядывались и кивали. Спичкин рассказал, как ездили на дачу к Котэ Антоновичу Мгебрадзе, композитору, с которым работает папа. «Лауреат Сталинской премии первой степени», – сказал Спичкин. «Государственной!» – поднял палец дедушка. «Да, но он ее получил при Сталине», – вежливо возразил Спичкин. Дедушка улыбнулся вполне одобрительно. Спичкин рассказал, как хитро Котэ Антонович все обштопал, три дачи, на себя, на зятя и на сестру, почти два гектара, целый собственный городок. «Интересно!» – строго сказал Ромашкин папа-полковник. «Презабавно! – еще строже сказал Ромашкин дедушка. – Это надо проверить!»

Через два месяца композитор Мгебрадзе умер от инфаркта. Папа рассказал, что Котэ Антоновича вызывали в органы, копали насчет дачи, ничего не накопали, потому что все было абсолютно законно, но напечатали жуткий фельетон в газете «Советская Культура». Котэ Антонович не выдержал позора. Сердце не выдержало. Так что не будет больше оперетт и песенок. «Какая-то сука донесла! – сказал папа. – Какая-то падла настучала!» У Спичкина покраснели уши, и лоб, и щеки, и шея. «Ты что зарделся, как маков цвет?» – спросила мама. «Потому что папа ругается матом…» – прошептал Спичкин. «Да, Яник, что ты, в самом деле! – сказала мама. – И потом, это же не секрет про его дачу, это всем было известно…» – «Не в том дело: известно, не известно… Про всех всё известно. Для таких дел надо, чтоб какая-то сволочь нашептала прямо черту в уши».

Так что у Спичкина появился третий страшный секрет. Про настоящую папину фамилию. Про то, что Зильба влюблен в Чижову. И про то, что он, Спичкин, виноват в смерти композитора Мгебрадзе. И тем самым в уменьшении папиных заработков, потому что новая оперетта – это куча денег. То есть не только в смерти хорошего, но чужого человека, но и в грядущем обеднении своей семьи. Пойти и повеситься. А главное – держать язык за зубами.

Когда после встречи одноклассников Чижова одевалась, чтобы идти домой, Коробков смотрел, как она переодевает туфли, прячет тонкие легкие лодочки в сумку и обувается в осенние полусапожки, он вдруг снова как будто наяву увидел, как она висит на шведской стенке. Ее стройные ноги, тонкие, чуть вывороченные в суставах руки, которыми она вцепилась в высокую перекладину, плоский живот, темные пятна пота на застиранной блекло-голубой футболке под мышками, и почти никакой груди. Дэ два эс. Прямо как сейчас. Коробков снова почувствовал нечто вроде желания. В седьмом классе, в тринадцать, это тоже было «нечто вроде», и сейчас, почти в шестьдесят, опять получается «вроде». Старый, что малый, – бабушкиными словами подумал Коробков и удивился, почему его совсем не разжалобила смерть Ксюши Ромашовой. Ведь они, бывало, по полчаса стояли у лифта, держась за руки и боясь поцеловаться.

Наверное, потому, что он разлюбил Ромашку после смерти композитора Мгебрадзе. Точнее говоря, перепугался. Поэтому Спичкин спустил дело на тормозах. Тем более что у нее на будущий год завелся десятиклассник, и он решил не ревновать.

Коробков пошел провожать Чижову до метро.

– Только не смейся, – говорила она. – Сегодня очень важный для меня день. Понимаешь, после этой надписи на парте я всю жизнь знала, что у меня кто-то есть. Я не знала, кто. Но он был, и это было прекрасно. Это давало силы. Я тебе сказала, что вышла замуж за пожилого злого человека просто так, от нечего делать. Это правда. Я никого не могла любить после вот этой надписи. Подвернулся богатый старик – и слава богу. Умер – и хрен с ним. Мой любимый и любящий все равно со мной. Когда я собирала детей в школу и в институт, выколачивала им стипендии и стажировки за границей, локти ради них обдирала – мне это было легко, потому что я знала, что мой человек, мой вечный и бесценный, мой верный и единственный – на меня смотрит и мне помогает. Мне даже иногда казалось, что мои дети – от него. Сорок шесть лет прошло с того момента. Еще четыре года – и наша золотая свадьба. Наша с тобой.

У Коробкова даже мурашки пошли по спине.

– Прости, – сказала она, угадав его растерянность, и тихонько взяла его под руку. – Ты не сердишься? Я больше не буду. Спасибо, что ты признался. Я не буду к тебе приставать. Честное слово. Даже смешно, какое в наши годы приставание… Хотя жалко. Но ты не бойся. Кажется, я повторяю одно и то же. Возраст! Но если ты когда-нибудь захочешь со мной поговорить, просто поговорить, посидеть в кафе часок, вот и всё – позвони. Ладно?

– Ладно, – сказал он и поцеловал ей руку.

Обменялись номерами мобильников.

В метро у вагонных дверей он поцеловал ее в щеку. И она его тоже.

Через полгода Чижова ему позвонила.

– Я все еще этот случай переживаю, – сказала она. – Нашу встречу. Как все странно. У меня совсем другая жизнь пошла. Даже дети заметили. Мама, ты что сияешь на старости лет? Поговори со мной. Когда хочешь. Сегодня, завтра, через месяц, только назначь время. Мне от тебя ничего не надо. Только поговорить.

– Извини, – сказал Коробков. – Извини, меня тут дергают по делу, я перезвоню через полчаса.

Нажал отбой, сел на диван и задумался. Давай, Дмитрий Янович, будь честен сам перед собой. Давай по пунктам. Итак. Первое. Конечно, ни о каком разводе речь идти не может. Коробков любил жену, она была чуточку похожа на Чижову, тоже худая, подтянутая, высокая – только на четырнадцать лет моложе, вы уж извините, да и вообще, что за бред? Не говоря уже о детях, о прочно устроенной жизни… Второе. Тайком изменять сравнительно молодой жене с пожилой одноклассницей – бред в квадрате. Третье. При чем тут измена? Просто поговорить, поделиться мыслями, повспоминать вместе… Но тут Коробков вспомнил слышанное где-то, от какой-то женщины: «Если мой муж переспит с какой-нибудь девулечкой, я его прощу. Поскандалю для порядка, но прощу. А вот если я вдруг узнаю, что он безо всякого секса просто встречается с женщиной, чтоб этак поговорить по душам, – прогоню к чертовой матери, и наплевать мне на деньги и на детей. Потому это и есть самая паскудная измена!» И ведь верно! Итак, по всем трем пунктам – облом и минус. Что делать? Забыть. Исчезнуть. Менять номер в мобильнике, если она будет приставать. И уж во всяком случае, не перезванивать сегодня.

Приняв такое решение, Коробков встал с дивана, но тут мобильник зазвонил снова. Незнакомый московский номер.

– Да! – сказал он. – Коробков. Слушаю вас.

– Спичкин? Ты? Привет, это Зильба!

Господи! Зильба звонил, сто лет назад пропавший Зильба! Он рассказал, что живет в Канаде, профессор университета плюс небольшой бизнес, овдовел недавно, а как тут наши? С нашими хоть видишься?

Спасительный Зильба! Сюжет складывался, как в оперетте. Зильба влюблен в Чижову. Чижова влюблена в инкогнито. Спичкин открывает Чижовой тайну: инкогнито – это и есть Зильба. «Скоро ты будешь, ангел мой, моею маленькой женой!»

Коробков сказал Зильбе, что перезвонит через десять минут.

Набрал Чижову.

– Вероника. – Он первый раз в жизни назвал Чижову по имени. – Вероника, я должен сказать тебе одну очень важную вещь. Один секрет.

– Давай, – сказала она.

– Вероника, – сказал он. – На самом деле на твоей парте вот это признание в любви написал не я, а Зильба. Зильба был в тебя влюблен. Он мне рассказал еще в восьмом классе. Под страшным секретом. Зильба вообще-то живет в Канаде. Но сейчас он в Москве. Он очень хочет с тобой увидеться.

– Чепуха, – засмеялась Чижова. – Ромашка правду сказала. Я это сама написала. У тебя всё?

Коробков вдруг захотел рассказать ей свой самый главный секрет, который никто на свете не знает, ни жена, ни дети, ни даже пастор лютеранской церкви, куда он в последнее время иногда захаживал, – что он на самом деле не Дмитрий Янович Коробков, а Дитмар Иоганнович Шахтель.

Но не решился.

Каменное сердце

в предлагаемых обстоятельствах

Пять лет назад ей пришло странное письмо:

«Хорошие у Вас фоты, Паша. И комменты к чужим – тоже хорошие.

С уважением, искренне ваш Тимофей Баклажанов».

Она тогда часами торчала на «Фотосайте», есть такой ресурс, где пасутся все – и мастера, и фотографоманы, как она сама над собой смеялась. Но снимки свои вывешивала постоянно. Разумеется, под ником. Ее звали Полина Шкут, а ник у нее был Пауль Шуман.

То есть на самом деле это было не совсем письмо, а комментарий. Смешное слово «фоты». Наверное, уважительное от «фотки».

Она тут же ответила:

«Добрый день, Тимофей! Спасибо за добрые слова. Рад, что мои снимки и комментарии вам понравились. С самыми лучшими пожеланиями, Павел».

На следующий день, ближе к ночи, пришел ответ:

«Добрый вечер, Павел.

Спасибо и вам. Мне особенно понравился “Синий. Вариация № 1” и еще – “Чай к завтраку”. Там очень хорошая маленькая дверца в левом нижнем углу. Она дает реальность. Простите за нескромность: почему вас зовут Пауль? Вы немножко немец, или из Латвии? Еще раз прошу прощения. Ваш Тимофей Баклажанов».

Она показала письмо своему другу.

Они жили уже полгода в ее квартире, и пока всё. Друга звали Вадим, он был всего на три года моложе, социолог, работал то ли в каком-то фонде, то ли в институте – но она не спрашивала подробно. И не любила, когда он начинал расспрашивать ее. Он это сразу понял, в первое же утро их совместной жизни, и прочно заткнулся с расспросами. Дело не в секретах – она не делала ничего недостойного или незаконного, и не давала подписку о неразглашении. Дело в принципе. У человека должно быть свое неприкосновенное, защищенное личное пространство. Кажется, ему это понравилось. Впрочем, неважно. Главное, он принял ее правила.

Но вот сейчас она показала ему письмо. Он знал, что она сидит на «Фотосайте» под ником Пауль Шуман; смотрел, давал осторожные советы. Она чуточку, в шутку, но всё же похвасталась: «Видишь, незнакомый человек обратил внимание. А то ты говоришь, что я со своей фотографией просто дурью маюсь». – «Я никогда такого не говорил, что ты!» – И вполне искренне обнял ее. «Ну, значит, думал! Вот взрослая тетка, а всё с фотиком бегает, надеется на карьеру Анны Лейбовиц». – «Никогда ничего подобного я не думал, – серьезно и отчасти напыщенно сказал Вадик. – И я верю, что ты непременно найдешь себя именно в искусстве, вот в фотографии, например». – «Спасибо, ты настоящий друг! – засмеялась она. – Хорошо. А что ему отвечать-то? Или, может, вообще не отвечать?» – «Отвечай, конечно! – сказал он. – Что отвечать, говоришь? А ответь ему всю правду!» – И этак хитренько на нее посмотрел. «Спасибо, любимый! – сказала Полина, подняв руку, как свидетель в американском фильме. – Правду, всю правду и одну только правду».

Неприятные намеки, на самом-то деле. Она помрачнела, но внутри. А снаружи была такая же улыбчивая, как всегда. Но улыбалась так ясно и беззаботно, что Вадик опустил глаза и вышел из комнаты.

Кстати, о правде. Кем она была? – спросила Полина Шкут сама себя. Кем работала? А какое ваше дело? Она считала, что это очень пошло и несовременно, задавать такие вопросы. Еще бы спросить: «А, простите, на какие средства вы, так сказать, существуете, what do you do for a living?» Не прощаю! Современный человек живет в поиске себя, это и есть его главная работа, это и есть, кто он есть – вот именно все время стремиться понять, кто он такой есть. Нет, конечно, при этом она работала в одной фирме, ну, в общем, делала разные проекты, и в пиаре, и в области образования, и вот еще ребята запускали новую радиостанцию…

Поэтому она написала:

«Уважаемый Тимофей,

Спасибо за ваше внимание и разбор моих фотографий. Мне кажется, что я был на вашей странице. Буду рад зайти еще раз, пожалуйста, пришлите ссылку. Что касается имени и фамилии, то это, конечно, псевдоним на основе фамилии предков. В нашем роду были немцы. Почему псевдоним, а не реальное имя? – спросите вы. Отвечаю: я – публичный человек, много пишу и выступаю, меня цитируют СМИ. Смешивать профессию и хобби не имею права, уже потому, что это навредило бы компании, на которую я работаю. Надеюсь, что дал исчерпывающий ответ.

Всего доброго, Павел».

«Уважаемый Павел, спасибо за ответ. Теперь спокойно буду звать вас Павел, потому что настоящего имени вы мне не сказали, да и не надо.

Нет, вы на моей странице не были по самой простой причине – ее нет на этом сайте, и на других сайтах тоже нет. Я просто хожу по разным сайтам и смотрю интересные фоты. И обратил внимание на ваши. Наверное, трудно быть публичным человеком, раз такие трудности возникают с собственным именем. Зато, наверное, у вас интересная и наполненная жизнь. Я тоже люблю фотографировать. Наверное, мне тоже придется взять какое-то другое имя, когда я захочу что-нибудь вывесить. Потому что у меня такая смешная фамилия – все думают, что это псевдоним, а она настоящая. Такой псевдоним был у писателя Андрея Платонова, когда он писал в газетах в начале своего творческого пути. А я это только недавно узнал. Вот как все интересно. Жду ваших новых снимков.

С уважением, Тимофей Баклажанов».

Спасибо, спасибо, дорогой Тимофей с дурацкой фамилией.

Больше я тебе не напишу. Ты мне немножко надоел, извини.

Она вспомнила эту историю от жары, наверное.

Когда она вышла из самолета – даже еще не вышла, а только подошла к выходу, только занесла ногу, собираясь ступить на трап – невообразимая жара обдала ее, как будто перед ней раскрылась раскаленная духовка. Захотелось шагнуть обратно, сесть в кресло, включить вентилятор и закричать: «Везите меня домой!» Но сзади шли люди, да и что за детство, честное слово… Поэтому она спустилась на горячий бетон, зашла в горячий автобус, прошла сквозь горячий аэропорт и наняла такси.

Машина ехала по бесконечно длинному подъему, вдоль невысоких горных склонов, которые казались некрасиво замусоренными. Она поморщилась, помотала головой, поправила темные очки, вгляделась в эти куски и обломки. Это были камни. Большие и маленькие камни торчали отовсюду, были набросаны между деревьями, виднелись в траве и мелким гравием вылезали на обочину шоссе. Какая каменистая страна. И как жарко.

Она сидела на заднем сиденье. Кондиционер почти не работал. Пейзаж был скучен. Ехать было еще часа два.

Однако Тимофей не понял, что молчание есть знак окончания переписки. Он через неделю простодушно написал:

«Здравствуйте, Павел! Куда это вы пропали, не отвечаете, думаю я. Но вот увидел ваши новые фоты, значит, вы живы и здоровы.

Мне понравился снимок со сливами. Еще один синий этюд. Сначала показалось на марочке, что сливы черноваты, захотел посоветовать чуть-чуть ярче их сделать, светлее, если можно. Но увеличил, и все было на своих местах. Очень хорошо бы такую фоту взять и сделать постер или календарь. Еще одиннадцать, типа вишни-черешни-абрикос – очень хороший будет календарь. Или просто такая декоративная одна картинка.

А вы совсем не делаете репортаж, жанр, портрет? только пейзажи и предметы? Да, и еще нескромный вопрос. Почему Вы снимаете таким простым аппаратом, как у вас написано? Это специально или вам все равно? И еще – на аватарке это ваш портрет? но там другая большая профикамера.

С пожеланиями удачи, Тимофей Баклажанов».

Какой он настырный. Но милый. Даже интересно, кто он такой.

«Уважаемый Тимофей. – Она стала набирать ответ. – Спасибо за добрые слова о снимке со сливами. Он совсем случайный. Идея календаря, безусловно, хороша. Но мне ее не выполнить. Снимать поставленные натюрморты не умею. Так же, как не умею снимать постановочные портреты. Снимки в Вильнюсе, как и многие другие, сделаны в командировках. Маленький “Олимпус” легко помещается в кармане. Можно снимать утром, идя на работу, днем в перерыв, вечером после работы. Нет, это не я с профи камерой на аватаре, это я вытащил из Интернета, уже не помню, откуда. Какой-то фоторепортер. Да, у меня есть большая профикамера, но! Но явиться на заседание экспертного совета с профессиональным оборудованием и штативом – нелепо. Что вы подумаете, если пришедший по вызову врач сложит при входе коньки и клюшку? Вы дадите ему лечить себя и своих детей? В этом году купил еще небольшой Canon. Дойдет очередь и до него. У маленьких фотокамер есть еще одно преимущество – люди не замечают их. В ближайшие дни вывешу снимок, сделанный в Архангельске. Чтобы сфотографировать эту девушку, наводку делал, отвернувшись, а потом щелкнул в одно мгновение. Наведи я на нее серьезный объектив, она бы спрыгнула с парапета. Вот и вся история.

– и добавила:

Если захотите, напишите о себе.

Всего доброго,

Павел».

«Уважаемый Павел,

должен сказать откровенно, мне меньше других понравился ваш снимок с девушкой через памятник военному моряку. Мне показалось шаблонно с точки зрения композиции и заложенного содержания. Мне показалось, что я видел много похожих снимков в альбомах, на плакатах и обложках журналов. Конечно, может быть, точно такого снимка нет, но вообще это стандарт – типа вот каменный солдат и дети играют, вот скульптура убитого героя и рядом девушка. Но это мое субъективное мнение, и я надеюсь, что вы не будете обижаться на меня. Потому что мне ваши фоты вообще нравятся, у вас хорошо выходит повседневная жизнь, вся ее незаметная красота и лирика. Синий домик, например.

Вы сказали, что я могу рассказать о себе, если хочу.

У меня совсем другая жизнь в отличие от вас. У вас она удивительная. Интересная работа, какая-то крупная корпорация и вместе с этим – увлечение искусством, фото, поездки по русским городам, что говорит о вас особенно, так как люди из крупных корпораций больше любят путешествовать по зарубежным странам. Хотя, может быть, вы в зарубежных странах бываете в командировках.

У меня жизнь тоже удивительная, но со знаком минус, если можно так выразиться. Не думайте, я не бомж! Мне уже немало лет, уже было пятьдесят, а я кроме школы нигде не учился и не работал. Спросите: как и почему, как такое можно при советской власти? Ты же при советской власти жил? Отвечаю: можно. Мой отец, а особенно дедушка (они давно умерли) были важными людьми в теневой экономике Грузии. Они были не грузины, а тбилисские крещеные татары. Я тоже крещеный татарин. В Тбилиси у них были подпольные, в смысле незаконные, трикотажные фабрики, а дедушка еще делал ковры-гобелены и еще занимался строительством кооперативных домов. У нас такие дома назывались «товарищеские», это не то что московские кооперативы, там квартиры такие же, как в государственных домах, одна разница, что за свои деньги. А у нас в товарищеских домах были квартиры на целый этаж, десять комнат самое маленькое. Папа и дедушка были очень богатые люди. Когда при коммунистах первый раз пришел Шеварднадзе, и начался у нас настоящий тридцать седьмой год, и всех уважаемых людей сажали – дедушка умер, а папа все-таки сумел пересидеть тихо. У нас был дом почти что в самом центре, особняк три этажа, очень красивый! Когда Шеварднадзе пришел второй раз и стал убивать гамсахурдистов, в Тбилиси была настоящая война, с танками, и наш дом разбомбило совсем. Там сейчас другая новостройка. В реформу папа успел узаконить свои фабрики, стал законным собственником. Потом он умер, и мне умные люди посоветовали, чтоб избежать рэкета, наездов и налоговиков – перевести все, пускай с большой потерей, но в безопасные активы, и уехать в Россию. Я так и сделал. Теперь законно плачу налог с депозитов и сдаю недвижимость в аренду. Хотя я потерял, наверное, половину или даже две трети, что имела наша семья. Но зато ни о чем не беспокоюсь, на Сбербанк бандиты не налетят, надеюсь! Вернемся к молодости. Мне купили все аттестаты и дипломы, и освобождение от армии, и даже членский билет союза художников, чтоб я имел законное право не работать. Так многие наши делали.

Я читал книжки, ходил в музеи, ездил в туристические поездки и вел себя тихо и скромно. Прочитал много книг, немножко выучил английский язык. А сейчас утром гуляю по бульвару, а вечером по Интернету, извините за такую неостроумную шутку. Вот и с вами познакомился в интернете.

С уважением, Тимофей».

Она даже поперхнулась, когда прочитала. Вдруг, всего на две секунды, но очень отчетливо, прямо словами подумала: мне бы такого. Тихий, богатый и пожилой. Неглупый. Чего еще надо? Но потом громко засмеялась сама себе.

«Что такое?» – Вадик вошел в комнату. Он был очень деликатный. Когда она сидела за компом и работала, он не мельтешил вокруг, не стоял над душой и даже не лежал на диване, а сидел в кухне. У нее была однокомнатная квартира. Правда, комната очень большая, с эркером и альковом. Самое начало пятидесятых. Кутузовский проспект. Но все равно: одна комната, и Вадик это прекрасно понимал.

«Это вообще похоже на правду?» – спросила она у Вадика. «Что?» – «Да вот это всё». – Она постучала пальцем по экрану ноутбука. «Дай присесть». – Вадик придвинул стул к ее креслу. Прочитал, вздохнул. «Черт его знает. Непонятно. Хотя отдельные черточки – да, конечно. Вот эти «товарищеские дома» точно были, я был в Тбилиси, видел один такой. Квартиры в десять комнат, да. Там как раз примерно такая публика жила». – «Какая?» – «Так называемые цеховики. Хозяева подпольных фабрик». – «А вообще?» – «А вообще не знаю. Все может быть. Ну, или наоборот, не может быть». – Он обнял ее и поцеловал.

Вадик очень хорошо умел целоваться, просто как никто на свете, ей это особенно нравилось. А в этот раз вдруг странно стало. Вдруг показалось, что она на самом деле мужчина. Пауль Шуман, то есть Павел, которому пишет письма этот странный Тимофей. И тут её – или уже его? – жарко и искусно целует Вадик. Как будто бы она пассивный педераст. Фу. Бред какой. Она покрутила головой, поерзала затылком по подушке, вытряхивая из себя это поганое наваждение, но Вадик только сильнее застонал-запыхтел, подумав, наверное, что это она от сладости так вертится и жмурится, ну и ладно, ну и хорошо, тем более что этот бред тут же испарился, и все было замечательно, как всегда.

Но потом она посмотрела в потолок и спросила: «А этот Тимофей – это, случайно, не ты?» – «А? – спросил Вадик. – Кто?» – «Ну этот, мой корреспондент на Фотосайте». – «В смысле?» – «В смысле – не ты ли меня разыгрываешь этими письмами?». – «Бог с тобой», – сказал Вадик. «Поклянись!» – вдруг сказала она. «Сказано ведь: не клянись!» – засмеялся он. «Кем сказано?» – не поняла она. «Третья заповедь, – сказал Вадик. – Плюс еще в Евангелии. Да – да, нет – нет, прочее же от лукавого». – «Бог ты мой, как всё серьезно! – Она повернулась на бок, к нему, обняла его, прижалась к нему по всей длине, от губ до кончиков пальцев на ногах, и сказала: – Нет, поклянись. А то уйдешь». – «Глупенькая моя, – обнял ее Вадик в ответ. – Я же тебя люблю. Клянусь, клянусь, чем хочешь клянусь…» – «Ничем особенным не хочу. Просто дай честное слово». – «Честное слово».

Поэтому она, немножечко стыдясь двух своих кратких душевных слабостей – а именно желания выйти замуж за наследника тбилисских цеховиков и недоверия к любимому Вадику – она написала:

«Уважаемый Тимофей,

спасибо Вам за письмо. Хочу ответить на него, но сейчас очень много работы. Видите, что происходит с курсами валют. Я подумаю, соберусь с мыслями и отвечу через несколько дней.

Спасибо еще раз. Всего доброго,

Павел».

«Здравствуйте, уважаемый Павел!

Вот я вам опять пишу письмо про новое фото, которое вы выставили на своей страничке на сайте, оно меня немножко разволновало. Но не потому, что там что-то такое особенное снято. Мне интересно и одновременно за вас грустно стало – почему такие мрачные фоты два подряд – про первое я уже написал (вы, кстати, получили ли мое письмо? Вы не обиделись?). Особенно этот снимок статуи молодого моряка, все кругом такое черное, и только на словах контраст со словом «Белое» в смысле море.

Я почему разволновался? Я подумал раньше, что вы человек спокойный, с ровной и гармоничной душевной жизнью, которая так удачно отражается в ваших фотах и совпадает с рассказом о себе, который вы написали.

Но вот это черное мрачное фото все впечатление изменило. И я подумал, или вы скрывали, что у вас бывают такие черные моменты. Или у вас что-то произошло, что вы сняли черного каменного человека. Не живого, а именно каменного. То есть как будто мертвого. И это так случайно совпало с моими чувствами.

В прошлом письме я написал, какая у меня странная была и сейчас идет жизнь, свободная от всех забот обычного человека: дом, еда, одежда. То есть жизнь легкая, веселая и, на взгляд снаружи, счастливая, потому что беззаботная и даже богатая. Но у меня в глубине души есть тяжелые вещи. Поэтому я так отзываюсь на эту вашу тяжелую фоту с черным каменным моряком. И на фоту с листочком, который замерз на льду.

У меня в жизни было большое несчастье. У нас в городе был авторитетный человек Зурик, Зураб Петрович, он полгорода в кулаке держал, ему все носили, и мой папа носил, так положено было, но они с Зуриком, несмотря на это, дружили. И папа решил, что я должен жениться на Зуриковой дочке Кате. Кето. Она была красивая, очень умная, я даже не мечтал на Кето жениться. Но папа поговорил, Зурик согласился, нас познакомили, мы гуляли в парке на Мтацминде. Смешно, как мы вдвоем идем, десятиклассники, а сзади два здоровых быка – один от Зурика, другой от моего папы Ивана Рафаиловича (папа крещеный татарин был, я говорил вам уже). Мы гуляли так, гуляли, и я очень полюбил Кето, и она меня тоже, хотя мы не целовались, а только держались за руки – мы не могли целоваться при тех быках, а вдвоем нам остаться было нельзя, не давали даже на минутку. И вот Кето говорит мне шепотом: «Тима, давай убежим!» Я говорю: «Катенька, прости, что я не первый тебе сказал, я люблю тебя, давай убежим». Но я вам должен объяснить, в чем дело. В Грузии, когда жених и невеста хотят жениться, они как будто убегают в другой дом, например, к старшей сестре или к тетке, все равно кто из родных, и сидят там ночь. Все знают, где они, но все притворяются, что ищут, а на рассвете они говорят: «Вот мы тут! Мы теперь жених и невеста, поздравляйте нас!» Это, значит, такой ритуал, как у черкесов похищение невесты. То есть я подумал, что Кето мне говорит, что пора нам уже объявить всем, что мы женимся. Но она сказала, что я не так понял, что она хочет убежать от Зурика папы своего в Ростов и там начать простую нормальную честную жизнь. Потому что она ненавидит жить, как ее папа. И папу своего тоже ненавидит. Я удивился. Я сказал, что Зурик и мой папа найдут нас на краю света, и надо у них спросить разрешения. Мы пошли к Зурику, я ему поклонился, сказал: пожалуйста, уважаемый дорогой Зураб Петрович, позвольте нам с дочкой вашей Катей жениться и уехать учится в Ростов или даже в Москву, а потом жить просто, как простые люди, на свои зарплаты. Зурик все понял, сказал, что мы дураки и чтобы я забыл про его дочку. Он подумал, что это я ее подговорил, наверно. Но я был ни при чем. Меня папа чуть не избил, но я ему сказал, что Кето лучше всех и что я все равно на ней женюсь, добьюсь своего. А потом совсем плохо стало. Катя сказала, что раз так, она пойдет учиться в училище милиции. И пошла, отдала документы, потому что как раз окончила школу. Но у Зурика все было схвачено, и она потом при всей семье просила у отца на коленях прощения. И при мне тоже, горе мне! Потому что моей матери брат был женат на Зуриковой двоюродной сестре, мы были как будто одна большая семья, клан Зурика, если можно так сказать. И вот мы все собрались в одной комнате. Катя встала на колени и попросила прощения, а Зурик сказал: «Ладно, прощаю, а сейчас я мужа тебе найду» – и бросил железный рубль в людей в углу комнаты, и какой-то парень из их родных вышел с этим рублем в руке, и Зурик велел Кето за него замуж. Они стали готовить свадьбу, чтоб была осенью, а в августе Кето поехала в Армению, в Дилижан к сестре, сестра ее Вера там была на курорте, и машина с серпантина упала вниз, и Катенька разбилась насмерть вместе с шофером. Люди грешили на Зурика, что он боялся дочь свою и убил ее, но это неправда, думаю. Он волосы на себе рвал, сам чуть не умер, я рядом был вместе со всеми родными, мы все его утешали. А у меня сердце совсем окаменело. Я тогда пришел к своему приятелю скульптору в Тбилиси и сказал – сделай мне каменное сердце. Но чтобы это было не просто сердце, а мое сердце, понял? Он сказал: пойди на рентген, сделай снимок четыре раза со всех сторон, и будет тебе твое сердце. Я сделал, и он из черного гранита выдолбил мне мое каменное сердце. Я поехал в Дилижан, в то место, где Катенька разбилась, лопатой выкопал яму и похоронил свое сердце там. Я туда приезжаю иногда, там уже кусты выросли на этом месте, и рядом стоит орех большой, он раздвояется, видно сверху, это как сверху едешь, третья петля. Там большой такой серпантин, много петель, а это третья и вниз поперек, и там лежит мое каменное сердце. А этот моряк каменный мне эту историю напомнил. Он на меня немножко похож. Вы извините, Павел, что я вам такое рассказывал, ведь незнакомому человеку рассказать легче. А вы талантливый и понимающий человек.

С уважением,

Тимофей».

Н-да.

Что остается? Остается притвориться суховатой и даже несколько советской девушкой – то есть мужчиной! Это же не Полина Шкут, а Пауль Шуман.

«Уважаемый Тимофей,

Ваше прошлое письмо я получил. Я не знаю, что сказать про такую судьбу, как у вас. Первое, что пришло в голову, – купленные дипломы лишили вас друзей, однокурсников. Это очень мощная подпитка в любых ситуациях. Мы с вами люди из разных частей этой жизни. Вы не знаете, что делать со свободным временем, как его использовать. Мне же его всегда не хватает. Цейтнот длиною в жизнь. У меня улыбку вызвали ваши слова о простой и красивой жизни другого человека (в данном случае моей), которого не знаешь. Да, пусть со стороны кажется так. Не буду разубеждать.

Каменного юнгу я снял потому, что меня тронул этот памятник. Оба моих деда остались на войне. Но они были взрослыми мужиками. А юнги были подростками, и я подумал, как им было страшно. Нам в нашей удобной жизни и то бывает страшно. Страшно принимать решения, страшно брать ответственность. А их жизнь загнала в угол. Я представил себе, как страшно тонуть в черной холодной воде, когда тебе пятнадцать. Вот и все.

Ваш рассказ про каменное сердце бесконечно печальный. Не могу себе представить, как устроена жизнь в больших южных семьях. Знаю об этом понаслышке. Знаю только, что зависеть от кого-то, в том числе от родителей, когда тебе больше восемнадцати лет, – для меня вещь неприемлемая. За свою личную свободу я готов есть землю. Рисковать, работать на пределе сил. Только бы иметь право распоряжаться своей жизнью. Сохранять душу. Она нам дается на временное хранение – от рождения до смерти. И вернуть ее я хочу в лучшем виде, чем получил. А если совсем трудно… – Она задумалась и решила добавить что-то из классики. – То в любых самых тяжелых ситуациях становится лучше, когда помогаешь тому, кому хуже, чем тебе. Только без корысти и мысли “какой я хороший”. Это реально работает.

Всего доброго. Спасибо за письма.

Павел».

«Уважаемый Павел,

и вам спасибо за письмо, а то я думал, вы совсем не ответите. Наверное, я слишком много лишнего написал про себя и свою жизнь, и про свое тяжелое происшествие. Но спасибо, что вы откликнулись все-таки.

Вы не знаете, что такое большая южная семья, а я немножко знаю, что такое обычная русская или там украинская семья, в общем – не кавказская или вообще не южная семья. Как я понял, это примерно то же самое. Везде примерно одинаково. Только в южной семье все очень напоказ. Приказы разные кричат. Вроде «я отец! я мать! я твой старший брат! семья тебя проклянет!» и все такие вещи. Но в русской семье царит то же самое, только без южного шума, без таких традиционных собраний всей семьей. Все равно в русской семье старшие добиваются от младших, чего хотят, а младшие мстят старшим как умеют – иногда очень жестоко и несправедливо. Но русская семья все равно легче.

Вы написали очень мудрые и героические слова насчет свободной души и что готовы на всё пойти за свободу. Но только наша жизнь устроена как в театре. Один режиссер говорил: «в предлагаемых обстоятельствах». В России вообще свободней жить человеку с человеком. Поэтому я давно уехал в Россию, кстати. В России можно сказать – папа, я иду теперь учиться и еду в Ленинград, например. Русский папа, если не согласен, покричит, и все. А грузинский папа тебя на вокзале поймает, отвезет в горы, и ты там посидишь в домике недели две, пока прощения не запросишь. Вообще вы когда-то, Павел, разговаривали на серьезную жизненную тему, чтобы у вас руки были закручены назад? А пистолет в затылок в самую ямочку, и чтоб знал: скажешь не так – тебя убьют, и никто не узнает, как в русской песне, где могилка твоя. В школе на всякий случай журнал украдут, и в поликлинике карточку, и в милиции форму номер один – и всё, и нет тебя, и не было никогда. Где такой Тима был? Или Паша, например? Ошибся, кацо, приснилось тебе, ты пойди еще поспи, проспись хорошо, да?

Вот сидит человек в таком домике в горах день, неделю, две. Быки его стерегут, дрянь покушать дают, кувшин воды дают, наружу не выводят, ведро в углу – все удобства. Ждут, пока станешь прощения просить. Сидит человек и думает – жизнь все-таки дороже. Это же не как вон те матросы – спасать родину от врагов, тут правда надо жертвовать жизнью. А жертвовать жизнью, чтобы пойти учиться в тот институт, а не в этот или работать в то учреждение, а не в другое – вот и думаешь, разве надо ради такой свободы умирать или убегать в другой город и ждать, как тебе отомстят?

Это я, наверно, нескладно и непонятно пишу, но смысл такой: когда легко быть свободной личностью, тогда легко. Я могу только позавидовать и сказать: как вам, уважаемый Павел, хорошо.

А когда трудно – тогда трудно.

Вы, конечно, правы, что купленный диплом – это нет товарищей-студентов. Да. Это жалко. Но не вернешь. Что делать? Надо жить, как получается, в этих «предлагаемых обстоятельствах». Конечно, надо помогать людям. Я помогаю, кому могу и как могу. Стараюсь незаметно, это вы сказали правильно. Помогать и выставлять напоказ, как помогаешь, – это грех.

Спасибо, что вы посочувствовали моему старому горю.

Вы написали: «всего доброго, спасибо за письма». Из чего я понимаю, что переписка закончилась. Мне жалко, но ведь мы люди с разных сторон жизни, как вы очень остроумно и мудро сказали. О чем нам дальше разговаривать? Я не понимаю в крупных корпорациях, а вы не понимаете в бывших южных людях.

Поэтому спасибо вам тоже за письма. До свидания.

Тимофей».

«Ты чего? – ночью спросил ее Вадик, увидев, что она не спит, а смотрит в потолок, закинув руки за голову. – Хочешь еще?» – И он погладил ее поверх простынки. «Что ты, что ты, что ты, – зашептала она. – Все прекрасно, ты прекрасен, мне хорошо… Так. Жалко стало мужика». – «Какого?» – «Этого, как его, Тимофея Иваныча. Какая глупая жизнь. А все равно жалко». – «Ты лучше меня пожалей», – сказал Вадик. «А тебя за что?» – «За то, что я тебе наврал, а сейчас переживаю, – сказал он. – Это я тебе писал письма». – «Что?» – «Да». – «А сейчас не врешь?» – спросила совершенно спокойно. «Правда, правда», – вздохнул он. «Докажи». – «Могу показать в компе. Показать?» – «Ах-ах! Скопировать эти письма с моего профиля к себе в файл, всего делов!» – «Нет, – сказал Вадик. – Я их нарочно себе на почту посылал, до того, как у тебя вывешивал. За полчаса примерно. Можешь сравнить часы-минуты. Показать?» – «Не надо». – И замолчала. Он снова погладил ее, она вдруг в голос заплакала. «Ты же клялся! – чуть ли не выла она. – Ты же клялся! Лежал со мной в постели, обнимал меня, и клялся! – Она отшвырнула его руку: – Не смей меня трогать!» – И просто залилась слезами. Вадик пытался ее обнять, она ударила его кулаком в грудь, выскочила из постели, побежала в ванную, заперлась, долго мыла лицо холодной водой, потом надела халат, вышла из ванной и спросила: «Ты уже собрался?»

Ах, сейчас бы умыть лицо холодной водой, – вспоминала она, слушая усталый шум мотора; машина взбиралась на бесконечный пологий склон; такой плавный, но очень длинный подъем называется «тягун». Вспоминала безо всяких особых переживаний и, уж конечно, без тогдашних слёз.

Потому что за пять лет всё уже сильно поменялось, и теперь у нее есть муж, наконец уже старше ее на целых одиннадцать лет, у него серьезный архитектурный бизнес, и он сейчас занимается реконструкцией одного курорта в Дилижане. И вот она едет к нему – просто так. Побыть вместе и провести пару недель на водах, как говорили в старину.

Вот почему она всё это вспомнила! Вот ведь в чем дело!

Дилижан. Серпантин. Дочка Зураба Петровича. В августе Кето поехала в Армению, в Дилижан к сестре, сестра ее Вера там была на курорте, и машина с серпантина упала вниз. Грешили на Зурика, что он боялся дочь свою и убил ее. А я пришел к своему приятелю скульптору и сказал: сделай мне каменное сердце.

– Езжайте потише!

– Не бойтесь, мадам.

– Потише, я сказала!

Машина уже прошла подъем и спускалась вниз по серпантину. Первая петля. Вторая. Третья. Стоп. Вот ореховое дерево с раздвоенным стволом. Надо лопатой подкопать кусты. Дальше пошла мягкая земля.

Гранитное сердце размером в два кулака, со всеми венами и артериями, тяжело лежало у нее в ладонях. Настоящее сердце весит триста граммов, а это, каменное – наверное, два кило. Даже интересно, Вадик это где-то подслушал? Или это была его собственная история? Или он потом это сделал, когда она его выгнала?

Нет, уже не интересно. Ни капельки

– С собой заберете или обратно закопаете? – спросил шофер.

– Не знаю, – сказала она. – Дайте три минуты тихо посидеть.

Был месяц май

воспоминание

Двадцатого мая две тысячи девятого года, около трех часов дня, я сидел за письменным столом и листал, и рассматривал, и взвешивал на ладони свою первую книгу, которая вышла буквально пару недель тому назад. Конечно, среди всех прочих радостных мыслей была и мысль о моем отце, о писателе Викторе Драгунском: понравилось бы ему? То есть он, я уверен, был бы рад моей книжке, как радовался моим пятеркам, моим картинкам, моему поступлению в университет – но понравились бы ему мои рассказы именно как литература?

Но я не успел об этом как следует подумать, потому что вдруг вспомнил: мой отец родился 1 декабря 1913 года. А умер 6 мая 1972 года.

То есть он прожил 58 лет, 5 месяцев и 5 дней.

А я родился 15 декабря 1950 года. То есть на тот день прожил ровно столько же. 58.5.5.

Почему я вдруг об этом подумал и начал эти странные подсчеты? Не знаю. Наверное, сработали какие-то внутренние часы.

Я понял: «Вот он, рубеж. Начиная с 17 часов сего дня – 20 мая 2009 года – я буду жить дольше, чем мой отец. Я его переживу не в смысле календаря, а в смысле срока».

До пяти вечера я сидел за столом, вцепившись в подлокотники соломенного кресла, следил за минутной стрелкой и думал.

Теперь мне это смешно, конечно.

Думал я вот о чем. Мой отец умер, когда мне был двадцать один год с половиной. А в тот день, то есть 20 мая 2009 года, мне было пятьдесят восемь. Тоже с половиной. То есть я прожил две жизни. Одну, с отцом, недлинную, но не безнадежно короткую. Поэту Дмитрию Веневитинову и математику Эваристу Галуа – вполне хватило. А другая жизнь – без отца – тридцать семь. Загадочный срок. В этом возрасте умерли Пушкин и Рафаэль. Ван Гог и Моцарт. И еще много кто. Конечно, все это случайные совпадения. Но я все равно чувствую особость этого срока. Тридцать семь лет – полная, сильная, результативная жизнь. Так сказать, минимальная протяженность долгой жизни.

Я сидел за письменным столом и вспоминал, как папа умер.

Это был очень длинный день, шестое мая семьдесят второго года. Cуббота.

Я помню его во всех подробностях. Как утром я встал, позавтракал. Яичница с белым хлебом и черный-черный сладкий чай. Как разговаривал с папой. Как потом я собирался на дачу. Звонил друзьям, Андрею и Алику.

Но плохо помню, как мы с папой прощались. Наверное, никак. Пока, до завтра. Пока, пока. Хотя иногда мне кажется, что мы в этот день перед моим отъездом – поссорились.

Но это воспоминание возникает и исчезает во мне. Когда я чувствую вину перед ним – мне кажется, что да, мы ссорились, и что я даже помню, как это было: он сидел в спальне, в маленьком креслице, спиной к зеркалу: там было огромное зеркало-псише, двухметровой высоты, с широкой рамой и двумя колоннами красного дерева; его можно было наклонять между колоннами: собственно, в этом и состоит идея зеркала-псише, в отличие от неподвижного трюмо.

Папа и мама не были охотниками до антиквариата и прочей роскоши. Мы жили скромно. У мамы не было украшений, вообще никаких, даже обручального кольца. У папы тоже не было кольца.

Зато был дешевый латунный перстень. Эстрадный. Яркая позолота и большой черный как бы камень, из пластмассы. Эстрадный – чтоб из задних рядов было видно. Кстати, вы знаете, что такое «эстрадный пиджак»? Почему в те времена говорили: «пиджак хорош, но чуточку эстрадный»? Потому что у эстрадного пиджака немного коротковаты рукава – чтобы издалека – из задних рядов и с ярусов – виднелись белые накрахмаленные манжеты.

Так вот. Однажды в каком-то театральном клубе (то ли в ЦДРИ, то ли в ВТО) мой папа оказался рядом с Сергеем Образцовым, руководителем Центрального театра кукол. Они стояли в кружочке, шел какой-то общий разговор. Скорее всего, о проблемах хорошего вкуса. Образцов (он был на 12 лет старше) сказал:

– Как странно, что молодые люди носят всякие пошлые побрякушки! – И указал на папин перстень, вот этот, латунно-сияющий, на самом деле очень пошлый.

Папа пожал плечами и сказал:

– Одни носят побрякушки здесь, другие – тут.

И показал на медаль лауреата сталинской премии, которая была у Образцова на пиджаке.

Все, кто был вокруг, проглотили язык. Образцов хмыкнул и отвернулся. Но дело ничем плохим не кончилось. Никакого доноса, боже упаси, хотя всё это было в конце сороковых.

Ах, это эстрадное желание «сказануть»! Рассмешить, изумить, огорошить ударной репликой, а там хоть трава не расти. Однажды, когда «Денискины рассказы» стали очень популярны, папе позвонили из «Правды» с потрясающим предложением: напечатать рассказ.

– А какой у вас гонорар? – спросил папа.

Звонивший хмыкнул. Действительно, странно: человеку предлагают напечатать рассказ в «Правде», как Горькому или Шолохову, – а он задает такие идиотские вопросы.

– Наверное, рублей сто, – был ответ.

– Обычно мне платят двести, – сказал папа.

– В «Правде» печатаются не ради денег, – строго сказал сотрудник «Правды».

– Ну, тогда я пойду в «Мурзилку»! – засмеялся папа.

Иногда потом я думал: «Эх! Зачем эти эстрадные штучки? Напечатался бы ты в «Правде», стал бы секретарем или хотя бы членом правления Союза Писателей – насколько легче, удобней стало бы тебе – да и нам всем – жить на свете. Особенно когда ты заболел, когда понадобились редкостные заграничные лекарства, больницы и санатории». Паршивые мысли, конечно.

Правда, потом я решил, что папа эту историю – скорее всего – выдумал. Он рассказывал ее друзьям в застолье: анекдот про самого себя. Чтобы подчеркнуть свою полнейшую независимость.

Он был совершенно аполитичен. То есть в меру критичен, в меру лоялен. Рассказывал анекдоты про Хрущева, читал самиздатскую литературу, дружил со Львом Копелевым (у него мы брали толстые папки с машинописью на папиросной бумаге), но никаких обращений не подписывал. И – хотя был в Праге в самый разгар пражской весны, со многими чехами подружился и очарованно рассказывал о каком-то небывалом единении интеллигенции и рабочих – на оккупацию Чехословакии никак не среагировал. Во всяком случае, чтоб вслух и громко.

Но помню его слова: «Мы – старые беззубые псы, мы можем только ворчать». Это – о себе и своих друзьях.

Друзья у него были в основном старинные, школьные. Женя, Рувик, Абик и Игорь. Двое – простые советские служащие, один профессор-литературовед, один начальник какого-то «Оборонстроя». Они к нам все время приходили. Просто посидеть, выпить. И еще папин троюродный брат Миша Аршанский из Ленинграда, чудесный, умный, добрый человек, бывший военный, с блестящей поначалу, но загадочно оборвавшейся карьерой, потом – замдиректора какого-то ленинградского радиотехнического НИИ. Он часто бывал в Москве по служебным надобностям, и целыми вечерами просиживал у нас, и, ах, какие были разговоры, какие стихи, какие воспоминания! Из писателей папа по-настоящему дружил с Юрием Нагибиным и с детским поэтом Яковом Акимом. Еще приходили художники – те, кто иллюстрировал отцовские книги: Монин, Лосин, Чижиков, Скобелев и Елисеев, Игорь Кононов и его жена Наташа. Но вообще такой вот специально «писательской» компании у него не было, и он, кажется, туда не стремился. От эстрадной богемы ушел, к литературной не пришел.

А куда это я пришел в своих воспоминаниях, и, главное, откуда?

Ага. Латунный перстень.

Украшения, которых не было.

Мы с мамой на день рождения купили ему модные тогдашней модой часы «Полет», ультраплоские, с черным блестящим циферблатом. Он очень скоро отдал их мне и снова надел свои старые, толстые и удобные, с ясными цифрами: мама привезла из заграничной поездки. Часы назывались “Cyma Watersport”. В магазине они лежали в аквариуме с рыбками – это маме очень понравилось. Мама работала ведущей в ансамбле «Березка» – выходила в серебристом народном платье до полу, с золотыми косами вокруг головы, и объявляла номера. Мама была настоящей русской красавицей.

Поэтому папа так огорчался, что я влюбляюсь в некрасивых девушек. Наверное, он думал, что я не хочу брать с него пример в смысле женщин. Он, конечно, не знал фрейдистского понятия «отрицательная идентификация» – но, наверное, не хотел, чтоб я вырос совсем на него не похожим.

Но я опять слегка сбился.

Он писал школьной авторучкой, за 90 коп.

Мы с мамой купили ему ручку с золотым пером. Тоже не пригодилась.

Мебель у нас была – самодельные стеллажи и недорогой гарнитур под названием «кабинет-гостиная», потому что там был и письменный стол, и еще один – то ли очень большой журнальный, то ли не очень большой обеденный. Гостинный, в общем.

Зато на стенах висело много картин. Знакомые художники дарили. Холст, масло. А бывало, что папа у них просто выхватывал какие-то маленькие наброски, эскизы – на серой мятой бумаге – и отдавал в окантовку под стекло. Были еще эскизы декораций, фотографии, шаржи художника Игина. И еще – много моих картинок: лет до четырнадцати я считался многообещающим юным художником. Во всяком случае, папины друзья-художники очень меня хвалили, прочили большое будущее (надеюсь, не только из любви к моему папе). Но неважно. Потом, лет в пятнадцать, весь мой талант куда-то делся.

В общем, мебель у нас была простая.

Но роскошное зеркало, псише красного дерева, мама всё же купила. По случаю, где-то на окраине, в дачном доме, но в черте Москвы – таких в шестидесятые годы было еще очень много. Помню крашеные дощатые полы в этом до нереальности старинном домике. Помню цену. Помню, как мы везли зеркало в грузовике, в кузове, на ребре, с двух сторон его поддерживая, а потом – раздобыв подмогу – поднимали на одиннадцатый этаж пешком, потому что оно, конечно же, не влезло в лифт.

Папа сидел, отражаясь в зеркале спиной. Я стоял перед ним. Я видел его затылок, у него были очень густые волосы, коротко стриженные, крупно курчавые, черные с редкой проседью. «Соль с перцем», – говорила мама.

Мы ссорились, ругались, он кричал на меня, я кричал в ответ – так мне кажется, еще раз повторяю, когда я чувствую вину. А иногда мне кажется, что мы просто обсуждали какие-то домашние дела. Я уже не знаю, как было на самом деле. То так, то этак.

В общем, мы попрощались. Было начало четвертого.

Потом я поехал к Андрею, чтоб вместе двинуться на дачу. Посидели у него, проболтали.

Потом мы пошли встречаться с Аликом – на площади Ногина (сейчас это Китай-Город).

Было уже около шести часов вечера. А папа уже умер к тому времени. Он умер в одну минуту, от обширного инфаркта. Мама рассказала. Он как раз был в спальне. Зашел из кухни зачем-то. Вдруг застонал, схватился за сердце, она подбежала к нему, подхватила под руку, помогла шагнуть к кровати. Он упал навзничь и замолчал, закрыл глаза. «Скорая» приехала буквально через десять минут. Врач поднял веки посмотреть зрачки. Все. Мгновенная смерть.

Это случилось часов в пять примерно.

Мама назавтра говорила, что она как раз собиралась в булочную, и как хорошо, что она не пошла, задержалась. «А то бы он умер один. Упал бы на пол. Ксюшенька (моя сестра, ей было шесть лет) испугалась бы».

То есть он умер уже тогда, когда мы с Андреем шли пешком от Столешникова переулка к площади Ногина, вниз по бульвару, к тому месту, где сейчас памятник Кириллу и Мефодию. Там как раз была стоянка такси. Таксисты не любили ездить за город, и мы специально ждали такси, которое работает до ночи: там на лобовом стекле были циферки, окончание работы. Чтобы таксист не отказался везти нас на дачу

А дома были только моя мама и шестилетняя сестра. Ну, потом, конечно, стали приезжать родственники и друзья.

Мы тем временем доехали до дачи. Отперли калитку, зашли в дом. Только вошли и сели, даже чайник не успели поставить на плиту – вдруг приходит какой-то мрачный старик. Сторож из поселковой конторы. Он говорит:

– Вашему отцу плохо, езжайте скорее в Москву, если хотите застать его живым.

А он уже умер два часа назад. Или даже три. Это меня так готовили. У нас на даче не было телефона, кто-то (не знаю, кто) позвонил в контору.

Мы сразу вскочили и побежали на дачу к Андрею. У них был телефон.

Звоню домой, к телефону подходит мамина подруга детства Роза Логинова. В папином рассказе «Он живой и светится» написано: «Мама всё не шла. Видно, встретила тетю Розу, и они стоят и разговаривают и даже не думают про меня». У папы в рассказах у всех-всех героев есть реальные прототипы. Вернее, так: все, даже мельком упомянутые персонажи – на самом деле реальные фигуры, но я сейчас не о том, конечно… Я о том, как я набрал номер, и тут же, через два гудка, трубку сняла мамина подруга Роза.

– Что случилось? – говорю.

Она говорит:

– Сейчас маму позову.

Мама берет трубку и говорит:

– Папа умер.

Почему тетя Роза сама не могла сказать, непонятно.

Ребята вместе со мной поехали назад в Москву. Поймали машину – черную «Волгу», наверное, какой-то начальник приехал – за нашим поселком был министерский пансионат, и машины шли через нас. Обратно порожняком, и шофер повез нас охотно и почти бесплатно. Доехали до нашего дома в Каретном ряду.

Вижу: там стоит медицинская машина у дверей, человек какой-то гуляет, опустив лысоватую голову. Я сразу понял, что это перевозка и шофер-санитар.

Пришел мой брат Лёня, папин сын от первого брака. Пришел мамин брат, мой дядя Валерий. Вниз с одиннадцатого этажа мы несли папино тело на носилках. Санитар предлагал «в лифте на стульчике спустить», но мы отказались.

Было часов восемь, начало девятого, день еще не кончился, и еще в этот день было много всякого. Если все подробно описывать, выйдет целый том. Мелким шрифтом. Обязательно напишу. В другой раз.

Я сидел и вспоминал наши с папой разговоры. Ничего серьезного или хотя бы мемуарно-интересного в голову не лезло. Ни про словотворчество Хлебникова, ни про пьянство с Юрием Олешей.

Разговор в машине. Мне лет шестнадцать. У меня ужасное настроение, уже полгода, наверное. Сказал бы – депрессия, но тогда так не говорили. Я всех измучил своим мрачным видом и тоскливыми речами

Мы ехали домой с дачи. Поднимались вверх по улице Горького от Манежной. Папа был за рулем. У нас была белая – почти белая, цвета «белая ночь» – двадцать первая «Волга». Я, наверное, опять что-то ныл. Насчет того, что жизнь тосклива, лжива и бессмысленна.

Папа притормозил. Проехал Юрия Долгорукого. Остановил машину около книжного магазина. Около «сотки», как тогда назывался магазин «Москва», потому что официально это был «книжный магазин № 100».

Он не выключил мотор. Помолчал и вдруг спросил: «У тебя есть любимая женщина?».

У меня все похолодело внутри. Я сначала не понял, потом до меня дошло, почему похолодело, – и тут я начал понимать. То есть я сначала подумал: «есть ли у меня девушка, в которую я влюблен». Да, разумеется! Даже две. Точнее, три – одна самая главная на фоне двух других, которые мне тоже очень нравились, и я звонил им из автомата, и ждал у подъезда, в общем – да, да, да. Три раза «да». Но почему он так странно спросил? А не просто: «Ты в кого-то влюбился, наверное?»

Похолодело, и я понял. И мне стало стыдно. Двойной стыд.

Во-первых, стыдно, что папа со мной об этом разговаривает. Мы с ним, кстати говоря, никогда ни о чем таком не говорили. С мамой тоже. С мамой, правда, я очень редко, но все-таки делился своими любовными переживаниями.

Хотя папа иногда меня как-то подначивал на такие разговоры.

Однажды мама с папой пришли из гостей, папа был навеселе, он полулежал на диване, а я сидел за его письменным столом. Он громко и восхищенно говорил:

– Она красавица! Она чудесная, изящная, милая. Ты таких никогда не видел, клянусь. Да что там ты, мальчишка! Я таких видел, может, два раза в жизни, это третий. Ты в нее влюбишься, как только увидишь. Просто Джульетта! Это будет твоя судьба! Вы должны познакомиться и влюбиться. Подрастете – поженитесь.

Разговор шел о дочке новых знакомых. Где-то на отдыхе папа с мамой встретили приятную пару. И вот побывали у них в гостях, увидели их дочь и решили, что это для меня отличная партия. Мне было семнадцать. Ей – пятнадцать. Нас познакомили. Разумеется, из этого ничего не вышло. Хотя она была очень красивая девочка. Юная, стройная и поразительно нарядная – поскольку мы познакомились у нее на дне рождения. Я таких платьев и безупречно лаковых вишневых туфелек никогда не видел.

Но мне совсем другие нравились. Умные и хмурые. А у папы по этому поводу было свое мнение. Как нынче говорят, жесткая позиция.

Один раз ко мне в гости пришла вот такая умная девушка. Она была старше меня на год – дополнительный повод для моей гордости, кстати говоря. Я только в десятый перешел, а она почти студентка – лето, она уже сдала выпускные. Мой папа был дома. Мы зашли к нему в кабинет поздороваться. Она была из очень интеллигентной семьи. Знала два языка. Мы посидели на диване у меня в комнате, стараясь, чтобы было тихо. Потом пошли гулять. Потом я проводил ее до дому. Вернулся домой.

Папа вышел из кабинета, на ходу выдергивая ремень из брюк.

– Ну-ка, спиной повернись, – скомандовал он.

Я машинально повернулся. Он перетянул меня ремнем. Не очень больно, но ощутимо.

– Ты чего?! – завопил я, оборачиваясь и увертываясь от следующего замаха. – Что за шутки?

– Нет, это я тебя спрашиваю, что за шутки! Что это за рожа? Что за макароны вместо ног? Что за патлы? Что за прыщи? Что за ногти? Что за рукопожатие? Вялая, холодная, но зато влажная ладонь! Ты свихнулся, сынище? – И он наконец расхохотался.

– При чем тут? – сказал я. – Она хороший человек. Очень умная к тому же.

– Это хорошо, – сказал он. – Тогда крепко, по-дружески, пожми ее благородную руку.

И он ушел в свой кабинет.

Собственно, больше никаких разговоров на эти темы у нас не было. Ну, разве что иногда спрашивал: а ты в такую-то не влюбился?

Ах, да! Однажды на дачной аллее он увидел меня с Лялькой Овчинниковой, юной падчерицей знаменитого кинодокументалиста Кармена. Она была безумно хороша. Мы шли, взявшись за руки и время от времени целуясь. Вечером папа сказал несколько даже церемонно: «Благословляю ваш маленький роман».

Роман действительно оказался очень маленьким: месяц примерно.

Итак, во-первых, мне стало стыдно, что папа начал со мной этот стыдный разговор.

Но, во-вторых… мне стало еще стыднее, потому что у меня не было любимой женщины, а мне уже было шестнадцать, и я подумал, что у папы в этом возрасте, конечно же, была любимая женщина, любовница, баба или как там еще сказать – а я опозорился перед родным отцом.

– Ну, – сказал он. – Есть у тебя любимая женщина? – Он повторил эти слова с напором и выражением, обкатал их голосом: «лю-бии-мая жее-нщина» – наверное, чтоб я понял, что он в виду имеет. Чтоб не спросить то же самое попросту и грубо.

Но я все уже понял секунду назад.

– Нет, – сказал я.

– Угу (или «ммм», или «ааа…»), – сказал он, рукою взявшись за рычаг переключения передач – на двадцать первой «Волге» он был на рулевой колонке; потянув его на себя и вниз, включая первую передачу и тихонько трогаясь с места. – Ну, понятно…

Мы поехали дальше, к Пушкинской, потом к Маяковке, повернули налево на Садовое, к дому, и я думал, что вот, оказывается, как все просто. Будет у меня женщина («девушка», любовница, баба и т.п.) – и все будет хорошо…

Самое смешное, что поначалу именно так и было – первые полгода, наверное. Потом счастье возмужания ушло.

Тем более что на меня стал наступать мой двойник. «Денискины рассказы» набирали популярность год от года. К концу семидесятых подросли и повзрослели те, кого назвали Денисом в честь героя книжки. А когда я был маленьким, это имя воспринималось как нарочито простонародное. «Как странно Драгунский назвал сына, – говорили папины знакомые. – То ли Денис, то ли Герасим». В школе меня пару раз назвали Кузьмой. Но вот всё изменилось.

– Девочки! Минуточку! А вы знаете, кто это? – восклицал мой университетский приятель Саша Алексеев, когда мы июньскими ночами шатались по бульварам и, завидев компанию девиц на скамейке, тут же подруливали к ним. – Это же тот самый Дениска! Из рассказов! Денис Драгунский, Денис Викторович, он может паспорт показать. Вы читали «Денискины рассказы» Виктора Драгунского?»

Когда читали – мне было обидно.

Когда не читали – тоже.

Я ощущал свою вторичность. А если первичность, то никому не нужную. Кому интересно, что про Гамлета первым написал Саксон Грамматик, а про Ромео и Джульетту – Маттео Банделло? Я не сердился на папу. Но не могу сказать, что был рад и счастлив. Понимание того, сколь уникален и прекрасен этот опыт, пришло гораздо позже. Почти что, можно сказать, в старости.

Папа вроде бы не очень огорчился, когда стало ясно, что художника из меня не выйдет. Даже наоборот, он говорил что-то вроде «ну, хватит, не старайся, не выжимай из себя!». Но картинки мои любил, и не велел мне снимать их со стен. А когда я однажды подарил одну своей знакомой девушке – он страшно на меня обиделся. Я, кстати, это предусмотрел (или мама посоветовала?) – изготовил копию и повесил на нужное место. Но, очевидно, талант меня на полном серьезе покинул, потому что копия вышла очень так себе, и папа это сразу же увидел, и возмутился: «Ты забрал мою картину?» – «Это моя картина!» – сказал я. «Но ты же ее на стену повесил, вот здесь, в моем кабинете! Разговаривать с тобой не хочу», – махнул рукой и отвернулся. Я подошел и погладил его по плечу. Он отбросил мою руку. Я вышел.

Конечно, мы через час помирились. За обедом.

Но мне долго было не по себе. Наверное, я отнял у него (проще сказать – украл, стащил, спёр) маленький кусочек своего детства – пускай позднего детства, – которое ему было все-таки очень дорого.

Он говорил: «Займись чем-то особенным. Там, где очень мало специалистов. Найди очень маленькую, узкую область, но стань отличным знатоком». Я поступил на филфак и стал осваивать греческую палеографию и текстологию, читал и сличал византийские манускрипты. Продержался я в этой специальности недолго, но все равно благодарен папе – и маме тоже – за прекрасное, широкое, глубокое и упоительно бесцельное образование. Ибо джентльмен должен знать латынь и греческий, а дальше уж как получится.

Теперь я вижу, что повторил папин путь.

Хотя у него была жизнь очень причудливая. Смотрите: он родился в Нью-Йорке в 1913 году, но уже летом 1914 вернулся (то есть его привезли полугодовалого) в Россию, в родной город Гомель. Там его родной отец погиб от рук красных, а красный комиссар Войцехович женился на его маме, на моей бабушке Рите, но потом комиссара убили белые. Бабушка поехала в Москву, работала машинисткой и секретаршей, вышла замуж за опереточного актера Михаила Рубина, родила от него сына Лёню, папиного брата; Михаил Рубин тайком от семьи удрал из СССР через Латвию и оказался в Америке. Лёня перед войной сел по хулиганке, был призван из лагеря и погиб в 1943 году; восемнадцать лет ему было. Рубин умер в Нью-Йорке в 1962 году, и почему-то мне горько видеть фото его красивого надгробия с надписью «от жены и детей» – а его первенец лежит в братской могиле у деревни Печки Людиновского района Калужской области, а его первая жена, моя бабушка, до смерти жила в темноватой комнате московской коммуналки. Где в пятидесятых жили мы все, впятером – бабушка, папа, мама, я и няня.

Отец работал токарем на заводе «Самоточка» и шорником (делал конские сбруи на ипподроме), летом подрабатывал лодочником на Москве-реке (где сейчас Метромост), выучился на артиста, был в Московском ополчении, снимался в кино, на рубеже сороковых – пятидесятых организовал театр миниатюр «Синяя Птичка», начал писать рассказы, получил успех и признание, заболел тяжелейшей гипертонией, мучился головокружениями и невыносимыми головными болями и почти перестал работать за два года до смерти.

А у меня была гладкая биография мальчика из хорошей семьи. Школа, домашние учителя, университет, работа в Дипломатической академии.

Но смотрите: он был рабочим, актером, клоуном, поэтом-песенником, юмористом-фельетонистом, эстрадным режиссером – и только в сорок пять стал писателем. Я был юным художником, филологом, преподавателем, сценаристом, журналистом – и тоже стал потихоньку писать рассказы, правда, попозже. А первую книгу выпустил в пятьдесят восемь с половиной, в мае 2009 года, как раз в том возрасте, в котором папа умер.

С чего я и начал свой рассказ.

Странно, да? Мне тоже.

Примечания

1

Источник: «Новая Газета», 24.08.2011. Е. Эткинд, «Добровольный крест», мемуарная записка 1955 года

2

Не понимаю, о чем вы говорите (суахили).

3

– Вы бы хотели вернуться в Россию? – Не понимаю, о чем вы говорите. – Извините меня. – Нет проблем (суахили).

4

Суннат – обрезание (узбекск.).

5

Этих вонючих мужиков (франц.).

6

Нет мужиков – нет и романа (франц.).

7

Нечто вроде конформизма (франц.).

8

Записки на кинжале (японск.).

Content

Денис Драгунский
Каменное сердце (сборник)

Всё пространство

Третье октября

Строгий мужчина

Если честно

27 сентября 2014 года Три странных сна

Не математик

Послесловие

Париж

По морозу босиком

Отступление и доказательство

Из набросков к роману «Сестры Безобразовы»

Конфеты Достоевского

О наших и ваших слезинках

Вся правда о войне и мире

Мыслепреступление

Грустные мысли грустного человека

Мобильная связь

Хорошо сидим

Гордость и просторечие

«Мой час настал, да!»

Двадцать третья попытка

Сорок лет

Простое и крепкое

Честь и сострадание

Разговор с товарищем Лениным

Границы архитектуры

Лоджии и картошка

Телефункен

Лаврухин и ксупты

Тимур и его голова

Литература и жизнь

Перспектива

Снимается кино

Южный поток

Садовая, бублики и брынза

Первомай. Дождь

Фламенко

Только не цензура!

Простая история

Вторая заповедь

Про свадьбу

Дорогие тетя Галя, дядя Юра, Соня и Андрей!

Когда вырастешь, дочка

На углу Столешникова

Взрослый мужчина

Спасти фюрера!

Просто фантастика!

Мария Ивановна

Писатель и редактор

Слепая поэтесса

Paul et Pauline

«Девчонки! Тут вот какое дело»

Хеппенинг, то есть случай

Сургут – Москва

И вечный звук!

Капризы

Загреб

Охрана Гендера

Дизайн

Бдительная Фирюза

Что есть красота? И почему ее обожествляют люди?

Весьма конфиденциально!

Еще одна попытка

Латинский квартал

De l’amour

Диалог о счастье

Ночь после рождества

Троллинг – 1966

Родные и близкие

Дырочка и дудочка

Красавицы

«Татлер» и батлер

Женщина и мужчина

Железная поступь кризиса

Бедные люди

Старинный водевиль

Интервью

Мальчик

Флешечка

Лев Толстой в Живом Журнале

Литератор

К 200-летию со дня рождения И.А. Гончарова

Action directe

Интересно также

Социалистический реализм. Матрица романа

Премия «Фортуна»

Измена, государь!

Буквальная девушка

Простые добрые слова

Близок, близок час расплаты

Всё золото мира

История

Травма

Летний отдых у моря

Мечты

Кофе и булочка

В гости

Очень страшный сон в трех частях

1

2

3

Рецензия

Очень и не очень

Сравнительный анализ

Тесть и зять

Тютя

Самовлюбленность и недоверчивость

Лида

Пускай она не плачет

Дура и трус

Гостиница Россия

Секрет

Каменное сердце

Был месяц май

Примечания