Джон Уиндем

Куколки

John Wyndham

The Chrysalids

Перевод с английского Е. Левиной

Серийное оформление Е. Ферез

Печатается с разрешения The John Wyndham Estate Trust при содействии литературных агентств David Higham Associates и The Van Lear Agency LLC.

1

Когда-то, совсем маленьким, я часто видел во сне город. Было это очень странно, потому что начал он мне сниться задолго до того, как я узнал, что это такое. И все-таки именно город, раскинувшийся на берегу большого голубого залива, представал передо мной снова и снова. Я мог рассматривать улицы и окаймляющие их здания и даже лодки в гавани, а между тем наяву я никогда не видел ни моря, ни лодки.

И дома отличались от тех, что я знал, и движение на улицах тоже было странным: повозки бегали без лошадей; а в небе иногда пролетали какие-то блестящие штуки, похожие на рыб. Наверняка это были не птицы.

Чаще всего я видел это изумительное место в дневном свете, но иногда он являлся мне погруженным во тьму ночи, и тогда огни его извивались вдоль берега, как гирлянды светляков, а некоторые из них искрами сияли в море или в небе.

Это было столь завораживающе красиво, что однажды — я был тогда еще слишком мал, чтобы понимать, что делаю, — я спросил мою старшую сестру Мэри, где может находиться этот чудесный город. Она покачала головой и сказала, что на свете нет такого места — сейчас нет. Но может быть, продолжала она, я каким-то образом смог увидеть во сне то, что было давным-давно. Сны — забавная вещь, неизвестно, почему они именно такие, а не иные. Так что, возможно, я увидел кусочек прекрасного мира, того замечательного мира, в котором жили прежние люди. Увидел то, что было когда-то, еще до того, как Бог наслал на мир Бедствие.

Она очень строго предупредила меня, чтобы я никому об этом не рассказывал: насколько ей известно, другим людям такие картины не приходят в голову ни во сне, ни наяву, так что говорить об этом неразумно.

Это был хороший совет, и, к счастью, у меня хватило ума последовать ему. В этом округе у людей был острый глаз на все странное и необычное, и даже то, что я левша, вызывало у окружающих неодобрение.

Поэтому и тогда, и следующие несколько лет я никому не говорил об этих снах. Я даже забыл о них, потому что по мере того, как я становился старше, они снились мне все реже и реже. Однако совет старшей сестры я запомнил накрепко. Если бы не он, я, возможно, рассказал бы кому-нибудь еще и о том странном взаимопонимании, которое установилось у меня с моей двоюродной сестрой Розалиндой. Ведь если бы на это обратили внимание, нам с ней наверняка пришлось бы худо. Но в то время ни она, ни я не придавали этому никакого значения: у нас просто выработалась привычка к осторожности. Я, безусловно, не чувствовал себя необычным. Я был нормальным мальчишкой, нормально подрастал и все окружающее в мире принимал как должное.

Так продолжалось до того дня, когда я встретил Софи. Впрочем, даже тогда перемена произошла не сразу. Это теперь, оглядываясь назад в прошлое, я могу сказать, что именно в тот самый день у меня зародились первые сомнения.

В тот день я отправился бродить в одиночку. Я часто так делал. Мне было тогда около десяти лет. Ближайшая ко мне по возрасту сестра, Сара, была на пять лет старше меня, и эта разница в годах приводила к тому, что часто я играл один. Отправившись по проселочной дороге на юг, вдоль полей, я добрался до высокого вала и прошел по его гребню довольно много.

Вал не казался мне загадочным. Он был слишком велик для того, чтобы считать его чем-то, что когда-то давно построили люди, и мне никогда не приходило в голову связать его с теми удивительными делами Прежних Людей, рассказы о которых я иногда слышал. Это был просто вал, изгибавшийся широкой дугой, а потом уходивший, прямой как стрела, к далеким холмам. Обычный фрагмент мира, и ему точно так же не стоило удивляться, как реке, небу или самим этим холмам.

Я часто ходил по гребню вала, но редко спускался на другую его сторону. Я считал ее чужой, не столько враждебной, сколько не своей территорией. Я нашел там одно место, где дождь, стекая с дальнего склона вала, промыл в песке большой овраг, и обнаружил, что если сесть в нем и хорошенько оттолкнуться, то можно съехать вниз с довольно большой скоростью, а в конце пролететь несколько футов по воздуху и приземлиться в мягкий песок у подножия вала.

Я бывал там, наверное, раз шесть и никогда никого не встречал, но в тот день, когда я поднимался с песка в третий раз и готовился съехать в четвертый, чей-то голос сказал: «Привет!»

Я огляделся. Сначала я не мог понять, откуда шел голос, но потом мое внимание привлекла колышущаяся верхушка кустов. Ветки раздвинулись, и оттуда выглянуло лицо. Загорелое личико, обрамленное темными кудряшками, очень серьезное, с ярко блестевшими глазами. С минуту мы рассматривали друг друга, потом я ответил: «Привет!»

Немного погодя кусты раздвинулись шире, и я увидел девочку чуть ниже меня ростом и вроде бы немного младше. На ней были красно-коричневый комбинезон и желтая рубашка. Крест, вышитый на комбинезоне, выделялся более темным цветом. Ее волосы удерживались с двух сторон желтыми лентами. Несколько секунд она не двигалась, словно не решаясь покинуть свое убежище, но затем любопытство одержало верх над осторожностью, и она вылезла из кустов.

Я разглядывал ее во все глаза, потому что она была совершенно мне незнакома. У нас время от времени устраивались праздники или увеселительные прогулки, на которые съезжались дети со всей округи, так что встретить здесь кого-то, ранее не виденного, было просто удивительно.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Софи, — ответила она. — А тебя?

— Дэвид. Где ты живешь?

— Там. — Она неопределенно махнула рукой в сторону чужой местности за валом и перевела взгляд на песочную промоину, по которой я скатывался. — Это интересно? — спросила она, жадно глядя туда.

Я поколебался минуту, потом ответил:

— Здорово! — и предложил: — Давай попробуй сама.

Она отступила, снова перевела взгляд на меня и секунду или две изучала меня с очень серьезным выражением лица, а потом внезапно решилась. На вершину вала она забралась раньше меня и быстро съехала по промоине. Кудри и ленты ее развевались. Когда я приземлился вслед за ней, ее серьезность исчезла, а глаза сверкали от возбуждения и удовольствия.

— Еще! — вскрикнула она и, не отдышавшись, полезла наверх. Несчастье случилось, когда она съезжала в третий раз. Она села и оттолкнулась, как и раньше. Я смотрел, как она летела вниз, а потом замерла в куче песка. Она умудрилась приземлиться на фут левее обычного места. Я приготовился съезжать следом и ждал, пока она освободит мне место, но она не отодвигалась.

— Ну, давай же, — поторопил я ее.

Она попробовала подняться, а потом крикнула:

— Я не могу, больно!

Я рискнул съехать сбоку оврага и приземлился около нее.

— В чем дело? — спросил я. Ее лицо сморщилось, в глазах стояли слезы.

— Нога застряла, — сказала она.

Левая нога ее была засыпана рыхлым песком. Я разгреб его руками. Башмак попал в узкую щель между двумя выступающими камнями и застрял. Я попытался его вытащить, но он не поддавался.

— Может быть, как-нибудь вытянешь ногу, — предложил я.

Мужественно сжав зубы, она попыталась.

— Не выходит.

— Я помогу тебе, — предложил я.

— Нет, нет, больно, — запротестовала она.

Я не знал, что делать дальше. Было видно, что ей очень больно. Подумав, я предложил:

— Лучше всего разрезать шнурки в башмаке, чтобы ты могла вынуть ногу. Я не могу добраться до узла.

— Нет! — Она испугалась. — Нет, мне нельзя!

Она сказала это с такой убежденностью, что я растерялся. Если бы она вынула ногу из башмака, мы могли бы потом камнем выбить его из расщелины, но она этого не хотела, и я вообще не знал, что делать. Она лежала в песке навзничь, согнутое колено застрявшей ноги торчало вверх.

— Ой, как больно! — Она больше не могла сдерживать слезы. Они ручьем бежали по лицу. Но даже в эту минуту она не орала во весь голос, а только повизгивала, как щенок.

— Ты должна снять башмак, — сказал я.

— Нет, — повторила она, — нет, мне нельзя. Никогда. Я не должна…

Я растерянно сел рядом. Двумя руками она крепко держалась за мою руку и плакала. Было ясно, что боль в ноге усиливается. Практически первый раз в жизни я оказался в ситуации, когда должен был принимать решение сам. И я решился.

— Ничего не поделаешь. Тебе придется снять башмак — и если ты этого не сделаешь, то останешься здесь насовсем и, наверное, умрешь.

Она согласилась не сразу, но в конце концов поддалась уговорам. С опаской наблюдала она за тем, как я разрезал шнурки, а потом сказала:

— Уйди, ты не должен смотреть.

Я заколебался. Но детство — это пора жизни, полная необъяснимых, но важных условностей, поэтому я отодвинулся на несколько ярдов и повернулся к ней спиной. Я слышал, как она тяжело дышала, а потом снова заплакала. Я обернулся.

— Не получается, — сказала она, испуганно глядя на меня сквозь слезы.

Я опустился на колени, чтобы посмотреть, чем я могу помочь.

— Ты не должен никому рассказывать, — сказала она, — никогда, никогда. Обещай.

Держалась Софи очень храбро, лишь издавая какое-то щенячье повизгивание. Когда я наконец освободил ногу, она выглядела ужасно: вся распухла и была как-то вывернута. Я даже не обратил внимания, что пальцев на ней больше обычного…

Мне удалось выколотить ботинок из расщелины, но надеть его на распухшую ногу было невозможно. Наступать на нее она тоже не могла. Я подумал, что смогу понести ее на спине, но оказалось, что Софи тяжелее, чем я ожидал. Было ясно, что таким образом мы далеко не уйдем.

— Надо найти кого-нибудь и позвать на помощь, — сказал я.

— Нет, я поползу, — ответила она.

Я шел рядом с ней, нес ее ботинок и чувствовал себя бесполезным. Она бойко проползла на удивление большое расстояние, но потом была вынуждена остановиться. Ее брюки на коленках разорвались, и кожу она стерла до крови. Никогда я не встречал ни мальчишки, ни девчонки, которые смогли бы вытерпеть такое, и был просто потрясен. Я помог ей подняться на здоровой ноге и удерживал ее стоя, пока она показывала, где находится ее дом и дымок, на который мне нужно идти. Когда я оглянулся, она на четвереньках пряталась в кусты.

Дом я нашел без труда и, волнуясь, постучал в дверь. Открыла высокая женщина с красивым добрым лицом и большими яркими глазами. Ее красно-коричневое платье было немного короче, чем те, что носили женщины у нас дома, но общепринятый крест на нем тянулся от шеи через грудь до самого подола. Он был зеленого цвета, в тон ее головному платку.

— Вы мама Софи? — спросил я.

Она настороженно посмотрела на меня и нахмурилась.

— В чем дело? — От волнения она говорила отрывисто.

Я рассказал все.

— Ее нога! — воскликнула она. Мгновение она пристально смотрела на меня, потом поставила метлу, которую держала в руках, к стене и коротко спросила:

— Где она?

Я повел ее той же дорогой, которой пришел к дому. Услышав ее голос, Софи выползла из кустов. Мать посмотрела на ее распухшую, бесформенную ногу и кровоточащие коленки.

— Бедная моя девочка, — сказала она, обнимая и целуя Софи. А потом спросила:

— Он видел?

— Да, мама, — сказала Софи. — Прости меня, мама, я очень старалась, но сама ничего не смогла сделать, а мне было очень больно.

Мать медленно кивнула и вздохнула:

— Ладно, ничего не поделаешь. Залезай.

Софи забралась на спину матери, и мы отправились к ним домой.

Заповеди и наставления, которые в детстве учишь наизусть, можно помнить дословно, но должным смыслом они наполняются, лишь когда сам столкнешься с этим в жизни. И даже в этом случае еще нужно суметь разглядеть в сложившейся ситуации иллюстрацию того, что когда-то было просто заучено.

Поэтому, терпеливо наблюдая, как раненую ногу Софи обмывают, накладывают на нее холодный компресс и перевязывают, я не усмотрел никакой связи между этой ногой и тем утверждением, которое слышал каждое воскресенье.

«И Бог создал мужчину по образу своему и подобию. И Бог поведал, что у мужчины будет одно тело, одна голова, две руки и две ноги, что у каждой руки будет два сочленения, и она будет заканчиваться одной кистью, и каждая кисть должна иметь пять пальцев, и на каждом пальце должен быть плоский ноготь». И так далее до…

«Затем Бог создал женщину, по тому же образу и подобию, но с отличиями в соответствии с ее природой: голос ее должен быть выше, чем у мужчины. У нее не должна расти борода, у нее должны быть две груди…» И так далее…

Я знал это слово в слово, и все-таки вид шести пальцев на ноге у Софи ничего мне не напомнил. Я видел, как ее нога лежала на коленях у матери. Видел, как мать, посмотрев на нее долгим взглядом, приподняла ее, наклонила голову, нежно поцеловала и подняла к небу глаза, полные слез. Мне было жаль ее, жаль Софи, жаль больную ногу, но ничего больше я не увидел.

Пока делали перевязку, я с любопытством огляделся вокруг. Их жилище было гораздо меньше нашего, скорее домик, чем дом. Но мне здесь понравилось больше, чем у нас. Он был дружелюбный.

Хотя мать Софи была озабочена и взволнованна, я не чувствовал, что мешаю, как часто бывало дома, где я всегда оказывался нарушителем спокойной и размеренной жизни. Сама эта комната мне приглянулась, потому что на стенах не было назидательных надписей, которые всегда можно использовать как доказательство чьей-либо неправоты. Вместо них висели рисунки лошадей, тоже очень мне понравившиеся.

Вскоре успокоенная Софи умыла слезы и прыжками добралась до стола. С важным видом гостеприимной хозяйки она спросила, люблю ли я яйца.

После еды миссис Уэндер попросила меня подождать, пока она отнесет Софи наверх. Через несколько минут она вернулась и села рядом со мной. С серьезным выражением лица она взяла меня за руку и некоторое время молчала. Я очень хорошо чувствовал ее волнение, хотя поначалу не мог понять, чем она так обеспокоена. Она меня удивила, потому что до сих пор ничто не говорило о том, что она умеет думать таким образом. Я послал ей мысль, пытаясь успокоить и объяснить ей, что она не должна бояться меня, но мои мысли до нее не добирались. Она продолжала смотреть на меня блестящими глазами, такими же, какие были у Софи, когда она изо всех сил старалась не заплакать. Ее собственные мысли были бесформенны и беспокойны. Я снова попытался послать ей внутреннее сообщение, но она не смогла его уловить.

Потом она медленно кивнула и сказала: «Ты хороший мальчик, Дэвид. Ты был очень добр к Софи. Я хочу поблагодарить тебя за это». Мне стало неловко, и я принялся разглядывать свои башмаки. Мне еще никто никогда не говорил, что я хороший мальчик, и я не знал, как надо на это отвечать.

— Тебе нравится Софи? — продолжала она, внимательно глядя на меня.

— Да, — сказал я и добавил: — Я считаю, что она очень храбрая. Ей ведь было очень больно.

— Можешь ты ради нее хранить тайну? Очень важную тайну! — спросила она.

— Да, конечно, — согласился я немного неуверенно, потому что не мог понять, о какой тайне идет речь.

— Ты видел ее ногу? — сказала она, пристально глядя мне в глаза. — Ее пальцы?

— Да, — снова кивнул я.

— Так вот, Дэвид, это и есть тайна. Об этом никто больше не должен знать. Ты единственный человек, который это знает, кроме ее отца и меня. Больше никто не должен знать. Совсем никто, никогда.

— Хорошо, — ответил я и снова кивнул. Наступило молчание. Вернее, утих ее голос, но мысли продолжали звучать, как безутешное отчаянное эхо этих «никто» и «никогда». Потом мысли ее изменились, она внутренне напряглась, стала свирепой и испуганной одновременно. Было бесполезно думать ей в ответ, поэтому я постарался как мог выразить свои мысли словами.

— Никто никогда не узнает, — повторил я убеждающе.

— Это очень, очень важно, — настаивала она, — как бы мне объяснить тебе это…

На самом деле ей ничего не надо было мне объяснять. Устойчивое, напряженное ощущение серьезности произошедшего, наполнявшее ее, передавалось и мне — с абсолютной ясностью. Слова ее говорили гораздо меньшее.

— Если кто-нибудь об этом узнает, то будет очень… они будут очень жестоки с Софи. Мы должны позаботиться, чтобы этого никогда не случилось.

Ее беспокойство вылилось в какое-то другое чувство, твердое как сталь.

— Потому что у нее на ноге шесть пальцев? — спросил я.

— Да. Этого никто на свете, кроме нас, не должен знать. Это должно быть нашей тайной, — повторяла она, как будто вколачивала мне в голову эту мысль. — Ты обещаешь, Дэвид?

— Да, я обещаю. Если хотите, я могу поклясться, — предложил я.

— Обещания достаточно, — сказала она.

Весь этот разговор был для меня таким мучительным, что я решил скрыть его ото всех, даже от моей двоюродной сестры Розалинды. Но в глубине души мне было непонятно, почему это все так важно. Почему какой-то крошечный пальчик на ноге требует такой невероятной искренности?! У взрослых очень часто степень беспокойства совершенно несоразмерна причине.

Поэтому я решил придерживаться главного: надо хранить тайну. Мать Софи продолжала смотреть на меня печальным невидящим взглядом, от которого мне стало неуютно. Она заметила, что я ерзаю, и улыбнулась по-доброму.

— Ну и хорошо, — сказала она, — будем хранить тайну и никогда больше не станем говорить об этом.

— Можно мне будет навестить Софи? — спросил я.

Она заколебалась, обдумывая ответ, а потом сказала:

— Ладно, но только чтобы об этом никто не знал.

Лишь когда я добрался до вала, влез на него и направился к дому, заунывные воскресные поучения сомкнулись с реальностью. В голове у меня как будто что-то щелкнуло, и зазвучали слова: «Каждая нога должна иметь два сочленения и одну ступню, и каждая ступня должна иметь пять пальцев, и каждый палец должен заканчиваться плоским ногтем». И так далее до конца: «…и каждое существо, которое имеет внешность человека, но сформировано не так, не является человеком. Это не мужчина и не женщина. Это Богохульство против Истинного Образа Божьего, и ненавистно оно перед лицом Божьим».

Я вдруг встревожился и растерялся. Мне все время вбивали в голову, что Богохульство — вещь чудовищная. Но в Софи не было ничего чудовищного. Она обычная маленькая девочка, разве только более разумная и храбрая, чем большинство других. Однако в соответствии с Определением…

Было ясно, что где-то произошла ошибка. Ведь не мог же один крошечный пальчик на ноге, пусть даже два крошечных пальчика — потому что я предполагал, что на второй ноге, вероятно, должен быть такой же, — ведь не может быть этого достаточно, чтобы сделать ее «ненавистной перед лицом Божьим»?!

Пути мира Господня поистине загадочны! Неисповедимы…

2

Домой я добрался привычным путем. В том месте, где лес лентой взбирался на вал, спускаясь на другой его стороне, я вышел на узкую дорогу, которой почти никто не пользовался.

С этого момента я был настороже и не убирал руку с ножа. Вообще-то я должен был держаться от леса подальше, потому что хищные животные, какие-нибудь дикие собаки или кошки, проникали оттуда, хоть и нечасто, на освоенную территорию вроде Вэкнака. Однако в этот раз я только слышал, как разбегаются с моего пути мелкие зверьки. Пройдя примерно с милю, я дошел до обработанных полей, за которыми стоял наш дом. Внимательно наблюдая за окрестностью, я пробрался вдоль края леса, потом, прячась в тени изгородей, пересек все поля, кроме последнего, и остановился, чтобы как следует оглядеться. Вокруг никого не было видно. Только во дворе старый Джекоб медленно сгребал навоз. Когда он повернулся ко мне спиной, я быстро пересек открытое пространство, влез в окно и пробрался в свою комнату.

Описать наш дом нелегко. С того времени, как мой дед, Элайес Строрм, построил его, прошло пятьдесят лет, и дом оброс новыми комнатами и пристройками. И теперь с одной стороны он смыкался со складами, конюшнями и амбарами, а с другой — с прачечными, молочными, сыродельнями, помещениями для работников и тому подобными пристройками. С подветренной стороны от главного дома располагался большой, хорошо утоптанный двор, главной достопримечательностью которого была навозная куча.

Как и все дома в округе, наш изначально строился из толстых, грубо отесанных бревен, но как самый старый здесь, снаружи он теперь был выложен кирпичом и камнями, взятыми из развалин построек Прежних Людей. Внутри стены были обмазаны глиной, смешанной с соломой, и оштукатурены.

Мой дед, судя по рассказам отца, слыл человеком беспросветно и уныло добродетельным. Намного позже из обрывков разговоров я составил другой его портрет, более правдоподобный, хотя и не такой благообразный. Элайес Строрм приехал с востока, откуда-то с моря. Почему он переехал сюда, в точности неизвестно. Он давал всем понять, что безбожный образ жизни людей на востоке заставил его искать край, где народ менее испорчен и более тверд в вере. Однако я слышал и разговоры о том, что в родных краях его просто не могли больше выносить. Как бы то ни было, в возрасте сорока шести лет, со всем своим нажитым богатством, разместившимся в шести фургонах, он перебрался в Вэкнак, местность в то время еще дикую.

Человек он был черствый, властный и прямолинейный до жестокости. Его глаза под лохматыми бровями горели проповедническим огнем. Имя Божье неумолимо рвалось из его уст, страх перед дьяволом неугасимо пылал в его сердце, и трудно было определить, какое из этих чувств вдохновляло его больше.

Вскоре после строительства дома он уехал куда-то далеко и вернулся с женой. Она была застенчивая, хорошенькая, с розовыми щечками и золотыми локонами и на двадцать пять лет моложе его. По рассказам, когда она думала, что ее никто не видит, она становилась похожей на прелестного резвого жеребенка, но под взглядом мужа пугалась и замирала, как кролик.

Жизнь у бедняжки сложилась несладко. Ей открылось, что свадебный обряд не рождает любви. Она не вернула мужу его ушедшую молодость и не смогла возместить это упущение умелым ведением хозяйства.

Не в характере Элайеса было пропускать чужие недостатки без замечаний. Всего несколько лет понадобилось ему на то, чтобы заглушить ее юную непосредственность поучениями. Розы и золото ее наружности поблекли от проповедей. В конце концов от былой прелести остался лишь печальный серый призрак, и она безропотно скончалась через год после рождения второго сына.

Дедушка Элайес с самого начала знал в точности, каким должен быть его наследник. Принципы веры вошли в кровь и плоть моего отца, а голова его до отказа была набита цитатами из Библии и «Покаяний» Николсона. В вере сын не отставал от отца. Разница между ними обнаружилась только в подходе: у моего отца не горел в глазах проповеднический огонь, его добродетелью стала приверженность к Закону.

Мой отец Джозеф Строрм женился после смерти деда Элайеса и не повторил его ошибки. Взгляды моей матери гармонировали с его собственными. У него было сильно развито чувство долга, и он не испытывал никаких сомнений относительно того, в чем именно состоит этот долг.

Наш округ и особенно наш дом, первенец в этих краях, назывался Вэкнак, согласно преданию о том, что когда-то, много лет назад, во времена Прежних Людей на этом месте стоял город, который назывался Вэкнак. Предание, как и положено преданиям, было туманным, но кое-какие остатки стен и фундаментов действительно еще сохранились в наших местах. Потом их использовали для новых построек. Еще был в этих местах вал, уходивший вдаль к холмам, и гигантский утес, который, должно быть, тоже сделали Прежние Люди, каким-то своим сверхчеловеческим способом срезав полгоры, чтобы добывать из ее нутра что-нибудь нужное им и интересное. Наверное, в те времена это место и вправду называлось Вэкнак. Так или иначе, теперь так называется наша послушная Закону и почитающая Бога община, состоящая из нескольких сотен разбросанных хозяйств, больших и малых.

Отец мой был в общине человеком влиятельным. Когда ему исполнилось шестнадцать лет и он в первый раз выступил перед народом с воскресной проповедью в церкви, построенной его отцом, в округе жило меньше шестидесяти семейств. После того как расчистили больше земли для посевов, в эти края переселилось много людей, но отец по-прежнему был у всех на виду. Он все еще оставался самым крупным землевладельцем. Как и раньше, он читал по воскресным дням проповеди, толковал с однозначной ясностью и откровения небес по земным вопросам, и законы вечные, а по установленным дням в качестве судьи вершил законы человеческие. В остальное же время делал все для того, чтобы и он сам, и его домочадцы, и все его работники служили образцом поведения для всей округи.

Жизнь дома сосредоточивалась в большой общей комнате, которая служила также и кухней. И сам дом, и его комнаты были самыми лучшими и самыми большими во всем Вэкнаке. Предметом особой гордости (разумеется, не суетной) считался громадный очаг. Это было что-то вроде горделивой демонстрации достойного употребления дарованных Господом отличных материалов, своего рода выполнение Завета. Печь была сложена из тяжелых валунов, а дымоход — целиком из кирпича и поэтому никогда не занимался огнем. Место, где он выходил на крышу, единственное в округе было покрыто черепицей, так что солома, покрывавшая всю остальную часть крыши, тоже никогда не загоралась.

Моя мать следила за тем, чтобы большая комната всегда содержалась в чистоте и порядке. Пол был выложен из кирпича, камня и плиток, искусно пригнанных друг к другу. Мебель составляли несколько тщательно выскобленных столов, табуреток и стульев. Стены были чисто выбелены. На них висели до блеска начищенные сковородки, не влезавшие из-за своей массивности в шкафы. Чем-то вроде украшений служили развешенные на стенах деревянные доски с красиво выжженными изречениями из «Покаяний». На висевшей слева от очага было написано: «То есть человек, что по образу Божьему», на той, что справа: «Храни чистоту породы Господней», на противоположной стене расположились доски с «Да будет благословенна Норма» и «В чистоте наше спасение». Самое заметное, крупно выведенное изречение висело на стене напротив двери, ведущей на хозяйственный двор. Она напоминала каждому входящему: «НЕ ПРОГЛЯДИ МУТАНТА».

Частые ссылки окружающих на эти надписи познакомили меня со всеми изречениями намного раньше, чем я научился читать. Я бы даже сказал, что они были моими первыми учебниками. Кроме перечисленных, там были и такие: «Норма — это воля Божья», «Свято точное воспроизведение», «Каждое Отклонение — от дьявола» и еще несколько — о Богохульствах. Большую часть из них я не помнил, но о некоторых уже кое-что узнал, например о Нарушениях. Дело в том, что когда случалось Нарушение, это событие обставлялось самым внушительным образом. Обычно первым признаком того, что произошло Нарушение, было возвращение отца домой в дурном расположении духа. Позже вечером он собирал всех домочадцев и всех работников. Мы становились на колени, отец, обращаясь к Богу, провозглашал наше раскаяние, и мы все вместе молились о прощении. На следующий день все вставали до рассвета и собирались во дворе. С первыми лучами солнца мы начинали петь псалмы, под звуки которых отец торжественно убивал двухголового теленка, или четырехногого цыпленка, или какое-нибудь другое воплощенное Нарушение. Иногда это были еще более своеобразные существа.

Нарушения случались не только у животных. Бывало, что отец сокрушенно и гневно швырял на кухонный стол странные колосья или овощи. Уничтожать такие овощи было нетрудно, если они росли только на нескольких грядках. Но случалось, что Нарушение охватывало целое поле. Тогда ждали подходящей безветренной погоды и с пением псалмов поджигали его. Мне это зрелище очень нравилось.

Так как мой отец был человеком набожным и дотошным, с наметанным на все Нарушения глазом, мы сжигали и убивали гораздо чаще, чем другие семейства. Но отец очень сердился и обижался, когда кто-нибудь заикался о том, что мы подвержены Нарушениям больше других.

Нет, говорил он, ему совсем не хочется бросать деньги на ветер. Если бы наши соседи поступали по совести, он не сомневается, что им пришлось бы уничтожать Отклонения в гораздо большем количестве, но беда заключается в том, что у некоторых людей принципы слишком растяжимые.

Таким образом, я очень рано узнал, что такое Нарушение. Это то, что выглядит неправильно, то есть не похоже в точности на тех животных или те растения, от которых оно родилось. Обычно неправильной оказывалась какая-нибудь мелочь, но это не имело значения: большое или маленькое — это было Нарушение или, если это случалось с людьми, Богохульство. Нарушение и Богохульство считались официальными названиями, а попросту то и другое именовали Отклонениями.

Вопрос о том, что именно считать Нарушением, был не таким простым, как кажется на первый взгляд. Иногда возникали разногласия, и тогда посылали за окружным инспектором. Но отец инспектора звал редко; он предпочитал для верности уничтожать все мало-мальски сомнительное. Находились люди, которые упрекали его за чрезмерную щепетильность, говоря, что если бы не он, то количество Отклонений в год, которое сократилось по сравнению с дедовским временем вдвое, было бы еще меньше. Однако в любом случае Вэкнак почитали образцом Чистоты.

Наш район уже не считался окраинным. Упорный труд и многочисленные жертвы привели к такой стабильности форм животных и растений, что нам могли позавидовать многие общины, лежащие на востоке. Теперь нужно пройти не менее 30 миль на юг и юго-запад, чтобы добраться до дикой территории, то есть до тех мест, где вероятность выращивания правильного потомства оказывается менее половины. А еще дальше тянулась полоса земель шириной где 10, где 20 миль, на которой росло намного больше неправильного. За ней простирались таинственные Заросли, Окраина, где не было ничего устойчивого и где, по выражению моего отца, «дьявол разгуливает по своим владениям и насмехается над законами Божьими».

По слухам, полоса Зарослей тоже не имеет постоянной ширины, а за ней лежат Дурные Земли, о которых никто ничего толком не знает. Тот, кто отправлялся в Дурные Земли, там обычно и пропадал, а те двое или трое, что вернулись оттуда, долго не протянули.

Однако самые большие неприятности нам причиняли не Дурные Земли, а Заросли. Люди Зарослей (их называли людьми, но на самом деле они были Отклонениями, хотя внешне и походили на обычных людей… если, конечно, их неправильности не бросались в глаза) почти ничего не имели. Поэтому они добирались до цивилизованной территории и крали зерно, домашний скот, одежду, инструменты и, если находили, — оружие. А иногда они воровали детей.

Небольшие набеги случались два-три раза в год, и, как правило, на них никто не обращал внимания, кроме, разумеется, тех, кого грабили. Обычно хозяева успевали убежать и теряли только имущество, после чего их соседи собирали деньги, вещи и все необходимое, чтобы помочь ограбленным снова наладить жизнь. Но время шло, граница отодвигалась все дальше, и все большее количество людей кормилось на все уменьшавшейся территории Зарослей. Все чаще у них случались голодные годы, и вскоре речь уже шла не о редких стремительных набегах дикарей, быстро возвращавшихся в Заросли, а о действиях больших организованных групп, которые наносили значительный ущерб.

Когда отец был еще ребенком, матери часто пугали детей такими угрозами: «Не будешь слушаться, позову из Зарослей старуху Мэгги. У нее четыре глаза, чтобы следить за тобой, четыре уха, чтобы слушать тебя, и четыре руки, чтобы шлепать тебя. Смотри!» Другим пугалом был Волосатый Джек: «…он заберет тебя к себе в Заросли, в пещеру, там живет его семья. Все они волосатые, и у них длинные хвосты. Каждый из них утром на завтрак съедает по мальчику, а вечером на ужин девочку».

Однако в последнее время близость Зарослей нагоняла страху не только на маленьких детей. Люди Зарослей стали опасными, и на Правительство в Риго обрушился поток жалоб по поводу грабежей. Впрочем, толку от этих жалоб не было никакого. Да и то сказать, чем могло помочь Правительство, если совершенно не было известно, где именно на протяжении 500–600 миль будет совершен очередной набег. Поэтому Правительство, удобно расположившееся далеко на востоке, только выражало сочувствие — правда, в самых ободряющих выражениях — и предлагало крепить самооборону. А поскольку и без того еще со времени освоения новых земель все мужчины, способные держать оружие, являлись членами добровольной милиции, это предложение было равносильно полному безразличию к нашим бедам.

Округ Вэкнак находился достаточно далеко от Зарослей, чтобы считать их не угрозой жизни, а лишь ее осложнением. Меньше чем на 10 миль грабители к нам не приближались, и все-таки изредка они появлялись и здесь, и с каждым годом все чаще. Это отвлекало мужчин от работы на фермах, что приносило большие убытки. Кроме того, если тревога объявлялась где-то недалеко, возникало опасение, что в следующий раз это будет еще ближе…

А вообще мы вели жизнь спокойную, веселую и деятельную. Народу у нас на ферме было много: отец, мать, две моих сестры и дядя Аксель составляли нашу собственную семью, но, кроме того, с нами жили еще кухарки и доярки. Некоторые из них вышли замуж за работников фермы и народили детей, так что вечером после работы у нас за стол садилось более двадцати человек, а когда все собирались на молитву, то народу оказывалось еще больше, потому что к нам присоединялись семьи из соседних домов.

На самом деле дядя Аксель не был нашим настоящим родственником. В свое время он женился на одной из сестер моей матери, Элизабет. Был он в ту пору моряком, и поэтому уехали они тогда на восток. Там, в Риго, жена его умерла в то время, как он сам находился в плавании, из которого вернулся калекой. Так как он был мастером на все руки и только двигался медленно из-за больной ноги, отец позволил ему жить у нас. Дядю Акселя я считал своим лучшим другом.

Моя мать происходила из семьи, в которой росли пять девочек и два мальчика. Четыре девочки были родными сестрами, а младшая и два мальчика — сводными. Старшую сестру, Ханну, ее муж отослал из своего дома, и с тех пор о ней никто не слышал. Следующей по возрасту была Эмили, моя мать. Потом шла Хэрриет, которая вышла за хозяина большой фермы в Кентаке, почти за пятнадцать миль от нас. Затем Элизабет, вышедшая замуж за дядю Акселя. Я не знаю, где жили мои сводные тетя Лилиан и дядя Томас, но второй мой сводный дядя, Энгус Мортон, владел фермой рядом с нами. Граница между нашими землями тянулась примерно на милю. Это очень раздражало моего отца, потому что не было ни одного вопроса, по которому он бы сходился во мнениях с дядей Энгусом. Дочь дяди Энгуса, Розалинда, приходилась мне, как я уже говорил, двоюродной сестрой.

Вэкнак был самой большой фермой в округе. Но фермерские хозяйства везде велись примерно одинаково. Все они продолжали разрастаться, потому что устойчивость форм животных и растений из года в год повышалась, а это побуждало к расширению владений. Каждый год валили деревья, расчищали землю и распахивали новые поля. Каждый год у леса отбирали все новые участки, и в конце концов вся округа стала выглядеть так же, как и давно освоенные земли на востоке. Говорили, что теперь даже в Риго без карты знают, где находится Вэкнак.

Короче говоря, я жил на самой процветающей ферме в самом процветающем округе. Но в возрасте десяти лет я это мало ценил. Наша ферма представлялась мне местом чересчур беспокойным, где работы, казалось, всегда больше, чем людей, и надо принимать специальные меры, чтобы от нее уберечься.

В тот вечер я ухитрился скрываться до тех пор, пока привычные звуки не известили меня, что приближается время трапезы и мне можно показаться на людях без опаски.

Я побродил по двору, посмотрел, как распрягают и выводят коней. Наконец колокол на конюшне прогудел два раза. Двери открылись, люди высыпали во двор и направились к кухне. Я пошел со всеми вместе. Прямо напротив двери красовалось предостережение: «НЕ ПРОГЛЯДИ МУТАНТА!», но оно было слишком привычным, чтобы обращать на него внимание. Меня в тот момент занимал исключительно запах еды.

3

После того случая я один-два раза в неделю навещал Софи. По утрам мы учились. Все учение заключалось в том, что несколько старушек по очереди обучали полдюжины ребятишек читать, писать и производить несложные арифметические действия. А после уроков мне легко удавалось закончить пораньше полуденную трапезу и ускользнуть из-за стола прежде, чем кто-нибудь догадается поручить мне какую-либо работу. Софи, после того как ее нога зажила, познакомила меня со всеми интересными местами на их территории.

Однажды я повел ее на нашу сторону большого вала, чтобы показать паровую машину. Другой такой не было на сто миль вокруг, и мы страшно ею гордились. Корки, который присматривал за ней, не оказалось на месте, но двери сарая, где стояла машина, были открыты настежь, и оттуда доносились ритмичные вздохи, стоны и скрипы. Мы подобрались к самому порогу и заглянули внутрь. Зрелище открылось завораживающее: в темной глубине сарая с шелестом двигались большие бревна, а под самой крышей, едва различимая в полумраке, медленно раскачивалась взад-вперед огромная поперечина. В крайних точках своего движения она ненадолго останавливалась, как будто собираясь с силами для следующего захода. Картина увлекательная, но тем не менее довольно однообразная.

Десяти минут было достаточно, чтобы насмотреться вдоволь, а потом мы залезли на бревна около сарая и сидели там, чувствуя, как с каждым уханьем машины вся груда под нами ответно вздрагивает.

— Дядя Аксель говорит, что у Прежних Людей машины были гораздо лучше этой, — сказал я.

— А мой папа говорит, что если хоть четверть того, что рассказывают о Прежних Людях, правда, то они были просто волшебники, а не настоящие люди, — возразила Софи.

— Нет, они действительно были необыкновенными, — настаивал я.

— Слишком необыкновенные, говорит папа, чтобы быть на самом деле, — продолжала Софи.

— Разве он не верит тому, что о них рассказывают? Что они могли летать? — спросил я.

— Нет. Это глупости. Если бы они летали, то мы бы тоже могли.

— Но ведь они умели много такого, чему мы сейчас учимся заново, — запротестовал я.

— Только не летать, — покачала головой Софи. — Это же очевидно: либо ты можешь летать, либо нет. Мы летать не можем.

Я хотел рассказать ей о своем сне, о городе и тех штуках, что летали над ним, но передумал: в конце концов, сон не доказательство. Вскоре мы слезли с бревен и, забыв о машине с ее вздохами и скрипами, отправились к Софи домой.

Джон Уэндер, ее отец, вернулся с очередной охоты. Из-под навеса слышался стук молотка: он растягивал шкуры на рамах, и от этого все вокруг пропиталось специфическим запахом. Софи со всех ног бросилась к отцу и повисла у него на шее. Он выпрямился, прижимая ее к себе одной рукой, и сказал:

— Привет, птичка!

Со мной он поздоровался более сдержанно. Между нами была невысказанная договоренность, что мы с ним держимся друг с другом как мужчина с мужчиной. Так было с самого начала. Когда мы встретились в первый раз, он так поглядел на меня, что я испугался и долго боялся при нем разговаривать. Однако со временем мы подружились. Он показывал и рассказывал мне много интересного. Но все-таки я иногда ловил на себе его тяжелый взгляд. И неудивительно. Только спустя много лет я смог оценить, как сильно он встревожился, когда однажды узнал, что Софи вывихнула ногу и что из всех людей на свете ее ступню видел Дэвид Строрм, сын Джозефа Строрма. Я думаю, его очень искушала мысль о том, что мертвый мальчик секрета не разболтает… Спасла меня, по-видимому, миссис Уэндер…

Мне кажется, ему было бы гораздо спокойнее, если бы он знал об одном происшествии, которое случилось у нас дома примерно через месяц после моей встречи с Софи.

Я посадил в руку занозу. Когда я вытащил ее, ранка сильно кровоточила. Я пошел на кухню перевязать руку, но там все были слишком заняты приготовлением ужина, чтобы возиться со мной. Поэтому я сам пошарил в ящике с чистыми тряпками, оторвал лоскут и неуклюже старался обвязать им руку, пока мать не обратила на меня внимание. Она укоризненно поцокала языком и заставила сначала промыть ранку, а потом аккуратно перевязала ее, ворча, что, конечно, я должен был обязательно занозить руку именно тогда, когда она занята. Я сказал, что сожалею, и добавил:

— Я бы и сам перевязал, если бы у меня была еще одна рука.

Наверное, мой голос прозвучал слишком громко, потому что вокруг мгновенно наступила гулкая тишина. Мать застыла на месте. Я оглядел внезапно умолкшую комнату: Мэри с пирогом в руках, двух работников с фермы, ожидавших еды, отца, приготовившегося занять свое место во главе стола, и других — все они остолбенели, глядя на меня. Я увидел, как на лице у отца удивление сменилось гневом.

Еще не понимая, что произошло, я с тревогой увидел, как рот его сжался, подбородок выдвинулся вперед, брови нахмурились. Все еще с недоумением в глазах он переспросил:

— Что ты такое сказал, мальчик?

Мне был знаком этот тон, и я судорожно попытался сообразить, что ужасного я натворил в этот раз. Запинаясь и заикаясь, я ответил:

— Я… ска-азал, что никак не могу справиться с повязкой.

Недоумение во взгляде отца пропало, теперь он смотрел на меня с угрозой:

— Ты пожелал иметь третью руку?

— Нет, папа. Я только сказал, что если бы у меня была еще одна рука… то…

— … то ты бы мог завязать сам. Если это не желание, то что же это?

— Я только сказал: если бы… — возражал я, слишком перепуганный и смущенный, чтобы толково объяснить, что я всего-навсего употребил одно из многих выражений для обозначения трудности выполнения дела. Я видел, что окружающие перестали глазеть на меня и теперь выжидательно смотрят на отца. Выражение его лица было страшным.

— Ты, мой сын, призывал дьявола дать тебе еще одну руку! — Голос его обличал.

— Да нет же! Я только…

— Замолчи, мальчик! Все в этой комнате слышали твои слова. Ложь тебя не спасет!

— Но я…

— Выражал ты или не выражал неудовольствие формой тела, данной тебе Богом по своему образу и подобию?

— Я только сказал: если бы…

— Ты богохульствовал, мальчик. Тебе не нравится Норма! Все слышали тебя. Что можешь ты ответить на это? Ты знаешь, что такое Норма?

Я перестал оправдываться. Я хорошо знал, что отец в теперешнем своем настроении даже не попытается понять меня. Как попугай, я пробормотал:

— Норма — это образ Божий.

— Значит, ты знаешь это и все-таки сознательно пожелал быть Мутантом? Это чудовищно, это возмутительно! Ты, мой сын, совершил богохульство, да еще в присутствии родителей! — и самым суровым голосом, каким он читал проповеди, потребовал: — Скажи, что такое Мутант?

— Проклят он перед Богом и людьми, — промямлил я.

— Ты пожелал стать ТАКИМ! Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Но я с угнетающей отчетливостью понимал, что говорить что-либо бесполезно, и, опустив глаза, молчал.

— На колени! — скомандовал он. — Становись на колени и молись!

Голос отца зазвенел. Все остальные тоже опустились на колени.

— Господи, мы согрешили, мы виноваты в упущении. Прости нам, что мы плохо обучали этого ребенка Твоим законам…

Долго гремели слова молитвы, затем наконец раздалось: «Аминь», и после паузы отец сказал:

— Теперь отправляйся в свою комнату и молись. Моли Бога, несчастный, о прощении, которого ты не заслужил, но которое милосердный Господь, может быть, еще дарует тебе. Я приду к тебе позднее.

Ночью, когда утихла боль после расправы отца со мной, я долго лежал без сна и ломал голову: у меня и мысли не было желать третьей руки, но если бы я даже захотел?.. Если так чудовищно даже подумать о том, чтобы иметь три руки, то что случилось бы, если бы они действительно у кого-нибудь были? Или существовала бы какая-нибудь другая неправильность? Например, лишний палец на ноге?..

Когда я наконец уснул, мне приснился сон. Мы все собрались на дворе, как во время последнего Очищения. Тогда объектом его был маленький безволосый теленочек, который стоял в ожидании и глупо моргал, глядя на нож в руке отца. Теперь на его месте оказалась маленькая девочка. Софи стояла посередине двора и тщетно пыталась скрыть длинный ряд пальчиков на ногах, хорошо видных всем собравшимся. Мы глядели на нее и ждали. Вдруг она стала перебегать от одного к другому, умоляя помочь ей, но никто не двигался с места и на всех лицах было написано безразличие. Мой отец направился к ней, в руке у него сверкал нож. Софи отчаянно заметалась между неподвижными людьми, слезы ручьями бежали по ее лицу. Отец приближался к ней, жестокий и неумолимый, и никто не пошевелился, чтобы ей помочь. Отец подошел совсем близко и раскинул руки, чтобы она не могла убежать, когда он загонит ее в угол.

Он поймал ее и потащил обратно на середину двора. Край солнца показался над горизонтом, все начали петь псалом. Одной рукой отец держал Софи, как вырывающегося теленка, а другую высоко вознес вверх. Когда он с размаху опустил ее, нож засверкал в лучах восходящего солнца, как тогда, когда он перерезал горло теленку.

Если бы Джон и Мэри Уэндер видели меня, когда я, проснувшись, метался в слезах и долго лежал потом в темноте, стараясь убедить себя, что эта ужасная картина только сон, я думаю, на душе у них стало бы гораздо спокойнее.

4

В ту пору кончилась моя безмятежная жизнь, и со мной стали происходить различные события. Видимых причин этому не было. События даже не были связаны между собой. Больше всего это походило на перемену погоды.

Первым таким событием было знакомство с Софи, второе — что мой дядя Аксель узнал обо мне и моей двоюродной сестре Розалинде Мортон. Он наткнулся на меня, когда я с ней разговаривал, и счастье еще, что это был он, а не кто-нибудь другой.

Наверное, инстинкт самосохранения заставлял нас до тех пор молчать об этом, потому что ясного ощущения опасности у нас не было. Я настолько ничего не боялся, что не стал особенно скрывать, в чем дело, когда дядя Аксель увидел, как я сижу за стогом и вроде бы сам с собой разговариваю. Он стоял рядом минуту или две, прежде чем я увидел его краешком глаза и повернулся посмотреть, кто это.

Дядя Аксель был человеком высокого роста, не худой и не толстый, но крепкий и, что называется, хорошо сохранившийся. Я часто наблюдал, как он работает, и думал о том, как крепко сроднились его жилистые руки с полированным деревом рукояток его инструментов.

Он стоял, опираясь на толстую палку, с которой он всегда ходил из-за того, что сломанная в плавании нога неправильно срослась, и внимательно меня рассматривал. Его лохматые, начавшие седеть брови были слегка нахмурены, но на губах играла улыбка.

— Ну, Дэви, с кем это ты так усиленно щебечешь? С феями, гномами или просто с кроликами?

Я только покачал головой. Он подошел, хромая, сел рядом и осведомился, жуя травинку:

— Скучно одному?

— Нет, — ответил я.

Немного нахмурившись, он снова спросил:

— Разве не интересней было бы разговаривать с кем-нибудь из ребят? Гораздо ведь интереснее, чем с самим собой?

Я было заколебался, но ведь меня спрашивал дядя Аксель, мой лучший друг из всех взрослых, и я сказал:

— Я так и делал.

— Что делал? — недоуменно спросил он.

— Разговаривал с одним из них, — сказал я.

Он нахмурился и переспросил:

— С кем?

— С Розалиндой, — ответил я.

Он пристально посмотрел на меня и заметил:

— Но я что-то ее нигде рядом не вижу.

— А она не здесь. Она у себя дома, то есть не совсем дома, а в маленьком тайнике на дереве, который для нее построили братья в леске неподалеку от ее дома. Это ее любимое место, — объяснил я.

Сначала он никак не мог понять, что я имею в виду, и продолжал говорить со мной так, как будто это была игра. Но когда я постарался объяснить ему, он притих и долго слушал, внимательно глядя мне в глаза. Лицо его становилось все серьезнее. Когда я закончил, он минуту или две молчал, а потом спросил:

— Значит, это игра? Ты мне правду говоришь, истинную правду, Дэви?

Внимательно и пристально он всматривался в меня.

— Ну конечно же, дядя Аксель, — уверял я.

— Ты об этом больше никому никогда не рассказывал?.. Совсем никому?

— Нет, это же секрет, — сказал я, и он вздохнул с облегчением.

Отбросив одну изжеванную травинку, он взял из стога другую и долго, тщательно грыз ее и выплевывал, потом посмотрел на меня в упор:

— Дэви, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты дал мне слово.

— Какое, дядя Аксель?

— Я хочу, — очень серьезно сказал он, — я хочу, чтобы ты хранил это в тайне. Я хочу, чтобы ты дал мне слово никому, слышишь, никому не рассказывать то, что ты мне сегодня рассказал. НИКОГДА. Это очень важно. Позже ты поймешь, насколько это важно. Ты не должен делать ничего такого, что даст кому бы то ни было повод даже заподозрить это. Обещаешь?

Его суровая настойчивость произвела на меня большое впечатление. Никогда не говорил он со мной так серьезно. Я понял, что, давая ему слово, клянусь в чем-то гораздо более важном, чем могу себе представить. Он смотрел мне в глаза, пока я произносил слова обещания, и удовлетворенно кивнул, увидев, что я действительно собираюсь его исполнить. В знак договора мы пожали друг другу руки. Потом он сказал:

— Лучше всего тебе было бы совсем забыть об этом.

Я подумал хорошенько и покачал головой:

— Я, наверное, не смогу, дядя Аксель. Никак. Я хочу сказать, что это просто есть во мне. И стараться забыть это все равно что… — Тут я остановился, не в силах выразить словами то, что хотел сказать.

— Все равно что забыть, как говорить или слышать? — продолжил он.

— Вроде этого, только по-другому, — признался я.

Он кивнул и снова задумался, потом спросил:

— Ты слышишь слова в уме?

— Не то чтобы «слышу» и не то чтобы «вижу». Они… вроде каких-то образов… и если при этом их называть словами, то они делаются яснее, их тогда легче понимать…

— Но у тебя нет необходимости пользоваться словами, выговаривать их громко вслух, как ты только что делал?

— Нет. Просто это иногда помогает делать их яснее. Отчетливей.

— Это еще помогает делать все гораздо опаснее для вас обоих. Я хочу, чтобы ты еще пообещал мне никогда больше не говорить при этом вслух.

— Ладно, дядя Аксель, — согласился я.

— Когда ты станешь старше, ты поймешь, насколько это важно, — сказал он и принялся настаивать, чтобы я вынудил Розалинду пообещать то же самое. Я не стал ему ничего говорить о других, потому что он и без того очень встревожился, но для себя решил, что их тоже надо заставить дать слово. Под конец он снова протянул мне руку, и мы еще раз очень торжественно поклялись хранить тайну.

В тот же вечер я рассказал о нашем разговоре Розалинде и остальным. Каким-то образом это наконец позволило отчетливо выразить то чувство, которое давно зрело во всех нас. По-видимому, все мы к тому времени уже совершили в тот или иной момент какую-нибудь оплошность и привлекли к себе любопытный или подозрительный взгляд. Столь пристальное внимание было достаточным предостережением каждому. Именно такие взгляды, непонимающие, но полные неодобрения, почти подозрения, уберегли нас от беды.

До этого мы не сговаривались о какой-то единой линии поведения, просто каждый в отдельности старался вести себя осторожно из чувства самосохранения. Однако теперь взволнованные настояния дяди Акселя соблюдать тайну резко усилили сознание угрожающей нам опасности. Она была не вполне отчетлива, но очень реальна. Наверное, стараясь внушить им серьезность предостережений дяди Акселя, я всколыхнул жившую в их умах тревогу, потому что возражений не последовало. Все они дали слово охотно, даже горячо, как будто были рады разделить это бремя на всех. Это стало нашим первым совместным действием, оно сплотило нас, сделало нас ГРУППОЙ, потому что отныне четко определялись наши обязанности по отношению друг к другу. Оно изменило нашу жизнь, явив собой начало коллективной самозащиты, хотя в то время мы этого не понимали. Главным тогда казалось только чувство общности…

А потом, почти сразу после этого события, в моей жизни произошло то, что затронуло всех: большое вторжение из Зарослей.

Как всегда, никакого плана борьбы с грабителями не было. Единственной организованной мерой явилось назначение определенных мест сбора добровольных отрядов различных округов. При объявлении тревоги всем здоровым мужчинам полагалось мчаться к штабу своего округа, где решалось, как действовать, в зависимости от места и размеров нападения. Такой метод был хорош для борьбы с небольшими группами врага, но ни на что большее не годился.

В результате, когда у Людей Зарослей появились предводители, которым удалось организовать настоящее вторжение, мы оказались без отлаженной системы защиты, способной его отразить. Поэтому они смогли, смяв маленькие отряды нашей добровольной милиции, широким фронтом продвинуться вперед и грабить в свое удовольствие. Серьезное сопротивление встретило их, только когда они забрались почти на двадцать пять миль в глубь освоенной территории.

К тому времени мы привели в боевую готовность наши отряды, а соседние округа собрали свои, чтобы пресечь дальнейшее распространение прорыва и отвлекать внимание с флангов. Наши отряды были лучше вооружены, у многих имелись ружья, а Люди Зарослей пользовались в основном копьями и луками, ружей у них насчитывалось лишь несколько штук, захваченных при грабежах. Однако ширина полосы прорыва осложнила борьбу с ними. Они лучше знали лес, умели прятаться ловчее, чем настоящие люди, и поэтому продвинулись еще на пятнадцать миль, прежде чем мы смогли их остановить и вступить с ними в открытый бой.

Для меня, десятилетнего мальчика, это было захватывающее время. Люди Зарослей находились примерно в семи милях от Вэкнака, поэтому он стал одним из мест сбора милиции. Отец в самом начале этой кампании был ранен в руку и теперь только помогал создавать новые отряды из добровольцев.

Несколько дней у нас царила невероятная суета: кто-то все время приезжал и уезжал, людей записывали, распределяли по отрядам, затем они с очень решительным видом отправлялись воевать, а наши женщины махали им вслед платками. Когда добровольцы — в том числе и все наши работники — уехали, ферма совершенно опустела и затихла. А через день примчался всадник. Он задержался у нас достаточно долго и успел рассказать о том, что была большая битва, что Люди Зарослей в панике бегут, а несколько их предводителей взяты в плен. Затем он поскакал дальше разносить добрые вести.

В тот же день во двор въехал небольшой отряд. В середине его находились двое пленников, предводители Людей Зарослей.

Я бросил все дела и кинулся смотреть на них. Первое впечатление меня разочаровало. Я ожидал увидеть, как в сказках о Зарослях, существ с двумя головами, или покрытых шерстью, или шестиногих и шестируких. Вместо этого я увидел двух совершенно обыкновенных на первый взгляд людей. Только необычайно грязных и оборванных. Один из них был низкого роста, его светлые волосы висели клочьями, как будто он подрезал их ножом. Но когда я взглянул на второго, то просто остолбенел и не мог оторвать от него глаз, потому что, если одеть его в пристойную одежду и подстричь ему бороду, это был бы вылитый мой отец…

Когда он осадил коня и огляделся, то заметил меня. Сначала он только мельком посмотрел в мою сторону, но потом взгляд его вернулся, и он уставился на меня в упор со странным выражением, которого я не мог понять…

Он открыл было рот, чтобы заговорить, но в этот момент из дома вышли люди посмотреть, что происходит. Среди них находился и мой отец с рукой на перевязи. Я увидел, как он остановился на пороге, рассматривая группу всадников, и тоже заметил человека в седле. Мгновение он, совсем как я, смотрел на него широко открытыми глазами, а потом побледнел, и лицо его стало землисто-серым.

Я быстро перевел взгляд на того человека. Он сидел в седле абсолютно неподвижно, но выражение его лица заставило мое сердце внезапно сжаться. Никогда раньше я не видел такой ненависти: все черты его лица обострились, глаза сверкали, зубы оскалились, как у дикого зверя. Меня как будто обожгло. Это было жуткое откровение, явление чего-то уродливого, ранее мне неизвестного. Оно навсегда запечатлелось в моем мозгу, и я никогда не смог бы его забыть…

Отец с болезненным видом оперся рукой о косяк двери, чтобы не упасть, повернулся и ушел обратно в дом.

Один из людей отряда разрезал веревку, которая стягивала руки пленника. Он спешился, и тогда я увидел, что именно в нем было не так. Стоя, он на восемнадцать дюймов возвышался над всеми остальными, но не потому, что обладал таким крупным телосложением. Если бы он имел нормальные ноги, он был бы ростом с моего отца, пять футов десять дюймов, но его ноги не были нормальными. Они выглядели чудовищно длинными и тонкими. И руки у него тоже были длинные и тонкие. Он походил на получеловека-полупаука…

Сопровождавший дал ему еды и кружку пива. Когда пленник сел на скамью, его костлявые колени оказались почти на уровне плеч. Он жевал хлеб с сыром и цепким взглядом осматривал двор. В это время он снова заметил меня и поманил к себе. Я притворился, что не вижу. Он снова поманил меня. Мне стало стыдно своего страха, и я подошел ближе, осторожно держась на расстоянии от его паучьих рук.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил он.

— Дэвид, — ответил я. — Дэвид Строрм.

Он удовлетворенно кивнул.

— Значит, тот человек, который стоял в дверях с рукой на перевязи, был твой отец, Джозеф Строрм?

— Да, — сказал я.

Он снова кивнул и стал внимательно рассматривать дом и пристройки.

— Значит, это место и есть Вэкнак?

— Да, — снова ответил я.

Не знаю, что еще он захотел бы узнать у меня, но тут мне велели убираться подальше. Немного позже отряд снова оседлал лошадей и быстро ускакал в сторону Кентака. Руки человеку-пауку снова связали за спиной. Я глядел им вслед и был рад, что они уехали.

Таким образом, моя первая встреча с Людьми Зарослей оказалась не столько интересной и волнующей, сколько неприятной и тревожной. Позже я услышал, что той же ночью обоим пленным удалось бежать. Я не помню точно, кто рассказал мне об этом, но твердо уверен, что не отец. Он сам ни разу не упоминал тот день, а у меня не хватало смелости спрашивать его об этом.

Только мы разделались с вторжением, после которого возвратившиеся с войны торопились наверстать упущенное время усиленной работой на ферме, как отец ввязался в очередную ссору с дядей Энгусом Мортоном.

Разница в их характерах и взглядах привела к тому, что они в течение многих лет постоянно враждовали. Отец громогласно заявлял, что если у Энгуса и есть какие-то взгляды, то они настолько неопределенны, что это просто угрожает честным принципам общины. На что Энгус открыто отвечал, что Джозеф Строрм дубиноголовый педант, да в придачу еще и бестолковый фанатик. Поэтому ссоры между ними вспыхивали очень легко. Последняя случилась из-за того, что Энгус приобрел пару коней-гигантов. До нашей округи уже раньше доходили слухи о конях-гигантах, но у нас их еще никто не видел. Отца смущали даже рассказы о них, а то, что их купил и привез к нам Энгус, естественно, не служило им хорошей рекомендацией. Поэтому он отправился осматривать их, уже имея против них крепкое предубеждение.

Все его предчувствия подтвердились сразу же. Как только он увидел этих громадных животных, с грудью шириной в 26 ладоней, он сразу понял, что они НЕПРАВИЛЬНЫЕ.

— На этот раз вы не правы, — жизнерадостно сказал ему инспектор, очень довольный, что хоть раз его позиция оказалась неуязвимой. — Они одобрены Правительством и, таким образом, в любом случае находятся вне моего ведения.

— Я не верю этому, — объявил отец, — Бог никогда не создавал лошадей такого размера. Правительство НЕ МОГЛО их одобрить.

— Нет одобрило, — ответил инспектор и добавил: — К тому же Энгус предупредил меня, что, зная своих соседей, он привез оформленную по всем правилам родословную этих лошадей.

— Правительство, которое разрешает существование таких животных, аморально и подкупно, — заявил отец.

— Возможно, — согласился инспектор. — Но все равно это наше законное Правительство.

Отец с бешенством глядел на него.

— Легко понять, почему некоторые люди их одобряют: одна такая зверюга может работать вместо двух или даже трех обычных лошадей, а ест она лишь немного больше одной. Они выгодны, и это единственная причина того, почему их разрешили. Но это не означает, что они ПРАВИЛЬНЫЕ. Я утверждаю, что эта лошадь не есть творение Господа нашего, а значит, она является НАРУШЕНИЕМ и должна быть уничтожена как таковое.

— В официальном разрешении утверждается, что эта порода выведена путем обычного скрещивания крупных экземпляров, и вам не найти в них ни одной явной неправильности, — сказал инспектор.

— Разумеется, так и говорят некоторые, когда видят выгоду. Знаете, как это называется? — спросил отец.

Инспектор пожал плечами. Отец продолжал:

— Ведь из этого не следует, что они ПРАВИЛЬНЫЕ. Лошадь такого размера НЕПРАВИЛЬНА. И в глубине души вы это знаете так же хорошо, как и я. От этого никуда не денешься. Если мы начнем позволять такие вещи, неизвестно, до чего мы докатимся. Богобоязненная община не может отказаться от своей веры только потому, что на нее оказывает давление государственная контора по выдаче разрешений. Нас здесь много таких, кто знает, как должны выглядеть Божьи твари, даже если Правительство этого не знает.

Инспектор улыбнулся.

— А кошка Дэйкеров? — спросил он.

Отец только бросил на него яростный взгляд. История дэйкеровой кошки еще не забылась, и напоминание о ней больно уязвило отца.

Примерно год назад прошел слух, что у Бена Дэйкера и его жены прижилась бесхвостая кошка. Отец занялся расследованием и когда установил, что кошка не лишилась хвоста в результате какой-то случайности, а просто никогда его не имела, то своей властью судьи приговорил ее к уничтожению как НАРУШЕНИЕ и приказал инспектору выдать на это ордер. Очень неохотно инспектор ордер выписал, но Дэйкеры немедленно его обжаловали. Такая канитель в совершенно ясном деле настолько возмутила отца и оскорбила его принципы, что он, не дожидаясь окончательного ответа на жалобу, лично расправился с дэйкеровой кошкой. Когда же вскоре пришло уведомление, что бесхвостые кошки являются признанной породой с многолетней, хорошо известной историей, отец оказался в очень неприятном положении, и этот случай дорого ему обошелся. С большой неохотой он принес публичные извинения, иначе ему пришлось бы расстаться с судейским крестом.

— Сейчас дело гораздо серьезнее, — резко возразил он инспектору.

— Послушайте, — терпеливо сказал инспектор, — эта порода одобрена. На эту конкретную пару есть официальное разрешение. Если вам этого недостаточно, то идите и сами стреляйте ее, а потом посмотрим, что вам за это будет.

— Ваш моральный долг выдать ордер на уничтожение этих так называемых лошадей, — настаивал отец.

Но инспектор внезапно устал от пререканий.

— В мои официальные обязанности, — резко сказал он, — входит сбережение их от вреда, который могут причинить им дураки и фанатики.

Отец чуть не ударил инспектора. Несколько дней он буквально кипел от ярости, и в очередное воскресенье нам пришлось выслушать пламенную проповедь на тему терпимости к Мутантам, которые загрязняют чистоту нашей общины. Он призвал к всеобщей борьбе против хозяина этих Нарушений, прошелся насчет аморальности верхов, намекнул, что некоторые, по-видимому, испытывают братские чувства к Мутантам, и в довершение всего заклеймил некое официальное лицо как беспринципного наемника беспринципных хозяев и местного представителя СИЛ ЗЛА.

У инспектора не было такой удобной трибуны для публичного ответа, зато широкое хождение получили некоторые его язвительные замечания о неуважении к власти, преследованиях, фанатизме, религиозной мании, привлечении к суду за оскорбление личности и возможных последствиях действий, направленных против решения Правительства.

Похоже, что именно последнее заставило отца ограничиться только разговорами. У него и так было много неприятностей с дэйкеровой кошкой, которая вовсе ничего не стоила, а за коней-гигантов было заплачено очень дорого. Ну и разумеется, Энгус не упустил бы возможности передать дело в суд.

Все случившееся привело к тому, что в нашем доме воцарилась атмосфера плохо скрываемого раздражения, так что находиться в нем стало неприятно и хотелось держаться подальше.

В округе все успокоилось, и незнакомые люди почти не встречались. Поэтому родители Софи снова позволили ей гулять, и я, когда мог незаметно убежать, часто отправлялся к ней.

Софи в школу, конечно, не ходила, там бы ее быстро разоблачили, хотя бы из-за фальшивого свидетельства о рождении. Родители научили ее читать и писать, но так как у них в доме не было книжек, никакой пользы ей это не принесло. Поэтому во время прогулок мы много разговаривали, по крайней мере я старался пересказывать ей все, что узнавал из книжек.

Я рассказал ей о том, что наш мир довольно большой и, по-видимому, круглый. Основная его часть, в которой Вэкнак составлял маленький округ, называется Лабрадор. Считается, что так его назвали Прежние Люди, хотя полной уверенности в этом нет. Большая часть Лабрадора окружена водой, которая называется «море». Это очень важно, потому что в нем водятся рыбы. Никто из тех, кого я знал, за исключением дяди Акселя, в жизни не видел моря, потому что оно было очень далеко. Но если проехать миль триста на восток, на север или на северо-запад, то рано или поздно до него доберешься, а если на юг или юго-запад, то попадешь в Заросли или Дурные Земли и там погибнешь.

Еще говорили, хотя никто в точности этого не знал, что во времена Прежних Людей Лабрадор был очень холодной землей. Настолько холодной, что люди здесь жить не могли, а только выращивали деревья и добывали из земли что-то загадочное. Но все это было много-много лет назад. Может быть, тысячу лет назад, а может быть, и больше, точно никто не знал, только предполагали. Не было известно, сколько поколений людей жили, как дикари, с момента Бедствия и до той поры, когда началась описанная в книгах история. Из времен дикости и невежества до нас дошли только «Покаяния» Николсона, и то лишь потому, что они долго, может быть, несколько веков, хранились в запечатанном каменном сундуке. А со времени Прежних Людей сохранилась только Библия.

За исключением того, что рассказывалось в этих двух книгах, все прошлое, кроме трех последних столетий, вошедших в нашу историю, представляло собой огромное черное пятно забвения. Из этой пустоты до нас дотягивались еще обрывки каких-то легенд, сильно исковерканных при передаче из уст в уста. Именно такая цепочка пересказов донесла до нас название «Лабрадор», потому что ни в Библии, ни в «Покаяниях» оно не упоминалось. Возможно, что правду говорили и о холодах, хотя теперь у нас было всего два холодных месяца в году — но, может быть, так случилось из-за Бедствия. Из-за Бедствия могло случиться все что угодно…

Очень долго обсуждался вопрос о том, обитаемы ли другие части света, кроме Лабрадора и большого острова Ньюфа. Полагали, что все остальное составляют Дурные Земли, на которые Бедствие обрушилось особенно тяжко, но потом обнаружили, что и там есть участки Зарослей. Они были заражены Отклонениями, безбожны и в настоящее время совершенно непригодны для освоения, но поскольку границы Дурных Земель там, как и у нас, постепенно отодвигались, когда-нибудь, возможно, их удастся освоить.

Вообще об остальном мире было известно мало, но по крайней мере это более интересный предмет, чем этика, которой нас обучал каждое воскресенье после обеда один старик. Этика рассказывала, почему мы должны или не должны делать то или другое. Большая часть того, что нельзя делать, совпадала с тем, чему учил отец, но причины некоторых запретов объяснялись по-иному, так что все запутывалось, и разобраться было трудно. Согласно этике, человечество пребывает в стадии возвращения в Благодать. Мы идем по едва различимому следу, который ведет нас трудным путем к вершинам, с которых мы когда-то свалились. От истинного пути ответвляется много ложных, некоторые из них кажутся легче и привлекательнее, но на деле ведут к краю вечной пропасти. Есть только один истинный путь, следуя которому мы с Божьей помощью и в назначенное время вернем то, что было утрачено. Но путь этот так трудно различим, так обильно усеян ловушками и обманом, что каждый шаг следует делать с величайшей осторожностью. Слишком опасно человеку полагаться на собственное разумение. Только власти, церковные и светские, могут судить, в каком именно направлении нужно делать очередной шаг, не опасаясь сбиться с искомого старого пути и тем самым отклониться от истинного восхождения на путь греховный. Надо трудом избыть посланное миру наказание Бедствием, надо с верой в сердце отыскать и пройти долгий путь обратно наверх, надо устоять перед искушениями, и тогда Бог дарует нам прощение и наградит возвратом Золотого века.

Такие наказания посылались людям и раньше: изгнание из Рая, всемирный потоп, чума, гибель Содома и Гоморры, плен египетский… Бедствие — одно из них, величайшее из всех, и поэтому оно заключает в себе повторение всех предыдущих несчастий вместе взятых.

Почему оно было послано, до сих пор нам не открылось, но, судя по прошлым случаям, ему наверняка предшествовало время безбожия и самонадеянности.

Многочисленные правила, доводы и примеры были подытожены в этике следующим образом: долг и цель каждого человека в этом мире заключаются в том, чтобы неустанно бороться с тем злом, которое принесло нам Бедствие, и прежде всего каждый должен следить за тем, чтобы форма человеческого тела во всем повторяла божественный канон, дабы человеку было позволено, когда придет время, занять свое высокое место в образе Божием.

Однако об этой части этики я Софи никогда не рассказывал. Не потому, что про себя считал ее Отклонением, но ведь надо было признаться перед самим собой, что она не вполне соответствовала истинному образу Божьему, поэтому тактичнее казалось не касаться этого вопроса. И без того у нас находилось о чем поговорить.

5

Никого в Вэкнаке не волновало, если я пропадал надолго, но стоило попасться кому-нибудь на глаза, как для меня тут же находилась работа. Год выдался хороший, солнечный и в меру дождливый. Даже фермеры жаловались только на нехватку времени, отнятого у них борьбой с вторжением, — надо было нагонять упущенное. Весенний приплод у всех животных, кроме овец, дал необычайно низкий процент Нарушений. Злаки росли и вызревали настолько правильно, что только одно поле, принадлежащее Энгусу Мортону, инспектор приказал сжечь. Даже среди овощей почти не было Отклонений; как обычно, больше всего их дали пасленовые. В целом все говорило о том, что год будет рекордным по Чистоте. Уничтожений проводилось так мало, что даже мой отец был доволен и в одной из своих проповедей объявил, что в этом году Вэкнак дал настоящий отпор силам Зла и надо возблагодарить Бога за то, что наказан только тот, кто привез коней-гигантов, а не вся община.

Этим летом все были так заняты, что мне ничего не стоило убежать из дома, и мы с Софи бродили, совершая гораздо более далекие прогулки, чем прежде. Правда, мы старались соблюдать осторожность и держались в стороне от людных дорог, чтобы ни с кем не встретиться. Софи так воспитали, что ее страх перед незнакомыми людьми граничил с инстинктом: она бесследно исчезала чуть ли не прежде, чем мы замечали кого-то. Единственный взрослый, с которым она подружилась, был Корки, присматривавший за паровой машиной. Всех остальных она опасалась.

Высоко по ручью мы нашли место, где берега были усыпаны галькой. Мне очень нравилось, сняв башмаки и закатав брюки, шлепать босиком по воде, внимательно оглядывая все камни и щели. Софи обычно сидела на каком-то выступавшем из воды большом плоском валуне и жадно наблюдала за мной. Однажды мы отправились туда с маленькими сачками, которые нам сделала миссис Уэндер, и банкой для добычи. Я бродил по воде, вылавливая маленьких, похожих на рачков существ, а Софи пыталась добраться до них с берега. Ей это не особенно удавалось, спустя некоторое время она сдалась и стала с завистью следить за мной. Потом, осмелев, она сняла один башмак, изучающе посмотрела на свою босую ногу и немного погодя сняла второй. Закатав штанины комбинезона выше колен, она ступила в воду. Некоторое время она задумчиво стояла, рассматривая сквозь воду свои ноги в окружении блестящих камешков. Я позвал ее:

— Иди сюда. Здесь их много.

Она прошлепала ко мне, возбужденно смеясь. Когда нам надоело, мы сели на плоский камень и выставили ноги на солнце, чтобы они обсохли.

— Они ведь не очень страшные? — спросила Софи, критически рассматривая свои ступни.

— Совсем они не страшные. Рядом с ними мои кажутся какими-то шишковатыми, — честно ответил я.

Ей мой ответ очень понравился. Через несколько дней мы снова пошли туда. Поставив на плоский камень банку, мы положили рядом башмаки и стали усердно ловить рачков, время от времени подбегая к валуну с добычей. Мы забыли обо всем на свете, как вдруг раздался чей-то голос:

— Эй, Дэвид, здорово!

Я взглянул вверх, чувствуя, как замерла рядом со мной Софи. На берегу, как раз над камнем, где лежали наши вещи, стоял окликнувший нас мальчик. Я узнал его. Это был Алан, сын Джона Эрвина, кузнеца. Он был на два года старше меня.

— Здорово, Алан, — буркнул я неприветливо.

Прошлепав по воде к камню, я подобрал башмаки Софи и, крикнув «Лови!», бросил ей. Один она поймала, другой упал в воду, но она быстро его вытащила.

— Что вы здесь делаете? — спросил Алан.

Я ответил, что мы ловим рачков. Говоря это, я как бы невзначай вылез из воды на камень. Мне Алан никогда не нравился, а сейчас он был и вовсе некстати.

— Это ерунда. Ловить надо рыбу, — сказал он презрительно и перевел взгляд на Софи, которая с башмаками в руках выбиралась на берег немного выше по ручью.

— Кто она такая? — спросил он.

Я не торопился отвечать и медленно надевал башмаки. Софи тем временем скрылась в кустах.

— Кто она такая? — повторил он. — Она не из?..

Он замолчал, не договорив. Подняв глаза, я увидел, что он уставился на что-то рядом со мной. Я быстро повернул голову. На плоском камне виднелся мокрый отпечаток ступни. Софи наступила на камень, когда опускала добычу в банку. Отпечаток был еще довольно влажный, и все шесть пальцев проступали отчетливо. Я пнул банку. Каскад воды и дерущихся рачков залил камень, уничтожая отпечаток, но я с болью в сердце понял, что непоправимое уже совершилось…

— Ого! — сказал Алан с неприятным блеском в глазах. — Так кто она такая?

Я ничего не ответил.

— Я ведь все равно скоро узнаю, — сказал он с ухмылкой.

— Это не твое дело, — ответил я.

Не обращая на мои слова никакого внимания, он повернулся и посмотрел вверх по ручью в том направлении, где спряталась в кустах Софи.

Я взобрался с ногами на камень и бросился сверху на Алана. Он был крупнее меня, но я застал его врасплох, и мы свалились, обхватив друг друга руками и ногами. Драться как следует я не умел, просто несколько раз участвовал в жестоких драках и поэтому только старался бить со всей силы. Я хотел выиграть хотя бы несколько минут, чтобы Софи успела надеть башмаки и спрятаться. Если у нее будет немного времени в запасе, ему никогда ее не найти. Это я знал по опыту.

Оправившись от удивления, он так ударил меня два раза по лицу, что я забыл о Софи и стал отчаянно защищаться ногами и зубами. Мы перекатывались по маленькой лужайке. Я дрался изо всех сил, но начало сказываться то, что он был тяжелее меня. Он становился все увереннее, а я все слабее. Однако кое в чем я выиграл: помешал ему сразу погнаться за Софи. Постепенно он стал одолевать меня. Он уже сидел на мне и колотил, а я тщетно пытался из-под него выбраться. Я лягался и брыкался, но мог только освободить руки, чтобы защитить голову. Вдруг раздался дикий вопль, и удары прекратились. Он повалился на меня. Я столкнул его с себя, сел и увидел Софи с большим острым камнем в руке.

— Это я его ударила, — сказала она гордо, но с некоторым удивлением. — Он не умер?

Ударила она его крепко. Алан лежал неподвижно, с побелевшим лицом, по щеке у него текла струйка крови, но дышал он ровно, так что, без сомнения, был жив.

— Ой, мама. — Внезапно ослабев, Софи уронила камень.

Мы поглядели на Алана, потом друг на друга. По-моему, у обоих было желание сделать что-то для него, но мы побоялись.

«НИКТО не должен знать. НИКТО!» — настойчиво повторяла нам миссис Уэндер, а теперь этот мальчик узнал. Это нас испугало. Я попятился, схватил Софи за руку и потащил прочь.

— Идем скорее, — торопил я ее.

Джон Уэндер внимательно и терпеливо выслушал наш рассказ.

— Ты уверен, что он видел? Может, он просто заинтересовался Софи, потому что она ему незнакома? — спросил он под конец.

— Нет, — ответил я. — Он увидел отпечаток ноги, поэтому и захотел ее поймать.

Джон Уэндер медленно кивнул.

— Понимаю, — сказал он, и я удивился, как спокойно это прозвучало. Он пристально изучил наши лица. Глаза Софи светились тревогой и возбуждением. Мои, должно быть, покраснели, на лице были грязные потеки. Повернув голову, он встретил взгляд жены и внимательно посмотрел ей в глаза: — Боюсь, дорогая, что время пришло.

— Джонни, неужели? — Расстроенное лицо миссис Уэндер побледнело.

— Да, Марти, очень жаль, но это так. Мы знали, что рано или поздно так случится. Слава Богу, что это случилось при мне. Сколько времени тебе надо на сборы?

— Немного, Джонни. Я всегда держала вещи наготове.

— Хорошо. Тогда за дело.

Он поднялся, обойдя стол, подошел к ней, обнял, наклонился и поцеловал. У нее в глазах стояли слезы.

— Джонни, милый. Ты так добр ко мне, а ведь я принесла тебе такое… — Он прервал ее поцелуем. Долгим взглядом они посмотрели в глаза друг другу, а потом без единого слова оба повернулись к Софи. Миссис Уэндер взяла себя в руки, быстро подошла к буфету, достала еду и поставила на стол.

— Идите сначала умойтесь, грязнули, — сказала она. — Потом приметесь за еду, и чтоб съели все до крошки.

Умываясь, я задал наконец вопрос, который меня давно мучил:

— Миссис Уэндер, если дело только в пальцах на ногах, то почему вы их не отрезали, когда Софи была маленькой? Я не думаю, что ей было бы больно, и тогда никто бы никогда не узнал.

— Остались бы шрамы, Дэвид, и, увидев их, люди сразу бы догадались, в чем дело. Скорее за стол, ужинать.

— Мы уезжаем, — сказала Софи с набитым ртом.

— Уезжаете? — тупо переспросил я.

Она кивнула:

— Мама говорила, что если кто-нибудь когда-нибудь узнает, мы уедем. Мы чуть было не уехали в тот раз, когда ты увидел.

— Уезжаете насовсем? И никогда не вернетесь? — огорчился я.

— Да, наверное.

Хотя я и проголодался, после этих слов мой аппетит начисто пропал. Я сидел и ковырял в тарелке. Раздававшиеся в доме звуки суеты и беготни приобрели особый смысл. Через стол я посмотрел на Софи, в горле у меня стоял комок.

— Куда? — грустно спросил я.

— Не знаю, куда-нибудь подальше, — ответила она.

Мы продолжали сидеть за столом. Софи жевала и болтала, а я не мог ничего проглотить из-за комка в горле. Вокруг и впереди, в будущем, была пустота. Я знал, что все теперь станет другим и прежнее больше не вернется. При этой мысли меня охватило отчаяние. Я с трудом сдерживал слезы.

Появилась миссис Уэндер с множеством тюков и сумок, и я мрачно наблюдал, как она свалила их около двери и снова вышла. С улицы вошел мистер Уэндер и забрал часть из них. Снова появилась миссис Уэндер и увела Софи в другую комнату. Когда мистер Уэндер зашел за тюками в следующий раз, я двинулся за ним.

Две лошади, Пятнышко и Рыжик, терпеливо стояли около дома, часть вещей уже была навьючена на них. Я удивился, что нет повозки, и спросил об этом. Джон Уэндер покачал головой.

— Повозка привязывает к дороге, а с вьючными лошадьми едешь куда хочешь, — ответил он.

Я смотрел, как он крепит тюки, и собирался с духом. Наконец я сказал:

— Мистер Уэндер, пожалуйста, возьмите меня с собой!

Он прекратил работу и обернулся ко мне. Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом он с сожалением медленно покачал головой. Наверное, он увидел, что я чуть не плачу, поэтому положил мне на плечо руку и не убирал ее.

— Зайдем в дом, Дэви, — сказал он и повел меня обратно.

Миссис Уэндер снова была в комнате, она стояла посередине и оглядывалась, проверяя, не забыла ли чего.

— Марти, он хочет ехать с нами, — сказал мистер Уэндер.

Она опустилась на стул и протянула ко мне руки. Я подошел к ней, говорить я не мог. Глядя поверх моей головы, она сказала:

— Джонни, этот ужасный отец. Я боюсь за мальчика.

Я находился так близко от нее, что мог уловить ее мысли. Они мелькали быстрее слов, но понимать их было легко. Я понял, что она чувствовала, что она искренне хотела взять меня с собой, но потом мысли ее сделали скачок, и я без объяснений уже знал, что мне с ними нельзя, я не должен с ними ехать. Я получил ответ раньше, чем Джон Уэндер произнес первую фразу.

— Я знаю, Марти, но я боюсь за Софи и за тебя. Если нас поймают и обвинят не только в Сокрытии, но и в похищении детей…

— Если они заберут Софи, мне будет все равно, Джонни.

— Но, родная моя, дело не только в этом. Когда они узнают, что мы уехали из их округа, мы уже станем чужой заботой, и они не будут забивать себе голову нами. Но если у Строрма пропадет сын, то шум будет на много миль вокруг, и я сомневаюсь, что нам удастся бежать. Чтобы найти нас, они все перевернут. Ты же понимаешь, мы не можем увеличивать опасность для Софи.

Некоторое время миссис Уэндер молчала. Я чувствовал, как совпадают все его слова с тем, что она сама думала раньше. Наконец она крепко обняла меня:

— Ты ведь все понял, Дэвид? Твой отец очень рассердится, если ты поедешь с нами, и у нас будет меньше шансов спасти Софи. Я очень хочу, чтобы ты с нами поехал, но ради Софи мы не можем себе это позволить. Пожалуйста, Дэвид, будь мужественным. Ты единственный ее друг, будь храбрым ради нее. Скажи, будешь?

Ее слова были неуклюжим повторением мыслей, гораздо более ясных. Я уже подчинился неизбежности, но говорить не мог. Молча кивнув, я позволил ей обнять себя. Моя собственная мать не обнимала меня так нежно.

Приготовления к отъезду закончились только к концу дня. Когда все было готово, мистер Уэндер отвел меня в сторону.

— Дэви, — сказал он, сказал как мужчина мужчине, — я знаю, ты хорошо относишься к Софи. Ты героически дрался за нее, но есть еще одна вещь, которая может ей помочь. Сделаешь?

— Да, — ответил я, — что нужно сделать, мистер Уэндер?

— Только одно. Когда мы уедем, не иди домой сразу. Останься до утра. Сможешь? У нас тогда будет больше времени, чтобы добраться до безопасного места. Сделаешь это?

— Да, — ответил я твердо, и мы пожали друг другу руки.

Этот разговор придал мне силы, я почувствовал ответственность за Софи, как в тот день, когда она вывихнула ногу. После разговора мы вернулись в дом, и Софи протянула мне руку, в которой было что-то зажато.

— Это тебе, Дэвид, — сказала она, вкладывая мне что-то в руку. Это был локон каштановых волос, перевязанный желтой ленточкой. Я стоял и не мог оторвать от него глаз. Софи бросилась мне на шею и поцеловала неумело, но решительно. Потом отец поднял ее и посадил сверху на вьюк первой лошади. Миссис Уэндер нагнулась и тоже поцеловала меня.

— Прощай, дорогой Дэвид. — Она нежно коснулась пальцами моей раскрасневшейся щеки. — Мы никогда тебя не забудем, — сказала она, на глазах у нее блестели слезы.

Они тронулись в путь. Джон Уэндер вел лошадей и держал под руку жену, через плечо у него висело ружье. На краю леса они остановились и обернулись, чтобы помахать мне. Я ответил им тем же, и они поехали дальше. Последнее, что я увидел перед тем, как их поглотила тень деревьев, была поднятая в прощальном приветствии рука Софи.

Солнце уже поднялось высоко, и все люди давно вышли в поле, когда я добрался домой. Во дворе никого не было, но у столба рядом с дверью стоял привязанный пони инспектора, из чего я заключил, что отец тоже дома. Я надеялся, что выждал достаточно времени. Ночь я провел плохо. Сначала я был настроен очень храбро, но с наступлением темноты моя решимость ослабела. Я никогда не ночевал вне стен собственного дома. Там все было привычно, а в опустевшем жилище Уэндеров отовсюду раздавались странные звуки. Я сумел найти свечи и зажег их, потом запалил огонь в очаге и подложил в него побольше дров. Стало чуть веселее, но не намного. И в доме, и вокруг него продолжали раздаваться какие-то шумы. Довольно долго я сидел на табурете, прислонившись спиной к стене, чтобы никто не подобрался ко мне незаметно. Несколько раз мужество едва не покидало меня. Я безумно хотел убежать. Конечно, приятнее было бы думать, что меня удерживало мое обещание и мысли о безопасности Софи, но я хорошо помню, какая непроглядная темнота стояла за окном, там, где черная ночь рождала непонятные звуки и движения.

В ночи таились предчувствия ужасов, но в действительности ничего не случалось: звуки крадущихся шагов не обрывались ничьим появлением, постукивание и шарканье ничему не предшествовали. Они были необъяснимы, но, к счастью, явно ни к чему потустороннему не имели отношения, так что в конце концов, несмотря ни на что, глаза мои начали слипаться, и скоро меня стало качать на табурете. Собравшись с духом, я осмелился слезть с него и осторожно перебраться на постель напротив. Я забрался к самой стенке, прижался к ней спиной и почувствовал облегчение. Какое-то время я лежал, разглядывая свечи и неясные тени от них в углах комнаты, и размышлял, что буду делать, когда они погаснут, как вдруг в окно засветило солнце.

В доме Уэндеров я нашел немного хлеба и поел, но к тому времени, как я добрался до дома, снова проголодался. Сначала я намеревался незаметно пробраться в свою комнату. У меня была слабая надежда, что мое отсутствие прошло незамеченным и мне удастся притвориться, что я всего-навсего проспал. Но удача мне изменила. Мэри увидела меня из окна и громко позвала:

— Немедленно иди сюда. Тебя все ждут. Где ты был? — и, не дожидаясь ответа, добавила: — Отец бушует. Лучше пойди к нему, чтобы не было хуже.

Отец сидел с инспектором в нашей парадной комнате, которой мы обычно не пользовались. Я, по-видимому, пришел в критический момент. Инспектор выглядел как всегда, зато отец был грозен.

— Иди сюда! — рявкнул он, как только я показался в дверях.

Я неохотно приблизился.

— Где ты был? Тебя не было всю ночь! Где ты был? — требовательно вопрошал отец.

Я молчал. Он выпаливал вопрос за вопросом и, так как я не отвечал ни на один, свирепел на глазах.

— Отвечай! Запирательство не поможет. Кто эта девчонка, это Богохульство, с которым ты был вчера? — кричал отец.

Я продолжал молчать. Глаза его сверкали от ярости. Таким я его еще никогда не видел и от страха был чуть жив. Тогда вмешался инспектор. Тихим голосом он произнес:

— Дэвид, ты же знаешь, что сокрытие Богохульства очень и очень серьезная вещь. Людей за это сажают в тюрьму. Долг каждого заявить мне о любом Нарушении, даже если нет полной уверенности в нем, чтобы я мог разобраться. В данном случае нет даже сомнений, разве что молодой Эрвин ошибся. Он говорит, что у этой девочки шесть пальцев на ноге. Это правда?

— Нет, — ответил я.

— Он лжет, — сказал отец.

— Я вижу, — спокойно и рассудительно продолжал инспектор. — Что ж, если это неправда, то не имеет никакого значения, если мы узнаем, кто она. Ведь так?

Я ничего не ответил. Так казалось вернее. Мы смотрели друг на друга.

— Ты с этим согласен? Если это ложь, то… — Он намеревался убеждать меня дальше, но отец оборвал его:

— Я сам справлюсь. Мальчишка лжет, — и, обращаясь ко мне, добавил: — Иди в свою комнату.

Я заколебался. Слишком хорошо я знал, что за этим последует, но, кроме того, я знал, что, раз отец в таком настроении, я получу свое независимо от того, скажу им правду или нет. Сжав зубы, я повернулся к выходу. Отец шел следом, по пути он взял со стола хлыст.

— Это мой хлыст, — вежливо сказал инспектор.

Отец как будто не слышал его. Инспектор встал.

— Я сказал, это мой хлыст, — повторил он суровым голосом.

Отец остановился и резко бросил хлыст обратно на стол. Зло посмотрев на инспектора, он повернулся и пошел за мной.

Я не знаю, где была в это время моя мать. Может быть, она боялась отца, но утешить и помазать мне спину пришла Мэри. Она плакала, помогая мне лечь на постель, потом покормила меня с ложечки бульоном. При ней я старался держаться, но когда она ушла, заплакал навзрыд — не от боли в исполосованной спине, а от презрения к себе, унижения и горечи. В отчаянии я сжимал в руке желтую ленточку и локон каштановых волос:

— Я ничего не мог поделать, Софи! Я ничего не мог поделать!

6

Вечером, когда я немного успокоился, то понял, что со мной пытается говорить Розалинда. Другие тоже озабоченно интересовались, в чем дело. Я рассказал им о Софи. Теперь это не было секретом. Я почувствовал, что они неприятно поражены, и пытался объяснить им, что Отклонение, по крайней мере маленькое Отклонение, не делает человека чудовищем, как нам говорили. Оно никак не сказывается на человеке, во всяком случае, на Софи оно не отразилось.

Они восприняли это с сомнением. Все, чему нас учили, восставало в них против этого, хотя они понимали, что я верю в то, о чем говорю. Когда общаешься при помощи мыслей, не можешь лгать. Не очень успешно усваивали они новую идею о том, что Отклонение не обязательно противно и безобразно, поэтому особенно утешить меня мои собеседники не могли, и я не огорчился, когда один за другим они умолкли. Я понял, что они заснули. Сам я очень устал, но сон не шел. Я лежал и представлял себе, как Софи и ее родители пробираются на юг под сомнительную защиту Зарослей, и отчаянно надеялся, что они уже достаточно далеко и мое предательство им не повредит. А когда наконец я заснул, то сны стали быстро сменяться один за другим. Мелькали люди, лица, какие-то сцены. Снова мы стояли посреди двора, и отец расправлялся с Нарушением, которым была Софи, и я проснулся от собственного крика, когда пытался его остановить. Мне было страшно засыпать снова, но я все же заснул и на этот раз увидел другой сон. Мне опять пригрезился большой город у моря, с улицами, домами и летающими штуками в небе. Уже много лет он снился мне, но все выглядело так же, как раньше, и почему-то меня это успокоило.

Мать заглянула ко мне утром, но держалась холодно и смотрела с укоризной. Заботы обо мне взяла на себя Мэри. Она велела мне в этот день не вставать с постели, а лежать не двигаясь на животе, чтобы спина быстрее заживала. Я кротко подчинился всем ее указаниям, потому что так меньше болело, и лежал, обдумывая план бегства. Бежать я собирался, как только заживет спина и я смогу встать. Я пришел к выводу, что мне нужна лошадь, и посвятил большую часть утра решению вопроса, как ее украсть и ускакать в Заросли.

Днем заглянул инспектор, прихвативший с собой пакет пирожных с кремом. Какое-то время я даже подумывал о том, чтобы как-нибудь невзначай узнать у него поподробнее о Зарослях: в конце концов, инспектор по Отклонениям должен знать о них больше других. Но потом раздумал, решив, что это слишком рискованно.

Инспектор пришел по делу. Очень доброжелательно и сочувственно он жевал сладости и дружеским тоном задавал вопросы:

— Сколько времени ты знаком с ребенком Уэндеров? Как, кстати, ее зовут?

Я ответил ему, теперь это не могло причинить ей вреда.

— Давно ты узнал, что Софи — Отклонение?

Я счел, что правда уже не ухудшит положения, и признался:

— Давно.

— А как давно?

— Что-то около полугода.

Он поднял брови и посерьезнел:

— Это очень плохо, понимаешь? Ведь это то, что мы называем сокрытием преступления. Ты должен был знать, что это нехорошо, как же ты так?

Я опустил глаза и заерзал было под его пристальным взглядом, но потом перестал, потому что от этого начало дергать спину.

— Все было совсем не похоже на то, как об этом говорили в церкви, — попытался я объяснить, — и потом, пальчики были совсем крошечные…

Инспектор взял еще пирожное и подтолкнул пакет мне:

— «…и на каждой ноге должно быть по пять пальцев», — процитировал он. — Помнишь?

— Да, — грустно согласился я.

— Дело в том, что все части Определения важны одинаково. Если этот ребенок не подходит под Определение, значит, это не человек и у нее нет души. То есть это не образ Божий, а подделка. В подделке же всегда что-нибудь не так. Только Бог создает совершенство. И хотя Отклонения могут очень сильно походить на нас, они не настоящие люди. Они нечто совершенно другое.

Я обдумал его слова и сказал:

— Но Софи не другая. Она ничем, кроме пальцев, не отличается.

— Когда ты станешь постарше, тебе будет легче разобраться. Но и сейчас ты уже знаешь Определение и должен был понять, что Софи отклоняется от Нормы. Почему ты не рассказал о ней своему отцу или мне?

Я рассказал ему свой сон, в котором отец расправлялся с Софи так же, как с одним из Нарушений на ферме. Инспектор задумчиво посмотрел на меня и кивнул:

— Понимаю, но с Богохульствами поступают иначе, чем с Нарушениями.

— Что с ними делают?

Он уклонился от ответа и продолжил свою мысль:

— Знаешь, мой долг включить твое имя в рапорт об этом случае. Поскольку твой отец уже принял меры, я могу не делать этого, но все равно дело это очень серьезное. Дьявол засылает к нам Отклонения, чтобы мы ослабели и отвлеклись от Чистоты. Иногда ему удается создать подделку почти совершенную, так что мы должны быть все время начеку, чтобы разглядеть его ошибку, пусть самую маленькую. А когда мы ее обнаружим, то должны немедленно о ней заявить. Запомни это на будущее, ладно?

Я не поднимал глаз: инспектор инспектором, он, конечно, лицо важное, но я все равно не мог поверить, что Софи послана Дьяволом. И мне не верилось, что крошечные лишние пальчики на ногах что-нибудь в этом меняют.

— Софи мой друг, — сказал я, — мой лучший друг.

Инспектор посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой и вздохнул:

— Верность — это великая добродетель, но есть такое понятие, как ложно понятая верность. Придет день, когда ты поймешь всю важность верности более высокой. Чистота расы… — Он прервал речь, потому что дверь открылась. Вошел отец.

— Их поймали, всех троих, — сказал он инспектору и с отвращением посмотрел на меня.

Инспектор сразу поднялся, и они вместе вышли. Я смотрел на закрытую дверь. От ужасного сознания собственной вины меня трясло. Слезы катились по щекам, я захлебывался ими, пытался остановиться и не мог. Я забыл об истерзанной спине: боль, которую причинили отцовские новости, была сильнее. Грудь стеснило так, что я задыхался.

Дверь снова отворилась. Я стоял лицом к стене, кто-то пересек комнату. На мое плечо легла рука, и раздался голос инспектора:

— Это не из-за тебя, старина. Ты здесь ни при чем. Их захватил патруль в двадцати милях от нас. Совершенно случайно.

Дня через два я сказал дяде Акселю, что собираюсь бежать. Он прервал работу и стал задумчиво разглядывать свою пилу.

— Я бы этого не делал, — сказал он. — Обычно из этого ничего хорошего не выходит. А кроме того, — добавил он, помолчав, — куда ты убежишь?

— Об этом я хотел посоветоваться с вами.

Он покачал головой:

— В любом округе захотят увидеть твое свидетельство о Нормальности и тогда сразу узнают, кто ты и откуда.

— Только не в Зарослях, — предположил я.

Он ошеломленно уставился на меня.

— Да ты что? В Заросли собрался? У них же там ничего нет, даже еды не хватает. Они ж все почти живут впроголодь, поэтому и устраивают набеги. Тебе придется все силы тратить на то, чтобы выжить.

— Но ведь должны быть другие края, — сказал я.

— Разве только ты отыщешь корабль, который возьмет тебя, да и то… — Он снова покачал головой. — Мой жизненный опыт говорит, что, если убегаешь от чего-то только потому, что оно тебе не нравится, тебе не понравится и то, к чему прибежишь. Другое дело бежать к чему-то определенному. А к чему побежишь ты? Поверь мне, здесь гораздо лучше, чем в большинстве других мест. Так что, Дэви, я против. Через несколько лет, когда ты возмужаешь, станешь самостоятельным, тогда может быть. Но до тех пор, по-моему, лучше никуда не бегать. Гораздо хуже будет, если тебя поймают и вернут назад.

Пожалуй, он был прав. Я уже начал понимать значение слова «унижение» и не хотел испытать это снова. Из того, что сказал дядя Аксель, выяснилось, что вопрос «куда идти» будет нелегким и впоследствии. Самым разумным было бы узнать все, что возможно, об окружающем мире за пределами Лабрадора. И я попросил его рассказать мне, как там все выглядит.

— Безбожно, — ответил он, — совершенно безбожно.

Такой ничего не говорящий ответ я часто слышал от отца. Поэтому я был очень разочарован, получив его от дяди Акселя, и сказал ему об этом. Он усмехнулся:

— Точно, Дэви, ты прав. Что ж, если не разболтаешь, я, пожалуй, расскажу тебе кое-что.

— Это что, секрет? — недоуменно спросил я.

— Не совсем, — ответил он, — но дело в том, что когда у людей уже сложилось привычное представление о мире, а проповедники твердят им, что лишь оно правильное, то, попытавшись изменить их взгляды, дождешься не благодарности, а неприятностей. Моряки в Риго давно это поняли и разговаривают о том, что видели, в основном с другими моряками. А если остальные хотят верить, что вокруг одни только Дурные Земли, пусть верят. От этого в окружающем мире ничего не изменится, а им так жить спокойнее.

— У меня в книге сказано, что вокруг Лабрадора Дурные Земли или плохие Заросли, — заметил я.

— Есть книги, в которых говорится другое, но их не достанешь даже в Риго, не говоря уж о нашем захолустье. И учти, верить всему, что рассказывают моряки, нельзя. Иногда не поймешь, говорят ли они об одних и тех же местах, даже если они уверяют в этом, или о разных землях. Но когда сам что-то повидал, начинаешь понимать, что мир гораздо удивительнее, чем кажется отсюда, из Вэкнака. Ну что, сумеешь держать язык за зубами?

Я заверил, что сумею.

— Тогда слушай… — начал он. — Чтобы добраться до остального мира, — объяснил дядя Аксель, — надо плыть от Риго вниз по реке до моря. Говорят, что плыть прямо на восток бесполезно, потому что там море не то длится бесконечно, не то неожиданно кончается, и тебя может перебросить через его край, в точности неизвестно.

А если плыть на север вдоль берега и придерживаться его, пока он не повернет на запад, а потом на юг, то доберешься до другой стороны Лабрадора. Если же плыть прямо на север, то попадешь в холодные края, где много островов. На них нет особой живности, кроме птиц и морских животных. На северо-востоке, говорят, есть большая земля, где растения не очень нарушают норму, а животные и люди на вид как будто без отклонений, но женщины там высокие и сильные. Они всем управляют и делают всю работу. Мужчин своих до двадцати четырех лет они держат в клетках, а потом съедают их. Моряков, потерпевших кораблекрушение, тоже съедают. Но поскольку никто никогда не видел ни одного человека, побывавшего там и сумевшего оттуда бежать, то непонятно, как об этом узнали. Хотя, с другой стороны, не нашлось никого, кто вернулся бы оттуда и сказал, что это неправда. Я знаю только дорогу на юг. Там я побывал три раза. Чтобы попасть на юг, надо, выйдя из реки, держаться правого берега. Примерно через 200 миль подойдешь к проливу Ньюфа. В том месте, где пролив расширяется, надо пристать к берегу Ньюфа в Ларке, чтобы, если позволят жители, набрать свежей воды и провизии. Потом плыть на юго-восток, а потом на юг, пока с правого борта не увидишь берег материка. Если тогда пойдешь к нему, то увидишь Дурные Земли или, по крайней мере, очень дурные Заросли. Растительность там буйная, но если подплыть ближе к берегу, то видно, что почти вся она состоит из Отклонений.

Есть там и животные, но большинство из них выглядят так, что даже не поймешь, от чего они отклонились.

Спустя еще один-два дня плавания увидишь, что к берегу часто подходят Дурные Земли. А потом обогнешь большой залив, и там Дурные Земли пойдут сплошняком, без всяких просветов. Когда моряки впервые попали в эти края, то очень испугались. Они поняли, что оставили Чистоту за спиной и плывут все дальше и дальше от Бога, туда, где Он им не сможет помочь. Всем известно, что если вступишь на Дурные Земли — умрешь, но никто не думал, что придется увидеть их своими собственными глазами так близко. А больше всего моряков и тех, кому они, вернувшись, рассказали об этом, смутило то, что все эти существа, противные Божьим законам, прекрасно там живут и здравствуют, как будто так и надо.

Да, поначалу это зрелище просто оскорбляло глаз. Там росли гигантские злаки с колосьями, поднимающимися выше, чем какие-нибудь наши деревца; на скалах располагаются гигантские мхи, их корни струятся по ветру, как длинные пряди волос; кое-где там встречаются колонии грибов, которые с первого взгляда можно принять за большие белые валуны. Еще там видели кактусы, толстые, как бочки, размером с небольшой дом и с колючками в десять футов длиной.

Есть там растения, живущие на вершинах скал, но их длинные зеленые плети спускаются на сотни футов вниз в море, так что не разберешь, наземное ли растение спустилось к воде или морское каким-то образом вскарабкалось на такую высоту. Там сотни разных странных существ. Нормальные почти не встречаются. Это какие-то джунгли Отклонений, они простираются на многие, многие мили. Животных там мало, а если изредка мелькают какие-то, то подобрать им название невозможно. Но там много птиц, большей частью морских. А раз или два люди видели, как в небе летело что-то большое. Из-за расстояния нельзя было толком разглядеть, что это такое, но двигалось оно не так, как птицы.

Это зловещие, заколдованные края, и те, кто повидал их, в какой-то момент вдруг понимают, что нечто подобное могло быть и здесь, у нас, если бы не инспекторы и законы о Чистоте.

Все это достаточно безобразно, но есть вещи и похуже. Еще дальше на юг начинают появляться прогалины, где можно увидеть лишь самую простую и очень скудную растительность. А вскоре открываются целые куски берега, где на 20, 30, 40 миль в глубину ничего не растет. Вообще ничего.

Все побережье голо. Просто черная шершавая земля. И в глубине материка все обозримое пространство тоже представляет собой огромную угольную пустыню. Если виднеются скалы, их линии жестки и зазубренны и ничем не смягчены. В море там нет ни рыбы, ни водорослей, ни даже ила. Когда один корабль как-то заплыл туда, то все рачки и ракушки, наросшие на днище, опали, и киль его совершенно очистился. Там не увидишь птиц. Там неподвижно все, кроме волн, разбивающихся о черный берег. Это жуткие места. Шкипер не поведет туда свой корабль, и моряки рады подчиниться этому запрету. А между тем, по-видимому, так было не всегда. Как-то раз корабль одного лихого капитана заплыл в те края и пристал к берегу. Команда увидела на берегу какие-то огромные каменные руины. И моряки согласились, что для природного нагромождения камни расположены слишком правильно и что, по-видимому, это остатки города Прежних Людей. Но это все, что стало о них известно. Многие из команды этого корабля заболели и умерли, а остальные так никогда и не оправились от путешествия, поэтому больше никто не рисковал приближаться к тем местам.

Дурные Земли тянутся на сотни миль вдоль берега, лишь с небольшими участками мертвых черных земель. Протяженность их так велика, что первые смельчаки, которые туда поплыли, вынуждены были повернуть назад, решив, что им никогда не достигнуть мест, где можно взять воду и провиант. А вернувшись, они рассказывали, что, по их мнению, так оно и тянется до края земли.

Единственными, кто был доволен привезенными известиями, оказались церковники и проповедники, потому что подтверждалось то, чему они учили, и на какое-то время у людей пропал интерес к поискам новых земель.

Однако позже любознательность возобладала, и снова поплыли на юг корабли, только оснащены они были гораздо лучше. На одном из них наблюдателем оказался некто Мартер. В своем дневнике, впоследствии им опубликованном, он записал что-то вроде этого:

Черное Побережье, по-видимому, представляет собой крайнюю разновидность Дурных Земель. Поскольку приближение к ним чрезвычайно опасно, о них неизвестно ничего достоверного, кроме того, что они бесплодны, а некоторые их участки слабо светятся по ночам.

Однако результаты исследований, которые можно было провести на расстоянии, не подтверждают точки зрения правого крыла Церковной партии о том, что эта безжизненность является следствием неконтролируемых Отклонений. Нет никаких данных, указывающих на то, что эта форма болезни земной поверхности способна распространяться на другие загрязненные участки суши. Напротив, более достоверным представляется противоположное мнение. А именно, так же, как подчиняются нам со временем Дикие Земли, так же, как постепенно Дурные Земли уступают свое место их обитателям Зарослей, так же, по-видимому, сокращаются внутри Дурных Земель Черные.

Из-за невозможности проведения наблюдений на близком расстоянии сведения эти недостаточно подробны, но даже в таком ограниченном виде показывают, что живые формы, правда в самом примитивном виде, проникают в это жуткое запустение и завоевывают его.

Именно эта и подобные ей части дневника Мартера навлекли на него гнев ортодоксов, потому что подводили к мысли о том, что Отклонения никакие не проклятия и постепенно исправляются сами собой. За такие еретические высказывания Мартера привлекли к суду, развернулась целая кампания по запрещению дальнейших исследований тех земель.

Кутерьма была в самом разгаре, когда в Риго вернулся корабль «Дерзание», давно считавшийся пропавшим. Его сильно покорежило, в команде не хватало людей, паруса латаны-перелатаны, вместо бизани временная мачта — общий вид ужасающий; но зато вернувшиеся с триумфом объявили, что первыми достигли земель за Черным Побережьем. Корабль привез оттуда разные диковинные товары, в том числе золотые, серебряные и медные украшения, а также груз пряностей. Доказательства их слов были налицо, но с пряностями возникли неприятности, ведь не существовало никакой возможности выяснить, чистой ли они породы или это мутанты. Самые набожные прихожане отказались даже прикасаться к ним из страха, что они могут оказаться Отклонениями. А остальные предпочли поверить, что именно об этих пряностях упоминается в Библии. Как бы то ни было, стоили они дорого, и теперь стало выгодно посылать за ними корабли на юг.

Края там дикие. У тамошних жителей нет никакого понятия о том, что такое грех, поэтому Отклонения они не пресекают. А там, где понятие греха существует, под этим словом подразумевают совсем не то, что мы. В большинстве своем они не стыдятся Мутантов. Их не тревожит, когда рождаются неправильные дети, лишь бы они были жизнеспособны и могли бы приучиться заботиться о себе. Во многих краях живут Отклонения, считающие себя нормальными. Есть, например, такое племя, где и мужчины, и женщины совершенно лишены волос, которые они полагают меткой Дьявола; а в другом племени у всех белые волосы и розовые глаза. В одном месте тебя не признают за истинного человека, если на руках и на ногах у тебя нет перепонок, а в другом женщине, у которой только две груди, не разрешают иметь детей.

Есть там остров, где живут одни толстяки, а есть — где обитают только худые люди. Рассказывают даже, что на некоторых островах мужчины совсем сошли бы за истинных людей, если бы какое-то отклонение не сделало их целиком черными. Хотя, пожалуй, в это легче поверить, чем в то, что существует целая раса Отклонений, которые выродились в существ величиной в два фута, обзавелись мехом и хвостом и стали жить на деревьях.

В общем, все там гораздо причудливее, чем можно себе представить. Кто хоть раз повидал те края, поверит, что на свете все возможно. А вообще в тех краях очень опасно. Рыбы и морские животные там больших размеров и свирепее, чем у нас. Когда там сходишь на берег, то никогда не знаешь, как воспримут тебя местные Отклонения. Кое-где они настроены дружелюбно, а в других местах осыпают чужеземцев отравленными стрелами. На одном из островов в незваных гостей сначала кидают бомбы, сделанные из перца, завернутого в листья, а когда он попадает им в глаза, добивают их копьями. Там никогда не знаешь, чего ждать.

Иногда тебя встречают по-дружески, пытаются с тобой разговаривать, а ты ни слова не можешь понять. Однако бывает и так, что прислушиваешься подольше и начинаешь узнавать слова, похожие на наши, только звучащие не по-нашему. И еще обнаруживается кое-что — странное и смущающее. У всех племен существуют сходные с нашей легенды о Прежних Людях, как они умели летать, как строили города, плавающие по морю, как могли разговаривать друг с другом через сотни миль и тому подобное. А больше всего тревожит то, что практически все они (и семипалые, и четырехрукие, и волосатые, и шестигрудые, и другие, не знаю еще какие), все они считают, что именно они — копия Прежних Людей, а все непохожие на них — Отклонения. Поначалу это кажется глупостью, но повстречаешься с одними, с другими, такими же уверенными в своей истинности, как мы, и начинаешь задумываться. Принимаешься спрашивать себя: ну а какие, собственно, есть настоящие доказательства того, что МЫ соответствуем Истинному Образу? И обнаруживаешь, что в Библии не говорится ничего противоречащего утверждению, что Прежние Люди похожи на нас, но, с другой стороны, в ней вообще нет определения Человека. Все определения идут из «Покаяний» Николсона, а он сам говорит о том, что жил через несколько поколений после Бедствия. В итоге начинаешь сомневаться, а ЗНАЛ ли он на самом деле, что соответствует Истинному Образу, или только думал, что знает…

Дядя Аксель много рассказывал о южных краях, гораздо больше, чем я смог запомнить. Все было очень интересно, но я-то хотел узнать другое и в конце концов я спросил его прямо:

— Дядя Аксель, а города там есть?

— Города? — повторил он. — Пожалуй, кое-где там можно встретить что-то вроде города, размером примерно с Кентак, но построенного иначе.

— Да нет! Я имею в виду большие города. — И я описал ему город из моего сна, не упоминая, что это сон.

Он недоуменно посмотрел на меня:

— Нет, я никогда ни о чем похожем не слыхал.

— А может быть, он далеко? Дальше, чем вы добирались, — предположил я.

Он покачал головой:

— Дальше не доберешься. Море переполнено водорослями. Их просто масса, а стебли у них длинные и крепкие, как проволока. Корабль не может пройти сквозь них, а если случайно туда попадешь, еле выберешься из них.

— Значит, ты совершенно уверен, что никакого города там нет?

— Совершенно, — ответил он, — если бы был, за это время слухи о нем обязательно бы дошли до нас.

Я был разочарован. Получалось, что бежать на юг, даже если бы нашелся корабль, на который согласились бы меня взять, это все равно что бежать в Заросли. Раньше у меня теплилась надежда, но после этого разговора пришлось вернуться к мысли, что мне действительно снится какой-то город Прежних Людей.

Дядя Аксель продолжал говорить о тех сомнениях в истинности Истинного Образа, которое пробудили в нем воспоминания о его путешествиях. Он довольно долго распространялся на эту тему, а потом вдруг спросил меня:

— Дэви, ты понимаешь, зачем я тебе все это рассказываю?

Я не очень был в этом уверен. Кроме того, мне не хотелось допускать даже мысли о каких-то неувязках в привычной, уютной правоверности, которой меня учили с детства. Я вспомнил фразу, которую часто слышал, и спросил:

— Ты потерял веру?

Дядя Аксель фыркнул и скривился:

— Это из проповедей!

Помолчав немного, он продолжал:

— Я говорю тебе о том, что, даже если много людей утверждают что-то, это еще НЕ ДОКАЗЫВАЕТ, что они правы. Я говорю тебе, что никто, понимаешь, НИКТО не знает на самом деле, что такое Истинный Образ. Они всего лишь ДУМАЮТ, что знают, как мы думаем, что мы знаем лучше. Но у нас нет никаких доказательств, что сами Прежние Люди соответствовали Истинному Образу.

Он повернулся ко мне и долго, настойчиво глядел мне в глаза:

— Так каким же образом я или кто бы то ни было может быть уверен, что те «отличия», которые есть у тебя и Розалинды, не делают вас ближе, чем другие, к Истинному Образу? Допустим, что Прежние Люди имели Истинный Образ — очень хорошо! Но ведь о них говорят, что они могли общаться друг с другом на большом расстоянии. МЫ теперь этого делать не можем, а вы с Розалиндой можете. Подумай об этом хорошенько, Дэви. Может быть, вы двое БЛИЖЕ к Истинному Образу, чем мы.

Немного поколебавшись, я решился:

— Это не только я и Розалинда, дядя Аксель. Есть еще и другие.

Он опешил и, уставившись на меня, спросил:

— Другие? Кто они? Сколько их?

Я покачал головой:

— Кто они, не знаю, то есть не знаю их имен. У меня нет их мысленных образов, и мы на это не обращаем внимания. Мы просто узнаем, кто думает, так же как узнают по голосу, кто говорит. Я и про Розалинду узнал только случайно.

Дядя Аксель продолжал смотреть на меня с беспокойством.

— Сколько вас? — повторил он.

— Восемь, — ответил я. — Было девять, но один около месяца назад замолчал. Об этом я и хотел спросить вас, дядя Аксель. Как вы думаете — может, кто-нибудь узнал?.. Он просто перестал быть. Если кто-то обнаружил… Если кто-то узнал о нем… — Я не закончил фразу, давая ему возможность сделать вывод самому.

Помедлив, он покачал головой:

— Не думаю. Мы бы тогда наверняка об этом услышали. Может, он уехал? Далеко отсюда он жил?

— По-моему, близко, точно не знаю. Но я уверен, что он бы сказал, если б собирался уехать.

— Но он сказал бы вам и в том случае, если бы считал, что его обнаружили, — продолжил дядя Аксель. — Больше похоже на то, что с ним произошел какой-то несчастный случай. Это могло случиться неожиданно. Ты хочешь, чтобы я постарался это выяснить?

— Да, пожалуй. А то некоторые из нас стали бояться, — объяснил я.

— Ладно, — кивнул он. — Я посмотрю, что можно сделать, это был мальчик, живший, видимо, неподалеку. Примерно месяц назад. Что-нибудь еще о нем известно?

Я рассказал, что знал, то есть очень немногое. Знать, что дядя Аксель попытается выяснить, в чем дело, было большим облегчением. Теперь, спустя месяц после того, как это произошло и ни с кем из нас ничего плохого не случилось, мы немного успокоились, но все-таки тревога не проходила.

Прежде чем мы расстались, дядя снова повторил свой совет: всегда помнить, что никто не знает точно, каков собой Истинный Образ. Позднее я догадался, зачем он так говорил. Я понял, что ему было, в общем, безразлично, какой образ истинный, а какой нет. Не знаю, была ли мудрой его попытка предотвратить испуг и чувство собственной неполноценности, ожидавшие нас, по его мнению, когда мы лучше осознаем свое отличие от окружающих. Не знаю. Может быть, правильнее было бы на какое-то время забыть об этом… но, с другой стороны, наверное, его совет как-то смягчил горечь пробуждения…

Во всяком случае, тогда я решил отложить свой побег из дома. Трудности, связанные с ним, казались непреодолимыми.

7

Появление на свет моей сестры Петры явилось для меня настоящим сюрпризом, а для окружающих — обычным делом. Предшествующие неделю-две в доме чувствовалось какое-то непонятное оживление, о котором, правда, вслух не упоминали и как бы не признавали, что оно есть. Я же понял, что от меня что-то скрывают, только когда однажды ночью раздался вопль младенца. Пронзительный и несомненный, прозвучал он внутри дома, где еще вчера никакого младенца не было. Однако утром о ночном крике никто даже не упомянул. Никто и помыслить не мог о том, чтобы открыто сказать о таком деле, пока вызванный инспектор не выдаст свидетельство о том, что это человеческое дитя, соответствующее Истинному Образу. Если же, к несчастью, окажется, что младенец в чем-то отклоняется от Истинного Образа и тем самым не подлежит официальному признанию, то все и дальше не будут знать о его существовании и весь этот достойный сожаления инцидент будет считаться несостоявшимся.

Как только рассвело, отец послал верхового за инспектором, и в ожидании его прибытия все в доме пытались скрыть свое беспокойство, притворяясь, что начинается самый обычный день.

По мере того как время шло, притворяться становилось все труднее. Верховой вернулся без инспектора, хотя человек с положением и влиянием моего отца мог бы рассчитывать на его немедленный приезд. Инспектор очень вежливо просил передать, что приложит все старания к тому, чтобы побывать у нас в течение дня.

Даже добропорядочному человеку не рекомендуется ссориться с местным инспектором и во всеуслышание обзывать его нехорошими словами. У инспектора всегда найдется способ поквитаться.

Отец очень разозлился. Злость его усиливалась тем, что обычай не позволял ему назвать причину вслух. Кроме того, он прекрасно понимал, что инспектор злит его намеренно. Все утро отец слонялся по двору и по дому. Время от времени, придираясь к какой-нибудь мелочи, он взрывался, вымещая на ком-нибудь свое дурное настроение, так что все вокруг ходили на цыпочках и работали изо всех сил, лишь бы не привлечь его внимание. Никто не осмеливался объявить о рождении ребенка, пока он не был официально осмотрен и одобрен. Чем дальше откладывалось формальное объявление, тем больше сплетен распускали злые языки о причинах задержки. Поэтому человек с положением обычно мог рассчитывать на выдачу свидетельства в самый кратчайший срок. А пока, раз даже слово «ребенок» не дозволялось упомянуть ни прямо, ни косвенно, мы должны были делать вид, что мать лежит в постели из-за простуды или какого-нибудь другого недомогания.

Сестра Мэри время от времени исчезала в комнате матери и, появляясь оттуда, старалась скрыть свое волнение, громко отдавая многочисленные распоряжения по хозяйству. Я тоже чувствовал себя обязанным держаться поблизости, чтобы не пропустить момент объявления новостей. Отец бродил туда-сюда как неприкаянный.

Всеобщее напряжение усугублялось тем, что, как всем было известно, в двух последних подобных случаях свидетельства не выдали. Отец, несомненно, ясно представлял себе (и, безусловно, инспектор знал об этом), что многие за его спиной рассуждают о том, как он поступит, если свидетельства не будет и на сей раз. Закон разрешал в этом случае отцу отослать мать из своего дома навсегда. Пока же, так как бегать за инспектором было невежливо и недостойно, оставалось только терпеливо ждать.

Лишь в середине дня во двор вступил пони инспектора. Отец взял себя в руки и вышел навстречу. Он так старался быть церемонно вежливым, что чуть не задохнулся от усилия, но и тогда инспектор спешить не стал. Неторопливо он слез с седла и, беседуя о погоде, прошествовал в дом. Отец с побагровевшим лицом передал его с рук на руки Мэри, которая и повела его в комнату матери. Наступил самый страшный момент ожидания.

Мэри потом рассказывала, что инспектор томительно долго, хмыкая и экая, подробнейшим образом рассматривал ребенка. Наконец с непроницаемым лицом он вышел из комнаты. В нежилой парадной гостиной он сел за стол и довольно долго чистил и заострял кончик пера. В конце концов он достал из бумажника форму и четким почерком написал, что официально свидетельствует о том, что ребенок является истинным человеческим существом женского пола, не имеющим никаких заметных отклонений. Затем он задумчиво, как бы не вполне удовлетворенно, перечитал написанное. Рука его помедлила в воздухе над листом, прежде чем он поставил дату и подпись. Потом он присыпал написанное песком, тщательно стряхнул лист и передал разъяренному отцу, все еще сохраняя на лице выражение некоторой неуверенности. Отец прекрасно понимал, что никаких сомнений у инспектора, конечно, не было, иначе он потребовал бы второго мнения.

Рождение Петры можно было наконец обнародовать. Мне торжественно сообщили, что у меня появилась новая сестра, и повели посмотреть на нее. Она лежала в колыбели у постели матери, розовая и такая сморщенная, что я не мог понять, почему инспектор так уж уверен на ее счет. Тем не менее никаких заметных неправильностей у нее не было, и свое свидетельство она получила. Никто не мог бы упрекнуть в этом инспектора: она казалась вполне нормальной, обычный новорожденный младенец, не лучше и не хуже других…

Пока мы по очереди смотрели на нее, кто-то начал звонить в колокол на конюшне, как полагалось в таких случаях. Все на ферме прекратили работу, и вскоре мы собрались на кухне для благодарственной молитвы.

Через два или три дня после рождения Петры я случайно познакомился с такой главой нашей семейной истории, которую предпочел бы не знать вовсе.

Я тихонько сидел в комнате, примыкающей к спальне родителей, где моя мать еще лежала в постели. Было это и случайно, и не случайно. Здесь находилось мое новейшее укрытие, где я прятался после полуденной трапезы, пока все не расходились по делам, и тогда я мог улизнуть, не получив никаких поручений. До сих пор никто не догадывался, где меня искать, а мне надо было переждать всего каких-нибудь полчаса. Обычно эта комната оказывалась очень удобной для моей цели, но сейчас в ней надо было двигаться осторожно, на цыпочках, потому что глинобитная перегородка между комнатами вся пошла трещинами, и мать могла меня услышать.

В тот день только я решил, что прошло достаточно времени для того, чтобы все успели заняться своими делами, как к дому подъехала двуколка. Я мельком увидел в окно, что правит ею тетя Хэрриет. Я видел ее всего восемь или девять раз в жизни, потому что она жила в 15 милях от нас, ближе к Кентаку. Она мне очень нравилась. Была она на три года моложе моей матери и на первый взгляд очень на нее похожа, но ее черты лица смотрелись как-то мягче, и поэтому общее впечатление оказывалось совершенно другим. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что я вижу свою мать, но такую, какая она могла бы быть… Какой мне хотелось бы ее видеть. С тетей Хэрриет было легче разговаривать, она не обладала этой убийственной манерой слушать словно лишь для того, чтобы сделать тебе замечание.

Осторожно, в одних чулках, я пробрался к окну и наблюдал, как она привязала лошадь и, взяв из повозки какой-то белый сверток, внесла его в дом. Она, по-видимому, никого не встретила, потому что спустя несколько мгновений ее шаги прозвучали рядом с моей дверью, и задвижка соседней комнаты щелкнула.

— Хэрриет, ты? — В голосе матери звучало не только удивление, но и неодобрение. — Так скоро? Ты что, везла маленького ребенка в такую даль?

— Я знаю, — сказала тетя Хэрриет виноватым голосом, — но у меня не было выхода, Эмили. У меня не было выхода. До меня дошел слух, что твой ребенок родился раньше срока, поэтому я… О, вот она! Какая прелесть, Эмили. Какой чудесный ребенок!

Наступило молчание. Потом она добавила:

— Моя тоже прелесть. Правда, она очаровательна?

Они стали обмениваться взаимными поздравлениями, совсем мне неинтересными. Я считал, что все младенцы похожи друг на друга как две капли воды. Мать сказала:

— Дорогая моя, я очень рада за тебя. А как, должно быть, счастлив Генри!

— Разумеется, он счастлив, — ответила тетя Хэрриет, но произнесла она это как-то не так. Даже я это понял. Она торопливо продолжала: — Моя девочка родилась неделю назад. Я не знала, что делать. А потом я услышала, что твой ребенок родился раньше срока и тоже девочка. Это было так, словно Бог ответил на мою молитву.

Она замолчала, а потом добавила — как бы между прочим, однако у нее это вышло неубедительно:

— Ты получила на нее свидетельство?

— Конечно, — резко, почти оскорбленно ответила мать. Я знал, какое выражение лица бывает у нее при таком тоне. Когда она снова заговорила, голос ее прозвучал неприятно и требовательно: — Хэрриет! Не хочешь ли ты сказать, что у тебя нет свидетельства?

Тетя ничего не ответила, но мне показалось, что я услышал сдавленное рыдание.

Мать холодно и настойчиво повторила:

— Хэрриет, дай мне рассмотреть этого ребенка как следует.

Некоторое время я не слышал ничего, кроме приглушенного рыдания тети Хэрриет.

Потом она сказала прерывистым голосом:

— Это такая мелочь, ты же видишь. Ничего особенного.

— Ничего особенного?! — отрезала мать. — Ты имела наглость привезти в мой дом свое чудовище и говоришь мне, что это ничего особенного?!

— Чудовище! — Тетя Хэрриет застонала, как будто ее ударили по лицу. — О-о-о…

Немного погодя мать сказала:

— Неудивительно, что ты не осмелилась позвать инспектора.

Тетя Хэрриет продолжала плакать. Мать подождала, пока ее рыдания затихли, и спросила:

— Я хочу знать, Хэрриет, почему ты сюда явилась? Почему привезла ее сюда?

Тетя Хэрриет высморкалась. Когда она заговорила, голос ее звучал тускло и невыразительно.

— Когда она родилась… когда я ее увидела, я хотела умереть. Я знала, что ее никогда не одобрят, хотя это такая мелочь. Я не покончила с собой только потому, что подумала, может, мне как-то удастся ее спасти. Я люблю ее. Она прелестный ребенок… за исключением этого. Ведь это так, правда?

Мать ничего не сказала. Тетя Хэрриет продолжала:

— Сама не знаю на что, но я надеялась. Я знала, что смогу сберечь ее некоторое время, пока они ее не заберут. Хотя бы месяц, который дают на уведомление. Я решила, что она будет со мной хотя бы это время.

— А Генри? Что он сказал?

— Он… он сказал, что мы должны уведомить сразу, но я не позволила ему. Я не могла, Эмили. Я НЕ МОГЛА. Боже мой, в третий раз! Я сохранила ее и молилась, молилась и надеялась. А потом, когда я услышала, что твой ребенок родился раньше срока, я подумала, что, может быть, Бог ответил на мои молитвы.

— Ну уж прости, Хэрриет, — холодно сказала мать, — я сомневаюсь, что одно связано с другим. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Я подумала, — продолжала тетя Хэрриет, упавшим голосом, выдавливая из себя слово за словом. — Я подумала, что если бы я оставила своего ребенка у тебя, а твоего взяла с собой… Одолжила…

Мать потрясенно ахнула, она не находила слов.

— Только на день или два, только чтобы получить свидетельство, — упрямо продолжала тетя Хэрриет. — Эмили, ты моя сестра. Моя сестра. Ты единственный человек в мире, который может помочь мне сохранить моего ребенка.

Она снова заплакала. Сначала наступило долгое молчание, потом голос матери произнес:

— За всю свою жизнь я не слышала ничего более возмутительного. Прийти сюда и ПРЕДЛОЖИТЬ МНЕ участвовать в аморальном и преступном заговоре… По-моему, ты сошла с ума, Хэрриет. Подумать, что я одолжу… — Она оборвала фразу, услышав в коридоре тяжелые шаги отца.

— Джозеф, — сказала она, как только он вошел, — прогони ее прочь. Прикажи ей оставить наш дом… и забрать с собой ЭТО.

— Но, дорогая моя, — недоуменно сказал отец, — это же Хэрриет.

Мать подробно объяснила происходящее. Тети Хэрриет не было слышно. Когда мать закончила, отец недоверчиво спросил:

— Это правда? Почему ты сюда приехала?

Медленно, устало тетя Хэрриет проговорила:

— Это третий раз. Они снова заберут моего ребенка, как взяли тех двух. Я не смогу этого вынести. Больше не смогу. Генри, наверное, выгонит меня. Он найдет другую жену, которая родит ему правильных детей. У меня ничего не остается в жизни, ничего. Я пришла сюда, надеясь и не надеясь на помощь и участие. Эмили — единственный человек, который мог бы мне помочь. Теперь я вижу, какая была глупая, что вообще надеялась…

Никто ей не ответил.

— Хорошо. Я понимаю. Я сейчас уйду, — сказала она мертвым голосом. Но отец не был бы самим собой, если бы не высказал ей до конца свое мнение:

— Я не могу понять, как осмелилась ты прийти сюда, в богобоязненный дом, с таким предложением. Хуже всего то, что ты не выказала ни крупицы стыда и раскаяния.

Тетя Хэрриет ответила более твердым голосом:

— Почему я должна их выказывать? Я не сделала ничего постыдного. Я не опозорена, я всего лишь побеждена.

— Тебе не стыдно? — повторил отец. — Не стыдно произвести на свет надругательство над твоим Творцом? Не стыдно пытаться вовлечь собственную сестру в преступный сговор? — Он набрал побольше воздуха, и голос его загремел, как с амвона: — Враги Господни окружают нас. Они хотят поразить Его через наше посредство. Неустанно стремятся они исказить Истинный Образ; через сосуды слабые пытаются они осквернить нашу расу. Ты согрешила, женщина! Обрати к себе глаза свои и сердце свое, и ты убедишься, что ты согрешила. Грех твой ослабил нашу защиту, и враг Господень поразил нас через тебя. Ты носишь крест на платье своем, чтобы он охранял тебя, но не носила ты его всегда в сердце своем. Не бдела ты неустанно над чистотой. И вот произошло Отклонение, а отклонение, любое отклонение от Истинного Образа, есть Богохульство! Ты произвела на свет скверну.

— Один несчастный младенец!

— Младенец, который, если бы тебе удалось то, что ты задумала, вырос бы и имел потомство и тем распространял скверну свою, пока все вокруг не стали бы мерзкими Мутантами. Именно так происходило с тех пор там, где слабы были вера и воля. Но здесь, с нами, этого никогда не случится. Наши праотцы были отпрысками от верного корня, и они передали свою веру нам. Так неужели тебе будет дозволено предать нас всех? Чтобы все добытое предками нашими пропало втуне? Позор и срам тебе, женщина! Теперь иди! Иди домой в унижении, а не гордыне. Уведомь о своем ребенке согласно закону. А потом принеси покаяние, чтобы очиститься. И молись! Тебе о многом надо молиться. Ты богохульствовала, не только произведя на свет лживый образ, но в своей гордыне ты противопоставила себя закону и согрешила в намерении. Я милосерден. Я не обвиню тебя в этом перед законом. Ты должна будешь сама очистить свою душу, стать на колени и молиться. Моли Бога простить тебе этот твой грех в намерении, равно как и другие твои грехи.

Послышались два легких шага. Ребенок закряхтел, когда тетя Хэрриет взяла его на руки. Она подошла к двери, откинула задвижку и остановилась на пороге.

— Я буду молиться, — сказала она. — Да, я буду молиться. — Она замолчала и потом продолжала более твердым и жестким голосом: — Я буду молить Бога ниспослать в этот ужасный мир милосердие и жалость к слабым, любовь к несчастным и неудачливым. Я спрошу Его, действительно ли это Его воля, чтобы страдало дитя и была проклята душа его из-за маленького порока на теле… А еще буду молить Его, чтобы сердца самодовольных ханжей были разбиты…

Дверь закрылась, и я услышал, как она медленно прошла мимо по коридору. Осторожно вернувшись к окну, я увидел, как она покинула дом и бережно положила сверток в повозку. Несколько мгновений она стояла, глядя на него, затем отвязала лошадь, влезла на сиденье и взяла сверток на колени, придерживая его одной рукой и прикрывая плащом.

Она обернулась и так запечатлелась в моей памяти навсегда. Ребенок, лежащий на изгибе руки, как в колыбели, полураспахнутый плащ, верх коричневого обшитого шнуром креста на ее тускло-желтом платье и невидящие глаза на окаменевшем, обращенном к дому лице…

Потом она тряхнула вожжами и уехала. За моей спиной в соседней комнате отец продолжал свою речь:

— Это ересь! На попытку подмены еще можно смотреть сквозь пальцы: у женщин в такой момент иногда бывают странные идеи. Я был готов не обратить на это внимания, конечно, при условии, что о ребенке уведомят. Но ересь — это совершенно другое дело. Она не только бесстыдная, но и опасная женщина. Я никогда бы не поверил, что твоя сестра способна на такую безнравственность. Как могла она подумать, что ты будешь ей потворствовать, когда известно, что ты сама дважды должна была приносить покаяния. Проповедовать в моем доме ересь! Этого спускать нельзя.

— Может быть, она не понимала, что говорит, — раздался неуверенный голос матери.

— Пора бы ей это понять. Наш долг проследить, чтобы она поняла.

Мать начала было отвечать, но голос ее дрогнул, и она заплакала. Никогда раньше я не слышал ее плача и не видел ее слез. Отец продолжал объяснять необходимость Чистоты не только в мыслях, но в душе и в поведении, и особенно важность всего этого для женщин. Он все еще говорил, когда я тихонько на цыпочках удалился. Мне, конечно, было очень любопытно знать, что за «мелочь» оказалась неправильной у ребенка — может быть, это просто был лишний палец на ноге, как у Софи. Но этого я так и не узнал.

Когда на другой день мне сообщили о том, что тело тети Хэрриет нашли в реке, ни о каком ребенке речи не шло…

8

Отец включил имя тети Хэрриет в наши молитвы того дня, когда пришло это известие, но позже никто никогда о ней не упоминал. Как будто ее стерло из памяти у всех, кроме меня. А мне она запомнилась настолько ярко, что приобрел зрительный образ даже тот момент, когда я только слышал ее: женщина с поднятой головой и выражением безнадежности на лице и еще звучный голос: «Я не опозорена, я всего лишь побеждена». И, конечно, тот последний миг, когда я видел ее из окна, а она глядела на наш дом.

Никто не рассказывал мне, как она умерла, но я сам догадался, что это вовсе не случайность. Я многого не понял из того, что подслушал, но все-таки это было самым тревожным событием из всех, с какими мне доводилось сталкиваться до тех пор. Оно испугало меня. Я почувствовал неуверенность в собственной безопасности, причем почему-то гораздо большую, чем после истории с Софи. Несколько ночей подряд мне снилась река, в воде тетя Хэрриет, она прижимает к груди белый сверток, а волосы ее струятся по воде и колышутся вокруг бледного лица с широко открытыми невидящими глазами. Я был очень напуган…

Все это произошло только из-за того, что ребенок немного отличался от других детей. У него оказалось что-то лишнее или не хватало чего-то, так что он не соответствовал в точности Определению. Была какая-то «мелочь», которая делала его не совсем правильным, не совсем таким, как другие…

«Мутант», — сказал мой отец. Мутант. Я вспомнил выжженные на досках надписи, речь странствующего проповедника… Какое презрение звучало в его голосе, когда он гремел с кафедры: «Да будет проклят Мутант!»

Да будет проклят Мутант… Мутант — враг не только всего человечества, но и всех Божьих тварей и растений. В нем семя Дьявола, неустанно стремящегося к размножению, дабы разрушить божественный порядок и превратить нашу землю, оплот воли Божьей в мире, в край без закона, как на юге, где, как говорил дядя Аксель, растения, животные и почти все человеческие существа производят на свет искажения. Где правильная природа уступила место неузнаваемым существам, где пышно разрастаются чудовищные растения и где дух Зла издевается над Господом Богом, воплощая в жизнь непристойные фантазии.

Всего лишь маленькое отличие, «мелочь», была первым шагом к этому… Я очень усердно молился в те ночи.

— Боже, — просил я, — пожалуйста, позволь мне быть таким, как все люди. Я не хочу быть другим. Сделай так, чтобы утром я проснулся таким, как все. Прошу тебя, Боже, сделай это. Ну пожалуйста!

Но утром, когда я начинал проверять себя, я быстро соединялся с Розалиндой или с кем-нибудь другим из наших и понимал, что молитва ничего не дала. Я снова должен был встать с постели таким же, как лег в нее накануне, а потом идти в большую кухню и садиться завтракать за стол лицом к надписи, которая перестала быть просто частью обстановки комнаты и, казалось, таращилась на меня словами: «ПРОКЛЯТ МУТАНТ ПЕРЕД БОГОМ И ЛЮДЬМИ!»

И страх мой не проходил…

На шестой день, после того как пять ночей молитв ни к чему не привели, дядя Аксель поймал меня на выходе из-за стола и сказал, чтобы я помог ему чистить плуг. Мы поработали часа два, а потом он объявил передышку, и мы вышли из кузницы посидеть на солнышке, привалившись к стене. Он дал мне кусок овсяной лепешки, и некоторое время мы молча жевали. Потом он сказал:

— А теперь выкладывай.

— Что выкладывать? — тупо спросил я.

— Что с тобой случилось такое, что ты последние дни выглядишь больным. Что тебя тревожит? Кто-нибудь узнал о вас?

— Нет, — ответил я, и лицо его просветлело.

Тогда я рассказал ему о тете Хэрриет и ее ребенке. Договаривал я сквозь слезы: такое было облегчение поделиться с кем-нибудь этой историей.

— Это все ее лицо, когда она отъезжала, — объяснил я. — Я никогда ни у кого не видел такого лица. Мне оно все время чудится в воде.

Кончив говорить, я поднял глаза. Лицо дяди Акселя было угрюмым, уголки рта опустились, он был мрачен, как никогда.

— Так вот оно в чем дело. — Он покивал.

— Все из-за того, что ребенок был не такой, — повторил я. — И Софи тоже была не такая… Я раньше не понимал как следует… Дядя Аксель, я боюсь… Что сделают со мной, когда узнают, что я другой?..

Он положил руки мне на плечо.

— Об этом никто никогда не узнает, — снова повторил он мне. — Никто, кроме меня, а я — не страшно.

Но теперь эти слова не утешали, как раньше.

— Но ведь один замолчал, — напомнил я. — Может быть, его обнаружили?..

Он покачал головой:

— На этот счет, Дэви, можешь быть спокоен. Я выяснил, что примерно в то время, как ты говоришь, погиб один мальчик. Его звали Уолтер Брент, девяти лет от роду. Там валили лес, а он рядом дурачился, и его, беднягу, зашибло деревом.

— Где это было? — спросил я.

— Миль девять или десять от нас, на ферме у Чиппинга.

Я постарался вспомнить направление. Да, ферма Чиппинга подходила, и случай был как раз такой, какой соответствовал внезапному необъяснимому молчанию. Без всяких плохих чувств к неизвестному Уолтеру я надеялся, что все объяснялось именно этим. Дядя Аксель заговорил снова:

— Нет никакого резона, чтобы кому бы то ни было вас обнаружить. По вам ничего не заметно. Они узнают только в том случае, если вы сами им это позволите. Учись следить за собой, Дэви, и они ничего никогда не узнают.

— Что они сделали с Софи? — в который раз спросил я, но он опять уклонился от ответа и продолжал:

— Помни, что я тебе рассказывал. Они считают себя соответствующими Истинному Образу, но знать этого наверняка не могут. Даже если Прежние Люди были точно такие же, как они и я, что из того? Да, я знаю, что о Прежних Людях рассказывают сказки, какими они были замечательными, и каким замечательным был их мир, и как однажды мы снова получим обратно все, что имели они. Но во всех этих рассказах много чепухи, а если и есть в них доля правды, то что хорошего стараться идти по их стопам? Куда делись они и их замечательный мир?

— Бог наслал на них Бедствие, — процитировал я.

— Конечно, конечно. Ты нахватался слов у проповедников, это уж точно. Сказать так легко. Трудно понять, что это, собственно, означает, особенно если ты повидал свет. Бедствие — это не просто бури, ураганы, потопы, пожары и тому подобное, а все это вместе взятое, да еще похуже. Оно создало Черные Берега, и руины, светящиеся по ночам, и Дурные Земли. Наверное, в Содоме и Гоморре было что-то в этом роде, только Бедствие принесло все это в больших размерах. Чего я не понимаю, так это то странное, что оно сотворило с уцелевшими.

— Кроме Лабрадора, — предположил я.

— Не кроме Лабрадора, а просто на Лабрадоре и Ньюфе поменьше, чем в других местах, — поправил он. — Что же такое произошло? Почему так случилось? Я почти могу понять, что Бог, когда рассердится, может уничтожить все живое и весь мир в придачу, но я не могу понять, откуда эта неустойчивость, эта каша отклонений. Это бессмысленно!

Я не понимал, что его смущает. В конце концов, Бог ведь всемогущ, а значит, может сделать все, что захочет. Я попытался объяснить дяде Акселю, но он покачал головой.

— Мы приучены, Дэви, верить, что Бог разумен. Мы погибли бы, если бы это было не так. Но то, что произошло там, — он повел рукой в сторону горизонта, — то, что там произошло, НЕ разумно, совсем не разумно. Это было что-то очень мощное, но что-то, что лежит вне мудрости Божьей. Так что же это было? Что это могло быть?

— Но Бедствие… — начал я.

Дядя Аксель нетерпеливо дернулся.

— Это просто слово. Потускневшее зеркало, которое уже ничего не отражает. Проповедникам полезно было бы самим это понять. Разобраться во всем этом они бы не разобрались, но хотя бы стали задумываться. Они могли бы спросить себя: «Что мы делаем? Что мы проповедуем? Какими на самом деле были Прежние Люди? Что они сделали такого, что навлекли на себя и на весь мир такое страшное несчастье?» И через некоторое время они бы, может быть, сказали: «Правы ли мы? Бедствие сделало мир совершенно другим. Можем ли мы надеяться снова построить такой мир, какой утратили Прежние Люди? Стоит ли пытаться делать это? Чего мы достигнем, если снова построим его точно таким же? Того, что он снова завершится повторным Бедствием?» Потому что совершенно ясно, парень, что как ни замечательны были Прежние Люди, они все-таки делали ошибки. Но никто не знает и, по всей видимости, не узнает, в чем они были мудры, а в чем ошибались.

Большая часть того, что он говорил, прошла мимо меня, но общий смысл я как будто уловил. Я сказал:

— Но, дядя, если мы не будем стараться походить на Прежних Людей и пытаться восстановить те вещи, которые были утрачены, что же мы будем делать?

— Мы могли бы попытаться быть самими собой и строить этот мир — мир, который есть, а не тот, который был и ушел.

— Я не совсем понимаю, — сказал я. — Вы имеете в виду, что не надо морочить себе голову Истинным Образом, Истинной Породой? Не обращать внимания на Отклонения?

— Не совсем так. — Он искоса поглядел на меня. — Ты слышал ересь от своей тети, что же, вот теперь еще немного ереси от твоего дяди. Как ты считаешь, что делает человека человеком?

Я начал было читать Определение. Он оборвал меня через пять слов.

— Не то! — сказал он. — Восковая кукла может обладать всеми этими признаками и все равно быть восковой куклой. Разве не так?

— Пожалуй, так…

— Значит, то, что делает человека человеком, находится у него внутри.

— Душа? — предположил я.

— Нет, — сказал он. — Души — это всего лишь жетоны для церквей, чтобы их собирали. Все по одной цене, как гвозди. Нет. То, что делает человека человеком, — это разум. Это не вещь, это качество. Разумы не все одинаковы. Есть получше, есть похуже, и чем они лучше, тем больше они значат. Видишь, к чему мы пришли?

— Нет, — сознался я.

— Дело вот в чем, Дэви. Я полагаю, церковники более или менее правы насчет большинства отклонений. Только не по тем причинам, о которых они говорят. Они правы, потому что большинство отклонений никчемно. Допустим, они позволят какому-то отклонению жить, как нам. Что будет в этом хорошего? Сделают ли дюжина рук и ног, или пара голов, или выдвигающиеся глаза, сделают ли они его более человеком? Дадут ли ему больше человеческих качеств? Не дадут. Человек получил свою физическую форму — они называют ее Истинным Образом — раньше, чем он вообще узнал, что он человек. Только то, что потом произошло у него внутри, очеловечило его. Он обнаружил, что обладает тем, чего не имеет больше никто, — разумом. Это поставило его на другой уровень. Как большинство животных, человек физически был достаточно приспособлен к жизни, но у него появилось новое качество — разум. Разум находился еще только в зачатке, и человек стал развивать его. Это было единственное, что он мог развивать с пользой. Это единственный путь, открытый человеку, — отыскивать и развивать новые свойства своего разума. — Дядя Аксель задумчиво умолк. — На моем втором корабле был доктор, который рассуждал так же. Чем дальше я думаю об этом, тем больше я склоняюсь к тому, что в этом есть смысл. Так вот я и думаю, вышло как-то так, что ты, Розалинда и другие получили новое свойство разума. Молить Бога о том, чтобы он отнял его, неправильно. Это все равно что просить его сделать тебя слепым или глухим. Я знаю, против чего ты бунтуешь, Дэви, но увиливать — это не выход из положения. Простого выхода здесь нет. Ты должен приспособиться, посмотреть правде в глаза и решить, раз с тобой дело обстоит именно так, какое наилучшее применение ты можешь найти этому качеству и при этом не подвергнуть себя опасности.

Конечно, в тот раз я не мог хорошо проследить за ходом его мыслей. Но что-то осталось в памяти, а остальное я восстановил потом из более поздних разговоров. С годами я стал понимать больше, особенно когда Майкла отправили в школу.

В тот вечер я рассказал остальным об Уолтере. Мы жалели его, но каким облегчением было для всех узнать, что с ним просто произошел несчастный случай. И еще одна забавная деталь, которую я обнаружил: он приходился мне каким-то дальним родственником, фамилия моей бабушки тоже была Брент.

После этой истории мы сочли необходимым узнать имена друг друга, чтобы не мучиться неизвестностью, если подобное повторится. Теперь нас было восемь. Под этим я подразумеваю, что было восемь человек, способных разговаривать мыслями-образами. Существовали еще другие, иногда они посылали слабые образы, но такие невнятные и примитивные, что их не приходилось брать в расчет. Они напоминали людей, которые не совсем слепы, но могут лишь отличать день от ночи. Исходившие от них мысли-образы, улавливаемые нами, были непроизвольны и слишком расплывчаты и неопределенны, чтобы в них разобраться.

Остальные шестеро были: Майкл, который жил милях в трех к северу, Сэлли и Кэтрин с двух соседствующих ферм еще мили на две подальше, то есть сразу за границей примыкающего к нам района, Марк милях в десяти на северо-запад и Анна и Рэчель, две сестры, жившие на большой ферме всего в полутора милях к западу от нас. Самой старшей была Анна, ей давно уже исполнилось тринадцать лет; Уолтер Брент был младше всех на полгода.

Это заочное знакомство явилось второй стадией нашего обретения уверенности в себе. Каким-то образом оно дало нам утешение, ощущение взаимной поддержки. Со временем я заметил, что надписи и предостережения о Мутантах уже не лезут со стен прямо на меня. Они как будто поблекли и слились с общим фоном. Воспоминания о тете Хэрриет и Софи не то чтобы стерлись, но по крайней мере не вспыхивали в моей голове так пугающе и так часто. К тому же вскоре у меня появилось много новых поводов для размышлений, и это помогло мне больше всего.

Я уже говорил, что обучение наше сводилось в основном к письму, элементарному счету и чтению нескольких простых книг, а так же Библии и «Покаяний», которые совсем не были ни простыми, ни легкими для понимания. Плохое подспорье в жизни. Родителей Майкла оно удовлетворить никак не могло, и они отправили его в школу в Кентак. Там он стал изучать предметы, которые нашим старушкам и не снились. Естественно, он захотел, чтобы мы все тоже об этом узнали. Сначала нам мешало непривычно большое расстояние, и мы воспринимали Майкла неясно. Вскоре, однако, после нескольких недель тренировки мы стали улавливать его мысли гораздо четче и лучше, так что он смог передавать нам почти все, чему его учили. Некоторые вещи, которые он не совсем понимал сам, становились даже яснее, когда мы обдумывали их все вместе, и таким образом мы тоже немножко ему помогали. Нас очень радовало то, что он почти всегда был первым в классе. Какое громадное удовлетворение приносило нам узнавание нового! Это помогало разобраться в целом ряде запутанных проблем. Я начал лучше понимать многое из того, о чем говорил дядя Аксель, но вместе с тем это впервые заставило нас почувствовать неотвратимость тех осложнений, от коих нам не суждено было никогда избавиться. Очень скоро нам стало трудно скрывать наши знания, которые, по мнению взрослых, нам иметь не полагалось. Нужно было иметь большую выдержку, чтобы промолчать при виде простейших ошибок, совершаемых другими, или терпеливо выслушивать глупые рассуждения, основанные на неправильных представлениях, или делать что-либо привычным способом, зная лучший…

Бывали, конечно, и очень неприятные, скользкие моменты: небрежное замечание, которое вызывало у кого-то удивление, нотка нетерпения по отношению к тем, кого следовало уважать, неожиданное предложение… но этих оплошностей мы делали мало, потому что ощущение опасности у всех нас было очень острым. Мы как-то ухитрялись (осторожностью, быстрой оговоркой, удачей) избежать прямых подозрений и почти целых шесть лет вести двойную жизнь таким образом, что опасность не усиливалась.

Так продолжалось до того дня, когда мы неожиданно обнаружили, что теперь нас не восемь, а девять.

9

Самое забавное, что девятой оказалась моя сестра Петра. Она выглядела такой нормальной… Нам никогда в голову не приходило ничего подобного. Никому из нас. Она была такой веселой крошкой, с младенчества такой хорошенькой, с прелестными золотыми кудряшками. До сих пор она стоит у меня перед глазами, малышка в ярком платьице. Она носится туда-сюда, крепко прижимая к себе жуткую косоглазую куклу, безумно ею любимую. И сама она была похожа на игрушку. Как все дети, она получила свою долю синяков и ушибов, вдоволь было слез, смеха, торжественной серьезности и трогательной доверчивости. Я очень любил ее. Все, даже отец, как будто сговорились ее избаловать, но, к счастью, безуспешно. Никогда, даже случайно, не забредала мне в голову мысль о каком-то ее отличии от окружающих, пока внезапно…

Была жатва. Мы вшестером работали на двенадцатиакровом поле, двигаясь друг за другом лесенкой. Я как раз решил передохнуть, отдал свой серп другому работнику и стал помогать складывать снопы, как вдруг меня ударило… Совершенно внезапно. Я никогда не испытывал ничего подобного. Только что я умиротворенно, неторопливо связывал и поднимал на скирду снопы, а в следующее мгновение меня как будто треснули по голове — изнутри. Наверное, я зашатался. А потом стало больно, какой-то требовательный зов зацепил, как крючком, мой мозг и настойчиво тянул. Не было никакого сомнения, особенно в эти первые ошеломляющие минуты, идти или не идти. Я повиновался, не рассуждая. Уронив сноп, который держал в руке, я бросился не разбирая дороги через все поле. Мимо мелькали изумленные лица, я продолжал бежать, не ведая почему, зная только, что это неотложно. Поперек поля, по тропинке, через забор, вниз по Восточному пастбищу, к реке…

Скатываясь по косогору, я видел на той стороне реки поле Энгуса Мортона. Его пересекала тропинка, ведущая к пешеходному мостику, а по тропинке мчалась, как ветер, Розалинда. Я продолжал бежать: вниз на берег, через мостик, вдоль реки, к глубоким прудам. Без малейшего колебания я пробежал ко второму пруду и с разбегу бросился в него. Вынырнул я совсем рядом с Петрой. Она упала в воду на самом глубоком месте около крутого берега и держалась за маленький кустик. Он уже совсем согнулся, и его корни должны были вот-вот вырваться из земли. В два гребка я подплыл к ней и ухватил под мышки. Насилие над моим мозгом стало слабеть, слабеть и совсем исчезло. Я подплыл с ней к более пологому берегу, где было легче выйти из воды. Когда я почувствовал дно и смог встать на ноги, то увидел выглядывающее из кустов потрясенное лицо Розалинды.

— Как это было? — спросила она дрожащим голосом, приложив руку ко лбу. — Кто смог сделать такое?

Я ответил.

— Петра? — повторила она недоверчиво.

Я вынес сестренку на берег и положил на траву. Она была в совершенном изнеможении, почти без сознания, но ничего более страшного с ней вроде бы не произошло.

Розалинда подошла и опустилась на траву около нее с другой стороны. Мы посмотрели на фигурку в мокром платье, на потемневшие спутавшиеся кудряшки, потом друг на друга.

— Я не знал, — сказал я. — Я понятия не имел, что она такая же, как мы.

Розалинда приложила руку к лицу, пальцы к вискам. Медленно покачав головой, она посмотрела на меня тревожными глазами и сказала:

— Не такая же. Вроде нас, но не такая же. Никто из нас не может так приказывать. Она сильнее нас.

В это время стали подбегать другие люди: те, кто последовал за мной с нашего поля и с той стороны реки, те, кто не мог понять, что заставило Розалинду вырваться из дома так, будто он загорелся. Я поднял на руки Петру, чтобы нести ее домой. Один из жнецов озадаченно посмотрел на меня:

— Но как ты узнал? Я ничего не слышал.

Розалинда повернулась к нему с недоверчиво удивленным видом:

— Да что вы? Не слышать, как она орала? Я думаю, кто не оглох, слышал ее на полпути к Кентаку.

Человек недоуменно покачал головой, но тот факт, что мы оба, каждый в отдельности, услышали крик, оказался достаточным, чтобы сбить с толку.

Я ничего не сказал. Я был занят, отбиваясь от взволнованных вопросов наших, умоляя их подождать, пока я и Розалинда останемся одни и сможем уделить им внимание, не вызывая подозрений.

Этой ночью, впервые за много лет, я снова увидел когда-то привычный сон. Только на этот раз, когда заблестел нож в высоко занесенной руке моего отца, Отклонение, бившееся от страха в его левой руке, было не теленком и не Софи, а Петрой. Я проснулся в холодном поту от ужаса. На следующий день я попытался послать Петре мысли-образы. Мне казалось, что самое важное для нее — это узнать как можно раньше, что она не должна себя выдать. Я очень старался, но не мог войти с ней в контакт. Остальные тоже по очереди пытались, но никакого ответа не получили. Я раздумывал, не предупредить ли ее просто словами, но Розалинда была против этого.

— Очевидно, страх вызвал у нее такую реакцию. Если она сейчас не знает об этом, то, наверное, вообще не подозревает, как это произошло. Может получиться, что ты только усилишь опасность ненужными разговорами с ней об этом. Вспомни, ей ведь только шесть лет. Я считаю опасным и несправедливым взваливать на нее груз знания раньше, чем это станет необходимым.

Все согласились с мнением Розалинды. Мы все знали, как трудно следить за каждым своим словом, даже если иметь к этому многолетнюю привычку.

Мы решили отложить объяснение с Петрой до того момента, когда это сделается необходимым или когда она станет достаточно большой, чтобы понять наши предостережения. А до той поры мы будем время от времени пробовать, можем ли мы установить с ней контакт, и если нет, то оставим все как есть.

Мы не видели тогда никаких причин для изменения существующего положения вещей, да, пожалуй, и никакого другого выхода: если нас обнаружат, нам придет конец.

В последние несколько лет мы вместе узнавали об окружающих нас людях, о том, как они ко всему относятся. То, что пять-шесть лет назад казалось лишь опасной игрой, стало выглядеть мрачно, когда мы научились больше понимать. Существо дела не изменилось. По-прежнему мы считали, что нам необходимо скрывать свою истинную суть, если хотим уцелеть, то есть мы должны ходить, говорить, жить неотличимо от других людей. Мы обладали даром, чувством, которое, как горько жаловался Майкл, должно было бы быть благословением, а стало почти проклятием. Самый тупой, но нормальный человек оказывался счастливее нас, потому что ощущал свою принадлежность обществу. А у нас это чувство сопричастности отсутствовало, мы лишились всего твердого, положительного и были приговорены к существованию через отрицание: не открывать себя, не говорить, когда могли бы, не пользоваться тем, что знали, не обнаруживаться. Мы были обречены на жизнь в постоянном обмане, сокрытии и лжи. Перспектива этих постоянных ухищрений, которые будут сопровождать нас всю дальнейшую жизнь, злила Майкла больше остальных. В воображении он видел дальше нас, он ясно представлял себе все будущие ограничения, напрасные ожидания, но, как и все мы, никакого решения предложить не мог. Что касается меня, то мне вполне хватало ясного понимания того, что отказ от некоторых вещей — это способ выжить. Я только-только начинал сознавать пустоту в нашей жизни, вызванную отсутствием хоть какого-нибудь благого просвета. Единственное, что я приобретал, взрослея, это все обострявшееся сознание опасности. Особенно сильно я почувствовал это летним днем за год до того, как мы узнали о Петре.

Сезон был плохой. Мы потеряли три поля, и Энгус Мортон столько же. А всего в округе было сожжено 35 посевных участков. Весенний приплод домашних животных, особенно скота, дал самый высокий процент Отклонений за последние двадцать лет. Так было не только у нас, но и у всех в округе. По ночам из леса появлялось больше, чем раньше, диких кошек. Каждую неделю кого-то вызывали в суд за попытку сокрытия Отклонений в посевах или за необъявленный забой Отклонений скота и употребление их в пищу. В довершение всего было не менее трех общих для всего округа тревог из-за больших набегов Людей Зарослей. Получилось так, что как раз после третьего из них я наткнулся на старого Джекоба. Он перебрасывал на дворе навоз и тихо ругался себе под нос.

— Что случилось? — спросил я, останавливаясь около него. Он воткнул вилы в навоз и оперся на них. Сколько я себя помню, он всегда был «стариком, перекидывающим навоз». Я себе даже не представлял, что он мог заниматься чем-нибудь другим. Он повернул ко мне свое морщинистое лицо, почти скрытое седыми волосами и баками, из-за которых он всегда казался мне похожим на Илью-пророка.

— Бобы, — сказал он. — Мои проклятые бобы оказались неправильными. Сначала картошка, потом помидоры, потом салат, а теперь бобы. Не бывало еще такого года. С другими овощами случалось всякое, но кто и когда слышал об Отклонениях у бобов?

— Вы уверены? — спросил я.

— Уверен ли? Конечно, уверен. Думаешь, я в моем возрасте не знаю, как должны выглядеть бобы?

Его глаза сверкали на меня из-под кустистой седины.

— Действительно, плохой год, — согласился я.

— Плохой? Это разорение. Недели работ пошли прахом. Свиньи, овцы и коровы сожрали уйму хорошей еды только для того, чтобы наплодить мерзости. Люди уезжают, приезжают, так что человеку надо возиться с их делами, а не заниматься своей работой. На моем собственном клочке сада Отклонений как в аду. Плохо! Ты прав. И ручаюсь — будет хуже. — Он затряс головой. — Да, да, будет хуже, — повторил он с мрачным удовлетворением.

— Почему? — осведомился я.

— Это наказание Божье, — объяснил он. — И они заслужили его. Ни морали, ни принципов. Погляди на молодого Теда Норбета: слегка оштрафован за то, что спрятал выводок и успел съесть восемь из десяти прежде, чем его схватили за руку. Если б это мог узнать его отец, он бы поднялся из гроба. Да если бы он сделал что-нибудь подобное, хотя учти, он бы никогда до такого не дошел, но если бы сделал, знаешь, что бы он заработал?

Я отрицательно покачал головой.

— Он бы подвергся публичному посрамлению в воскресенье, неделе покаяния и штрафу в одну десятую всего имущества. — Старик говорил с вызовом. — Поэтому тогда и не находилось людей, которые творили такое. А теперь? Да что им небольшой штраф? — Он с отвращением сплюнул в навозную кучу. — Всюду одно и то же. Неряшество, распущенность, переливание из пустого в порожнее. Теперь это повсюду. Но Бог не даст над собой смеяться. Они снова навлекут на нас Бедствие. Этот сезон — только начало. Я рад, что я старик и не увижу конца. Но он грядет, помяни мое слово.

Эти правительственные ограничения, придуманные кучкой сопливых, трусливых, слабоумных болтунов из Риго! В них вся беда. Куча жалких политиканов и попов, которые должны бы, кажется, знать побольше остальных. Люди, которые никогда не жили в нестабильной местности и ничего в этом не понимают. Они, наверное, и Мутанта-то ни разу в жизни не видели, а сидят там у себя и год за годом урезают законы Божьи, считая, что все знают лучше нас. Неудивительно, что случаются такие сезоны, которые посылаются нам в предостережение. Но разве они поймут предостережение? Прислушаются к нему? — Он снова сплюнул. — Интересно, как, по их мнению, юго-запад сделался безопасным и пригодным для Божьих людей? Как, по их мнению, были уничтожены Мутанты и установлены стандарты Чистоты? Не штрафиками, которые можно платить хоть каждую неделю и не замечать. А уважением к закону и таким наказанием для тех, кто его нарушил, чтобы они чувствовали, что наказаны.

Когда мой отец был молодым, женщину, родившую ребенка, не соответствующего Образу, бичевали. А если она родила троих не по Образу, то у нее самой отбирали свидетельство, изгоняли или продавали. Вот они и заботились о своей чистоте и не забывали о молитвах. Отец мой считал, что именно потому и хлопот тогда было меньше с Мутантами, а когда они появлялись, их сжигали, как и другие отклонения.

— Сжигали! — воскликнул я.

Он посмотрел на меня и резко спросил:

— Разве не так очищаются от Отклонений?

— Да, — согласился я, — но это касается посевов, скота, а…

— А эти другие еще хуже, — отрезал он. — Это насмешка Дьявола над Истинным Образом. Конечно, их надо сжигать, как это делалось раньше. А что произошло? Эти слюнтяи из Риго, которые никогда не имели с ними дела, объявили: «Хотя они не люди, они смотрятся почти как люди, поэтому уничтожение выглядит как убийство или казнь, а это беспокоит некоторых». И поэтому, раз у каких-то слабаков не хватает решительности и веры, установлены новые законы о человекоподобных Отклонениях: от них нельзя очищаться, им надо позволить жить и умереть естественной смертью. Их надо пугнуть и оттеснить в Заросли или, если это дети, их надо там бросить и предоставить случаю. Это они считают более милосердным.

Хорошо хоть у Правительства хватает здравого смысла понимать, что они не должны иметь потомства, и принимать меры против этого. А что получается? Увеличивается количество набегов, вторжения охватывают все большие территории, а мы теряем время и деньги, сдерживая их. Все теряется из-за слюнтяйского подхода к главной проблеме. Какой толк в том, чтобы сказать «Да будет проклят Мутант» и при этом обращаться с ним как со сводным братом?

— Но ведь Мутант не виноват в том, что… — начал я.

— Не виноват, — ехидно засмеялся старик, — тигр тоже не виноват, что он тигр. Но ты убиваешь его. Ты не можешь позволить ему разгуливать на свободе у себя под боком. В «Покаяниях» говорится: «Огнем держи в чистоте породу Господню», но теперь, видите ли, Правительству это не подходит.

Подайте мне доброе старое время, когда человеку позволялось выполнять свой долг и содержать свое жилище в чистоте. А сейчас мы прямиком идем за новой порцией Бедствия. — Он продолжал бормотать, похожий на древнего злобного предсказателя несчастий. — Взять хотя бы все эти сокрытия. Они снова попытаются так делать, потому что не наказаны как следует. Женщины, родившие Богохульства, отправляются в церковь и говорят, что сожалеют и постараются больше этого не повторить; Энгус Мортон со своими конями-гигантами, «официально одобренным» издевательством над Законами о Чистоте… А проклятый инспектор думает только о том, чтобы удержаться на своем месте и не задеть кого-нибудь в Риго. Чего же людям удивляться, что наступают такие проклятые сезоны… — Он продолжал брюзжать и с отвращением плеваться, злобный старый фанатик…

Позже я спросил дядю Акселя, неужели есть люди, которые думают так же, как Джекоб. Он почесал подбородок и задумался:

— Многие из стариков. Они до сих пор считают себя лично ответственными за все. Как было до введения должности инспектора. Некоторые нестарые еще люди тоже так думают, но большинство из них хотят оставить все как есть. Они не так жестко придерживаются формы, как их отцы, и считают, что не важно, каким образом вести дела, лишь бы Мутанты не давали потомства и все шло своим путем. Но если несколько сезонов подряд будут нестабильными, как в этом году, не знаю, останутся ли они такими же спокойными.

— Почему в некоторые годы внезапно увеличивается процент Отклонений? — спросил я.

Он покачал головой:

— Не знаю. Говорят, это как-то связано с погодой. Начнется плохая погода, задуют ветры с юго-запада, и поднимается процент Отклонений, но не в тот же сезон, а на следующий. Говорят, что-то приносится ветром с Дурных Земель. Никто не знает что именно, но это похоже на правду. Старики считают, что это предостережение, напоминание о Бедствии, посылаемое нам, чтобы мы не сворачивали с правильного пути, и разглагольствуют об этом без передыху. Следующий год тоже будет плохим. Люди начнут больше прислушиваться к ним и будут пристальней высматривать козлов отпущения.

Напоследок он окинул меня долгим и задумчивым взглядом. Я понял намек и передал его остальным. Действительно, следующий сезон был почти таким же бедственным, как и предыдущий, и в самом деле у людей появилось стремление искать виноватых. Общественное мнение стало более нетерпимым к случаям сокрытия Отклонений, а это, в свою очередь, еще больше усиливало беспокойство, которое мы ощущали из-за того, что в нашу жизнь вошла Петра. После случая на реке мы, наверное, с неделю с особым вниманием прислушивались ко всем разговорам, опасаясь недобрых намеков на произошедшее, но никто ни о чем таком не говорил. Очевидно, все поверили, что я и Розалинда, с противоположных сторон, услышали крики Петры о помощи, естественно, очень слабые из-за большого расстояния. Мы вздохнули с облегчением, но ненадолго. Прошел всего лишь месяц, и у нас появился новый повод для тревоги: Анна объявила, что собирается замуж…

10

О своих намерениях Анна сообщила нам с каким-то вызовом. Сначала мы даже не приняли ее слова всерьез. Нам не верилось, не хотелось верить, что это не шутка. Во-первых, женихом был Алан Эрвин, тот самый Алан, с которым я когда-то дрался на берегу ручья, который донес на Софи. Родители Анны владели богатой, доходной фермой, лишь немногим уступавшей Вэкнаку, а Алан родился в семье кузнеца и сам собирался стать кузнецом. Ему это очень подходило: парень он был высокий и здоровый, но, кроме этого, ничем другим не отличался. Несомненно, родителям хотелось для Анны жениха получше, поэтому мы не думали, что из этой затеи что-нибудь выйдет.

Мы ошиблись. Каким-то образом ей удалось примирить с этой мыслью родителей, и состоялась официальная помолвка. Тогда мы встревожились не на шутку. Мы были вынуждены продумать возможные последствия, и то, что нам представилось, несмотря на всю нашу неискушенность, внушало тревогу. Майкл первым начал обсуждать с Анной наши опасения:

— Анна, этого делать нельзя. Ты этим сама себя погубишь. Это все равно что привязать себя к калеке. Подумай, Анна. Подумай хорошенько, что из этого выйдет.

Она сердито набросилась на него:

— Я не дура. Конечно, я все обдумала. Я думала больше, чем вам кажется. Я женщина, я имею право выйти замуж и иметь детей. Но вас только трое, а женщин пять. Не хочешь ли ты сказать, что две из нас вообще не должны выходить замуж? Не иметь своей жизни, своего дома? Если не так, то две из нас должны выйти замуж за нормальных. Я люблю Алана и намерена выйти за него. Вы должны быть мне благодарны: это ведь упростит жизнь остальным.

— Ты не права, — пытался спорить Майкл, — мы наверняка не единственные на свете. Где-нибудь за пределами наших возможностей связи должны быть еще такие же. Если мы немного подождем…

— Почему я должна ждать? Так может длиться всю жизнь. У меня есть Алан, а вы хотите, чтобы я потеряла годы, ожидая кого-то, кто, может быть, никогда не придет и кого, может быть, когда он появится, я возненавижу. Вы хотите, чтоб я отказалась от Алана и рисковала потерять все. А я не собираюсь делать этого. Я не просила судьбу, чтобы я стала такой, как мы, но я имею право получить от жизни то же, что и все. Да, это будет нелегко, но почему ты считаешь, что мне легче будет жить одной год за годом? Нам всем будет непросто, но никому не станет лучше, если две из нас навсегда откажутся от любви и семейной привязанности. Три из нас могут выйти замуж за вас троих. Что будет с двумя оставшимися? С теми двумя, которые останутся ни при чем? Они окажутся ни там, ни тут! Ты считаешь, что они должны лишиться всего? Это ты, Майкл, не все обдумал, и все вы. Я-то знаю, что собираюсь делать, а вы все не знаете, потому что никто из вас не влюблен, кроме Дэвида и Розалинды, и поэтому ни перед кем из вас такой вопрос не стоит.

В какой-то мере так оно и было. Но если мы и не обдумывали всего заранее, то хорошо помнили о проблемах насущных, а главной из них была необходимость постоянно притворяться, вести в своей собственной семье какое-то убийственное полусуществование. Больше всего мы мечтали о том, что когда-нибудь скинем с себя это бремя. Хотя мы не очень представляли себе, как этого достичь, одно мы понимали ясно: брак с «нормальным» в самое короткое время сделается невыносимым. Конечно, теперь дома нам всем приходилось несладко, но быть обреченным и дальше жить в тесной близости с человеком, не понимающим мысли-образы, казалось просто невозможным. Прежде всего любому из нас ближе все остальные из нашей компании, а не «нормальный человек», собственный муж или жена. С этими последними находилось бы меньше общего, это был бы фальшивый брак, в котором двое разделены пропастью более широкой, чем, скажем, языковая преграда, разделены чем-то, навсегда скрытым от одного из них. Это стало бы несчастьем: постоянное недоверие, неуверенность и, наконец, необходимость до конца жизни быть настороже, бояться промашки, а мы хорошо знали, что случайные оплошности просто неизбежны.

В сравнении с теми, кого знаешь по мыслям-образам, другие люди кажутся тупыми, какими-то недоумками. Я думаю, «нормальным» людям, неспособным разделить с нами образы-мысли, просто невозможно понять, до какой степени мы были частью друг друга. Как им представить себе, что значит «думать вместе», когда два разума могут сделать то, что не может один? Нам не надо барахтаться в поисках нужных слов, нам очень трудно притвориться или подменить мысль, даже если хочется, и в то же время для нас практически невозможно «не так понять» друг друга. Что хорошего может выйти из союза одного из нас с полунемым «нормальным», который в лучшем случае способен лишь счастливо угадать твои мысли и чувства? Ничего, кроме тягучей безрадостной неудовлетворенности и роковой ошибки — чуть раньше или чуть позже — или, того хуже, постепенного накопления незначительных оплошностей, медленно рождающих подозрение…

Все это Анна знала не хуже нас, но решила сделать вид, что проблемы не существует. Чтобы показать свой полный разрыв с нами, она прежде всего перестала откликаться на вызовы. Однако было непонятно, отключила ли она свой ум или слушает, но не участвует в разговоре. Мы полагали, что первое более в ее характере, но поскольку полной уверенности у нас не было, мы никак не могли решить, какую позицию нам следует занять в этом вопросе и надо ли вообще ее занимать. Наверное, нам все равно не удалось бы что-либо изменить. Я лично ничего придумать не мог. Розалинда тоже.

К тому времени Розалинда превратилась в высокую стройную девушку. Она стала так красива, что на нее все обращали внимание. Ее осанка, движения были удивительно чарующими, так что нескольких парней, попавших под ее обаяние, буквально притягивало к ней. Розалинда вела себя с ними вежливо, и только, а так как в характере ее хватало уверенности и решительности, чтобы не быть нежно беспомощной, то, по-видимому, это их отпугнуло, и вскоре все они переключились на других девушек. Она настолько упорно не желала вступать с ними ни в какие близкие отношения, что, наверное, именно поэтому более всех нас была возмущена намерениями Анны.

Для безопасности мы с Розалиндой старались встречаться редко и тайно. По-моему, никто, кроме наших, и не подозревал, что между нами что-то есть. Свидания украдкой не приносили радости, и мы горестно гадали, когда же наступит день, когда нам не надо будет скрываться. Непонятным образом история с Анной сделала нас еще несчастней. Брак с «нормальным», даже самым добрым и хорошим человеком для нас был просто немыслим.

Единственным посторонним человеком, с которым я мог посоветоваться, был дядя Аксель. Как и все окружающие, он знал о предстоящей свадьбе, но для него оказалось новостью, что Анна одна из нас, и встретил он эту весть очень мрачно. Подумав, он покачал головой:

— Нет, Дэви! Ничего из этого не выйдет. Ты прав. Я уже лет пять или шесть знал, что хорошего не будет, но надеялся, что, может, как-то обойдется. Я так понимаю, что вы зашли в тупик, иначе бы ты ко мне не обратился.

Я кивнул.

— Она нас не слушает. А теперь и того хуже: она перестала отвечать нам. Говорит, что все кончено, что она никогда не хотела отличаться от нормальных, а сейчас тем более постарается быть как все. Насколько сможет. В первый раз мы поссорились по-настоящему. В конце концов она объявила, что ненавидит всех нас и ей невыносима одна только мысль о таких, как мы. Во всяком случае, она попыталась убедить нас, что думает именно так, а на самом деле она просто очень хочет заполучить Алана и решила не допустить, чтобы ей помешали. Я… я раньше не подозревал, что можно так хотеть кого-то. Она беспощадно слепа и глуха ко всем доводам, и ей все равно, к чему это приведет. Не знаю, что нам делать.

— А ты не думаешь, что ей удастся заставить себя жить как нормальный человек? Совсем исключить другую сторону? Очень это трудно? — спросил дядя Аксель.

— Конечно, мы думали об этом, — ответил я. — Она может отказаться отвечать на вопросы. Она делает это сейчас, как человек, решивший не разговаривать. Но надолго ли… Это все равно что дать обет молчания до конца жизни… Я имею в виду, что она не может просто забыть и стать «нормальной». Мы считаем, что это просто невозможно. Майкл сказал ей, что это все равно как если бы женщина, выходящая за однорукого, притворялась, что у нее тоже одна рука. Из этого толку не будет. И потом это просто нельзя выдержать.

Дядя Аксель помолчал, как бы мысленно взвешивая сказанное, и спросил:

— Вы уверены, что она настолько сходит с ума по Алану? Я хочу сказать, ее никак нельзя уговорить? Разубедить?

— Она сама на себя не похожа. Она вообще больше не думает, как раньше. Перед тем как она перестала отвечать, ее мысли-образы были совсем странными.

Дядя Аксель снова покачал головой:

— Женщинам нравится считать, что у них любовь, когда они просто хотят замуж. Они думают, что это их как-то оправдывает, помогает сохранить уважение к себе. В этом нет ничего плохого. Большинству из них в дальнейшем понадобятся все иллюзии, какие только возможны, чтобы как-то продержаться. Но если женщина вправду любит, то это нечто совсем иное. Она живет в мире, где все обычные представления недействительны. Она как в шорах, видит только свою цель, и во всем остальном полагаться на нее нельзя. Ради своей любви она пожертвует всем, собой в том числе. Для нее все ее поступки совершенно логичны, а со стороны она кажется не вполне нормальной. Для общества это просто опасно. А когда к этому примешивается чувство вины да еще желание как-то ее искупить, это, безусловно, угрожает тем, кто… — Он оборвал себя и глубоко задумался, потом добавил: — Все это СЛИШКОМ опасно. Раскаяние… самоотрицание… желание принести себя в жертву… стремление к очищению… все это захлестывает ее. Ощущение тяжкого груза, жажда помощи, желание разделить это бремя с кем-то… Я боюсь, Дэви, что раньше или позже…

Я был с ним согласен и только в отчаянии повторял:

— Но что мы можем поделать?

Он посмотрел на меня тяжелым испытующим взглядом:

— Как далеко можете вы зайти в самозащите? Один из вас вступил на путь, который угрожает жизни всех восьмерых. Возможно, она этого не осознает, но от этого дело не становится менее серьезным. Даже если она не собирается предавать вас, она все-таки намеренно рискует вами ради достижения своих целей. Ведь достаточно ей заговорить во сне, и все… Имеет ли она моральное право создавать постоянную угрозу жизни семи человек только потому, что хочет жить с этим мужчиной?

Я заколебался:

— Ну, если так рассуждать…

— Да, я рассуждаю именно так. Имеет она на это право?

— Мы приложили все силы, чтобы отговорить ее, — произнес я, понимая, что уклоняюсь от ответа.

— И потерпели крах. Что же теперь? Вы что, собираетесь сидеть сложа руки и ждать минуты, когда она проговорится и выдаст вас?

Все, что я мог на это сказать: «Не знаю!»

— Послушай, — продолжал дядя Аксель. — Я был когда-то знаком с человеком, который побывал в кораблекрушении. Корабль сгорел, а он и еще несколько человек спаслись на шлюпке. Они запасли немного еды, но воды почти не было. Один из них напился морской воды и сошел с ума. Он пытался потопить шлюпку, чтобы все утонули вместе. Он угрожал им всем, и они в конце концов были вынуждены бросить его за борт, после чего им как раз хватило еды и воды, чтобы достичь берега. Если бы они этого не сделали, он все равно бы погиб, и они вместе с ним.

Я решительно затряс головой:

— Нет. Мы не можем так поступить.

Он продолжал, пристально глядя на меня:

— Наш мир не очень уютное местечко. Для всех. А особенно для тех, кто чем-то отличается от других. Что ж, может, вы не тот вид, который способен выжить в борьбе за существование.

— Дело не в том, — объяснил я ему. — Если бы речь шла об Алане, если бы это помогло — выбросить его за борт, мы бы не колебались. Но ведь вы говорите об Анне, а этого мы не можем. Не потому, что она женщина, а потому, что она одна из нас. Мы не можем этого сделать. Мы слишком близки друг другу. Она и остальные ближе мне, чем родные мои сестры. Это трудно объяснить. — Я замолк, пытаясь найти слова, которые передали бы ему, что значим мы друг для друга. Но все, что я смог сказать, было невыразительное: — Это будет не только убийство, дядя Аксель. Будет гораздо хуже: как будто мы отрезаем часть от себя… Мы не можем сделать этого.

— Но тогда меч будет висеть у вас над головой.

— Знаю, — грустно промолвил я. — Но то, что вы советуете, для нас неосуществимо. Самим вонзить меч в себя будет хуже.

Я не смог даже обсудить его предложение с остальными, так как боялся, что Анна поймает наши мысли. Но и без этого я знал, что дядя Аксель предложил единственно разумное решение, и знал, что, раз мы не можем последовать его совету, ничего не поделаешь. Анна не передавала нам никаких мыслей. Мы не могли уловить даже тени ее присутствия и не знали, как удостовериться, хватало ли ей силы воли не слушать нас.

От Рэчель, ее сестры, мы узнали, что она откликается только на слова, произносимые вслух, и изо всех сил старается доказать себе свою «нормальность» во всех отношениях. Однако мы все равно остерегались обмениваться мыслями с прежней свободой.

В последующие недели Анна держалась так же, и мы почти поверили, что ей удалось сгладить различия и стать Нормой. День ее свадьбы прошел спокойно. Потом они с Аланом переехали в собственный дом, который выделил им отец Анны на краю своей земли. Поговаривали, конечно, что она вышла замуж за неровню, человека ниже себя, но вообще особого внимания этот брак не привлек.

Несколько месяцев после этого мы о ней почти ничего не слышали. Сестру свою в гости она не приглашала, как будто хотела обрезать последнюю нить, связывающую ее с нами. Мы могли только надеяться, что ей все удалось, что она счастлива и что боялись мы зря.

А мы с Розалиндой после этой истории начали всерьез задумываться о собственных трудностях. Сколько мы себя помнили, мы знали, что поженимся. Казалось, это предписано нам свыше. Законы природы и наши желания совпадали настолько отчетливо, что складывалось впечатление, будто мы всегда знали о том, что созданы друг для друга. Мы жили этой надеждой, даже когда еще не сознавали ее сами. Я считал любое другое будущее немыслимым: ведь когда двое вырастают в таком тесном взаимопонимании, как мы, когда их связывает, притягивает друг к другу сознание окружающей враждебности, они начинают чувствовать свою обоюдную необходимость раньше, чем понимают, что это любовь. А когда они наконец осознают, что любят друг друга, то внезапно обнаруживают, что есть сферы, в которых они ничем не отличаются от нормы… И перед ними стоят те же препятствия, что и перед нормальными людьми…

Вражда между нашими семьями, впервые проявившаяся открыто в связи с конями-гигантами, к нынешнему времени превратилась в давнюю, многолетнюю, всем известную историю. Мой отец и дядя Энгус, отец Розалинды, вели настоящую партизанскую войну. Чтобы счет был равным, они зорко следили за хозяйством друг друга, выискивая Нарушения и Отклонения. Все вокруг знали, что они платили тем, кто извещал их о каких-то неправильностях на соседской территории.

Твердо решив добиться большей чистоты, чем Энгус, отец шел на значительные личные жертвы. Например, он очень любил помидоры, но прекратил их выращивать из-за того, что семейство пасленовых очень склонно к мутациям. Теперь и помидоры, и картошку мы покупали. Точно так же он отказался от посевов целого ряда других культур, слишком ненадежных, хотя это было и неудобно и обходилось дорого. В результате на обеих фермах установился очень высокий уровень чистоты и стабильности, но добрососедских отношений это не наладило. Мы с отчетливой ясностью понимали, что и та, и другая сторона будет категорически против нашего союза.

С годами положение становилось все сложнее: уже мать Розалинды пыталась найти ей жениха, и я видел, как и моя мать присматривается к девушкам, пока, правда, безуспешно.

До сих пор никто из них не догадывался, что между нами что-то есть. Отношения между Стрормами и Мортонами были неприязненными, а единственным местом, где встречались оба семейства, оказывалась церковь. Виделись мы с Розалиндой редко, не забывая при этом об осторожности.

Мы находились в тупике, и казалось, никогда не выберемся из этой ловушки, если только каким-то образом не обострим ситуацию. Существовал только один путь, и мы воспользовались бы им, если бы точно знали, что гнев Энгуса Мортона приведет к свадьбе под дулом ружья. Но уверенности, что все кончится так благополучно, у нас не было. Он настолько не выносил всех Стрормов, что вероятнее всего использовал бы ружье для других целей. Кроме того, мы не сомневались, что даже если бы честь Розалинды была таким образом восстановлена, обе семьи все равно после этого отказались бы от нас. Много раз обсуждали мы наше положение, искали какое-нибудь мирное решение, но и через шесть месяцев после замужества Анны ничего не надумали.

Что до остальных, то через полгода их беспокойство притупилось. Нельзя сказать, что мы совсем успокоились: с тех пор как мы осознали, кто мы такие, тревога не покидала нас ни на миг. Но мы привыкли жить в постоянной опасности, и когда миновал пик кризиса в случае с Анной, то смирились и с этой возросшей угрозой.

И вдруг в один из воскресных вечеров, в сумерках, Алана нашли мертвым. Он лежал в поле на тропинке, ведущей к его дому, и в горле у него торчала стрела.

Мы узнали эту новость от Рэчель и с тревогой слушали, как она пытается установить контакт с сестрой. Она концентрировала мысль изо всех сил, на какие только была способна, но все зря. Ум Анны был закрыт для нас так же крепко, как все последние восемь месяцев. Даже в таком горе она ничем не делилась с нами.

— Я пойду к ней, — объявила Рэчель. — Ее нельзя оставлять одну.

Мы ждали больше часа, потом Рэчель связалась с нами, очень взволнованная.

— Она не захотела меня видеть. Не пустила в дом. Соседку пустила, а меня нет. Она кричала, чтобы я убиралась вон.

— Должно быть, она думает, что это сделал кто-то из нас, — предположил Майкл. — Кто-нибудь из вас имеет к этому отношение? Или знает что-нибудь об этом?

Один за другим все категорически отрицали какое бы то ни было участие.

— Мы должны разубедить ее. Нельзя, чтобы она считала нас виновными, — решил Майкл. — Давайте попробуем вызвать ее.

Мы попытались связаться с ней, но никакого ответа не последовало.

— Плохо, — сказал Майкл. — Рэчель, ты должна как-нибудь передать ей записку. Напиши очень осторожно. Так, чтобы она поняла, что мы не имеем никакого отношения к смерти Алана, но чтобы никто другой не мог догадаться, о чем идет речь.

— Ладно. Я попробую, — неуверенно согласилась Рэчель.

Только через час мы услышали:

— Не вышло. Я передала записку через ту женщину, которая была у нее. Она вернулась и сказала, что Анна разорвала ее не читая. Сейчас у нее мать, пытается уговорить ее пожить у нас дома.

Ответ Майкла последовал не сразу и прозвучал неутешительно:

— Нам лучше приготовиться. Мы все должны быть готовы к бегству, если понадобится, но старайтесь не привлечь внимания. Рэчель, попробуй выяснить все что можно и сразу же дай нам знать, если что-то произойдет.

Я не знал, что лучше предпринять. Петра была уже в постели, и незаметно разбудить ее я не мог. Да и не было у меня уверенности, что это необходимо: даже Анна не могла заподозрить ее в убийстве Алана. Ее только условно можно было считать одной из нас, поэтому я не стал ничего делать, только продумал в общих чертах план бегства, надеясь, что меня предупредят заранее и что я успею спасти нас обоих.

Все в доме давно улеглись спать, когда Рэчель снова связалась с нами.

— Мы с мамой идем домой. Анна всех выгнала. Она осталась там одна. Мама хотела побыть с ней, но Анна буквально вне себя. Она заставила всех уйти. Настаивать мы боялись, чтоб ей не стало хуже. Она объявила матери, что знает, кто виноват в смерти Алана, но не скажет.

— Ты думаешь, она имеет в виду нас? В конце концов, вполне возможно, что у Алана был какой-то смертельный враг, о котором нам ничего не известно, — предположил Майкл.

Однако Рэчель, скептически настроенная, ответила ему:

— Если бы это было так, она пустила бы меня в дом. Она бы не кричала мне «убирайся вон». Я пойду к ней рано утром. Может быть, она передумает.

Пока мы могли довольствоваться только этим. По крайней мере в запасе у нас имелось несколько часов отдыха.

Позже Рэчель рассказала нам о том, что произошло на следующее утро. Она встала с рассветом и направилась через поля к дому Анны. Подойдя ближе, она подметила: ей не хотелось бы вновь, как накануне, услышать истерический отказ впустить. Но стоять и смотреть на дом было бессмысленно, и, собравшись с духом, она подняла молоток и ударила. Стук эхом откликнулся в доме. Она подождала, но ответа не последовало. Она постучала более решительно, и снова никто не ответил.

Рэчель встревожилась. Она забарабанила в дверь изо всех сил, а затем прислушалась. Потом, с самым дурным предчувствием, отошла от двери и направилась к соседке, которая была с Анной накануне. Поленом они вдвоем вышибли окно и залезли внутрь. Анну они нашли наверху в спальне. Тело ее на веревке свисало с балки.

Вдвоем они сняли ее и положили на кровать. Соседка накрыла тело простыней. Помощь опоздала на несколько часов.

Рэчель казалось, что все это сон. Она двигалась как в тумане. Соседка взяла ее за руку и повела к двери. У выхода соседка заметила на столе сложенный лист бумаги и подняла его.

— Это, наверное, тебе или родителям, — сказала она, вкладывая бумагу в руку Рэчель.

Рэчель тупо прочитала надпись.

— Но это не… — начала она машинально и тут же оборвала фразу, сделав вид, будто рассматривает записку внимательнее, так как поняла, что ее спутница не умеет читать. — Да, вижу, я им отдам, — и, сказав это, спрятала за корсаж записку, адресованную не ей и не родителям, а инспектору. Муж соседки отвез ее домой. Осторожно сообщила она о случившемся родителям. Только потом, оставшись одна в комнате, той самой, которую до замужества Анны делила с ней, она прочла письмо.

Анна выдавала нас всех, включая Рэчель и Петру. Она обвиняла нас в организации убийства Алана и кого-то одного из нас, не называя кого именно, в осуществлении этого преступления.

Рэчель дважды прочла письмо и затем тщательно сожгла.

Через день-два напряжение, владевшее нами, спало. Самоубийство Анны было трагедией, но никто не видел в нем ничего загадочного. Молодая женщина, беременная первым ребенком, потеряла рассудок, потрясенная убийством мужа. Исход горестный, но понятный.

Необъясненной оставалась смерть Алана. Для нас она была такой же тайной, как для всех. Расследование выявило нескольких человек, питавших к нему неприязнь, но ни у кого из них не находилось серьезных причин для убийства. Кроме того, все подозреваемые были на людях в тот момент, когда убили Алана.

Старый Уильям Тэй признал стрелу своего изготовления, но в нашей округе многие приобретали этот товар у него. Это была не какая-то особенная стрела, какие используют в состязаниях, а обычная охотничья, такая же, как дюжины других, валявшихся в каждом доме.

Конечно, пересудов и сплетен ходило очень много. Кто-то распустил слух, что Анна не так уж строго хранила верность мужу, что последние несколько недель она как будто боялась его. К большому огорчению ее родителей, за этим последовала молва о том, что она сама его застрелила, а потом покончила с собой не то из раскаяния, не то из страха, что все обнаружится. Однако поскольку никакого серьезного основания для такого утверждения не было, спустя какое-то время этот слух тоже затих. А через несколько недель сплетники нашли новые темы для разговоров. Тайну сочли неразрешимой, высказывалась даже мысль, что это вообще могло произойти случайно, но виновник побоялся признаться…

Мы со вниманием относились к этим разговорам в опасении услышать какой-нибудь намек или предположение, которые навели на наш след, но ничего подобного не происходило, и когда общий интерес к этому делу пропал, мы почувствовали, что можем вздохнуть свободно.

Однако хотя тревога, в которой мы жили почти целый год, уменьшилась, внутренняя напряженность осталась, вызывая в нас какое-то обостренное ощущение нашей обособленности ото всех, сознание того, что каждый из нас держит в своих руках жизнь и безопасность остальных.

Мы очень горевали по Анне, но печаль наша умерялась мыслью о том, что в действительности мы потеряли ее раньше. Только Майкл не разделял нашей успокоенности. Он сказал:

— Один из нас оказался недостаточно стойким…

11

Весенняя инспекция оказалась в этом году благоприятной. Только два поля во всей округе попали в список как подлежащие очищению, причем ни одно из них не принадлежало отцу или дяде Энгусу. Два предыдущих сезона были настолько плохи, что те, кто в первый год еще колебался, как быть со скотом, склонным давать неправильное потомство, на второй год решительно уничтожили его. В результате с живностью тоже все было в порядке. Процент нормальности установился на достаточно высоком уровне, так что будущее обнадеживало. Люди приободрились, стали приветливее, доброжелательнее к соседям. К концу мая многие бились об заклад, что в нынешнем году количество Отклонений будет необычайно низким. Даже старый Джекоб нехотя признал, что неудовольствие небес временно откладывается.

— Господь милосерден, — недовольно сказал он. — Бог дает им последний шанс, будем надеяться, что они исправятся, не то худо будет всем на будущий год. Впрочем, и нынешний год еще не кончился.

Но никаких Отклонений не последовало. Процент нормальности у поздних овощей был так же высок, как у ранних посевов. Погода установилась и обещала добрую жатву. А инспектор теперь так много времени тихо проводил в своей конторе, что прямо-таки стал общим любимцем.

Для нас, как и для всех, казалось, наступило мирное трудовое лето. Все было прекрасно, если бы не Петра.

Однажды в начале июня, обуреваемая жаждой приключений, она совершила сразу два проступка, нарушив строгий запрет. Во-первых, она в одиночку выехала на своем пони за пределы наших земель, а во‑вторых, так как ей было неинтересно ехать по открытой местности, она отправилась обследовать лес.

Как я уже говорил, леса вокруг Вэкнака считались, в общем, безопасными, но полагаться на это было нельзя. Дикие кошки обычно предпочитают убегать и нападают, только попав в отчаянное положение. Однако крупные звери пробираются к нам из Диких Земель по перелескам, так что отправляться в лес без какого-либо оружия признавалось неразумным.

Призыв Петры раздался так же неожиданно, как и раньше. Хотя на этот раз в ее зове не было того прошлого панического принуждения, он оказался достаточно силен и полон такого испуга и отчаяния, что причинял сильную боль. Кроме того, ребенок совершенно не владел мыслями. Она просто излучала чувства, которые заслоняли все вокруг какой-то большой расплывчатой тучей.

Я попытался связаться с нашими и сказать им, что постараюсь сам выяснить, в чем дело, но смог войти в контакт только с Розалиндой. Подобное замешательство описать трудно: как будто пытаешься добиться, чтобы тебя услышали за громким шумом, и одновременно стараешься разглядеть что-то в тумане. Хуже всего было то, что Петра не давала никакого изображения, никакого намека на причину ее страха. Попытка выразить одно чувство определениями, относящимися к другому, всегда искажает суть. Но все-таки можно описать этот зов как беззвучный вопль протеста. Просто чувство, без мысли и формы. Сомневаюсь, знала ли она сама, что делает. Это было что-то вроде инстинкта… Я мог лишь понять, что звучит сигнал тревоги и раздается он откуда-то неподалеку… Я выбежал из кузницы, где работал в тот момент. Забрав ружье, которое на всякий случай всегда висело заряженным за входной дверью нашего дома, я в две минуты оседлал лошадь и выехал за ворота. У этого зова была еще одна характерная черта — он давал четкое направление. Поэтому, едва выбравшись на луговую дорогу, я ударил коня пятками и галопом поскакал к Западному лесу.

Если бы Петра хоть на минуту прекратила свой оглушительно-беззвучный вопль, последствия были бы совсем иными. Вернее, их могло бы вовсе не быть. Но она не умолкала. Она продолжала звать изо всех сил, и единственное, что я мог сделать, чтобы убрать этот заслон, это поскорее добраться до его источника.

Не все у меня шло гладко. В одном месте я слетел с лошади и довольно долго потом ловил ее. В лесу стало ехать легче, так как тропа была наезжена. Ее постоянно расчищали, потому что она позволяла избежать порядочного крюка. Я проскакал по ней довольно далеко, пока не понял, что пропустил свою цель. Подлесок мешал бы придерживаться прямого пути, поэтому я повернул назад и стал искать другую тропу, которая вела бы в нужную сторону. В самом направлении я не сомневался: Петра не давала передышки ни на минуту. Наконец я нашел подходящую тропинку, узкую и раздражающе извилистую, ветки над ней нависали так низко, что когда лошадь продиралась вперед, я был вынужден почти лечь ей на спину. Но зато теперь я ехал куда надо. Кусты поредели, и я смог выбирать дорогу между деревьями. Так я одолел примерно четверть мили и выбрался на открытую поляну.

Петру я сначала не увидел. Мое внимание привлек ее пони. Он лежал на дальнем краю поляны с вырванным горлом. Самая ненормальная тварь, какую я когда-либо видел, терзала его, срывая мясо с крупа с такой самозабвенной целеустремленностью, что не услышала моего приближения. Шкура у нее была рыжевато-коричневого цвета, вся испещренная желтыми и темно-коричневыми пятнами. Клочья меха, который покрывал ее громадные, похожие на подушки с длинными кривыми когтями лапы, слиплись от крови. Шерсть на хвосте распушилась, отчего он стал похож на громадное перо. На круглой морде горели желтые, как будто стеклянные глаза. Широко расставленные уши свисали вдоль морды, а нос был вздернут. Два громадных резца нависали над нижней челюстью. Этими клыками и когтями она рвала пони.

Я начал снимать с плеча ружье. Движение насторожило зверя. Он повернул голову и весь подобрался, не двигаясь с места. На меня уставились его дико сверкающие глаза. Вокруг пасти влажно блестела кровь. Хвост поднялся и медленно закачался из стороны в сторону. Я взвел курок и начал поднимать ружье, но в этот момент в горло зверя вонзилась стрела. Он подпрыгнул, согнулся в воздухе и упал на все четыре лапы, сверля меня бешеным взглядом желтых глаз. Моя лошадь, испугавшись, попятилась, и ружье выстрелило в воздух. Но прежде чем эта тварь успела прыгнуть снова, ее настигли еще две стрелы. Одна вонзилась ей в спину, другая в голову. На мгновение зверь застыл в неподвижности, но тут же упал и перевернулся.

Справа на поляну выехала Розалинда. Она еще не успела опустить лук. С другой стороны появился Майкл, на тетиве его лука лежала наготове стрела. Глаза его были настороженно устремлены на зверя. Мы находились где-то рядом с Петрой, но она продолжала оглушать нас.

— Где она? — спросила словами Розалинда.

Мы огляделись и тогда только заметили на дереве на высоте двенадцати футов маленькую фигурку. Петра сидела в развилке ветвей, обхватив ствол обеими руками. Розалинда подъехала вплотную к дереву и сказала ей, что опасность миновала и можно спокойно спуститься. Однако Петра продолжала прижиматься к дереву, казалось, она не может ни шевельнуться, ни разжать рук. Я спрыгнул с лошади, залез на дерево и спустил ее вниз к Розалинде, которая посадила ее перед собой на лошадь и попыталась успокоить. Но Петра не сводила глаз со своего мертвого пони, и горе ее, пожалуй, только усиливалось.

— Надо это прекратить, — сказал я Розалинде. — Она сюда всех соберет.

Майкл, удостоверившись, что зверь действительно мертв, присоединился к нам и озабоченно посмотрел на Петру:

— Она понятия не имеет, что делает. Это неосознанно, она как будто внутренне кричит от страха. Лучше ей было бы кричать вслух. Давайте для начала уведем ее куда-нибудь, где не видно пони.

Мы отошли за кусты. Майкл мягко заговорил с Петрой, пытаясь утешить ее, но она, казалось, не понимала ни слова. Ее внутреннее отчаяние не ослабевало.

— А давайте попробуем все вместе внушить ей спокойствие… сочувствие… — предложил я. — Начали?

Мы пробовали целых пятнадцать секунд. Ее крик боли на мгновение прервался, но тут же снова захлестнул нас.

— Все без толку, — сказала Розалинда, прекращая попытку.

Беспомощно смотрели мы все втроем на Петру. Настрой ее мыслей несколько изменился: острый страх прошел, но смятение и отчаяние оставались и были очень сильны. Она расплакалась. Розалинда обняла ее и прижала к себе.

— Пусть выплачется. Это должно снять напряжение, — сказал Майкл.

Пока мы ждали, что Петра успокоится, произошло то, чего я боялся. Из-за деревьев выехала Рэчель, минуту спустя с другой стороны показался парень на лошади. Я никогда до тех пор его не видел, но знал, что это должен быть Марк.

Никогда раньше мы не встречались все вместе, понимая, как это будет опасно. Я не сомневался, что Сэлли и Кэтрин тоже спешат сюда. Только их теперь не хватало, чтобы довершить картину общей встречи, которая по нашему решению никогда не должна была состояться.

Торопливо объяснили мы на словах, что произошло, и настоятельно попросили их поскорее разъехаться, чтобы никто не увидел нас вместе. Майкл тоже уедет, а Розалинда и я останемся с Петрой и постараемся ее успокоить.

Все трое, не споря, согласились и через минуту, простившись с нами, тронулись в разные стороны. Мы продолжали свои попытки успокоить и утешить Петру, но без особого успеха.

Минут через десять, с трудом продираясь на лошадях через кусты, подъехали Сэлли и Кэтрин. Обе держали в руках натянутые луки. Наша надежда, что им встретится кто-нибудь из отбывших и они повернут назад, не оправдалась — очевидно, они выбрали разные дороги и разминулись.

Подъехав поближе, девушки недоверчиво разглядывали Петру. Мы снова объяснили им все и посоветовали скорее уезжать. Они уже поворачивали своих лошадей, когда из-за деревьев на поляну вырвалась гнедая кобыла, на которой сидел крупный мужчина.

Он натянул поводья, остановился и, с подозрением поглядев на нас, требовательно спросил:

— Что здесь происходит?

Я его не знал, и вид его мне не понравился. Поэтому я спросил у него то, что обычно спрашивают у незнакомцев. В ответ он нетерпеливо вытащил свой опознавательный жетон со штампом нынешнего года. Так стало ясно, что среди нас нет никого вне закона.

— Так в чем дело? — повторил он.

Очень хотелось сказать ему, чтоб не совался куда не просят, но в наших обстоятельствах следовало держаться повежливее, и я примирительно объяснил ему, что на пони моей сестры напал дикий зверь, а мы все откликнулись на ее призывы о помощи. Однако незнакомец не был склонен принимать мои слова на веру. Внимательно осмотрев меня, он повернулся и стал разглядывать Сэлли и Кэтрин.

— Может, и так. Ну а вы-то что мчались сюда во весь опор? — обратился он к ним.

— Разумеется, мы не могли медлить, услышав детские крики о помощи, — объяснила Сэлли.

— Я ехал за вами по пятам, но ничего не слышал, — сказал он.

Сэлли и Кэтрин переглянулись, и Сэлли пожала плечами.

— Мы слышали, — коротко сказала она.

Настал момент вмешаться мне.

— Мне казалось, что ее крики разносятся на мили кругом. И несчастный пони дико кричал…

Я повел его за кусты и показал растерзанного пони и мертвого зверя. Он удивился, как будто не ожидал увидеть столь явное доказательство наших слов, но на этом не успокоился и потребовал, чтобы Розалинда и Петра предъявили свои жетоны.

— А в чем, собственно, дело? — спросил я его в свой черед.

— А вы что, не знаете, что у Зарослей есть шпионы? — сказал он.

— Нет, не знаю, — ответил я. — А если и так, разве мы похожи на жителей Зарослей?

Он не стал отвечать на мой вопрос.

— Так вот, у них есть шпионы. А у нас приказ их выслеживать. В Зарослях что-то затевается, поэтому чем дальше вы станете держаться от леса, тем целее будете. Не то вас это коснется раньше других.

Он все еще был недоволен. Еще раз внимательно поглядев на пони, он снова повернулся к Сэлли:

— По-моему, этот пони уже с полчаса не может издавать никаких звуков. Как же вы двое исхитрились выехать прямиком на это место?

Глаза Сэлли расширились.

— Так ведь крики были отсюда, и когда мы подъехали ближе, то уже ясно слышали вопли девочки, — просто сказала она.

— Вы были очень добры, что откликнулись, — подхватил я, — вы бы спасли ей жизнь, если бы мы не оказались ближе. Хорошо, что все так кончилось. К счастью, девочка не пострадала, но она ужасно напугана. Нам лучше поскорее доставить ее домой. Большое спасибо за то, что хотели помочь.

Они приняли мою речь как должное, поздравили нас со спасением Петры, выразили надежду, что она скоро оправится от такого потрясения, и поехали прочь. Мужчина медлил. Казалось, он неудовлетворен объяснениями и несколько озадачен, но ему не за что было ухватиться. Он еще раз испытующе оглядел нас троих, как будто хотел что-то добавить, но передумал. В конце концов он снова повторил совет держаться подальше от леса и тоже уехал. Мы смотрели, как он скрылся за деревьями.

— Кто он такой? — спросила Розалинда с тревогой.

Я мог только сказать ей, что на жетоне стояло имя Джером Скиннер. Мне он был незнаком, да и наши имена, по всей вероятности, ничего ему не говорили. Я спросил бы у Сэлли, но Петра все еще продолжала нас глушить. У меня возникло странное ощущение отрезанности от остальных, как будто мне завязали глаза и уши. Я еще раз подивился той силе воли, которую проявила Анна, на целые месяцы отдалив себя от нас.

По-прежнему обнимая одной рукой Петру, Розалинда шагом тронулась в обратный путь. Я снял седло и уздечку с мертвого пони, вытащил стрелы из зверя и последовал за ними.

Петру, как только я внес ее в дом, сразу уложили в постель, но всю вторую половину дня и часть вечера она продолжала излучать беспокойство. Сила его время от времени изменялась, но утихло оно только к девяти вечера, начав вдруг быстро уменьшаться и наконец исчезнув совсем.

— Слава Богу, она заснула, — поймал я чью-то мысль.

— Кто такой Скиннер? — одновременно с тревогой спросили мы с Розалиндой.

Ответила Сэлли:

— Он появился в наших краях сравнительно недавно. Мой отец знаком с ним. У него ферма рядом с тем лесом, в котором вы были. Нам просто не повезло, что он нас заметил. Конечно, он удивился, что мы галопом скачем в лес.

— Почему он такой подозрительный? — спросила Розалинда. — Он знает что-нибудь о мыслях-образах? Я считала, что никто не знает.

— Он не может ни понимать, ни передавать их. Я проверяла его очень старательно, — сказала Сэлли.

Четкие мысли Майкла вошли в разговор, он осведомился, в чем дело. Мы объяснили.

— У некоторых из них имеется представление о возможности чего-то такого. Очень приблизительное. Что-то вроде передачи чувств, мысленных впечатлений. Они называют это телепатией, те, кто верит в это. Но большинство очень сильно сомневается, что нечто подобное возможно.

— Они считают это Отклонением? — поинтересовался я.

— Трудно сказать. Я не уверен, что вопрос когда-нибудь ставился так прямо. Но теоретически, если утверждается, что Бог может читать в умах людей, то Истинный Образ тоже должен это уметь. Можно только гадать, является ли это способностью, которую люди временно утратили из-за Бедствия… Но я бы не хотел таким доводом отстаивать свою жизнь перед трибуналом.

— У этого человека был такой вид, будто он почуял неладное, — объяснила ему Розалинда. — Никто больше не пытался разузнавать о нас?

На это все ответили: «Нет!»

— Хорошо, — заключила она. — Но мы должны следить, чтобы такое больше не повторилось. Дэвиду нужно будет объяснить все Петре словами и постараться научить ее хоть немного себя контролировать. Если снова с ней случится что-либо подобное, вы все не должны обращать внимания или, во всяком случае, не идти на ее призыв. Предоставьте это мне и Дэвиду. А если это будет внушение-приказ, как в первый раз, то первый, кто до нее доберется, должен попытаться как-то ее оглушить, чтобы она потеряла сознание. И когда ее зов прекратится, вы должны вернуться по местам и постараться придать своим действиям побольше естественности. Мы должны быть уверены, что такой всеобщий сбор больше не повторится. Сегодня все могло кончиться гораздо хуже. Все это понимают? Все согласны?

Согласие было единодушным. После этого остальные замолчали, предоставив мне с Розалиндой выбор подхода к Петре.

На другое утро я проснулся рано, и первое, что почувствовал, было снова огорчение Петры. Правда, теперь оно носило другой характер: страх пропал совсем, уступив место сожалению о погибшем пони. Да и по силе его нельзя было сравнить со вчерашним.

Я попытался войти с ней в контакт, и хотя она ничего не поняла, я уловил ее заминку, а потом некоторое замешательство. Встав с постели, я направился к ней в комнату. Она очень обрадовалась обществу, мы начали болтать, и печальный настрой ее мыслей заметно смягчился. Уходя, я пообещал взять ее после обеда с собой на рыбалку.

Очень трудно объяснить словами, как сделать мысли-образы понятными. Каждый из нас доходил до этого сам. Вначале это было неуклюжее нащупывание, которое становилось все более искусным по мере того, как мы находили друг друга и практиковались. С Петрой все обстояло иначе. В шесть лет она обладала силой передачи совершенно другого калибра, чем мы, буквально всеподавляющей, но неосознанной и потому совершенно неуправляемой. Я попытался, как мог, растолковать ей, что это такое. Трудность заключалась в том, чтобы подобрать для объяснения достаточно простые слова, понятные в ее неполные восемь лет. Целый час подобных стараний ни к чему не привел. Мы сидели на берегу реки, глядя на поплавки, я почти ничего не добился, а Петра заскучала и перестала даже пытаться понять меня. Видимо, надо было искать другой подход.

— Давай поиграем, — предложил я. — Зажмурь глаза. Крепко-крепко. Представь себе, что ты смотришь в глубокий-преглубокий колодец. Там ничего нет, только темнота. Представила?

— Да, — сказала она, плотно сомкнув веки.

— Прекрасно. Теперь ни о чем не думай, только о том, как там темно и как далеко до дна. Думай только об этом и смотри в темноту. Поняла?

— Да, — повторила она.

— Теперь смотри, — сказал я.

Я показал ей мысленно кролика, заставил его подергать носом. Она фыркнула. Что ж, по крайней мере это доказывало, что она может принимать передаваемое. Уже хорошо. Я стер кролика и придумал щенка, потом цыпленка, потом лошадь с повозкой. Через две минуты она открыла глаза и ошеломленно огляделась:

— Где они?

— Их нигде нет. Это просто мысли, понарошку, — объяснил я. — Игра такая. А теперь я закрою глаза. Давай вместе посмотрим в колодец и ни о чем не будем думать, кроме того, как там темно. Теперь твоя очередь нарисовать картинку на дне колодца, чтоб я мог ее увидеть.

Я играл старательно и настроил свой мозг на абсолютный прием. Самый чувствительный. Как я ошибся! Вспышка, ослепительный свет, общее впечатление, что в меня ударила молния. Меня закачало в мысленном тумане. Никакого представления о том, что она показывала, не осталось. Горько протестуя, включились остальные. Я объяснил, что происходит.

— Ладно, только, ради Бога, будь поосторожней, не давай ей снова повторить такое. Я чуть не всадил в ногу топор, — пожаловался Майкл.

— Я ошпарила руку кипятком из чайника, — вторила ему Кэтрин.

— Успокой ее, — посоветовала Розалинда.

— Она не волнуется. Она совершенно спокойна. Просто у нее такая манера.

— Возможно, но оставлять ее такой нельзя, — ответил Майкл. — Она должна как-то ее смягчить.

— Знаю. Стараюсь. Может быть, вы можете предложить какие-то другие способы? — обиделся я.

— Ладно, ладно. В следующий раз предупреждай нас перед тем, как она будет пробовать, — ответила Розалинда.

Я взял себя в руки и снова повернулся к Петре.

— Ты делаешь слишком резко, — сказал я. — На этот раз подумай не так ярко. Нарисуй совсем маленькую мысленную картинку, очень отдаленную, в мягких нежных красках. Делай медленно и осторожно, как будто плетешь ее из паутины.

Петра кивнула и снова закрыла глаза.

— Начинается, — предупредил я остальных и замер в ожидании, жалея, что от этого не спрячешься.

На этот раз обошлось чем-то вроде небольшого взрыва. Очень ослепляло, но мне удалось схватить форму.

— Рыба, — сказал я. — Рыба с обвисшим хвостом.

Петра радостно захихикала.

— Вне всякого сомнения, это рыба, — включился Майкл. — Вы делаете успехи. Теперь бы надо поубавить раз во сто силу передачи, а то она выжжет нам мозги.

— Теперь ты покажи мне, — потребовала Петра. И урок продолжался.

На следующее утро мы устроили второе занятие. Изматывало это ужасно, но дело двигалось. Петра начала схватывать суть формирования мыслей-образов — по-детски, конечно, но их уже можно было узнать, несмотря на все искажения. Самые большие неприятности доставляла сила ее передачи. Когда Петра возбуждалась, нас словно било по голове. Остальные жаловались, что, когда мы занимаемся, они не могут ничего делать. Не обращать на это внимания было все равно что не замечать удары молотком внутри своего черепа. В конце урока я сказал Петре:

— А теперь я попрошу Розалинду послать тебе мысль-картинку. Закрой глаза, как раньше.

— Где Розалинда? — спросила она, оглядываясь вокруг.

— Ее здесь нет, но для мыслей-картинок это не важно. Ну, смотри в темноту и ни о чем не думай.

— А вы все, — добавил я мысленно для остальных, — не вмешивайтесь, освободите поле для Розалинды, не прерывайте ее. Ну, Розалинда, давай, четко и ясно.

Мы затихли, ожидая приема.

Розалинда сделала пруд, заросший камышом. Поместила туда несколько уток. Дружелюбных и забавных, разного цвета. Они станцевали что-то вроде балета, все, кроме одной, неуклюжей, но очень старательной, которая все время немножко запаздывала и все делала чуточку не так. Петре ужасно понравилось. Она светилась от удовольствия, а потом вдруг выдала свой восторг мысленно. И снова оглушила нас, как будто стерев все вокруг. Это было очень тяжело для всех, но ее успехи радовали. На четвертом уроке она выучилась освобождать сознание, не закрывая глаз, что было несомненным шагом вперед. К концу недели мы продвинулись значительно. Ее мысли-образы были еще грубоваты и неустойчивы, но это должно было сгладиться при тренировке. Хорошо принимала она пока лишь простые образы и почти не умела ловить наши передачи друг другу.

— Очень трудно видеть всех сразу и так быстро, — говорила она. — Я уже могу различить, кто передает: ты, Розалинда, Майкл или Сэлли, но из-за того, что передается быстро, все смешивается. Правда, другие смешиваются еще больше.

— Какие другие? Кэтрин и Марк? — спросил я.

— Да нет. Их я могу отличить. Совсем-совсем другие. Те, которые далеко, — нетерпеливо ответила она.

Я взял себя в руки.

— По-моему, я их не знаю. Кто они?

— Не знаю, — сказала она. — Разве ты их не слышишь? Они там, но очень далеко. — Она показала на юго-запад.

Я подумал немного и спросил:

— Они и сейчас присутствуют?

— Да, но чуточку, — ответила она.

Я изо всех сил старался уловить что-нибудь, но безуспешно.

— Может, ты попытаешься повторить мне, что ты от них услышала? — предложил я.

Она попробовала. Что-то необычное и на ином, чем у нас, уровне. Было здесь какое-то другое качество, не очень внятное и как бы смазанное. Я решил, что, по-видимому, это из-за того, что Петра стремилась передать нечто ей самой непонятное. Я позвал Розалинду, но и она лучшего не добилась. Для Петры напряжение было слишком велико, поэтому после нескольких минут стараний мы решили отложить это на потом.

Хотя Петра время от времени срывалась на то, что, пользуясь звуковыми аналогиями, можно назвать оглушительным ревом, мы чувствовали гордость собственников, наблюдая за ее успехами. Нас охватило возбуждение, как будто мы открыли будущего знаменитого певца, только это было нечто гораздо более значительное…

— Это, — говорил Майкл, — должно стать очень и очень интересным, если, конечно, она не покалечит нас всех, прежде чем научится управлять собой.

Дней десять спустя после гибели пони, за ужином, дядя Аксель попросил меня помочь ему насадить колесо, пока еще не стемнело. Внешне в этой просьбе не было ничего особенного, но что-то в его взгляде заставило меня согласиться без колебаний. Я последовал за ним, и мы отправились за ригу, где нас никто не мог ни увидеть, ни подслушать. Он взял в рот соломинку и серьезно посмотрел на меня:

— Ну, Дэви, ты был неосторожен?

Есть много возможностей проявить неосторожность, но только об одной из них он мог спрашивать меня с таким видом.

— Не думаю, — ответил я.

— Тогда, может, кто из остальных? — предположил он.

И снова я с ним не согласился.

— Хм, — фыркнул он, — тогда можешь ответить, почему Джо Дарли расспрашивает о тебе? Есть какие-нибудь предположения?

Я понятия не имел и так ему и сказал. Он покачал головой.

— Парень, мне это не нравится.

— Только обо мне или о других тоже? — спросил я.

— О тебе и о Розалинде Мортон.

— А-а, — протянул я с беспокойством. — Но ведь это всего-навсего Джо Дарли… Может, он что-то услышал о нас и хочет раздуть скандал?

— Может быть, — сдержанно согласился дядя Аксель. — А с другой стороны, инспектор всегда использует Джо, когда ему надо что-нибудь разузнать потихоньку. Мне это не нравится.

Мне тоже стало не по себе. Но коль скоро Джо не обратился к нам, я не думал, что он сможет добыть против нас какие-нибудь улики. Ведь нам, сказал я дяде Акселю, нельзя предъявить ничего, никакого обвинения, которое подводило бы нас под какой-нибудь определенный пункт Правил об Отклонениях.

Дядя Аксель покачал головой:

— Эти правила только включают, но не исключают. Нельзя узаконить тысячи возможных случаев, а только наиболее частые. Так что могут появляться новые, которые рассматриваются отдельно. Это как раз входит в работу инспектора: наблюдать и в случае необходимости проводить расследование.

— Мы обсуждали, может ли такое произойти, — сказал я. — Но ведь если начнут выяснять, они же не будут знать, о чем спрашивать. Все, что нам надо будет делать, это притвориться удивленными, как все нормальные люди. Что может узнать Джо или кто-то другой? У них могут быть только подозрения, но никаких улик.

Однако дядя Аксель не мог успокоиться.

— А Рэчель? — предположил он. — Ее так потрясло самоубийство сестры. Ты не думаешь, что она…

— Нет, — уверенно ответил я. — Даже если не брать в расчет, что она не может обвинить нас, не уличая себя, мы бы знали, если бы она что-то скрывала.

— Ну ладно, а маленькая Петра? — спросил он.

Я уставился на него:

— Откуда вы знаете о Петре? Я никогда вам о ней не рассказывал.

Он удовлетворенно кивнул:

— Значит, она тоже. Я так и понял.

— Как вы узнали об этом? — Я не мог успокоиться, сразу начав соображать, кому еще могла прийти в голову такая мысль. — Она сама вам сказала?

— Да нет, как бы тебе сказать, я просто наткнулся на это. — Он помолчал и добавил. — Косвенным путем это пришло от Анны. Я предупреждал тебя, что ее брак с этим парнем до добра не доведет. Есть такой тип женщин, которым недостаточно сделаться рабыней мужчины, чтобы он о них ноги вытирал. Им надо полностью отдавать себя в его власть. Анна была такой.

— Уж не хотите ли вы сказать… Вы считаете, что Анна рассказала Алану о себе? — запротестовал я.

— Рассказала, — кивнул он. — Она сделала больше. Она рассказала ему обо всех вас.

Я смотрел на него с недоверием:

— Почему вы так уверены, дядя Аксель?

— Уверен, Дэви. Возможно, она не хотела этого. Возможно, она рассказала ему только о себе, будучи женщиной, которая не умеет хранить тайны в постели. Возможно, ему пришлось выбить из нее имена остальных. Но факт тот, что он их знал. Это точно.

— А если и знал, вы-то как узнали, что ему известно? — спросил я с возрастающей тревогой.

Он заговорил медленно, как бы вспоминая:

— Когда-то давно в Риго был в гавани кабачок. Его содержал некто Гроус и получал немалый доход. У него под началом работали три девушки и двое парней. Они исполняли все, что он говорил, буквально все. Если бы он захотел рассказать о них все, что знал, то один из молодчиков точно бы болтался на виселице за участие в корабельном мятеже, а две девицы — за убийство. Не знаю, что натворили остальные, но их он тоже держал в тисках. Это был шантаж в чистом виде. Если им давали чаевые, он забирал их целиком. Он следил, чтобы девушки были любезны с моряками, посещавшими кабачок, а то, что они извлекали из гостей, тоже брал себе. Я часто наблюдал, как он обращался с ними, видел выражение его лица, когда он смотрел на них. С каким злорадством. Потому что он знал, что они в его власти и им это известно. Стоило ему нахмуриться, и они начинали плясать вокруг него.

Дядя Аксель помолчал, задумавшись.

— Я никогда не думал, что снова увижу подобное выражение на лице человека. И где? В вэкнакской церкви! Из всех мест! Мне стало нехорошо, когда я это увидел. Именно такое выражение. На лице у него, когда он рассматривал сначала Розалинду, потом Рэчель, потом тебя и, наконец, маленькую Петру. Больше его никто не интересовал. Только вы четверо.

— Вы могли ошибиться… Какое-то выражение лица… — начал я.

— Не какое-то! То самое выражение. Я узнал его. Меня как будто снова перенесло в Риго, в кабачок. Ну а кроме того, если я не прав, то как я узнал про Петру?

— Что вы сделали?

— Я пошел домой и хорошенько подумал о Гроусе, какую удобную обеспеченную жизнь он вел, и еще кое о чем. А потом я натянул на мой лук новую тетиву.

— Так это вы?.. — воскликнул я.

— Больше ничего не оставалось, Дэви. Конечно, я знал, что Анна будет винить кого-то из вас. Но ведь она не могла выдать вас, не выдавая себя и свою родную сестру. Безусловно, риск существовал, но я должен был на него пойти.

— Риск был. Все чуть не пропало. — И я рассказал ему о письме, которое Анна оставила инспектору.

Он покачал головой:

— Я считал, что так далеко она не зайдет, бедняжка. Но все равно. Сделать это было необходимо. И сделать быстро. Алан дураком не был. Он бы постарался обезопасить себя. Прежде чем начать заниматься вами, он бы оставил у кого-нибудь письмо, которое надо было бы вскрыть в случае его смерти, и проследил бы, чтоб вы все знали об этом. Вы все оказались бы в ужасном положении. Чем больше это до меня доходило, тем яснее я понимал, насколько это было бы ужасно для вас.

— Вы многим рисковали ради нас, дядя Аксель, — вымолвил я.

Он пожал плечами:

— Для меня риск был невелик, для вас — огромен.

Помолчав, мы вернулись к разговору о нынешнем нашем положении.

— Все эти расспросы не могут быть связаны с Аланом. Ведь с тех пор прошло много месяцев, — рассуждал я.

— Более того, это не те сведения, которыми Алан стал бы делиться с кем бы то ни было, если собирался на этом поживиться, — согласился дядя Аксель. — И еще одно: многого они знать не могут, иначе уже объявили бы расследование. Чтобы сделать это, они должны быть абсолютно уверены. Инспектор не захочет попасть впросак с твоим отцом, да и с Энгусом Мортоном, если на то пошло. Но все равно непонятно, что натолкнуло их на вас.

Я снова вернулся к мысли об истории с Петрой и ее пони. Дядя Аксель, конечно, знал о его гибели, но и только. Иначе пришлось бы рассказать ему о Петре, а у нас был молчаливый уговор, что чем меньше ему известно о нас, тем меньше придется ему скрывать в случае несчастья. Однако теперь, когда выяснилось, что он знает о Петре, я рассказал ему о происшедшем более подробно. Мы оба сомневались, что причина в этом, но за неимением другой ниточки он взял на заметку имя незнакомца.

— Джером Скиннер, — повторил он с сомнением. — Ладно, попробую разузнать о нем.

Этой ночью мы долго совещались, но ни к чему не пришли. Майкл высказался так:

— Раз вы с Розалиндой совершенно уверены, что в вашей округе ничего подозрительного не происходило, то, по-видимому, единственный, кто мог все начать, это человек из леса. — Он использовал мысль-образ, чтобы не возиться с передачей по буквам «Джером Скиннер». — Если все исходит от него, то он должен был представить свои подозрения инспектору своего округа, а тот передать сообщение по форме инспектору вашего округа. Это означает, что уже несколько человек занимаются этим делом и расспросы будут еще о Сэлли и Кэтрин. Погано то, что сейчас все настроены крайне подозрительно из-за слухов о готовящемся большом вторжении из Зарослей. Я попытаюсь завтра что-нибудь разузнать и тогда сообщу вам.

— А что нам делать? — вставила Розалинда.

— В настоящий момент ничего, — посоветовал Майкл. — Если мы правильно рассудили, откуда все пошло, то вы составляете как бы две группы: одна — Сэлли и Кэтрин, вторая — ты, Дэвид и Петра. А остальные трое вне подозрений. Не делайте ничего необычного, а то они схватят вас по подозрению. Если дело дошло до расследования, мы, как и решили, должны прикинуться простачками. Самое слабое место — Петра. Она слишком мала, чтобы в этом разбираться. Если они начнут с нее, то могут и подловить ее, и обмануть, а это может кончиться для всех нас стерилизацией и Зарослями… Она становится ключом ко всему делу, поэтому ни в коем случае не должна попасть к ним в руки. Возможно, как раз ее не подозревают, но она была там, на поляне, и, конечно, с ней будут разбираться тоже. Если к ней проявят хоть какой-то интерес, лучше плюнуть на все, забрать ее и бежать. Если они начнут ею заниматься, то тем или иным способом вытянут из нее все.

Может быть, вся эта история рассосется, но в случае, если нет, ответственность на Дэвиде. Тебе, Дэвид, придется позаботиться, чтобы ее не взяли на допрос. Любой ценой. Если для этого придется кого-то убить, ты должен будешь убить. Они, не задумываясь, убьют нас, если у них будет предлог. Помни, если они вообще займутся этим делом, то будут стремиться уничтожить нас, быстрым способом или медленным.

Если же дело дойдет до крайности и ты не сможешь спасти Петру, гуманней будет убить ее, чем дать стерилизовать и вышвырнуть в Заросли. Это будет милосерднее. Ты понял? Все согласны?

Согласны были все. Когда я подумал о маленькой Петре, искромсанной и брошенной нагишом в Зарослях, чтобы погибнуть или выжить, если случайно повезет, я тоже согласился.

— Что ж, — продолжал Майкл. — Для большей безопасности было бы неплохо вам четверым и Петре подготовиться к побегу по первому слову.

Он продолжал втолковывать нам все это более подробно.

Трудно сказать, был ли у нас какой-нибудь другой выход из этой ситуации. Открытый побег кого-либо из нас сразу навлек бы беду на остальных. Наше несчастье состояло в том, что мы узнали о расследовании на два или три дня позже, чем следовало…

12

Предостережения Майкла, весь наш разговор ясно показывали, что нас вот-вот обнаружат, что угроза этого реальна и неминуема. Вечером, разговаривая с дядей Акселем, я этого еще не понимал. Теперь до меня наконец дошло, что приближается день, когда мы столкнемся с настоящей опасностью, а не просто тревогой, которая нахлынет и сойдет на нет, не причинив нам вреда. Я знал, что Майкл весь последний год испытывал нарастающее беспокойство, как будто чувствовал, что наше время истекает. Впервые я ощутил то же самое. Дошло до того, что перед тем, как лечь спать, я сделал некоторые приготовления: положил поблизости лук и две дюжины стрел и нашел мешок, в который сложил несколько буханок хлеба и сыр. А еще я решил наутро подобрать запас одежды, обуви и других полезных вещей и спрятать все это вне дома в каком-нибудь сухом удобном месте. Надо будет еще взять одежду для Петры, пару одеял, что-нибудь под питьевую воду, не забыть также трут и кремни… Так перебирая в уме, что еще хорошо бы взять с собой, я не заметил, как заснул…

Прошло, наверное, часа три, не больше, когда меня разбудило щелканье задвижки. Было новолуние, но в свете звезд я увидел в дверях маленькую белую фигурку в ночной рубашке.

— Дэвид, — сказала она, — Розалинда…

Но ей уже не надо было ничего говорить: Розалинда требовательно ворвалась в мои мысли:

— Дэвид, нам надо срочно уходить. Как можно быстрее. Они схватили Сэлли и Кэтрин.

Майкл не дал ей докончить:

— Торопитесь оба, пока еще есть время. Они решили захватить вас врасплох. Если бы они хоть немного знали о нас, они бы постарались приурочить все аресты к одному времени, чтобы нельзя было вас предупредить. К Сэлли и к Кэтрин они пришли почти одновременно, всего десять минут назад. Скорей в дорогу.

— Я встречу вас за мельницей. Торопитесь, — добавила Розалинда.

Я объяснил Петре словами:

— Одевайся как можно быстрее. Набрось на себя накидку. Только тихо-тихо.

Вероятно, она не поняла мысли-образы во всех подробностях, но уловила главное: крайнюю неотложность всего этого, поэтому она просто кивнула и ускользнула в темноту коридора. Я оделся, свернул в трубку одеяла с постели, нашарил в темноте лук со стрелами и мешок с едой и пошел к двери. Петра была уже почти одета. Я на ощупь похватал из ее шкафа какую-то одежду и затолкал в одеяла.

— Туфли пока не надевай, — прошептал я, — неси в руках и иди на цыпочках, как кошка.

Во дворе я положил на землю сверток и мешок, и мы надели обувь. Петра начала было говорить, но я приложил палец к губам и передал ей мысль-образ Шебы, черной кобылы. Петра кивнула, и мы на цыпочках прокрались через двор. Я открывал дверь конюшни, когда отдаленный звук заставил меня замереть и прислушаться.

— Лошади, — прошептала Петра.

Да, это были лошади: стук копыт и слабое звяканье удил.

Не оставалось времени искать седло и уздечку для Шебы. Мы вывели ее на недоуздке и влезли на нее, встав на бревно. Из-за вещей, которые я взял с собой, Петра не помещалась впереди меня на лошади, поэтому ей пришлось забраться ко мне за спину и обхватить меня руками.

Тихо мы выскользнули со двора через дальний его конец и направились по дороге вниз к берегу реки, а стук копыт приближался к дому с другой стороны.

— Ты уже ушла? — спросил я Розалинду и дал ей знать, как обстоят наши дела.

— Я ушла десять минут назад. У меня все было приготовлено, — укоризненно ответила она, — мы изо всех сил старались добраться до тебя. Счастье, что Петра случайно проснулась.

Петра поймала свой образ и возбужденно ворвалась в разговор, спрашивая, что происходит. Это было как фонтан искр.

— Мягче, дорогая. Гораздо мягче, — запротестовала Розалинда. — Скоро мы тебе все расскажем.

Она помедлила секунду, чтобы прийти в себя после этой ослепляющей вспышки.

— Сэлли? Кэтрин? — позвала она.

Они ответили сразу.

— Нас ведут к инспектору. Мы ни в чем не виноваты и ничего не можем понять. Так, наверное, лучше?

Майкл и Розалинда согласились, что так держаться вернее.

— Мы думаем, — продолжала Сэлли, — что должны отключиться от вас. Нам будет легче вести себя как Норма, если мы действительно не будем знать, что происходит. Так что пусть никто из вас не старается с нами связаться.

— Ладно, но мы будет открыты для вас, — согласилась Розалинда. Она перенесла мысли ко мне: — Торопись, Дэвид. Наверху, на вашей ферме, зажглись огни.

— Ничего страшного. Мы уже почти рядом с тобой, — ответил я. — Им понадобится какое-то время, чтобы в темноте разобраться, какой дорогой мы ушли.

— Они догадаются по теплу конюшни, что вы не могли уехать далеко, — сказала Розалинда.

Я оглянулся. Наверху в доме горело окно, и я увидел фонарь, раскачивающийся в чьей-то руке. До нас слабо донесся зовущий мужской голос. Мы уже достигли берега реки и могли, не боясь, пустить лошадь в галоп. Так мы двигались около полумили до брода через реку, а потом еще примерно четверть мили, пока не добрались до мельницы. Мимо нее мы поехали шагом, чтобы никого не разбудить. За оградой мы услышали собаку на цепи, но она не залаяла. Наконец где-то впереди, очень близко, я почувствовал Розалинду. Ее облегчение.

Мы снова перешли в галоп, и через несколько мгновений сбоку под деревьями я заметил какое-то движение и повернул лошадь туда. Розалинда ожидала нас, и не одна, а с отцовскими конями-гигантами. Громадные животные возвышались над нами, на обоих вместо седел были прикреплены перекидные корзины. Розалинда стояла в одной из них, положив поперек натянутый лук. Я подъехал прямо под корзину, а она, перегнувшись, старалась разглядеть, что у меня с собой.

— Подай мне одеяла, — сказала она, протягивая руки. — Что в мешке?

Я ответил.

— Ты хочешь сказать, что больше ничего с собой не взял? — неодобрительно сказала она.

— Понимаешь, пришлось торопиться, — ответил я.

Она пристроила одеяла, как подушку, на седельную перемычку между корзинами. Я поднял Петру, чтобы Розалинда смогла до нее дотянуться, и с нашей помощью она кое-как взобралась на одеяла.

— Нам лучше держаться вместе, — сказала Розалинда. — Я оставила для тебя место в другой корзине. Из нее ты сможешь стрелять левой рукой.

Она спустила вниз с левого плеча коня-гиганта что-то вроде маленькой веревочной лестницы. Я соскользнул со спины Шебы, развернул ее в сторону дома и шлепнул по боку, чтобы прогнать, а затем неловко вскарабкался в корзину. Как только я влез, Розалинда втянула лесенку наверх и закрепила. Она тряхнула поводьями, и не успел я как следует устроиться в корзине, как мы уже поскакали, ведя второго коня на поводу.

Некоторое время мы ехали рысью по дороге, а затем по ручью. Там, где ручей стал разветвляться, мы повернули вдоль меньшей из проток и поскакали прямиком через болотистую местность, вскоре добравшись до другого ручья. Примерно с полмили мы ехали вдоль него, а затем свернули на другой участок топкой сырой земли, которая становилась все суше и тверже, пока наконец копыта не застучали по камням. И вот уже кони стали медленно пробираться между скал. Я понял, что Розалинда тщательно продумала, как запутать наши следы. Наверное, я неосознанно передал ей эту мысль, потому что она довольно холодно ответила:

— Очень жаль, что ты мало думал и много спал.

— Я начал думать, — запротестовал я. — Я собирался сегодня все собрать и устроить. Было вроде не к спеху.

— Поэтому, когда я пыталась посоветоваться с тобой, ты уже спал без задних ног. Мы с мамой целых два часа упаковывали эти корзины и готовили седла, чтобы мгновенно собраться в нужный момент, а ты в это время спокойно спал.

— С мамой? — поразился я. — Она знает?

— Она как бы полузнает. Последнее время она стала догадываться… Я не знаю, насколько она поняла… Мы никогда не говорили об этом. Мне кажется, она считала, что, пока не называет вещи своими именами, все нормально. Когда я сегодня вечером сказала ей, что, по-видимому, мне придется уехать, она заплакала, но, пожалуй, не удивилась. Она не пыталась ни спорить со мной, ни отговаривать. У меня было такое чувство, будто в глубине души она давно решила, что когда-нибудь ей придется мне помочь, и когда такое время настало — помогла.

Я должен был хорошенько обдумать слова Розалинды. Я не мог себе представить, чтобы моя мать сделала что-нибудь подобное ради Петры. Правда, она плакала, когда прогнали Хэрриет, а вот тетя Хэрриет готова была нарушить законы Чистоты. И мать Софи тоже. Это заставляло задуматься о том, сколько же, наверное, есть матерей, которые закрывают глаза на все, что не противоречит впрямую Определению Истинного Образа, а может быть, и на то, что совсем не соответствует ему, если удастся обмануть инспектора… И я размышлял, огорчится или обрадуется в глубине души моя мать тому, что я увез Петру…

Мы продолжали ехать путаной дорогой, которую придумала Розалинда, чтобы сбить погоню с нашего следа. Мы проехали еще много каменистых участков и много ручьев, прежде чем наконец направили коней по крутому берегу вверх и дальше в лес. Вскоре мы наткнулись на проселочную дорогу, которая шла на юго-запад. Побоявшись оставить на ней следы коней-гигантов, мы двигались не по дороге, а рядом с ней. Небо начало светлеть. Тогда мы свернули в глубь леса и ехали, пока не нашли поляну с высокой травой… Там мы стреножили коней и пустили их пастись, а сами поели хлеба с сыром, после чего Розалинда сказала:

— Раз ты хорошо выспался, будешь караулить первым.

Они с Петрой удобно устроились на одеялах и заснули.

Я сидел, держа на коленях натянутый лук, а полдюжины стрел лежали наготове на земле у меня под рукой. Было тихо. Слышались только голоса птиц, иногда шорох каких-то зверушек и мерное жевание коней-гигантов. Солнце поднялось и светило сквозь тонкие верхние ветки, начав пригревать. Время от времени я вставал и тихонько обходил поляну вокруг, положив стрелу на тетиву. Я ничего не обнаружил во время этих обходов, но они помогали мне бодрствовать. Часа через два меня позвал Майкл.

— Где вы сейчас находитесь? — спросил он.

Я объяснил, как мог.

— А куда направляетесь? — хотел он знать.

— На юго-запад, — ответил я. — Мы собираемся ночью двигаться, а днем отдыхать.

Он одобрил это, но заметил:

— Беда в том, что со всей этой общей тревогой по поводу Зарослей вокруг должно быть много патрулей. Я не уверен, что Розалинда была права, взяв коней-гигантов. Если их заметят, слух разнесется, как лесной пожар. Достаточно будет даже одного следа копыта.

— Конечно, обычные кони не уступят им в скорости на коротком расстоянии, — согласился я. — Но они не идут ни в какое сравнение по выносливости.

— Да, пожалуй, это вам пригодится. Но, откровенно говоря, Дэвид, лучше всего вам сейчас было бы не терять головы. Неприятностей куча. Они разузнали о вас больше, чем мы могли предположить, хотя пока не напали на след Марка, меня и Рэчель. Но они очень встревожены и собираются послать за вами в погоню отряды добровольцев. Я хочу сразу выразить желание войти в один из них, а там подкину сведения, что вы замечены на юго-востоке. Когда этот слух не подтвердится, Марк распустит другой, что вы направились на северо-запад. Если кто-либо заметит вас, помешайте ему сообщить об этом. Любой ценой. Только не стреляйте из ружья. Отдан приказ стрелять только в случае необходимости или подавая сигнал! Все ружейные выстрелы будут проверяться.

— Это не важно. У нас ружья нет, — ответил я.

— Тем лучше. Значит, у вас не будет соблазна пустить его в ход. Но они думают, что ружье у вас есть.

Я твердо решил не брать ружья, частью из-за того, что от выстрела много шума, но главным образом потому, что его долго перезаряжать, тяжело нести и оно бесполезно, когда кончается порох. Стрелы не могут поражать так далеко, но они бесшумны, и пока перезаряжают ружье, их можно выпустить больше дюжины.

Появился Марк:

— Я все слышал. Я подготовлю слух насчет северо-запада к нужному моменту.

— Хорошо. Но не распускай его, пока я не скажу. Розалинда, наверное, сейчас спит? Скажи ей, когда проснется, чтобы она связалась со мной.

Я обещал передать, и все затихли. Еще два часа я продолжал караулить, а потом разбудил Розалинду. Петра не шевельнулась. Я лег рядом с ней и через минуту заснул.

Наверное, я спал некрепко, а может быть, это совпало случайно, только, проснувшись, я сразу уловил отчаянную мысль Розалинды.

— Я убила его, Майкл. Он совсем мертвый…

Тут она погрузилась в панические беспорядочные мысли-образы.

Майкл вступил твердо, успокаивающе:

— Не пугайся, Розалинда. Ты должна была поступить именно так. Это война между нашим видом и их. Не мы ее начали, но мы так же имеем право на существование, как и они. Ты не должна бояться, Розалинда, милая: ты не могла поступить иначе.

— Что случилось? — спросил я, поднимаясь.

Они не ответили мне, а может быть, слишком были заняты, чтобы меня услышать.

Я оглядел поляну. Петра еще спала. Рядом со мной безмятежно щипали траву кони-гиганты. Майкл заговорил снова:

— Спрячь его, Розалинда. Попытайся найти ложбинку и нагреби на него сверху листья.

Пауза. Потом снова Розалинда, преодолевая панику, соглашающаяся, но глубоко расстроенная.

Я поднялся, подобрал лук и пошел через поляну туда, где находилась она. Когда я добрался до деревьев, мне пришло в голову, что Петра остается без защиты, и я остановился.

Через некоторое время из-за кустов показалась Розалинда. Она шла медленно, на ходу очищая горстью листьев стрелу.

— Что случилось? — повторил я.

Но она, казалось, снова потеряла контроль над мыслями-образами, они были размыты, искажены ее переживаниями. Когда она подошла поближе, то заговорила словами:

— Это был мужчина. Он напал на след коней-гигантов. Я увидела, как он идет по следам. Майкл сказал… Я не хотела этого, Дэвид, но что мне было делать?..

Глаза ее блестели от слез. Я обнял ее и дал выплакаться на своем плече. Больше я ничем не мог ее утешить, только уверял, как и Майкл, что это было необходимо.

Спустя некоторое время мы медленно пошли назад. Она села около мирно спящей Петры. И тут мне стукнуло в голову:

— А его лошадь, Розалинда? Она убежала?

Она покачала головой:

— Не знаю. Наверное, у него должна была быть лошадь, но когда я его увидела, он просто шел по следу.

Я подумал, что будет лучше пойти назад по нашим следам и выяснить, не оставил ли он где-нибудь стреноженную лошадь. Но, пройдя с полмили, я не нашел ни лошади, ни каких-либо других свежих следов копыт, кроме оставленных конями-гигантами.

Когда я вернулся, Петра уже проснулась и болтала с Розалиндой. День разгорался. Нас не вызывали ни Майкл, ни другие. Несмотря на происшедшее, нам казалось разумным оставаться на месте, а не пускаться в путь днем и рисковать, что нас увидят. Поэтому мы ждали. И вдруг после полудня что-то пришло к нам. Не мысль — образ. Она не имела настоящей формы. Это было чистое отчаяние, как крик боли. Петра ахнула и, вскрикнув, прижалась к Розалинде. Передача оказалась настолько резкой, что ранила. Розалинда и я уставились друг на друга. У меня тряслись руки. Вместе с тем толчок был настолько нечетким, что мы не могли понять, от кого из наших он исходит.

А потом пришли боль, и стыд, и перекрывающее их безутешное отчаяние, а вперемешку с ними проблески образов, которые, мы точно знали, принадлежат Кэтрин. Розалинда взяла меня крепко за руку. Мы терпели. Потом острота боли притупилась, давление ослабело, и появилась Сэлли, сбивчиво, волнами любви и сострадания к Кэтрин, а потом с болью к нам:

— Они сломили Кэтрин. Они ее сломили… Кэтрин, милая… Вы не должны винить ее, никто. Пожалуйста, пожалуйста, не вините ее. Они ее пытают. Это могло быть с любым из нас. Она сейчас без сознания. Она не слышит нас. Кэтрин, милая… — И ее мысли растворились в бесформенном отчаянии.

И Майкл был с нами, сначала с дрожью, а потом ожесточенно пускаясь в самые суровые образы, которые я когда-либо принимал:

— Это поистине война. Когда-нибудь я убью их за то, что они сделали с Кэтрин.

А потом ничего не происходило час или больше. Мы не очень убедительно пытались успокоить и ободрить Петру. Она не поняла толком, что прошло между нами, но уловила напряжение, и этого ей хватило, чтобы испугаться.

А потом снова была Сэлли, глухо, горестно, через силу заставляя себя войти в контакт:

— Кэтрин призналась во всем. Я подтвердила. Они все равно в конце концов заставили бы меня. Я… — она помедлила, заколебалась, — я не могла бы это вынести. Только не раскаленные утюги. Да и ни к чему, раз она уже все рассказала им. Я не могла… Простите меня, все… Простите нас обеих… — Снова обрыв.

Майкл появился нервно, тревожно:

— Сэлли, милая, ну конечно, мы вас ни в чем не виним. Ни тебя, ни ее. Мы понимаем. Но мы должны знать, что вы им рассказали. Что им известно?

— О мыслях-образах. О Дэвиде и Розалинде. Они были почти уверены насчет них, но хотели подтверждения.

— О Петре тоже?

— Да… о-о-о! — последовал бесформенный всплеск раскаяния. — У нас не было выхода… Бедная малышка Петра… Но они знали. Правда! Только это могло объяснить, почему Дэвид и Розалинда взяли ее с собой. Этого нельзя было скрыть.

— О ком-нибудь еще?

— Нет. Мы сказали, что больше никого нет. По-моему, они нам поверили. Они продолжают задавать вопросы. Пытаются понять. Хотят знать, как мы делаем мысли-образы и на какое расстояние можем их передавать. Я вру им, что не более чем на 5 миль и что на таком расстоянии их еле можно разобрать. Кэтрин почти без сознания. Она не может передавать вам. Они продолжают допрашивать нас обеих, снова и снова. Если бы вы видели, что они с ней сделали… Кэтрин, милая… Ее ноги, Майкл, ее бедные ноги…

Образы Сэлли затуманились отчаянием и затем растаяли.

Больше никто не появился. Мы все были слишком глубоко потрясены. Со словами все иначе, их надо отобрать, потом понять, что ими хотели выразить, а мысли-образы ты просто чувствуешь в себе…

Солнце спускалось, и мы стали собираться, когда снова возник Майкл.

— Послушайте, — сказал он. — Они отнеслись к этой истории очень серьезно и очень напуганы нами. Обычно, когда Отклонение уходит из округа, его не преследуют. Без удостоверения личности или тщательного осмотра местным инспектором нигде не устроишься, так что, кроме Зарослей, деться некуда. А тут они взволнованы тем, что по нам ничего не видно. Мы жили среди них почти 20 лет, а они ничего не подозревали. Мы всюду сойдем за Норму. Поэтому в ход пущено обращение с описанием вас троих, где вы официально объявлены Отклонениями. Это означает, что вы нелюди и потому на вас не распространяются права и защита человеческого общества. Каждый, кто каким-либо образом поможет вам, совершит преступление, а тот, кто скроет ваше местопребывание, подлежит наказанию.

Этим вы объявлены вне закона. Любой может стрелять в вас без предупреждения, не боясь ничего. Объявлено небольшое вознаграждение тому, кто сообщит о вашей смерти и представит этому доказательства, но вознаграждение будет гораздо больше, если вас возьмут живьем.

Наступило молчание, мы пытались осмыслить сказанное.

— Я этого не понимаю, — сказала Розалинда. — А если мы пообещаем, что уедем отсюда совсем и никогда не вернемся?..

— Они боятся нас. Они хотят вас схватить и разузнать о нас побольше. Вот почему обещано такое большое вознаграждение. Теперь это не только вопрос о соответствии Истинному Образу, хотя они и пытаются именно так представить дело. Они увидели в нас реальную угрозу своему существованию. Вообразите, что нас гораздо больше, чем сейчас. Тех, кто может думать сообща, планировать, связываться друг с другом без всех этих ухищрений, слов и посланий. Да мы можем переиграть их в любую минуту. Им эта идея совсем не по нраву, и поэтому нас хотят уничтожить с корнем, пока нас не стало больше. Для них это вопрос выживания. И знаете, в этом они, может быть, и правы.

— Они собираются убить Сэлли и Кэтрин?

Этот вопрос неосторожно сорвался у Розалинды. Мы подождали ответа от кого-нибудь из девушек. Ответа не было. Мы не понимали, что это означает: они могли просто закрыть для нас свой ум, или спать в изнеможении, или, может быть, они уже мертвы… Майкл так не считал.

— Сейчас, когда они держат их крепко в руках, это маловероятно. Скорее это вызовет озлобление. Одно дело объявить нечеловеком новорожденного на основании его физических недостатков, другое дело — здесь. Тут дело гораздо более деликатное. Не так-то легко людям, которые знали их всю жизнь, принять такой приговор. Если их убить как нелюдей, это заставит многих отнестись к властям с сомнением и недоверием. Так всегда бывает, когда закону дают обратную силу.

— А нас можно убивать спокойно? — с горечью заметила Розалинда.

— Вы еще не пойманы и находитесь среди людей, которые вас не знают. А для чужих вы просто беглые нелюди.

Возразить на это было нечего. Майкл спросил:

— В какую сторону вы отправитесь ночью?

— Снова на юго-запад, — ответил я. — Мы думали задержаться и устроиться где-нибудь в Дикой местности, но теперь, раз любой охотник имеет право нас пристрелить, думаю, придется ехать дальше, в Заросли.

— Это лучше всего. Если вы сможете там спрятаться, хотя бы на какое-то время, мы попробуем, если удастся, создать видимость вашей смерти. Завтра я отправляюсь с поисковым отрядом, который пойдет на юго-восток. Я буду держать вас в курсе событий. А вы смотрите, если напоретесь на кого-то, стреляйте первыми.

На этом мы прекратили беседу. Розалинда закончила сборы. Мы разместили в корзинах поудобнее, чем прошлой ночью, наше имущество и залезли наверх. Я снова в левую корзину, а Петра и Розалинда, на этот раз вместе, в правую.

Розалинда, перегнувшись назад, шлепнула коня по громадному боку, и он тяжеловесно тронулся в путь.

Пока длились сборы, Петра вела себя необычайно тихо, теперь же она разразилась слезами и вся излучала горе. Она не хочет, раздавалось сквозь всхлипывания, попасть в Заросли, ее волновала встреча со Старухой Мэгги, с Волосатым Джеком и его семьей и другими жуткими персонажами детских сказок, которые нас там поджидали.

Было бы легче успокоить ее, если бы в нас самих не копошились остатки детских страхов и если бы у нас имелось сколько-нибудь ясное представление о том, что там творится на самом деле. А поскольку мы, как и большинство нормальных людей, знали слишком мало, то убедить Петру мы не могли и должны были снова страдать от последствий ее огорчения. Безусловно, всплески ее эмоций не били нас так сильно, как в прошлые разы. Мы уже по опыту знали, как от них защититься, но все-таки это очень изматывало. Прошло почти полчаса, пока Розалинда смогла как-то приглушить эти всеподавляющие страсти, и тогда обеспокоенно ворвались наши.

— В чем дело на этот раз? — раздраженно спросил Майкл.

Мы объяснили. Майкл смягчился и обратился к Петре. Медленно, в ясных мыслях-образах он стал рассказывать ей о том, что Заросли — это не какое-то заколдованное место. Большинство жителей там просто несчастные невезучие люди. Их забрали из дома, многих еще детьми, а старшим пришлось бежать туда просто потому, что они не совсем похожи на других людей. В Зарослях они должны жить потому, что больше их нигде не оставляют в покое. Некоторые из них действительно выглядят очень странно и смешно, но они в этом не виноваты. Если бы у нас случайно по ошибке был лишний палец на руке или, скажем, третье ухо, то нас бы тоже отослали в Заросли, хотя внутри мы оставались бы точно такими людьми, как сейчас. На самом деле не так уж важно, как человек выглядит снаружи, к этому легко привыкнуть, а…

Но в этом месте Петра прервала его:

— Кто тут еще другой? — поинтересовалась она.

— Какой другой? Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Ну, тот, кто передает мысли-образы, которые смешиваются с твоими, — объявила она.

Наступила пауза. Я сразу открылся полностью, но не смог поймать никаких мыслей-образов.

— Я не улавливаю, — последовало от Майкла, Марка, Рэчель. — Наверное, это…

Петра подала быстрый сильный сигнал, на словах это было бы что-то вроде нетерпеливого «заткнитесь!».

Мы притихли в ожидании.

Я заглянул в другую корзину. Розалинда, полуобняв Петру, внимательно смотрела на нее. Глаза Петры были закрыты, как будто она вся обратилась в слух. Наконец она слегка расслабилась.

— Что это такое? — спросила ее Розалинда.

Петра открыла глаза. Ответ последовал не слишком четкий, она была озадачена.

— Кто-то задает вопросы. По-моему, женщина, которая очень, очень, очень далеко. Она говорит, что уже раньше ловила мои мысли, когда я боялась. Она хочет знать, кто я и где я нахожусь. Сказать ей?

Мгновение мы колебались. Потом Майкл возбужденно спросил, согласны ли мы. Мы ответили утвердительно.

— Давай, Петра, расскажи ей, — сказал он за всех.

— Но я должна буду делать это очень громко. Она ведь так далеко, — предупредила Петра.

Хорошо, что она нам это сказала. Если бы она начала сразу, когда наше сознание было открыто, она бы нас просто выжгла. Я закрыл ум и постарался сосредоточить все внимание на мысли о том, куда нам ехать. Это немного помогло, но, конечно, не являлось настоящей защитой.

Петра передавала очень простые образы, как и должно быть в ее возрасте, но они вонзались в меня с невероятной мощью и яркостью. Я был ошеломлен и оглушен.

В какой-то промежуток Майкл издал что-то вроде «фью-у» и тут же получил, как и раньше, «заткнись» от Петры. Потом перерыв, потом снова ослепляющая передача. Когда все стихло, Майкл осведомился:

— Где она?

— Там, далеко, — ответила Петра.

— Спасибо…

— Она показывает на юго-запад, — разъяснил я.

— Дорогая, ты спросила у нее название местности? — поинтересовалась Розалинда.

— Да, но оно ничего не означает, только то, что оно из двух частей и в нем много воды, — туманно ответила Петра словами. — А она не понимает, где я.

— Скажи, чтобы она передала образы букв, — предложила Розалинда.

— Но я не умею читать, — со слезами возразила Петра.

— Да, дорогая, это очень неудобно, — согласилась Розалинда, — но по крайней мере мы можем их передать. Я буду передавать тебе образы букв по одному, а ты будешь пересылать их ей. Попробуем?

Петра с сомнением согласилась.

— Хорошо, — сказала Розалинда. — Берегитесь все. Мы начинаем.

Она изобразила «Л», и Петра передала ее с сокрушительной силой. Розалинда продолжила: «А» — и так далее, пока не сложила слово полностью.

— Она поняла, — сообщила нам Петра, — но она не знает, где находится Лабрадор. Она говорит, что постарается разузнать. Она хочет передать нам свои буквы. Но я сказала ей, что это ни к чему.

— Ну как же ни к чему, дорогая. Ты получишь их от нее и покажешь нам; только мягче, чтобы мы могли их прочесть.

И вот мы получили первую букву. Это была «Z». Нас постигло разочарование.

— Может, она читает ее перевернуто и это «S»? — предположил Майкл.

— Нет, это не «S», а «Z», — со слезами настаивала Петра.

— Не обращай на них внимания. Продолжай! — сказала Розалинда.

Постепенно выстроилось все слово.

— Что ж, остальные вполне нормальные буквы, — одобрил Майкл. — Силандия — по-видимому.

— Не Силандия, а Зеландия, — упрямо повторила Петра.

— Но, дорогая моя, Зеландия — это бессмыслица, а Силандия означает — земля в море.

— К вашему сведению, — добавил я с сомнением. — По рассказам дяди Акселя, море гораздо больше, чем можно себе представить.

В этот момент нас всех опять заглушило, это возмущенная Петра возобновила разговор с неизвестной женщиной. Закончив, она торжествующе объявила:

— Это «Z». Она говорит, что эта буква отличается от «S». Она похожа на жужжание пчел.

— Хорошо, хорошо, — успокоил ее Майкл. — Спроси ее, где это так много моря.

Ответ Петры не заставил себя ждать:

— Да. Земля эта состоит из двух частей, и вокруг море. Там, где находится эта женщина, можно увидеть солнце, которое освещает все на многие мили кругом. Все такое голубое…

— Это в середине-то ночи? — удивился Майкл. — Она сошла с ума.

— Там, где она живет, сейчас день. Она мне показала, — ответила Петра, — это место, где много, много домов, не таких, как в Вэкнаке, а гораздо больших. А по дорогам там бегают смешные повозки без лошадей. А в воздухе какие-то штуки, у которых наверху что-то мелькает.

Я вздрогнул, как от удара: в этом описании я узнал видение моих детских полузабытых снов. Ворвавшись в разговор, я повторил их яснее, чем показала Петра, — белые блестящие штуки, похожие на рыб.

— Да, такие, — согласилась Петра.

— Что-то тут не так, — вставил Майкл. — Дэвид, ты-то откуда знаешь?

Я оборвал его и предложил:

— Пусть Петра узнает все, что сможет. А разбираться будем потом.

И снова мы постарались как могли защититься от этого, казалось, одностороннего разговора, который Петра вела таким возбужденным криком.

Мы медленно продвигались через лес. Из-за того, что мы старались не оставлять следов, движение наше было очень затруднено. Луки мы держали наготове, чтобы применить их в любой момент. При этом ветки постоянно вынуждали нас низко пригибаться и следить, чтобы они не выбили луки из наших рук. Риск встретить людей был невелик, но мы легко могли наткнуться на отощавшего зверя. К счастью, слышались только шорохи убегавших животных. Возможно, их отпугивали размеры коней-гигантов. А значит, несмотря на свои характерные следы, эти лошади давали нам хоть какое-то преимущество.

В этих местах летние ночи коротки. Мы двигались вперед, пока не начало светать, и тогда снова нашли поляну для отдыха.

Расседлывать коней мы не рискнули: тяжелые вьючные седла и корзины можно было поднять, только перекинув веревку через сук дерева, а значит, быстро уехать мы бы не смогли. Как и накануне, мы только стреножили коней.

За едой я поговорил с Петрой о том, что показала ей незнакомка. Чем больше Петра рассказывала, тем больше я волновался. Почти все совпадало с теми снами, которые я видел маленьким. Таким нежданным облегчением было узнать, что такое место действительно есть на свете, что мне снилась не жизнь Прежних Людей, а что-то существующее где-то в мире сейчас. Но Петра устала, так что, как мне ни хотелось узнать побольше, пришлось прекратить расспросы и дать ей с Розалиндой улечься спать.

Сразу после восхода солнца со мной взволнованно связался Майкл:

— Дэвид, они напали на ваш след. Из-за того человека, которого убила Розалинда: его отыскала его собака, а потом они обнаружили следы коней-гигантов. Наш отряд поворачивает назад на юго-запад, чтобы присоединиться к охоте на вас. Вам надо немедленно двигаться в путь. Где вы сейчас?

Я мог только сказать ему, что, по нашим расчетам, мы должны находиться в нескольких милях от Диких Земель.

— Тогда в дорогу, — сказал он, — чем дальше вы уйдете, тем больше потребуется времени, чтобы обходной отряд перерезал вам путь.

Совет казался разумным. Я разбудил Розалинду и объяснил ей ситуацию. Через десять минут мы с полусонной Петрой снова двинулись в путь. Скорость сейчас была важнее сохранения тайны, поэтому мы выехали на первую же дорогу, ведущую на юг, и пустили коней тяжелой рысью.

Дорога шла не прямо, а следовала изгибам местности, но общее направление нам подходило. Примерно десять миль мы проехали без всяких неприятностей, а потом дорога повернула, и мы увидели, что нам навстречу скачет всадник, что он уже в 50 ярдах от нас.

13

У этого человека не было никаких сомнений, кто мы, потому что, едва завидев нас, он бросил поводья и стал сдирать с плеч лук. Прежде чем он успел натянуть тетиву, мы спустили свои. Но мы еще не приноровились к движению коней-гигантов и поэтому промахнулись. Он метил лучше: его стрела пролетела между нами, ободрав голову нашего коня. Вторым выстрелом я промахнулся, но Розалинда попала его лошади прямо в грудь. Конь попятился, чуть не скинув седока, повернулся и помчался прочь от нас. Я послал стрелу вдогонку, и она попала коню в зад. Он прыгнул в сторону, сбросил человека в кусты и помчался во весь опор по дороге впереди нас.

Мы миновали упавшего, не останавливаясь. Он съежился в стороне, когда громадные копыта простучали в каких-нибудь двух футах от его головы. На следующем повороте мы оглянулись и увидели, что он сел и осматривает свои ушибы. Самое неприятное было то, что теперь впереди нас мчался, разнося тревогу, раненый конь без седока.

Через две мили полоса леса внезапно оборвалась, и мы увидели, что находимся на краю узкой возделанной долины. До видневшихся вдали деревьев надо было пересечь примерно полторы мили открытой местности. Большую часть ее занимало пастбище, на котором за изгородью паслись овцы и другой скот. Слева совсем рядом с нами простиралось засеянное поле. Молодые всходы на нем были похожи на овес, но настолько отклоняющийся от нормы, что у нас дома его давно бы сожгли.

Вид его очень нас ободрил, потому что это означало, что мы почти достигли Диких Земель, где невозможно было сохранять чистоту породы.

Дорога плавно спускалась вниз к ферме, вернее, к кучке хижин и сараев. На открытом пространстве между ними, служившем двором, мы увидели четырех женщин и двоих мужчин, собравшихся вокруг коня. Они внимательно его рассматривали, и нам было ясно, что это за конь. Очевидно, он только что прискакал, и они гадали о судьбе седока.

Мы решили ехать прямо, чтобы не дать им времени схватиться за оружие и снарядить погоню. Они были так поглощены осмотром коня, что мы успели покрыть половину расстояния до дальнего леса, прежде чем они нас заметили.

Кто-то из них поднял глаза, потом и другие повернулись и уставились на нас.

Они явно никогда в жизни не видели коней-гигантов, и зрелище этих чудовищ, галопом приближающихся к ним, и громовой стук копыт заставили их окаменеть от изумления. Нарушил эту молчаливую неподвижность конь посредине: он попятился, заржал и рванулся прочь, сметая людей со своего пути. Стрелять не понадобилось. Вся группа рассыпалась под защиту хижин, и мы без помехи промчались через двор.

Дорога сворачивала влево, но Розалинда направила коня-гиганта прямо, к полосе леса. Жерди валились, как прутья, когда мы, не убавляя скорости, проскакали через поля, оставив за собой след из сломанных изгородей.

На краю леса я оглянулся. Люди на ферме вышли из укрытий и, размахивая руками, глазели нам вслед.

Через три-четыре мили мы снова выехали на открытую местность, но она не была похожа ни на что виденное нами ранее. Всю ее заполонили кусты, заросли, спутанные растения. Трава росла в основном грубая, широколистая; в некоторых местах она поднималась ввысь гигантскими чудовищными клоками острых пластин, достигавших длины в восемь — десять футов.

Около двух часов мы пробирались между ними, придерживаясь общего направления на юго-запад. Потом заехали в рощицу из странных, но нормального размера деревьев. Это было хорошее укрытие: в ней нашлось несколько полянок, на которых росла трава более или менее обычного вида, вроде бы подходящая для корма коням. Мы решили остановиться здесь ненадолго и поспать.

Пока я стреноживал коней, Розалинда расстелила одеяла, и уже вскоре мы жадно поглощали еду. Вокруг было мирно и тихо, как вдруг Петра включилась в свои ослепляющие переговоры, да так внезапно, что я прикусил язык.

Розалинда зажмурилась и приложила руку ко лбу.

— Ради всего святого, детка! — воскликнула она.

— Извините, я забыла, — небрежно проговорила Петра.

С минуту она сидела, склонив голову немного набок, а потом сказала:

— Она хочет поговорить с кем-нибудь из вас. Она говорит, может быть, вы все же попытаетесь услышать ее, а она будет думать как только сможет громко.

— Хорошо, — согласились мы, — но ты будь потише, а то ты нас ослепляешь.

Я старался изо всех сил, напрягаясь до предела своей чувствительности, но ничего не уловил — или, вернее, почти ничего: лишь легкое теплое дуновение.

Мы снова расслабились.

— Бесполезно, — сказал я. — Петра, ты должна сказать ей, что мы не можем услышать ее. Берегитесь все.

Мы постарались как могли заглушить последовавшую передачу, а потом Петра прибила яркость мысли ниже ослепляющего уровня и начала показывать, что ей передали. Присланные ей мысли-образы по необходимости были очень простые, чтобы Петра могла их повторить, даже не понимая смысла. В результате для нас они выглядели как детский лепет, да еще многократно повторенный, чтобы мы наверняка их поняли. Вряд ли можно объяснить словами, как именно шла эта передача, но, в конце концов, важен был общий смысл, а он дошел до нас достаточно ясно.

Главным в сообщении являлось то — и это подчеркивалось особенно настоятельно, — что важны не столько мы, сколько Петра. Ее надо защитить во что бы то ни стало. Она обладала силой передачи мыслей, неслыханной для человека, не имеющего специальной подготовки. Петра — это самородок необычайного значения. К нам уже идут на помощь, а пока мы должны стараться выгадать время и, главное, оберегать Петру. Ее безопасность, а не нашу мы должны были обеспечивать любой ценой.

Вообще передавалось еще много всякой всячины, но менее ясно, как-то смазанно. Но это главное мы уловили очень четко.

— Вам понятно? — спросил я остальных, когда передача закончилась.

Всем было понятно. Майкл откликнулся:

— От этого голова кругом идет. Несомненно, Петра обладает замечательной силой передачи, несравнимой с нашей. Но странно, эта женщина так выражалась, будто ее особенно удивило, что такое явление обнаружилось среди дикарей. Вы обратили внимание, ее можно было понять так, будто мы дикари.

— Не сомневайся, она имела в виду именно это, — подтвердила Розалинда.

— Это какое-то недоразумение, — вмешался я. — Наверное, Петра каким-то образом создала у нее впечатление, что мы Люди Зарослей. А что касается… — Тут меня просто затопил возмущенный протест Петры.

Я постарался как мог не обращать на нее внимания и продолжал:

— А что касается помощи, здесь тоже какое-то недоразумение. Она находится где-то на юго-западе от нас, а всем известно, что в том направлении лежат на много миль Дурные Земли. Даже если они где-то кончаются, она находится на другом их краю. Чем, спрашивается, она может нам помочь?

Розалинда отказалась это обсуждать.

— Давайте подождем, и все объяснится, — предложила она, — а сейчас я хочу только спать.

Я хотел того же, и так как Петра уже отоспалась в корзине, мы велели ей внимательно следить за обстановкой и тут же разбудить нас, если она услышит или увидит что-либо подозрительное. Мы с Розалиндой заснули, едва преклонив головы.

Проснулся я от того, что Петра трясла меня за плечо. Солнце почти село.

— Майкл зовет, — объяснила она.

Я освободил сознание для него.

— Они снова напали на ваш след. Какая-то маленькая ферма на самом краю Дикой Земли. Вы проскакали через нее. Припоминаешь?

Я вспомнил, и он продолжал:

— Туда сейчас движется один из отрядов. Как только рассветет, они пойдут по вашему следу. Лучше поскорей отправляйтесь в путь. Я не знаю, ждут ли вас впереди. Вполне возможно, что кто-то с запада попытается отрезать вас. Во всяком случае, ручаюсь, что этой ночью они еще будут разбиты на маленькие группки. Они не рискнут расставить посты цепью по одному, так как известно, что здесь рыщут Люди Зарослей. Если повезет, вы сможете проскочить между ними.

— Ладно, — устало согласился я и задал вопрос, который давно волновал меня: — Что с Сэлли и Кэтрин?

— Не знаю. Они не отвечают. Да и расстояние уже стало очень велико. Кому-нибудь известно, как там?

Включилась Рэчель, из-за отдаленности от нас она была едва уловима:

— Кэтрин потеряла сознание. С тех пор ничего не понятно. Мы с Марком боимся. — Она стихла и явно не хотела продолжать.

— Говори, — подтолкнул ее Майкл.

— Ну, мы думаем… Кэтрин так долго без сознания… как будто она… умерла.

— А Сэлли?

Мы почувствовали еще большее нежелание говорить.

— Мы считаем… мы боимся, что с ее разумом не все в порядке… От нее пришло только несколько бормотаний. Очень слабых и совсем бессмысленных. Поэтому мы боимся… — Она расстроенно притихла.

Молчание. Потом Майкл начал передавать твердо и жестко:

— Ты понял, Дэвид, что это означает? Они испугались нас. Готовы замучить нас до смерти, если мы попадем к ним в руки, лишь бы узнать о нас побольше. Ты не должен ни в коем случае допустить, чтобы они схватили Розалинду или Петру. Лучше убить их самому, чем позволить издеваться над ними. Понимаешь?

Я поглядел на Розалинду, спящую рядом со мной, на ее волосы, в которых играли алые отблески заходящего солнца, и подумал о муках Кэтрин, которые мы чувствовали. От мысли, что ей и Петре придется испытать подобное, я содрогнулся.

— Да, — ответил я ему и остальным. — Да, я все понял.

Некоторое время я ощущал их поддержку, ободрение, а потом возникла пустота.

Петра, скорее удивленная, чем напуганная, посмотрела на меня и с серьезным видом спросила словами:

— Почему он сказал, что ты должен убить Розалинду и меня?

Я собрался с мыслями и ответил ей, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как что-то обыденное и само собой разумеющееся:

— Это только если они нас поймают.

Поразмышляв, она спросила раздумчиво:

— Почему?

Я попытался объяснить:

— Видишь ли, мы не похожи на них, потому что они не могут передавать друг другу мысли-образы. А обычные люди, когда другие люди не похожи на них, боятся…

— Почему они должны нас бояться? Мы же не делаем им ничего плохого? — прервала она меня.

— Я не знаю точно почему, — ответил я. — Но они боятся. Об этом не рассуждают, а просто чувствуют. И чем они сами невежественней, тем сильнее они хотят, чтобы все были на них похожи. А как только они пугаются, то становятся страшно жестоки и мучают тех, кто в чем-то отличается от них…

— Почему? — снова спросила Петра.

— Делают так, и все. Если они нас поймают, то замучают совсем.

— Я не понимаю почему? — настаивала Петра.

— Так уж повелось на свете. Все это очень сложно и довольно страшно. Вырастешь — поймешь. А сейчас главное, что мы не хотим, чтобы тебя с Розалиндой мучили. Ты помнишь, как ошпарила ногу кипятком? Так вот, будет гораздо больнее. Умереть намного лучше. Ты как бы заснешь, и они не смогут тебя добудиться, чтобы мучить.

Я посмотрел на Розалинду. Ее грудь тихо вздымалась во сне, случайная прядь волос упала на щеку: я бережно отвел ее и тихо поцеловал. Розалинда не проснулась.

Вдруг Петра начала:

— Дэвид, когда ты убьешь меня и Розалинду…

Я обнял ее.

— Тише, дорогая. Этого не случится, мы не дадим поймать себя. Давай разбудим ее, но не станем рассказывать ей об этом. Она огорчится. Пусть это будет наш секрет, ладно?

— Ладно, — согласилась Петра и слегка потянула Розалинду за волосы.

Мы решили сначала поесть, а потом уже двигаться в путь, когда станет совсем темно и дорогу будут освещать звезды.

За едой Петра была необычайно молчалива. Я решил сперва, что она все еще думает о нашем недавнем разговоре, но, как оказалось, ошибся: спустя некоторое время она прервала свои размышления, оживленно сообщив нам:

— Эта Зеландия забавное место. Там все могут передавать мысли-картинки. Или почти все. И никто никого за это не хочет мучить.

— А, я вижу, пока мы спали, ты успела поговорить, — заметила Розалинда. — Должна сказать, что для нас так гораздо удобнее.

Петра не стала обращать внимания на ее слова и продолжала:

— Только не все там умеют передавать хорошо. Большинство из них похожи на тебя и Дэвида (это было сказано снисходительно) — но она может передавать намного лучше других. У нее двое детей, и она думает, что они тоже смогут хорошо передавать. Только они еще очень маленькие. Но она считает, что вряд ли они будут передавать так хорошо, как я. Она говорит, что я могу создавать самые сильные мысли-картины, лучше всех, — заключила она самодовольно.

— Меня это ничуть не удивляет, — ответила ей Розалинда. — Чему тебе надо выучиться, так это делать хорошие мысли-картины, а не просто крикливые, — добавила она отрезвляюще.

Но Петру эти слова не смутили:

— Она говорит, что, если я буду работать над этим, я стану передавать еще лучше. А когда я вырасту, у меня обязательно должны быть дети, которые тоже смогут делать сильные мысли-картины.

— Должны быть дети?! Вот как! — сказала Розалинда. — А зачем? По-моему, до сих пор от этих мыслей-картин были одни лишь неприятности.

— Только не в Зеландии, — покачала головой Петра. — Она говорит, что там все хотят их делать, и люди, которые не очень умеют это, изо всех сил тренируются, чтоб научиться делать их лучше.

Мы задумались над ее словами. Я вспомнил рассказы дяди Акселя о далеких краях за Черным Побережьем, где Отклонения считают себя Истинным Образом, а всех остальных Мутантами.

Она говорит, дополнила Петра, что люди, которые могут общаться только при помощи слов, многое теряют. Она сказала, что мы должны их жалеть, потому что, как бы они ни пытались, им никогда по-настоящему не узнать друг друга. Они навсегда останутся сами по себе, и никогда им не думать сообща.

— В настоящий момент не могу сказать, что очень им сочувствую, — заметил я.

— А она говорит, что их надо жалеть, потому что по сравнению с теми, кто умеет передавать мысли-картинки, они обречены вести нудную, скучную жизнь, — назидательно сообщила Петра.

Мы не перебивали ее болтовню. Не все, что она говорила, имело для нас смысл, возможно, она не все правильно поняла, но одно было совершенно ясно: эти зеландцы, кто бы они ни были, очень высоко себя ценили. Начинало казаться, что Розалинда не ошиблась, когда предположила, что слово «дикари» в их понимании относится к обычным жителям Лабрадора.

Звезды ярко сияли, когда мы снова пустились в путь, по-прежнему пробираясь между зарослями и чащобами на юго-запад. Помня о предупреждении Майкла, мы двигались по возможности тихо, внимательно стараясь уловить малейшие признаки погони. Однако на несколько миль вокруг ничего не было слышно, кроме мерного приглушенного топота копыт коней-гигантов, поскрипывания сбруи и корзин да иногда шума убегающих с нашей дороги зверьков.

Примерно через три часа мы начали различать впереди неясную полосу, более темную, чем ночь. Вскоре она выросла над нами, превратившись в черную стену леса.

Во мраке нельзя было разобрать, насколько густым он был, и потому казалось наиболее правильным просто подъехать к нему поближе и уже тогда, если лес окажется непроходимым, двигаться вдоль его края, пока не найдется какой-нибудь просвет между деревьями.

Так мы и решили, но, когда до леса оставалось не более ста ярдов, сзади вдруг безо всякого предупреждения раздался выстрел, и пуля просвистела мимо нас.

Оба коня испугались и присели. Я чуть не вылетел из корзины. Попятившиеся было исполины рванули вперед, и связывавшая их веревка с треском лопнула. Второй конь помчался прямо к лесу, но затем свернул налево. Наш бросился за ним. Мы ничего не могли поделать, кроме как сжаться в корзине под градом комьев грязи и камней, летевших из-под копыт переднего коня, и положиться на судьбу.

Где-то сзади снова раздался выстрел, но он только добавил нам скорости…

Какое-то время мы скакали тяжелым, сотрясающим землю галопом. Вдруг впереди немного слева что-то вспыхнуло. При звуке выстрела наш конь на скаку отпрыгнул вбок, свернул направо и помчался в лес. Мы до предела съежились в корзинах, пока он продирался сквозь деревья.

Нам просто повезло, что мы въехали в лес там, где стволы больших деревьев отстояли довольно далеко друг от друга. Но, несмотря на это, становилось жутко, когда ветки деревьев били и дергали корзины во время этой сумасшедшей скачки.

Конь-гигант рассекал лес — уклонялся от больших деревьев, продирался через мелкие, сокрушая их своим весом, так что ветки и сучья только трещали и обламывались.

Разумеется, вскоре конь замедлил бег, но его паническое стремление убраться подальше от выстрелов не уменьшалось. Я должен был держаться руками, ногами, всем телом, чтобы меня не разбило в корзине в лепешку, не осмеливаясь поднять голову даже для беглого взгляда, чтобы какой-нибудь сук не сшиб ее напрочь. Не знаю, преследовали нас или нет, скорее всего — нет. Во-первых, среди деревьев было еще темнее, чем на открытом пространстве, и кроме того, конь обычного размера, вероятнее всего, распорол бы себе брюхо при попытке проскакать по нашему следу через торчащие, как колья, обломанные стволы, которые оставлял за собой наш конь.

Постепенно исполин успокаивался, скорость и ярость его порыва пошли на убыль, и наконец он начал выбирать дорогу, а не переть напролом. Вскоре слева от нас деревья поредели. Розалинда, высунувшись из корзины, подхватила поводья и направила коня в ту сторону. Мы выехали на узкое открытое пространство и снова увидели звезды над головой. В их слабом свете нельзя было разглядеть, просека это или естественная прогалина. Мы остановились на минуту в нерешительности, раздумывая, стоит ли рисковать, но потом сочли, что преимущества легкой дороги для нас более важны и выгодны, чем для преследователей, и повернули вдоль прогалины на юг. Треск ветвей сбоку от нас заставил меня и Розалинду резко обернуться и взять луки на изготовку, но оказалось, что это всего-навсего второй конь-гигант. С радостным ржанием он рысью выскочил из леса и пристроился за нами, как будто его все еще удерживала веревка.

Местность стала более пересеченной. Дорога наша извивалась мимо скал, спускалась в овраги и оставляла позади ручьи. Иногда она шла по относительно открытым участкам, иногда ветви деревьев смыкались над нашими головами. Теперь мы поневоле продвигались медленно. По нашим расчетам, мы уже находились в Зарослях.

Трудно было сказать, рискнет ли погоня последовать за нами сюда. Мы попытались узнать об этом у Майкла, но он не ответил, по-видимому, спал. Не могли мы также определиться с тем, не пора ли нам избавиться от привлекающих внимание коней-гигантов: прогнать, например, их в одну сторону, а самим пешком отправиться в другую. Не имея сведений, трудно было на что-либо решиться. Глупым казалось избавляться от коней, не обладая уверенностью, что погоня не последует за нами в Заросли. Если они пойдут на это, то, продвигаясь днем, легко нагонят нас, потому что при свете можно ехать гораздо быстрее, чем сейчас, в темноте. И вообще мы очень устали, и нас совсем не прельщала перспектива ходьбы. Еще раз попытались мы связаться с Майклом, но безуспешно. А через мгновение у нас не осталось даже возможности выбора.

Мы въехали на участок, где ветви деревьев смыкались, образуя темный тоннель, по которому кони пробирались медленно и осторожно. Внезапно прямо на меня что-то свалилось, вминая в корзину. Не было никакого предупреждающего звука, никакой возможности поднять лук. Я почувствовал на себе тяжесть, от которой у меня сперло дыхание, потом перед глазами посыпались искры, и наступила тьма.

14

Я медленно приходил в себя, долго пребывая в каком-то полузабытьи.

Меня звала Розалинда, настоящая Розалинда, внутренняя, которая очень редко показывалась на свет.

Другая Розалинда, практичная, умелая, была не она, а всего лишь ее продуманный образ. Я помнил, как она начала его создавать еще в ту пору, когда была трепетным, пугливым, но очень решительным ребенком. Пожалуй, раньше всех нас она осознала, что находится во враждебном мире, и обдуманно вооружила себя против него. Панцирь нарастал медленно, пластина за пластиной. Я наблюдал, как она подыскивала себе оружие, училась пользоваться им, как тщательно создавала она себе личину и как носила ее с таким постоянством, что временами даже сама начинала в нее верить.

Я любил девушку, которую могли видеть все. Любил ее высокую тонкую фигуру, наклон шеи, ее маленькие острые груди и длинные стройные ноги, и то, как она двигалась, и уверенность ее рук, и губы ее, когда она улыбалась. Я любил ее бронзово-золотые волосы, тяжелым шелком ложившиеся в руку, атласную кожу ее плеч, бархат щек, и теплоту ее тела, и запах ее дыхания.

Любить все это было легко, слишком легко. Это мог любить каждый. Однако именно все это нуждалось в защите, в панцире ее независимости и невозмутимости, в этом выражении практичной и решительной самостоятельности, в безразличной и отрешенной манере поведения.

Все эти качества никак не могли вызвать к себе нежность, а временами они просто отталкивали, но тот, кто видел, как и почему они появились, не мог не восхищаться ими хотя бы как воплощением торжества искусства над природой.

Но сейчас меня звала внутренняя Розалинда, звала нежно и горестно, оружие ее было отложено, сердце открыто.

Слова не говорили.

Существуют слова, которые в устах поэта могут рассказать о мерцающей дымке любви, но во всем остальном они так неуклюжи, так невыразительны!

Моя любовь полилась к ней, ее — ко мне. Моя успокаивала и гладила, ее — ласкала. Расстояние, различия между нами исчезли. Мы соприкасались, соединялись, сливались в одно целое. Не было больше ЕЕ и МЕНЯ существовали только — МЫ ВМЕСТЕ. Мы совершили краткий побег из одиночной камеры, и этот нераздельный мир принадлежал нам обоим…

Никто на свете не знал потаенную Розалинду. Даже Майкл и все наши могли уловить только случайные проблески ее души. Они не знали, какой ценой была создана внешняя Розалинда. Никто из них не видел мою милую, нежную Розалинду, жаждущую убежища, любви и доброты, саму напуганную своей выстроенный защитной оболочкой, но страшащуюся остаться один на один со всем миром без нее.

Время — ничто. Возможно, мы слились воедино только на мгновение. Важно, что это было, а не сколько длилось.

Но вот мы разделились, и я очнулся для окружающего мира и увидел бледно-серое небо, ощутил ужасное физическое неудобство и услышал тревожные расспросы Майкла о том, что со мной случилось. С большим трудом я попытался собраться с мыслями.

— Не знаю. Что-то ударило меня, но сейчас я вроде бы в порядке. Только голова болит, и мне очень неудобно.

Лишь во время ответа я сообразил, почему мне так неуютно: я по-прежнему находился в корзине, но был запихнут в нее, как какая-нибудь вещь, а сама корзина, как и раньше, раскачивалась в такт движению лошади. Майкл мало что смог почерпнуть из моего сообщения и обратился к Розалинде.

— Они прыгнули на нас сверху, с деревьев. Их было четверо или пятеро. Один приземлился прямо на голову Дэвида, — объяснила Розалинда.

— Кто они? — спросил Майкл.

— Люди Зарослей, — ответила она.

Я вздохнул с облегчением. Я-то подумал, что преследователи обошли нас сбоку. Я собрался спросить, как обстоят дела с погоней, как вдруг Майкл поинтересовался:

— Это в вас стреляли прошлой ночью?

Я рассказал про выстрелы, но добавил, что, может быть, стрельба была не только здесь.

Но Майкл разочарованно объяснил:

— Нет, стрельба была только в одном отряде. Я надеялся, что они ошиблись, что след ложный. Нас всех собирают вместе. Они считают, что рискованно забираться в Заросли мелкими группами. Мы должны объединиться и выступить в поход примерно через четыре часа. Они рассчитывают, что нас будет около сотни. Решено, что если мы столкнемся с Людьми Зарослей, то зададим им хорошую взбучку, чтобы потом с ними не возиться. Вам лучше избавиться от коней-гигантов, их следы вам не замаскировать.

— Твой совет немного опоздал, — сказала Розалинда. — Я со связанными руками в корзине на первом коне, а Дэвид в корзине на втором.

— А где Петра? — с тревогой спросил Майкл.

— С ней все в порядке. Она на моем коне в другой корзине, братается со своим стражем.

— Как все-таки дело было? — настойчиво переспросил Майкл.

— Ну, сначала они спрыгнули на нас, а потом еще другие вышли из-за деревьев и схватили коней под уздцы. Они спустили вниз Дэвида и заставили сойти вниз нас с Петрой. Потом они немного поспорили и решили, что от нас надо избавиться. Погрузили нас снова в корзины, на каждого коня посадили по своему человеку и отправили нас той же дорогой, какой мы и следовали.

— То есть глубже в Заросли?

— Да.

— Это направление сейчас, пожалуй, самое лучшее, — заметил Майкл. — А вообще какое у них настроение? Угрожающее?

— Да нет. Они только тщательно следят, чтобы мы не сбежали. Они, кажется, представляют себе, кто мы, но не уверены, как с нами поступить. Поэтому и спорили. А вообще-то их, по-моему, больше всего интересуют кони-гиганты. Человек, который сидит на нашем коне, совершенно безобиден. Но разговаривает он с Петрой как-то странно, чересчур серьезно. Мне кажется, что он немного придурковатый.

— Можешь ты разузнать, что они собираются с вами делать?

— Я спрашивала, но, по-моему, он и сам не знает. Ему только было приказано доставить нас куда-то.

— Ну что ж. — На этот раз Майкл тоже был растерян. — Поживем — увидим. Больше вроде ничего не сделаешь. Но, наверное, лучше сказать ему, что мы вас преследуем.

И на этом Майкл пока оставил нас.

Я начал дергаться и извиваться. Наконец с некоторым трудом я сумел подняться на ноги в качающейся корзине. Человек, сидевший в другой, поглядел на меня вполне дружелюбно.

— Эй, там, — сказал он коню-гиганту и, придержав поводья, скинул с плеча кожаную флягу и перекинул на ремне ко мне. Я открыл ее, с благодарностью отпил немного и перекинул обратно ему. Мы тронулись дальше.

Теперь я мог осмотреться как следует. Вокруг была уже не густая чаща, а просто довольно лесистая местность. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться в правоте слов моего отца, когда он говорил, что в этих краях Норма является посмешищем. Я не мог назвать с уверенностью ни одного дерева.

Знакомый ствол поддерживал неправильную крону, узнаваемого вида ветви были покрыты листьями искаженной формы, и кора деревьев тоже оставляла желать лучшего. Какое-то время слева от нас все заслонила стена фантастически переплетенных между собой кустов куманики, ощетинившихся колючками величиной с лопату. В другом месте целая полоса земли выглядела как высохшее русло реки, заполненное большими валунами, но эти валуны оказались круглыми грибами, тесно сросшимися друг с другом. Там были деревья со стволами настолько мягкими, что они не могли стоять прямо и потому пригибались к земле и стелились по ней. Тут и там встречались крохотные рощицы миниатюрных деревьев, съежившихся, узловатых и очень старых на вид.

Я снова исподтишка глянул на человека в другой корзине. Казалось, в нем нет ничего явно неправильного, разве только был он очень грязным, как, впрочем, и его изодранная одежда и мятая шапка. Он поймал мой взгляд и спросил:

— Никогда раньше не бывал в Зарослях, парень?

— Нет, — ответил я. — Все они так выглядят?

Он ухмыльнулся и покрутил головой.

— Здесь ничего не выглядит так же. Поэтому Заросли и называются Зарослями. Здесь пока почти ничего не растет согласно своей породе.

— Пока? — переспросил я.

— Конечно. Со временем все устоится. Дикие Земли тоже когда-то были Зарослями, а сейчас они намного стабильнее, точно так же и те места, откуда вы пришли, когда-то были Дикими Землями, а теперь устоялись еще больше. Я так понимаю, что Бог испытывает наше терпение, раскладывает свой пасьянс, но что-то очень уж заигрался.

— Бог? — усомнился я. — Нас всегда учили, что в Зарослях правит Дьявол.

Он качнул головой:

— Это они там так говорят. Нет, парень, это в ваших краях бродит старый Дьявол и выглядывает своих. Все они там высокомерные. Как же, Истинный Образ и все такое… Хотят быть похожими на Прежних Людей. Бедствие ничему их не научило… Прежние Люди тоже считали, что они превыше всех. У них были идеалы, они точно знали, как все в мире должно быть устроено. Все, к чему они стремились, это закрепить все как им удобнее и поддерживать в таком виде. Ну а поскольку их идеи были идеальнее, чем у Господа Бога, то все жили бы прекрасно. Но, — покачал он головой, — не сработало это, парень. Не могло сработать. Они не были последним словом Господа Бога, как им казалось. У Бога нет последнего слова. Если бы было, то Он бы умер. А Он жив. Он так же меняется и растет, как все живое. Поэтому, когда они изо всех сил старались закрепить все и пригладить, чтобы из века в век ничего не менялось, Бог наслал Бедствие, чтобы взорвать все это и напомнить им, что жизнь не стоит на месте. Он увидел, что так, как все заведено, дело не пойдет, и перетасовал колоду, надеясь, что новый расклад будет удачнее.

Он помолчал, обдумывая свои слова, и продолжил:

— Может, он плохо перетасовал. В некоторых местах ход событий не изменился, а все как будто слиплось вместе. Например, в тех краях, откуда вы родом. Там они продолжают жить по старым правилам, по-прежнему считая, что они-то и есть последнее Божье слово, и по-прежнему стараются как проклятые остаться такими же и закрепить именно то положение вещей, которое и вызвало Бедствие в прошлый раз. Богу однажды надоест, что они никак не поймут своей глупости, и Он покажет им еще пару фокусов.

— Да-а, — протянул я неопределенно, но в душе мне стало спокойно. Как это странно, думал я, что столько людей имеют совершенно определенные, хотя и взаимоисключающие сведения относительно Божьих намерений.

Мой собеседник, казалось, был не вполне удовлетворен своими объяснениями. Он махнул рукой в сторону, где простиралась местность, полная Отклонений, и я внезапно увидел его собственную неправильность: на правой руке у него не хватало трех пальцев.

— Придет день, — провозгласил он, — и что-то из всего этого станет устойчивым. Оно будет новым, к новым растениям приспособятся новые животные. Бедствие было гигантской встряской, чтобы мы начали все сначала.

— Но там, где выращивают устойчивые породы, Отклонения уничтожают, — заметил я.

— Пытаются уничтожить. Думают, что уничтожают, — согласился он. — С ослиным упрямством они хотят сохранить нормы Прежних Людей. Но сохраняют ли? Могут ли сохранить? Откуда они знают, что их посевы, овощи и фрукты точно такие же, как были? Разве не возникают все время из-за этого распри? И разве не выходит в конце концов, что оставляют на развод породу с лучшей урожайностью? Разве не скрещивают скот, чтобы добиться лучшей его выносливости, удойности или чтобы мяса больше давал? Конечно, явные Отклонения уничтожаются, но уверен ли ты, что Прежние Люди признали бы любую из нынешних пород? Я ни в каком разе не уверен. Видишь ли, этого не остановить. Ты можешь мешать или уничтожать, можешь замедлить все это, повернуть куда тебе надо, но все равно, так или иначе, все продолжает меняться. Посмотри только на этих коней.

— Они официально одобрены Правительством, — объяснил я.

— Разумеется. Я именно об этом и говорю, — ответил он.

— Но если в любом случае изменения продолжаются, я не понимаю, зачем надо было насылать Бедствие, — возражал я.

— Для растений и животных это продолжается. Но не для человека. Не для того типа людей, к которому относятся Прежние Люди и твои соотечественники. Они стараются, чтоб для них не продолжалось. Они пресекают в корне любое изменение, перекрыли все входы и выходы и закрепляют чистоту типа, потому что имеют нахальство считать себя совершенством. По их расчетам, они, и только они, соответствуют Истинному Образу. Прекрасно, тогда отсюда следует, что если их облик истинный, то они сами подобны Богу. И будучи как Бог, они считают себя вправе приказывать: «до сих пор и не дальше». Это и есть их величайший грех: они пытаются убить жизнь в Жизни.

В последних фразах я уловил какую-то интонацию, не сочетающуюся со всем предыдущим. Мне показалось, что я снова столкнулся с какой-то разновидностью религии. Я решил переменить тему разговора на более приземленную и спросил, почему нас взяли в плен.

Точно он не знал, но успокоил меня, что так поступают во всех случаях, когда какой-нибудь чужак забредет на территорию Зарослей.

Я все это обдумал и связался с Майклом:

— Как ты считаешь, что нам рассказать им? Мне кажется, что нас будут допрашивать. Когда они увидят, что мы физически нормальны, мы должны будем как-то объяснить, почему мы удираем.

— Лучше всего сказать как есть, только все преуменьшить. Действуйте как Сэлли и Кэтрин. Расскажите им ровно столько, сколько надо для обоснования побега, — предложил он.

— Хорошо, — согласился я. — Петра, ты поняла? Ты скажешь им, что можешь передавать мысли-картинки Розалинде и мне. Ни слова о Майкле и зеландцах.

— Зеландцы идут на помощь. Сейчас они уже не так далеко, как раньше, — уверенно сказала она.

Майкл отнесся к ее словам скептически:

— Очень любезно, что они согласились помочь, но пока не упоминай о них.

Петра согласилась. Мы обсудили, стоит ли говорить нашим стражам о предполагаемом преследовании, и решили, что вреда от этого не будет.

Человек в другой корзине не удивился этим новостям.

— Ладно. Это нас устраивает, — сказал он, но в объяснения пускаться не стал, и мы продолжали неспешно двигаться вперед.

Петра снова начала разговаривать со своей далекой подругой, и мы теперь тоже не сомневались, что расстояние уменьшилось.

Ей больше не надо было прибегать для разговора к невыносимой для нас силе передачи, и впервые я смог, очень сильно напрягшись, уловить обрывки ответного послания. Розалинда тоже поймала его и, насколько могла ярко, отправила зеландке вопрос. Незнакомка усилила свою передачу, и мы ясно уловили ее, очень довольную, что у нее получилось установить контакт. Она хотела знать больше, чем сумела рассказать Петра.

Розалинда описала как могла наше нынешнее положение и сообщила, что мы не подвергаемся непосредственной опасности. Тогда незнакомка посоветовала:

— Будьте осторожны. Соглашайтесь с ними во всем и старайтесь выиграть время. Подчеркните опасность, которая грозит вам от ваших сородичей. Трудно советовать, не зная этого племени. Некоторые мутантные племена ненавидят нормальную внешность. Поэтому не повредит, если вы преувеличите, насколько внутренне вы отличаетесь от своих сородичей. Главное — малышка. Ее надо уберечь любой ценой. До сих пор мы никогда не встречались с такой силой передачи, которой обладало бы столь юное существо. Как ее зовут?

Розалинда передала по буквам и спросила:

— А кто вы такие? Что это за Зеландия?

— Мы новые люди. Ваш тип людей. Народ, который может думать вместе. Мы народ, который собирается построить новый мир, отличный от мира Прежних Людей и дикарей.

— Может быть, такой тип людей, который Бог и хотел создать? — спросил я, почуяв знакомую тему.

— Об этом я ничего не знаю. Да и кто знает? Но мы уверены, что сможем создать лучший мир, чем у Прежних Людей. Они были всего-навсего хитроумные получеловеки, немногим лучше дикарей. Каждый из них был отрезан от другого, их связывали только неуклюжие слова. И часто различия в языке или убеждениях отдаляли их друг от друга еще больше. Некоторые из них мыслили сами по себе, но они были обречены на одиночество. Иногда они могли разделять чувства друг друга, но думать сообща им было не дано. Пока они жили в примитивных условиях, они еще могли существовать, как могут животные. Но чем больше усложняли они мир вокруг себя, тем меньше могли с ним управляться. У них не было способов создания истинного единения. Они научились действовать сообща маленькими группами, но большие группировки они собирали только для разрушения. Они жадно домогались всего, а затем отказывались брать на себя ответственность за собственные действия. Они создавали множество проблем, а потом прятались от них за частоколом тщетных надежд. У них не было ни настоящего общения, ни истинного взаимопонимания. В лучшем случае они могли быть одухотворенными животными, не более. Они не могли добиться успеха. Если бы они не спровоцировали Бедствие, которое уничтожило их почти целиком, они бы размножались с беззаботностью животных до тех пор, пока не довели бы себя до полной нищеты и отчаяния, а затем до голода и варварства. Так или иначе, но они были обречены, потому что не отвечали законам развития жизни.

Мне снова пришло в голову, что эти зеландцы чересчур высоко ставят себя. При моем воспитании мне было очень трудно примириться с таким неуважением к Прежним Людям. Пока я осваивался с этим, Розалинда спросила:

— А вы? Откуда вы произошли?

— Нашим предкам повезло: они жили на острове, вернее, на двух островах, довольно уединенных. Они тоже не избежали Бедствия и его последствий, хотя досталось им меньше, чем большинству других. Они оказались отрезаны от всего мира и впали почти в полное варварство. Но потом как-то так случилось, что у них стали рождаться люди, которые могли «думать вместе». Со временем те, кто мог делать это лучше, начали разыскивать других, тех, кто мог лишь чуточку, и учить их развивать эту способность. Естественно, что люди, которые умели делать это, вступали в брак с такими же, как они, так что число их увеличивалось. Еще позднее они стали находить передающих мысли-образы в других странах. И тогда они начали понимать, как им повезло, потому что даже там, где не особенно обращали внимание на физические отклонения, людей, способных думать вместе, преследовали.

Долгое время никак не удавалось помочь этим людям нашего типа, хотя некоторые из них пытались доплыть до Зеландии на лодках, и кое-кто добирался. Однако позднее, когда у нас появились машины, мы оказались в состоянии спасать кое-кого. Теперь мы стараемся помочь всегда, когда устанавливаем контакт, но никогда еще нам не приходилось контактировать на таком расстоянии. Мне до сих пор приходится очень напрягаться, чтобы вы меня услышали. Потом будет легче, а сейчас мне нужно оставить вас. Берегите малышку. Она уникальна, что чрезвычайно важно. Защищайте ее любой ценой.

Ее мысли-образы стали постепенно размываться и исчезли без следа. Тогда включилась Петра. Не знаю, что она поняла из всего рассказа, но последнюю часть уловила четко.

— Это обо мне, — удовлетворенно сообщила она с совершенно ненужной силой.

Нас тряхнуло. Когда мы пришли в себя, Розалинда обратилась к ней усмиряюще:

— Осторожней, несносный ребенок. Мы еще не встретились с Волосатым Джеком.

— Майкл, — добавила она, — ты смог уловить нашу беседу?

— Да, — несколько сдержанно ответил Майкл. — По-моему, это звучало снисходительно, как будто она объясняла урок детям. Да и шло это все черт знает с какого расстояния. Я не представляю, как они смогут добраться так быстро, чтобы успеть помочь. Мы через несколько минут выступаем за вами.

Кони-гиганты тяжело, но уверенно продвигались вперед. Окрестности по-прежнему раздражали или даже устрашали нас, людей, выросших в уважении к правильности форм. Безусловно, некоторые растения были не менее фантастичны, чем те южные, о которых рассказывал дядя Аксель. С другой стороны, правильного или хотя бы отдаленно знакомого не наблюдалось совсем. Все росло настолько искаженным, что уже казалось неважным, является ли данное дерево мутантным или только отклонением от нормального типа. Каким облегчением было, однако, выехать на открытую местность, подальше от этих странных деревьев, хотя и тут росли кусты совершенно неузнаваемые и ни на что не похожие, да и трава тоже выглядела очень и очень необычной.

Остановились мы всего один раз, на полчаса, поесть и попить, и снова отправились в путь. Двумя часами позже, оставив позади несколько перелесков, мы достигли небольшой речки. Наш берег спускался к воде круто и обрывисто, а на другой стороне вытянулась цепочка низких красноватых скал.

Направившись вниз по течению, мы двигались вдоль обрыва. Через четверть мили в месте, очень приметном из-за росшего там дерева, ненормального до чрезвычайности (оно было похоже на огромную деревянную грушу, а все ветки собрались у него на макушке в один большой пучок), в берег врезался небольшой ручей. Лошади могли здесь спуститься к реке, и мы пересекли ее вброд наискосок, направляясь к разрыву в цепи скал на другой стороне. Когда мы туда подъехали, то оказалось, что это всего лишь небольшая расщелина, узкая настолько, что в некоторых местах корзины скребли по обеим ее бокам и мы едва могли через нее протиснуться. Столь малая ширина сохранялась на протяжении почти ста ярдов, и лишь затем проход увеличился и дорога стала спускаться на равнину.

Там, где боковые скалы уменьшились настолько, что стали похожи скорее на обрывистые берега, мы увидели семь или восемь человек с луками в руках. Они остолбенело разглядывали коней-гигантов и, казалось, готовы были в страхе разбежаться. Мы остановились прямо перед ними. Мой сопровождающий резко мотнул мне головой из своей корзины:

— Слезай, парень!

С головного коня-гиганта уже спускались на землю Петра и Розалинда. Как только я коснулся земли, погонщик хлестнул коней, и они затопали дальше. Петра пугливо схватила меня за руку, но внимание всех этих неряшливых, оборванных лучников было целиком поглощено конями-гигантами.

Никого чересчур устрашающего в этой группе мы не увидели. У одного из них на руке, держащей лук, было шесть пальцев; у другого голова выглядела как коричневое полированное яйцо без единого волоска, в том числе и на лице; у третьего бросались в глаза громадные руки и ноги, но что касается остальных, то их неправильности, очевидно, скрывались под лохмотьями.

И Розалинда, и я были рады, что нам не пришлось столкнуться лицом к лицу с какими-то очень уж большими уродствами, как мы боялись. Петра тоже приободрилась, не обнаружив среди них ни одного, похожего на Волосатого Джека. Наконец настал момент, когда, проводив взглядами коней, пока те не скрылись из виду за деревьями, они обратили внимание на нас. Двое пригласили нас следовать за собой, другие остались на месте. Хорошо утоптанная тропа вела вниз через лес.

Пройдя по ней несколько сотен ярдов, мы попали на широкую просеку. Справа снова стояли стеной красноватые скалы высотой не более сорока футов. По-видимому, это была обратная сторона гряды, идущей вдоль реки. Всю ее поверхность усеяли многочисленные отверстия. К тем, что располагались выше всех, вели лестницы, грубо изготовленные из сучьев.

У подножия скал во множестве ютились примитивные хижины и шалаши. Кое-где между ними дымились очаги и медленно бродили оборванные мужчины и женщины, выглядевшие очень неряшливо. Женщин было больше.

Мы пробирались между этими хибарками и кучами отбросов, пока не подошли к самому большому шалашу. Похоже, он был сделан из старого навеса, которым закрывают скирды, прихваченного, вероятно, во время одного из набегов. Здесь его натянули на нечто вроде большой плетенки из прутьев. Внутри почти у входа сидел на табурете мужчина. Когда мы подошли поближе, он поднял голову и посмотрел на нас. При виде его лица меня как будто тряхнуло, так он был похож на отца. Я сразу вспомнил его. Именно его, человека-паука, я видел в Вэкнаке семь-восемь лет назад, когда его взяли в плен.

Двое наших сопровождающих, подтолкнув, поставили нас перед ним. Он внимательно оглядел всех троих. Его глаза заскользили вверх и вниз по стройной фигуре Розалинды с таким выражением, что мне стало не по себе и Розалинде тоже. Затем он еще раз хорошенько окинул меня взглядом и покивал, как будто чем-то очень довольный.

— Помнишь меня? — спросил он.

— Да, — ответил я.

Он перевел взгляд с моего лица на беспорядочное нагромождение хижин и клетушек, потом снова на меня:

— Не очень напоминает Вэкнак.

— Не очень, — согласился я.

Он надолго замолчал, раздумывая, а потом спросил:

— Знаешь, кто я такой?

— По-моему, да. Мне, кажется, рассказывали о вас, — ответил я.

Он вопросительно поднял брови.

— У моего отца был старший брат. До трех или четырех лет он считался нормальным. Но потом его свидетельство о рождении пересмотрели, а самого куда-то забрали.

Он медленно кивнул:

— Не совсем так. Мать очень любила его. Да и нянька была к нему сильно привязана. Поэтому когда пришли его забирать, то на месте его уже не оказалось. Он исчез. Конечно, всю эту историю замяли, сделав вид, что этого никогда и не случалось.

Он снова помолчал и добавил:

— Старший сын. Наследник. Вэкнак должен был стать моим. И стал бы, если бы не это.

Он вытянул перед собой свою длинную руку и какое-то время разглядывал ее. Потом уронил ее вниз и снова посмотрел на меня.

— Ты знаешь, какой длины должна быть человеческая рука?

— Нет, — ответил я.

— И я не знаю. Но кто-то в Риго знает. Какой-то специалист по Истинному Образу. Поэтому никакого Вэкнака, и я должен жить как дикарь среди дикарей. А ты старший сын?

— Я единственный сын, — ответил я. — Был еще младший, но…

— Не дали свидетельства?

Я кивнул.

— Так что ты тоже потерял Вэкнак!

Эта сторона дела меня никогда не волновала. Наверное, я никогда всерьез не рассчитывал унаследовать Вэкнак. Я всегда жил с ощущением опасности, в ожидании, почти уверенности, что когда-нибудь меня обнаружат. Я так свыкся с этим чувством, что не испытывал обиды, которая ожесточила человека-паука. Сейчас же, когда все разрешилось, я был рад, что благополучно убрался оттуда, и сказал ему об этом. Ему это не понравилось. Он сосредоточенно посмотрел на меня и предположил:

— Кишка тонка подраться за свои права?

— Если Вэкнак по праву ваш, то он никак не может быть по праву моим, — указал я. — Но вообще-то я имею в виду, что мне до смерти надоело все время прятаться.

— Но мы здесь живем, прячась, — заметил он.

— Возможно, — ответил я. — Но вы можете быть самими собой. Вы не должны все время притворяться. Вам не надо ежеминутно следить за каждым своим шагом и два раза подумать, прежде чем открыть рот.

Он медленно кивнул:

— Мы слышали о вас. У нас свои пути получения сведений. Одно мне непонятно, почему они с такой яростью гонятся за вами?

— Мы думаем, — объяснил я, — что беспокоим их больше, чем обычные Отклонения, потому что у них нет никакого способа нас распознавать. Я так себе представляю, что они подозревают, будто нас еще много таких необнаруженных. Они хотят захватить нас и заставить все рассказать.

— Да, вам не стоит попадаться им в руки, — сказал он.

Я почувствовал, как вступил в контакт Майкл и что Розалинда начала ему отвечать, но я не мог вести два разговора сразу и предоставил Майкла ей.

— Значит, они лезут за вами прямо в Заросли? Сколько их? — спросил он.

— Точно не знаю, — сказал я, обдумывая, как ответить, чтобы не прогадать.

— Из того, что я о вас слышал, ясно, что у вас есть средства выяснить все, — заметил он.

Я стал соображать, что может он знать о нас и известно ли ему о Майкле, но это казалось весьма маловероятным.

Он слегка прищурился и продолжал:

— Лучше не играй с нами в дурачка, парень. Гонятся ведь они за вами. Это вы навлекаете на нас неприятности. Зачем же нам о вас беспокоиться? Нам проще подкинуть им одного из вас.

Петра схватила его мысль на лету и жутко испугалась:

— Их больше ста человек.

Он задумчиво посмотрел на нее и заметил, кивнув:

— Значит, у вас есть свой человек среди них. Я так и думал, что должен быть. Но посылать сто человек в погоню за вами троими — это чересчур. Слишком много. Кажется, я понимаю… — Он снова повернулся ко мне. — Последнее время ходило много слухов о том, что в Зарослях готовится набег. Так что ли?

— Да, — вынужден был согласиться я.

Он ухмыльнулся:

— Что же, это нам на руку. Впервые они решили взять инициативу в свои руки и напасть на нас, ну и, конечно, заодно схватить вас. Естественно, они пойдут по вашему следу. Как далеко они уже забрались?

Я спросил у Майкла и узнал, что основной отряд находится в нескольких милях позади от той группы, которая стреляла в нас и вспугнула коней-гигантов. Сложность была в том, как в точности объяснить их местоположение человеку передо мной. Он понимал это и, казалось, не очень тревожился по этому поводу:

— Твой отец с ними? — спросил он.

Это был тот самый вопрос, который я старательно избегал задавать Майклу. И сейчас я тоже не стал спрашивать. Я просто помолчал мгновение и ответил: «Нет».

Краем глаза я увидел, как Петра открыла рот, чтобы сказать что-то, и почувствовал, как пресекла ее попытку Розалинда.

— Жаль-жаль, — сказал человек-паук. — Я так давно надеялся, что однажды придет день и мы встретимся с твоим отцом на равных. Из того, что я о нем слышал, мне казалось, что он должен бы быть здесь. Но, может, он не такой уж рьяный поборник Истинного Образа, как об этом рассказывают.

Он продолжал внимательно присматриваться ко мне. Я чувствовал поддержку Розалинды. Она сознавала, почему я не спросил Майкла об отце, и это ее понимание было как пожатие руки.

Но вдруг, совершенно внезапно, человек-паук утратил ко мне интерес и повернулся рассмотреть как следует Розалинду. Она ответила ему таким же буравящим взглядом. Она стояла выпрямившись, с уверенным видом, холодно глядя ему прямо в глаза. Это продолжалось несколько долгих секунд, как вдруг, к моему удивлению, она смутилась. Глаза ее опустились. Она вся вспыхнула. Он слегка улыбнулся. Но он ошибся. Это не была покорность более сильному характеру, победителю. Она испытывала отвращение, ужас, который сломал ее изнутри. Я поймал в ее представлении его образ, чудовищно преувеличенный. Страхи, которые она так хорошо скрывала, прорвались, она была в панике, не как женщина, уступившая силе мужчины, а как ребенок, увидевший чудовище. Петра тоже поймала невольно переданный ею образ, и он так испугал ее, что она вскрикнула.

Я бросился всем телом на этого человека, табурет под ним перевернулся, и он распростерся на земле. Двое, сторожившие меня, кинулись за мной, но я успел разок хорошенько ударить его, прежде чем им удалось меня оттащить.

Человек-паук сел и потер челюсть. Он ухмыльнулся мне, но без всякого веселья.

— Делает тебе честь, — признал он. — Но не более того.

Он поднялся на своих тонких, колеблющихся ногах.

— Не разглядел еще здешних женщин, парень? Разгляди хорошенько. Может, тогда ты кое-что поймешь. Кроме того, эта может иметь детей. А мне уже давно хочется завести детей, даже если они пойдут в меня.

Он снова коротко ухмыльнулся, а затем нахмурился:

— Лучше смирись с этим, парень. Будь благоразумен. Второго раза я не потерплю.

Он перевел взгляд с меня на людей, которые меня держали:

— Вышвырните его прочь. И если он не поймет, что значит держаться подальше, пристрелите.

Они рывком повернули меня и повели в сторону от шалаша, к просеке. Один из них пинком направил меня на тропу, ведущую в лес.

— Шагай, не задерживайся, — сказал он.

Я поднялся и обернулся, но он наставил на меня натянутый лук и кивнул в сторону тропы. Я подчинился и пошел по ней, всего несколько ярдов, пока меня не заслонили деревья, и тогда под их прикрытием я повернул назад.

Они только этого и ждали. Правда, они не пристрелили меня, а только избили в кровь и, раскачав, бросили в кусты. Я помню, как летел по воздуху, но удара о землю я уже не почувствовал, потеряв сознание.

15

Меня куда-то тащат. Чьи-то руки держат меня под мышки. Веточки со свистом хлещут меня по лицу.

— Ш-ш, — шепчет чей-то голос за моей головой.

— Подождите минутку. Я сейчас приду в себя, — шепчу я в ответ.

Тащить перестали. Какое-то время я собирался с силами, потом перевернулся на живот.

Женщина, молодая женщина, присев на корточки, смотрела на меня. Темные волосы свисали вдоль ее загорелого лица, темные блестящие глаза глядели на меня с серьезностью. Лиф ее платья был какого-то непонятного красно-бурого цвета, весь в пятнах и заплатах. На самом платье отсутствовали рукава и, что меня особенно поразило, я не увидел на нем креста. До сих пор я не встречал женщины, у которой на платье не был бы нашит охранительный крест. Это выглядело странно, почти непристойно. Несколько мгновений мы глядели друг на друга.

— Ты не узнаешь меня, Дэвид, — грустно сказала она.

До тех пор я не узнавал. Но то, как она произнесла «Дэвид», сразу все мне объяснило.

— Софи, — воскликнул я. — Софи!..

Она улыбнулась:

— Дэвид, милый. Тебе очень больно?

Я попробовал пошевелить руками и ногами. Они еще не очень слушались и кое-где болели, как, впрочем, и голова, и все тело. Я почувствовал, что на левой щеке запеклась кровь, но сломано как будто ничего не было. Я попробовал подняться, но она протянула руку и положила мне на плечо.

— Нет, нет, погоди. Подождем, пока стемнеет. — Она продолжала рассматривать меня. — Я видела, как вас привели. Тебя, девочку и другую девушку. Дэвид, кто она?

Это сразу рывком привело меня в чувство. Я стал отчаянно вызывать Розалинду и Петру, но не мог установить контакт. Майкл уловил мою панику и принялся успокаивать меня. Он говорил с явным облегчением:

— Слава Богу, ты жив. Мы страшно беспокоились о тебе. Не волнуйся. С ними все в порядке, они обе очень устали и заснули от изнеможения.

— Что с Розалиндой?

— С ней все в порядке, я же говорю тебе. А что произошло с тобой?

Я рассказал. Весь разговор занял лишь несколько секунд, но этого хватило Софи, чтобы заинтересованно уставиться на меня.

— Кто эта девушка? — повторила она.

Я объяснил, что Розалинда моя двоюродная сестра. Она наблюдала за мной, пока я говорил, а потом медленно кивнула и спросила:

— Он хочет ее? Правда?

— Так он сказал, — угрюмо ответил я.

— Она может родить ему детей? — пытала меня Софи.

— Чего ты от меня добиваешься? — требовательно спросил я.

— Значит, ты любишь ее? — продолжала она.

Опять всего лишь слово. Научившись испытывать слиянность друг с другом, когда нет ни одной мысли только твоей и каждый впустил другого в себя настолько, что уже никогда ему не быть только собой одним, когда оба начали смотреть единым взором, любить единым сердцем, радоваться единой радостью, когда в эти мгновения полного отождествления обоих разделены лишь тела, стремящиеся друг к другу…

Если с тобою так, где подобрать для этого слова?

Ими всегда так мало можно сказать…

— Мы любим друг друга, — ответил я.

Софи кивнула. Она подняла несколько веточек и, опустив глаза, принялась ломать их загрубевшими пальцами. Потом произнесла:

— Он уехал туда, где дерутся. Она сейчас в безопасности.

— Она сейчас спит, — сказал я. — Они сейчас обе спят.

Она недоуменно посмотрела мне в глаза:

— Откуда ты знаешь?

Коротко, по возможности не очень сложно, я объяснил ей. Она слушала, продолжая ломать веточки, потом кивнула:

— Я помню. Мама говорила, что в тебе есть что-то необычное, что ты иногда понимал ее еще до того, как она объясняла тебе что-нибудь. Это то самое и есть?

— Думаю, что да. По-моему, твоя мама немного обладала этим свойством, сама того не зная, — сказал я.

— Как, наверное, замечательно иметь такие способности, — сказала она задумчиво, — как будто у тебя есть еще внутренние глаза.

— Что-то вроде этого, — признал я, — это трудно объяснить. Но не всегда это замечательно. Иногда это просто ранит.

— Быть Отклонением в любом случае больно. Это всегда так, — ответила Софи.

Она по-прежнему сидела на корточках, опустив невидящий взгляд на лежащие на коленях руки.

— Если она родит ему детей, он больше не захочет меня, — сказала она наконец.

Было еще достаточно светло, чтобы я заметил поблескивание на ее щеках.

— Софи, дорогая моя! — воскликнул я. — Ты любишь его, этого человека-паука?

— Не называй его так, пожалуйста. Мы же ничего не можем поделать с тем, что мы такие. Его зовут Гордон. Он добр со мной. И он привязан ко мне. Надо самому иметь так мало, как я, чтобы понять, что это для меня значит. Ты никогда не знал одиночества. Ты не можешь понять, какая пустота подстерегает здесь кругом. Я бы с радостью родила ему детей, но не могу. Я… ну почему они делают это с нами? Почему они не убили меня? Это было бы милосерднее, чем оставить так жить.

Я вспомнил, как стоял и провожал их взглядом. Ее отца, держащего под руку ее мать, и маленькую фигурку, машущую мне с вьючной лошади, — втроем они исчезали за деревьями. Вспомнил свое отчаяние, влажный след поцелуя на моей щеке и крепко зажатый в руке локон, перевязанный желтой ленточкой. Я поглядел на нее теперешнюю, и сердце мое заныло.

— Софи, милая, — сказал я. — Этого не случится, понимаешь? Не случится. Розалинда не допустит этого. Я знаю наверняка.

Она снова открыла глаза и сквозь слезы посмотрела на меня:

— Ты не можешь знать такое наверняка о другом человеке. Ты лишь пытаешься себя…

— Нет, Софи. Я действительно знаю. Ты и я можем знать друг о друге лишь немногое. Но у нас с Розалиндой иначе. Это часть того, что называется «думать вместе».

Она с сомнением посмотрела на меня.

— Неужели это правда? Я не понимаю.

— Ты и не можешь понять. Но это правда. Я чувствую, что она чувствует к человеку-пау… к этому человеку.

Она посмотрела на меня с некоторым беспокойством.

— А можешь ты узнать, о чем думаю я? — поинтересовалась она взволнованно.

— Не больше, чем ты можешь прочесть мои мысли, — успокоил я ее. — Это ведь не шпионство. Это происходит так, как если бы ты высказала, что думаешь, когда захотела поделиться бы своими мыслями, а если не желаешь, чтобы о них кто-нибудь знал, просто молчишь.

Объяснить ей было труднее, чем дяде Акселю, но я очень старался, подбирал слова и вдруг заметил, что уже стемнело и что я разговариваю с фигурой, которую едва могу различить. Я оборвал себя.

— Уже достаточно темно?

— Да. Уже не опасно, только надо быть осторожными. Ты можешь идти? Нам недалеко.

Я поднялся, чувствуя боль от ушибов, скованность во всем теле, но и только. Она, казалось, видела во мраке лучше меня и взяла меня за руку, чтобы показывать дорогу. Мы старались не выходить из-за деревьев, и я, заметив мерцание огней слева от себя, понял, что мы обходим селение стороной. Сделав почти полный круг, мы добрались до низкой скалы, которая преграждала путь на северо-запад. Примерно пятьдесят ярдов мы пробирались в тени у ее подножия, но вот Софи остановилась и положила мою руку на одну из тех грубых лестниц, которые я видел днем.

— Следуй за мной, — шепнула она и внезапно очень быстро вскарабкалась наверх.

Я осторожно последовал за ней до самого верха лестницы, который упирался в край скалы. Софи протянула руку и помогла мне забраться внутрь.

— Садись, — предложила она.

Светлый проем, через который я залез, исчез. Она двигалась в темноте, что-то разыскивая. Вдруг посыпались искры: она высекала их огнивом из кремня. Раздув их, она зажгла две свечи. Короткие и толстые, они горели коптящим пламенем, отвратительно пахли, но все же позволяли разглядеть окружающую обстановку. Место, куда она привела меня, оказалось пещерой, вырубленной в песчанике на пятнадцать футов в глубину и на девять в ширину. Вход был задернут завесой из шкур. В одном из дальних углов наверху было отверстие, через которое все время капала вода, примерно капля в секунду. Она собиралась в деревянную бадью, а избыток переливался через край, ручейком бежал через всю пещеру и исчезал за входной завесой.

В другом дальнем углу лежала куча веток, накрытых сверху несколькими шкурами и драным одеялом. У стены стояли несколько чашек и мисок. Закопченная ямка очага почти у самого входа сейчас пустовала, и можно было разглядеть хитроумную дыру, пробитую наружу для тяги. Из углублений в стенах торчали ручки нескольких ножей и других инструментов. Около постели лежали копье, лук и кожаный колчан с дюжиной стрел. Больше, пожалуй, ничего не было.

Я вспомнил кухню в домике Уэндеров. Чистую, светлую комнату; такую уютную и дружелюбную из-за того, что на стенах ее не висели назидательные надписи. Пламя свечей в пещере колебалось, клубы жирного дыма поднимались к потолку и мерзко воняли.

Софи окунула чашку в бадью, пошарив в нише, достала относительно чистую тряпку и подошла ко мне. Она смыла кровь с моего лица и волос и посмотрела, откуда она текла.

— Только неглубокая царапина, — успокаивающе произнесла она.

Я вымыл в чашке руки, потом Софи, вылив воду в ручеек, ополоснула и убрала ее.

— Ты голоден? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

После нашей краткой остановки по пути к селению я ничего не ел весь день.

— Побудь здесь. Я быстро, — сказала она и скользнула под кожаный занавес.

Я сидел, глядя на тени, танцующие на каменных стенах, и слушал звук падающих капель. Очень может быть, что в Зарослях это считается роскошью. «Если бы у тебя было так мало всего, как у меня», вспомнил я слова Софи, хотя она имела в виду совсем не вещи. Чтобы не затосковать окончательно, я связался с Майклом:

— Где вы? Что происходит?

— Мы стали лагерем на ночь, — рассказал он. — В темноте двигаться слишком опасно.

Он попытался показать мне это место, каким он сам видел его перед закатом, но оно было похоже на десятки встречавшихся нам по дороге.

— Мы продвигались весь день очень медленно. Так утомительно. Эти жители Зарослей хорошо знают свои леса. Мы ждали где-нибудь большой засады, но все ограничивалось выстрелом там, вылазкой здесь. Троих мы потеряли убитыми и семеро ранены, но только двое из них серьезно.

— Вы собираетесь двигаться дальше вглубь?

— Да. Здесь царит такое настроение: раз уж мы в кои-то веки собрали большую силу, надо дать Зарослям хороший урок, чтобы они надолго притихли. Кроме того, все очень хотят поймать вас. У нас разнесся слух, что не менее двух дюжин таких, как мы, разбросано по Вэкнаку и его окрестностям и вас надо поймать, чтобы вы всех выдали. — Он на мгновение запнулся и огорченно продолжил: — Но боюсь, Дэвид, очень боюсь, что на деле наш человек там только один.

— Один?

— Рэчель удалось войти со мной в контакт на пределе ее возможностей, очень слабо. Она говорит, что с Марком что-то случилось.

— Его поймали?

— Нет. По ее мнению, нет. Он бы передал ей, если бы что-нибудь подобное произошло. Он просто замолк. От него ничего не поступает уже больше суток.

— Может быть, несчастный случай? Вспомни того мальчика, Уолтера Брента, которого убило деревом. Он тоже просто замолк.

— Может быть, и так. Рэчель просто не знает. Она испугана, что остается сейчас совсем одна. Она передавала на пределе своих сил, да и я тоже. Еще две-три мили, и мы не сможем связаться.

— Как странно, что я не слышал хотя бы только тебя, — удивился я.

Проснулась Петра.

Я тут же ответил. Петра мгновенно переключилась с грусти на восторг. Это было очень лестно, но слишком болезненно. Очевидно, она разбудила Розалинду, потому что я уловил отблеск ее мыслей в этом хаосе, а затем возмущенные вопросы Майкла: «В чем, черт возьми, дело?» Зеландская подруга Петры тоже запротестовала.

Наконец Петра взяла себя в руки, и буря стихла. Все смогли расслабиться.

— С ней ничего не случилось? Из-за чего весь этот гром и молния? — поинтересовался Майкл.

Ответила Петра, явно прилагая немалые усилия, чтобы сдерживать себя:

— Мы думали, что Дэвид мертв, что они убили его.

Теперь я начал улавливать мысли Розалинды, они прояснились, прорастая сквозь шумный хаос и приобретая четкие формы. Я был пристыжен, побежден, счастлив и несчастен в одно и то же время.

Я не мог внятно отвечать ей, как ни пытался.

Положил конец этому Майкл, заметив:

— Это не для третьих лиц. Когда разделитесь друг с другом, нам надо кое-что обсудить.

Спустя некоторое время он продолжил:

— Как обстоят дела теперь?

Мы стали разбираться. Розалинда и Петра по-прежнему находились в том шалаше, где я их видел в последний раз. Человек-паук куда-то ушел, но оставил присматривать за ними крупного парня с розовыми глазами и белыми волосами.

Я рассказал о своем положении.

— Неплохо, — сказал Майкл. — Ты говоришь, что человек-паук, по-видимому, обладает здесь какой-то властью и сейчас отправился туда, где дерутся. Не знаешь, он собирается драться сам или будет только командовать своими? Потому что, если верно последнее, он может вернуться в любой момент.

— Понятия не имею, — ответил я.

Внезапно в разговор включилась Розалинда, она была в состоянии, близком к истерике, такой я ее никогда не знал.

— Я его боюсь. Он совсем другой породы. Не такой, как мы. Совсем не такой. Это будет надругательство, как с животным. Я не смогу никогда… Если он попытается взять меня, я себя убью…

Майкл ответил ей, будто вылил ведро холодной воды:

— Ты не сделаешь подобной глупости. Если понадобится, ты убьешь человека-паука.

Решив это окончательно и бесповоротно, он перешел к другим вопросам и обратился на пределе своей силы с вопросом к подруге Петры:

— Вы все еще надеетесь добраться до нас?

Ответ пришел издалека, но уже без малейшего усилия и совершенно ясно. Это было спокойное и уверенное «Да».

— Когда? — спросил Майкл.

Возникла пауза, как будто там советовались, и потом она твердо сказала:

— Самое большее через шестнадцать часов.

Скептицизм Майкла заметно убавился. Впервые он разрешил себе надеяться на возможность помощи.

— Тогда, — стал он размышлять, — вопрос в том, как на это время обеспечить вашу безопасность, всех троих.

— Подождите минутку. Не разговаривайте пока, — попросил я и посмотрел на возвратившуюся Софи. Коптящие свечи давали ровно столько света, чтобы можно было разглядеть, как внимательно и немного тревожно всматривается она в мое лицо.

— Ты «разговариваешь» с этой девушкой? — спросила она.

— И со своей сестрой. Они уже проснулись, — ответил я, — они в шалаше, их охраняет альбинос. Как-то странно.

— Что странно? — поинтересовалась она.

— Ну, скорее к ним надо было приставить женщину…

— Тут ведь Заросли, — горько напомнила она.

— А, конечно… я… понимаю… — смешался я, — пусть так. Дело, видишь ли, в том… Как по-твоему, можно их как-нибудь вызволить оттуда до его возвращения? Мне кажется, что лучше сделать это сейчас. Потому что, когда он вернется… — Я пожал плечами, глядя ей в глаза.

Она отвернулась на какое-то время, разглядывая пламя свечей, потом кивнула.

— Да, пожалуй, так будет лучше для всех нас… для всех, кроме него, — добавила она грустно. — Да, по-моему, это сделать можно.

— Прямо сейчас?

Она снова кивнула. Я подобрал копье, лежавшее около постели, и прикинул на руке его вес. Оно было легковато, но хорошо уравновешено. Софи глянула на него и покачала головой:

— Нет, Дэвид, ты должен остаться здесь.

— Но… — начал я.

— Нет. Если тебя увидят там поблизости, поднимется тревога. А если я войду в его палатку, это внимания не привлечет, даже если меня заметят.

Это было разумно. Я неохотно положил копье.

— Но сможешь ли ты?

— Да, — решительно сказала она.

Поднявшись, она подошла к одной из ниш в стене и достала оттуда нож. Его широкое лезвие ярко сверкало. Похоже было, что его позаимствовали на кухне какой-нибудь фермы во время набега. Она заткнула его за пояс юбки, так что наружу торчала только темная рукоять.

После этого она обернулась и долгим взглядом посмотрела на меня.

— Дэвид, — начала было она.

— Что? — спросил я.

Но она уже передумала и продолжила совершенно другим тоном:

— Сможешь ты предупредить их, чтоб не шумели? Что бы ни случилось, ни звука. Скажи им, чтобы пошли за мной, и пусть подготовят по куску темной материи, в них надо будет укутаться. Ты сможешь объяснить им все это четко и ясно?

— Да, — ответил я. — Но мне хотелось бы, чтобы ты позволила мне пойти…

Она резко оборвала меня, тряхнув головой:

— Нет, Дэвид. Это лишь усилит риск. Ты не знаешь обстановки.

Пальцами потушив свечи, она отцепила входную занавеску. На какое-то мгновение ее силуэт обрисовался на фоне бледной темноты неба, и она исчезла.

Я передал ее указания Розалинде, а затем мы вдвоем принялись настойчиво втолковывать Петре необходимость полного молчания. Больше делать было нечего, только ждать и слушать мерный звон капель в темноте.

Долго сидеть так я не смог и, подойдя ко входу, высунул голову наружу. Среди хижин кое-где горели огни очагов и двигались люди, потому что светящиеся точки время от времени как будто мигали, когда их затмевали мелькавшие перед ними фигуры.

До меня доносился тихий рокот голосов, слабый шум каких-то движений, отдаленные хрипловатые крики ночных птиц, потом послышался еще более далекий крик какого-то животного. И все.

Мы ждали. Бесформенный мгновенный всплеск возбуждения выдала вдруг Петра. На него никто не прореагировал.

Затем пришло «все в порядке» от Розалинды, но с каким-то дополнительным значением, с оттенком потрясения. Мне подумалось, что выяснять причину сейчас не стоит, чтобы не отвлекать их.

Я прислушался. Тревоги не было, в обыденном гуле поселения ничего не изменилось. Спустя очень долгое время я услышал внизу, прямо под собой, скрипение песка под чьими-то шагами, тихое царапанье по скале перекладин лестницы. Кто-то поднимался вверх. Чтоб не стоять на пути, я отодвинулся в глубь пещеры. Розалинда немного неуверенно спросила мысленно:

— Все в порядке? Дэвид, ты здесь?

— Да. Идите сюда, — ответил я.

Одиночная фигура слабо вырисовывалась на фоне отверстия. Потом другая, маленькая… За ней третья. Проем исчез, зажглись свечи. Розалинда и Петра, словно завороженные ужасом, смотрели, как Софи, зачерпнув миску воды из бадьи, стала смывать кровь со своих рук и чистить нож.

16

Обе девушки настороженно и заинтересованно изучали друг друга. Глаза Софи скользили по Розалинде, по ее рыжеватому шерстяному платью с нашитым коричневым крестом, на мгновение задержались на ее кожаных башмаках. Она посмотрела вниз на свои мягкие мокасины, потом на короткую драную юбку. При этом осмотре она обнаружила на своем лифе несколько пятен, которых не было там еще полчаса назад. Без всякого смущения она стянула его с себя и начала стирать в холодной воде. А Розалинде сказала:

— Тебе надо избавиться от этого креста. И ей тоже, — добавила она, глядя на Петру. — Он выделяет вас. Мы, женщины Зарослей, не считаем, что он сослужил нам хорошую службу. Да и мужчин он раздражает. На.

Софи достала из ниши ножичек с узким лезвием и протянула ей.

Розалинда неуверенно взяла его, поглядела сначала на него, потом вниз, на крест, который всю ее жизнь был у нее на каждом платье. Софи наблюдала за ней.

— Я раньше носила такой же. Мне он тоже не помог.

Все еще сомневаясь, Розалинда посмотрела на меня. Я кивнул ей.

— В этих краях не любят напоминания об Истинном Образе. Кроме того, это, вероятно, опасно. — Я глянул на Софи.

— Да, — сказала она. — Здесь это не только самоутверждение, это вызов всем.

Розалинда принялась не очень охотно отпарывать крест.

Я спросил Софи:

— Что теперь делать? Может, до рассвета нам лучше попытаться убежать как можно дальше?

Софи, продолжая стирать лиф, покачала головой:

— Нет. Его могут найти в любую минуту. Когда найдут, объявят розыск. Подумают, что это ты его убил и что вы втроем убежали в лес. Им никогда не придет в голову искать вас здесь. С чего бы вдруг? Но вокруг они перевернут все.

— Ты считаешь, мы должны остаться здесь? — спросил я.

Он кивнула:

— На два, а может, на три дня. Когда они прекратят поиски, я выведу вас.

Розалинда, не прекращая отпарывать крест, задумчиво подняла на нее глаза и спросила:

— Почему вы делаете все это для нас?

Я быстро рассказал ей о Софи и человеке-пауке, гораздо быстрее, чем можно изложить словами. Но Розалинду такое поспешное объяснение не вполне удовлетворило. Они с Софи продолжали внимательно разглядывать друг друга в мерцающем пламени свечей.

С плеском Софи уронила лиф в воду и медленно выпрямилась. Она наклонилась к Розалинде, ее темные кудри рассыпались по голой груди, глаза сузились.

— Будь ты проклята, — яростно произнесла она. — Оставь меня в покое. Будь ты проклята.

Розалинда напряглась, готовая к любому отпору. Я тоже приготовился, чтобы в случае необходимости быстро вскочить и броситься между ними. На несколько долгих секунд все замерли, как на картине. Софи, почти дикарка, полуголая, в оборванной юбке, принявшая воинственную позу; Розалинда в своем коричневом платье, с наполовину отпоротым крестом, свисающим на грудь, с блестящими в свете пламени бронзовыми волосами, ее точеное лицо с настороженным взглядом, чуть откинутая назад голова. Но вот кризис миновал, напряжение спало. Злоба в глазах Софи погасла, но она не шевелилась. Ее рот искривился, и она задрожала. Горько, хрипло зазвучали ее слова:

— Будь ты проклята. Смейся, смейся надо мной. Будь проклято твое прелестное личико. Смейся надо мной. Да, я действительно хочу его! Я! — Она засмеялась, сдавленно, дико. — Что толку? Боже мой, что толку? Если бы он и не захотел тебя? Какой ему от меня прок? От такой меня?

Она поднесла стиснутые руки к самому лицу, ее всю трясло. Потом повернулась и бросилась ничком на подстилку поверх веток.

В молчании глядели мы в этот темный угол. Один мокасин сполз с ноги. Была видна коричневая, огрубевшая подошва ее ступни и четкий ряд шести пальцев.

Я повернулся к Розалинде. Ее потрясенный взгляд смущенно встретился с моим. Инстинктивно она хотела встать, но я покачал головой, и она нерешительно опустилась обратно.

В тишине пещеры раздавались только безутешные отчаянные рыдания и мерный стук падающих сверху капель.

Петра внимательно оглядывала сначала нас, потом фигуру на шкурах, затем снова посмотрела на нас. Никто из нас не двигался, и она, по-видимому, решила, что надо действовать самой. Она пересекла пещеру и заботливо опустилась на колени возле постели. Нерешительно она коснулась рукой темных волос.

— Не надо так, — сказала Петра. — Ну пожалуйста, не надо.

Рыдания прервались ошеломленным всхлипом. И после паузы загорелая рука обняла Петру за плечи. Плач стал не таким безутешным… он уже не надрывал сердце, а лишь заставлял его горестно и больно сжиматься.

Просыпался я с неохотой, от лежания на жестком каменном полу пещеры тело мое занемело. Почти сразу включился Майкл:

— Вы что, собираетесь спать весь день?

Я глянул вверх и сквозь щель над кожаной занавеской увидел дневной свет.

— А который час? — спросил я.

— По-моему, около восьми. Уже три часа, как рассвело, и мы уже успели побывать в сражении.

— Что произошло? — осведомился я.

— Мы обнаружили засаду и послали отряд, чтобы обойти ее сбоку, а он столкнулся с их резервным войском, которое должно было поддержать засаду, когда разгорится бой. Они, видимо, решили, что это наши основные силы, и разбежались, но в суматохе у нас ранило двоих или троих.

— Так вы сейчас продолжаете двигаться вперед?

— Да. Я думаю, что где-нибудь они с нами сразятся, но пока они растаяли без следа. Нет вообще никакого сопротивления.

Это было совершенно не то, что нужно. Я объяснил ему наше положение, сказал, что мы никак не сможем днем выйти из пещеры незамеченными. В то же время, если мы останемся на месте, а поселение захватят, то его, несомненно, обыщут и нас обязательно найдут.

— А как обстоят дела с твоими зеландскими друзьями, Петра? — спросил Майкл. — Как по-твоему, можно рассчитывать на них реально?

Ответила сама подруга Петры, правда, несколько холодно:

— Вы можете рассчитывать на нас.

— Время вашего прибытия не изменилось? Вас ничто не задержало? — спросил Майкл.

— Все как я говорила ранее, — успокоила она нас. — Примерно через восемь с половиной часов.

Потом несколько высокомерный оттенок ее мыслей исчез, и они окрасились явственным ужасом.

— Это поистине жуткие места. Мы видали раньше Дурные Земли, но никто из нас и вообразить не мог ничего столь пугающего. На многие мили тянутся пространства, где вся земля сплавлена в черное стекло. Ничего больше, только черное стекло, как замерзший океан чернил… потом идут пояса Дурных Земель, потом снова дикая пустыня черного стекла. Она тянется и тянется… Что они здесь натворили? Что тут такое можно было сделать, чтобы сотворить этот ужас? Неудивительно, что мы здесь раньше не бывали. Здесь как будто переступаешь порог жизни и попадаешь в ад… Здесь совершенная безнадежность, на веки вечные лишенная какой-либо жизни. Но почему? Почему? Почему? Мы знаем, что Прежние Люди были детьми, обладавшими силой богов. Но похоже, что это были сумасшедшие дети, просто безумцы… Здесь до сих пор горы — пепел, а равнины — черное стекло, хотя прошли столетия. Здесь так мрачно и жутко. Чудовищное безумие. Страшно подумать, что целая раса сошла с ума… Если бы мы не знали, что за этими ужасами находитесь вы, мы бы повернули назад без оглядки…

Ее прервала Петра, внезапно затмив все своим отчаянием. Мы не знали, что она проснулась. Не могу сказать, что она поняла во всем этом, но она явно уловила мысль о повороте назад. Я постарался как мог успокоить ее, и вскоре зеландка смогла прорваться и присоединиться к моим утешениям. Страх уменьшился, и Петра взяла себя в руки.

Возник Майкл. Он спрашивал:

— Дэвид, что с Рэчель?

Я вспомнил его тревогу прошлой ночью.

— Петра, милая, — попросил я, — мы слишком далеко, и никто из нас не может связаться с Рэчель. Можешь ты задать ей несколько вопросов?

Петра кивнула.

— Мы хотим знать, слышала ли она что-нибудь о Марке после своего разговора с Майклом.

Петра спросила и затем покачала головой.

— Нет. Она ничего не слышала. По-моему, она очень несчастна. И еще она хочет знать, все ли в порядке с Майклом.

— Скажи ей, что с ним ничего не случилось, с нами тоже. Передай ей, что мы ее любим, очень сожалеем, что она одна, и скажи, что она должна быть храброй и осторожной. Она не должна никому показывать, что беспокоится.

— Она понимает. Говорит, что постарается, — доложила Петра.

На минуту она задумалась, а потом сказала мне словами:

— Рэчель боится. Она плачет внутри. Она хочет Майкла.

— Она сказала тебе об этом? — спросил я.

Петра покачала головой:

— Нет. Это что-то вроде задней мысли, но я ее увидела.

— Тогда об этом лучше не говорить, — решил я. — Это не наше дело. Потаенные мысли не для других людей, так что надо притвориться, что их не замечаешь.

— Ладно, — невозмутимо согласилась Петра.

Я считал, что навел порядок, но когда обдумал все как следует, то понял, что история с чтением «задних мыслей» мне совсем не нравится. От этого становилось как-то не по себе, особенно оглядываясь на прошлое…

Немного позднее проснулась Софи. Она снова выглядела спокойной и уверенной, похоже было, что ночная буря рассеялась без следа. Отослав нас в дальний конец пещеры, она отцепила занавеску, чтобы стало светло, и разожгла в ямке огонь. Большая часть дыма от него уходила наружу, но в пещере все равно вскоре стало очень дымно, и единственным утешением было то, что в этом чаду нас никто с улицы разглядеть не смог бы. Софи бросила в железный горшок несколько ложек чего-то из двух или трех мешочков, добавила воды и поставила на огонь.

— Присматривай за ним, — велела она Розалинде и спустилась вниз по лестнице.

Спустя двадцать минут она появилась снова. Бросила через порог пару кругов сухого хлеба и залезла вслед за ними сама. Подойдя к горшку, она помешала в нем и понюхала пар.

— Шума нет? — спросил я.

— Не из-за этого, — ответила она. — Альбиноса нашли. Считают, что это сделал ты. Провели поиск, правда небольшой, сегодня рано утром. Как следует не искали, потому что мужчин мало. Сейчас им без вас есть о чем поволноваться. Начали возвращаться по двое, по трое те, кто ушел драться. Ты не знаешь, что произошло?

Я рассказал ей о неудачной засаде и о том, как разбежались Люди Зарослей.

— Докуда дошли ваши? — захотела она узнать.

Я поинтересовался у Майкла.

— Мы только что впервые вышли из леса на открытую местность, — ответил он.

Я сообщил новости Софи. Она кивнула:

— До берега реки часа три или чуть меньше.

Она разлила свое варево по мискам. На вкус оно оказалось лучше, чем на вид. Хлеб был менее пригоден в пищу. С помощью острого камня Софи разломала его на куски.

Его надо было размачивать в воде, чтобы он стал съедобным. Петра ворчала, что это не та настоящая еда, какую давали у нас дома. Это ей о чем-то напомнило, и вдруг без всякого предупреждения она спросила:

— Майкл, а мой папа с вами?

Он был застигнут врасплох, и я поймал его «да» прежде, чем он успел его подавить.

Я посмотрел на Петру в надежде, что она не поймет все значение этого факта. К счастью, так и случилось. Розалинда опустила свою миску и молча уставилась в нее.

Как мало подготавливает нас до времени неподтвержденное подозрение к открытому удару внезапного узнавания правды. Я вспоминал голос отца, нравоучительный, безжалостный. Я так ясно представлял, каким было в тот момент его лицо, как будто видел воочию.

— «Ребенок… ребенок… который вырастет и будет рожать и, рожая, распространять скверну до тех пор, пока все вокруг не станут Мутантами и Богохульствами. Именно так случалось там, где были слабы воля и вера, но здесь этого не произойдет никогда».

И снова слышал голос тети Хэрриет:

— «Я буду молить Бога, чтобы он ниспослал милосердие в этот отвратительный мир…»

Бедная тетя Хэрриет, с ее молитвами, такими же бесплодными, как и ее надежды…

Что же это за мир, где человек способен отправиться на такую охоту?

И что же это за человек?

Розалинда положила руку мне на колено. Софи подняла голову. Когда она увидела мое лицо, ее настроение изменилось.

— Что случилось? — спросила она.

Розалинда объяснила ей, и глаза Софи расширились от ужаса. Она посмотрела на меня, открыла рот, чтобы заговорить, но опустила глаза, оставив свои мысли невысказанными. Я тоже поглядел на Петру, потом на Софи, на ее лохмотья, на пещеру, в которой мы находились…

— Чистота… — процедил я. — Воля Господня. Чти отца своего… Я что, должен его прощать? Или попытаться убить его?

Ответ поразил меня. Я не осознавал, что послал эту мысль в пространство.

— Пусть живет, — последовал суровый и четкий ответ зеландки. — Ваша задача выжить. Ни его порода, ни его способ мышления долго не продержатся. Они — венец создания. Они — исчерпанное стремление. Им больше некуда двигаться. Но жизнь — это движение, этим она отличается от камня. Ее суть — перемена. Кем возомнили себя недавние хозяева мироздания, если рассчитывали остаться неизменными? Если живое отрицает изменение, оно ставит себя под угрозу. Если оно не приспосабливается, оно гибнет. Идея о завершенном человеке — это крайняя форма тщеславия: законченный образ — это святотатственный миф.

Прежние люди спровоцировали Бедствие и были сокрушены им вдребезги. Ваш отец и ему подобные — частицы разбившегося мира. Сами того не зная, они уходят в прошлое. Они все еще уверены, что существует законченный образ, который надо оберегать: скоро они обретут устойчивость, о которой мечтают, единственное, что может быть им доступно, — это постоянство окаменелости.

Ее мысли стали терять свою жесткость и резкость, они начали смягчаться, становиться добрее. Но казалось, ее настроение могло выражаться только в высокопарном стиле торжественной речи, потому что она продолжала:

— На груди матери дитя находит утешение, но рано или поздно ребенок должен быть отлучен от груди. Достижение независимости, обрезание связующих нитей — процесс мучительный в любом случае, но он необходим, хотя каждая из сторон может противиться ему и винить в нем другую. Но нити уже обрезаны. Тщетно и бессмысленно пытаться сохранить в целости то, что было. Безразлично, являются ли суровая нетерпимость и жестокая прямолинейность защитой против страха и разочарования или это всего лишь одежды, в которые рядится садизм, суть в том, что они враждебны самой жизни. Разность между уже отжившим свой век и только нарождающимся можно сгладить лишь самопожертвованием, причем со стороны того, кто должен уйти, так как ваше самопожертвование бессмысленно и вредно. Поэтому остается только разрубить родственные узы. У нас все впереди, мы боремся за новый мир, а им остается только цепляться за проигранное.

Она закончила. Меня ее речь несколько ошарашила, да и Розалинда выглядела так, как будто еще продолжала старательно вслушиваться. У Петры был скучающий вид.

Софи с любопытством поглядывала на нас:

— Со стороны на вас смотреть просто жутко. Можно мне узнать, в чем дело?

— Видишь ли, — начал я и замолчал, не зная, как лучше выразиться.

— По-моему, она сказала, что нам нечего беспокоиться о нашем отце, потому что он все равно ничего не поймет, — заметила Петра.

Пожалуй, лучше и нельзя было подытожить сказанное.

— Что за она?.. — удивилась Софи.

Я вспомнил, что мы ей ничего не рассказали о людях из Зеландии, и несколько туманно ответил:

— Да так, одна подруга Петры.

Софи сидела рядом со входом, а мы в глубине пещеры, чтобы нас нельзя было увидеть снаружи. Немного погодя она высунулась и посмотрела вниз.

— Вернулось много мужчин. Пожалуй, даже большинство. Часть их собралась вокруг шалаша Гордона, и остальные тоже туда направляются. Наверное, он тоже вернулся.

Она продолжала есть и следить за сценой внизу. Наконец она поставила миску на землю около себя и сказала:

— Пойду постараюсь все разузнать.

Она выскользнула из пещеры и скрылась внизу. Ее не было около часа. Один или два раза я рискнул выглянуть наружу и увидел, что человек-паук сидит перед своим шалашом. Казалось, он делит своих людей на отряды и отдает им распоряжения, чертя при этом что-то на земле.

— Что происходит? — спросил я у Софи, когда она вернулась. — Что они собираются делать?

Она заколебалась, не решаясь делиться новостями.

— Ради всего святого, — поторопил я ее, — мы ведь хотим, чтоб победили ваши люди. Ты же знаешь. Но нам хочется, чтоб Майкл по возможности не пострадал.

— Они собираются устроить засаду на нашей стороне реки, — объяснила она.

Я посоветовал Майклу, чтобы он постарался подойти к реке в числе последних, а если это не удастся, то при переходе вброд сделать вид, что его сносит, и выйти на берег ниже по течению. Он ответил, что будет иметь в виду мой совет, но попытается придумать какой-нибудь более приятный способ задержки.

Какое-то время спустя снизу чей-то голос позвал Софи.

— Прячьтесь подальше. Это он, — прошептала она и спустилась по лестнице.

После этого в течение часа ничего не происходило, а потом появилась зеландка:

— Пожалуйста, ответьте мне. Нам надо четче сориентироваться, чтобы отыскать вас. Считайте.

Петра начала энергично выполнять просьбу, как будто вознаграждая себя за то, что долго не принимала активного участия в событиях.

— Достаточно, — сказала ей зеландка. — Подожди немножко. — И чуть погодя добавила: — Гораздо лучше, чем мы думали. Мы прибудем на час раньше, чем рассчитывали.

Прошло еще полчаса. Я еще несколько раз осторожно выглядывал из пещеры. Лагерь, казалось, совсем опустел. Между хижин не было видно никого, кроме нескольких старух.

— Показалась река, — доложил Майкл.

Прошло пятнадцать — двадцать минут. Снова заговорил Майкл:

— Дураки они. Все испортили. Мы заметили двоих на вершине утеса. Правда, это ничего, в сущности, не меняет. Эта расщелина — очевидное место для засады. Сейчас у нас военный совет.

По всей видимости, совет был коротким: менее чем через десять минут Майкл снова вышел на связь:

— План таков: мы отходим в укрытие прямо напротив расщелины. Там мы оставляем с полдюжины людей с тем, чтобы они то появлялись, то исчезали из виду, создавая впечатление большого отряда, и разжигали костры, показывая, что мы задерживаемся здесь. Остальные делятся на два отряда, чтобы идти в обход с двух сторон, перейдя реку выше и ниже по течению. Снова объединиться мы должны сразу за расщелиной. Лучше предупреди их, если сможешь.

Поселение располагалось не очень далеко от скалистого берега реки. Похоже было, что в клещи попадем и мы. Народу в лагере сейчас было мало, причем, насколько я мог разглядеть, только женщины. Так что, вероятно, нам удалось бы без особого риска пересечь открытое пространство и скрыться среди деревьев… Но мы могли при этом оказаться как раз на пути одного из отрядов, идущих на соединение. Я снова выглянул наружу и огляделся, прикидывая наши возможности. И сразу же увидел небольшую группу женщин, вооруженных луками. Они втыкали в землю стрелы, чтобы в нужный момент их было удобней брать. Я тут же отбросил мысль о побеге: пробираться к лесу на глазах у них…

«Предупреди их», — сказал Майкл. Идея, конечно, хорошая. Но как это сделать? Даже если бы я рискнул оставить Розалинду и Петру, у меня не было почти никаких шансов передать эти сведения кому бы то ни было. С одной стороны, продолжал оставаться в силе приказ человека-паука пристрелить меня на месте. Кроме того, я даже издали никак не походил на жителя Зарослей, а в данных обстоятельствах это само по себе являлось достаточной причиной для того, чтобы стрелять в меня без предупреждения.

Я безумно хотел, чтобы вернулась Софи. Так продолжалось больше часа.

— Мы перешли реку ниже вас по течению. Никакого сопротивления нет, — сообщил Майкл.

Ожидание продолжалось.

Внезапно где-то в лесу слева от нас раздался выстрел. За ним еще три или четыре, потом тишина и еще два выстрела.

Спустя несколько минут из леса буквально вырвалась толпа людей в лохмотьях, среди них было довольно много женщин. Оставив место засады, они спешили на звук выстрелов. Какое это было жалкое, плачевное зрелище! Только немногие из них представляли собой явные Отклонения, остальные же выглядели просто несчастными опустившимися, но нормальными людьми. Ружей они почти не имели, я мог разглядеть только три или четыре штуки. Остальные держали в руках луки, и, кроме того, часть их была вооружена короткими копьями, которые они носили за спиной. Среди них выделялся своим огромным ростом человек-паук, рядом с ним я увидел Софи, тоже с луком в руках. Было видно, что, если раньше они действовали в какой-то мере слаженно, сейчас они превратились просто в толпу.

— Что происходит? — спросил я у Майкла. — Это ваш отряд стреляет?

— Нет. Другой. Они стараются отвлечь на себя жителей Зарослей, чтобы мы могли с противоположной стороны зайти к ним в тыл.

— Им это удается, — заметил я.

Снова оттуда же, откуда и раньше, донеслись звуки выстрелов. Поднялся шум и крик. Несколько стрел упали с левой стороны на поляну. Из-за деревьев выбежала небольшая группа людей.

Вдруг до меня дошел ясный четкий вопрос:

— Вы еще целы?

Мы, все трое, лежали на полу пещеры у самого входа. Так мы могли наблюдать за происходящим, а заметить нас было практически невозможно. Да и кто обратил бы на нас внимание? Ход событий стал ясен даже Петре, о чем она и поставила нас в известность мгновенной вспышкой возбуждения.

— Спокойнее, дитя, спокойнее. Мы приближаемся, — укорила ее зеландка.

На левую сторону просеки снова посыпались стрелы, и опять из леса появились оборванные фигуры. Они быстро отступали. Увертываясь на бегу, они укрывались за шалашами и хижинами. Им вслед продолжали сыпаться из леса стрелы. Жители Зарослей пригибались позади своих жалких укрытий, время от времени выскакивая из-за них, чтоб сделать несколько быстрых выстрелов по едва различимым за деревьями фигурам.

Неожиданно с другого конца просеки тоже полетели стрелы. Мужчины и женщины в лохмотьях оказались между двух огней, и началась паника. Большинство из них побежали к пещерам, чтобы укрыться в них.

Я приготовился оттолкнуть лестницу, в случае если кто-нибудь из них попытался бы залезть в нашу.

Из-за деревьев справа выехала группа всадников, примерно с полдюжины человек. Я обратил внимание на человека-паука. Он стоял у своего шалаша с луком в руках и следил за ними. Рядом с ним Софи, она дергала его за рукав, уговаривая бежать к пещерам.

Не сводя глаз с появляющихся из леса всадников, он отмахнулся от нее своей длинной рукой и снова положил ее на тетиву полунатянутого лука. Его глаза искали кого-то среди противников. Внезапно он весь напрягся. В мгновение ока его лук взлетел вверх, туго натянутый. Он спустил тетиву. Стрела ударила отца в левую сторону груди. Он дернулся и упал навзничь на круп Шебы. Потом соскользнул по ее боку на землю, его правая нога осталась в стремени.

Человек-паук бросил свой лук на землю и повернулся. Одним махом своих длинных рук он сгреб Софи в охапку и побежал. Но его журавлиные ноги не успели сделать и трех широких шагов, как в него одновременно вонзились две стрелы — в спину и в бок. Он упал.

Софи, забарахтавшись под ним, поднялась на ноги и побежала уже одна. Стрела пронзила ей предплечье, но она продолжала бежать, даже не пытаясь вытащить ее. Вторая стрела вошла ей в затылок. Не докончив шага, Софи упала, и тело ее вытянулось в пыли…

Петра не увидела всего этого. Она ошеломленно озиралась кругом:

— Что это такое? Что за странный шум?

Мы услышали зеландку, уверенную и спокойную:

— Не пугайтесь. Мы на подходе. Все в порядке. Оставайтесь на месте.

Я услышал гудение. Какой-то странный барабанящий звук, все более разрастающийся. Нельзя было понять, откуда он идет, казалось, он шел ниоткуда и заполнял собой все.

На просеку из леса выходило все больше и больше людей, большинство верхом. Многих я узнавал, это были люди, с которыми я прожил бок о бок всю свою жизнь. Теперь они объединились в охоте на нас.

Очень много жителей Зарослей забились в пещеры и довольно метко отстреливались из своих укрытий.

Вдруг один из всадников закричал, указывая верх.

Я тоже поднял взгляд. Небо больше не было ясным. Над нами нависло что-то похожее на сгусток тумана, пронизываемый быстрыми радужными вспышками. Над ним, как сквозь дымку, я различил висящее в небе удивительное рыбообразное устройство из снов моего детства. Туман мешал разглядеть подробности, но то, что можно было увидеть, в точности повторяло то, что я помнил: белое блестящее тело и что-то быстро вращающееся, почти невидимое над ним. Оно падало прямо на нас, становясь по мере приближения все больше и громче.

Когда я снова опустил взгляд, то увидел, как мимо отверстия пещеры проплывают в воздухе какие-то поблескивающие нити, похожие на паутину. Их становилось все больше и больше, они плавно вращались и посверкивали, рождая световые блики своими извивами.

Стрельба прекратилась. Повсюду нападающие опустили луки и ружья и глядели вверх. Сначала они просто удивленно таращились, а потом те, что были слева, с испуганными криками бросились бежать. Кони в страхе становились на дыбы, жалобно ржали и наконец помчались прочь в разные стороны. Через несколько секунд всюду царил хаос. Разбегающиеся люди сталкивались друг с другом, напуганные кони топтали легкие постройки, путались в натянутых веревках и сбрасывали седоков наземь.

Я звал Майкла:

— Сюда! Ко мне. Иди скорей сюда.

— Иду, — ответил он.

Наконец я заметил его, он поднимался после падения своего коня, который отчаянно лягался. Майкл поднял голову, посмотрел в сторону нашей пещеры, увидел нас и помахал рукой. Затем обернулся и поглядел на машину в небе. Она продолжала медленно опускаться. До нее было футов двести. Странный туман под ней клубился гигантским смерчем.

— Иду, — повторил Майкл.

Он повернул в нашу сторону и шагнул. Потом остановился и взял что-то двумя пальцами с рукава. Его рука застыла на месте.

— Странно, — сказал он. — Вроде паутина, но липкая. Я не могу оторвать руку… — Его мысли испуганно заметались. — Оно держит. Я не могу двинуться.

Включилась зеландка. Невозмутимо она посоветовала:

— Не дергайтесь. Вы только зря потратите силы. Если можете, ложитесь на землю. Лежите спокойно. Не двигайтесь. Только ждите. Будьте неподвижны, не вставайте с земли, чтобы нить не могла обернуться вокруг вас.

Я видел, как Майкл подчинился этим указаниям, хотя мысли его скакали от волнения.

Оглядев местность, я увидел, что повсюду люди хватались за себя, за свою одежду, пытались стряхнуть что-то, но едва их руки касались нитей, как тут же прилипали. Они боролись, дергались, как мухи в патоке, а в это время на них опускались новые нити. Многие после нескольких секунд такой борьбы пытались бежать к деревьям, чтобы укрыться. Но они успевали сделать лишь несколько шагов: ноги их прилипали друг к другу. И они как подкошенные валились на землю, где их ловили нити, уже лежащие внизу. Они продолжали дергаться и метаться, но все больше нитей падало на них сверху, и силы в конце концов покидали их. С лошадьми происходило то же самое. Я видел, как одна из них попятилась в кусты. Когда потом она двинулась обратно, то вырвала куст с корнем из земли. Куст качнулся и коснулся другой задней ноги. Обе они склеились друг с дружкой. Лошадь упала и лежа какое-то время брыкалась, но очень недолго.

Одна из нитей проплыла мимо моей руки и коснулась тыльной стороны кисти. Велев Розалинде и Петре отойти подальше в глубь пещеры, я глядел на нить и не решался притронуться к ней другой рукой. Медленно повернув ладонь, я попытался соскрести это вещество о камень, но был недостаточно осторожен. Движение привело к тому, что эта нить и другие медленно стали оборачиваться вокруг. Рука моя оказалась приклеенной к скале.

— Вот они, — возбужденно сообщила Петра словами и мыслями одновременно. Взглянув вверх, я увидел сверкающее белое рыбообразное тело, приземляющееся посередине просеки. Опускаясь, оно закрутило плавающие в воздухе нити в облако и затем оттолкнуло их потоком воздуха от себя. Я заметил, как затрепетали перед входом в пещеру несколько нитей и, струясь в воздушных потоках, медленно поплыли внутрь. Невольно я зажмурился. Легко и нежно коснулась паутина моего лица. Когда я попытался открыть глаза, оказалось, что сделать этого я не могу.

17

Требуется большая сила воли, чтобы лежать абсолютно неподвижно, ощущая, как падает на тебя все больше и больше липких нитей, пушисто и щекотно касаясь лица и рук. И дальше, когда начинаешь чувствовать, как те, что упали раньше, постепенно сдавливают и стягивают твою кожу словно тонкие веревки.

Я поймал мысль Майкла, недоуменно и с некоторой тревогой спрашивающего, не ловушка ли это, не лучше ли было ему бежать. Прежде чем я успел ответить, вмешалась зеландка. Она снова успокоила нас, повторяя, что надо лежать спокойно и набраться терпения. Розалинда постаралась втолковать это Петре.

— Вас тоже захватило? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Ветер, поднятый машиной, внес их прямо в пещеру. Петра, милая, ты слышала, что она сказала. Постарайся лежать неподвижно.

Дрожание воздуха и шум, заглушавший все вокруг, стали затихать по мере того, как машина останавливалась. Наконец все прекратилось. Наступившая тишина ошеломляла. Раздалось несколько приглушенных звуков, сдавленных криков, и только. Причина была ясна. Мой рот тоже оказался в плену нитей. Я не мог открыть его, чтобы закричать или позвать, как бы сильно ни желал этого.

Ожидание казалось бесконечным.

Кожа моя натягивалась под нитями, и мои ощущения становились все более болезненными.

— Майкл, — позвала зеландка. — Считай, чтобы я могла найти тебя.

Майкл начал считать в цифрах-образах. Они возникали с равномерной четкостью, как вдруг, на счете двенадцать, единица и двойка дрогнули и расплылись в чувстве облегчения и благодарности.

Наступившее после этого молчание оборвалось его фразой:

— Они там, в пещере, вон в той.

Лестница заскрипела, верхним концом скребя по краю скалы, потом раздался легкий шипящий звук. Я почувствовал влажность на лице и руках, кожа начала терять свою скованность, и я снова попытался открыть глаза. Неохотно, медленно они разомкнулись. Веки липко сопротивлялись, не желая подниматься.

Прямо передо мной на верхних перекладинах лестницы, перегнувшись во внутрь пещеры, стояла фигура, полностью облаченная в белый сверкающий костюм.

В воздухе еще лениво плавали нити, но, падая на голову и плечи фигуры в белом, они не прилипали к ней. Они соскальзывали с нее и плавно спускались, лишь слегка меняя свое направление. Я не мог разглядеть, кто в костюме. Видны были лишь глаза, следившие за мной через прозрачные окошечки. Поднятая рука в белой перчатке держала металлическую бутылочку, из которой с шипением что-то вылетело, разбрызгиваясь.

— Перевернись, — пришла ко мне мысль женщины.

Я повернулся, и разбрызгиватель прошелся взад и вперед по моей одежде. Потом женщина поднялась на две оставшиеся перекладины лестницы и, перешагнув через меня, направилась в глубь пещеры к Розалинде и Петре, по дороге обрызгивая все вокруг. Перед входом показались голова и плечи Майкла. Он тоже был весь покрыт брызгами и остатками нитей, которые поблескивали перед тем, как окончательно раствориться.

Я сел и глянул мимо него на то, что происходило снаружи.

Белая машина расположилась посреди просеки. Устройство у нее на макушке перестало вращаться, и теперь можно было видеть, что оно представляет собой что-то вроде сложенной из отдельных секций спирали, сделанной из полупрозрачного материала и имеющей коническую форму. В боку рыбьего тела машины я разглядел сделанные словно из тонкого льда окошки и дверь, которая сейчас была распахнута.

Сама просека выглядела так, будто на ней хорошенько поработало множество пауков. Все вокруг заполонили висящие в воздухе нити. Они побелели и уже не выглядели прозрачными, но требовалось несколько мгновений тягостного ощущения какой-то неправильности, чтобы понять, в чем дело: они не колыхались на ветру, как паутина. И они, и все вокруг было абсолютно неподвижно. Все окаменело. Тут и там между хижинами лежало нечто, в очертаниях чего угадывались люди и лошади. Они также не двигались.

Внезапно раздался резкий громкий щелчок.

Я поискал глазами и увидел, как молодое деревце сломалось примерно в футе от земли и упало. Вслед за этим боковым зрением я уловил и другое движение: медленно валился наземь куст. Я проследил за тем, как корни его выворотились из почвы. Задрожал другой куст. Одна из хижин вдруг рассыпалась сама по себе, за ней вторая. Это было волнующее и жуткое зрелище.

В глубине пещеры облегченно вздохнула Розалинда.

Я поднялся и пошел к ней. Майкл двинулся следом. Петра сообщила несколько приглушенно, как бы про себя:

— Это было очень противно.

С легким укором, но с любопытством Петра смотрела на фигуру в белом костюме. Женщина сделала несколько последних широких движений рукой с разбрызгивателем, стянула перчатки и откинула капюшон. Она разглядывала нас, а мы буквально уставились на нее. У нее были большие зеленовато-коричневые глаза, опушенные длинными темно-золотыми ресницами, и прямой, тонко очерченный, словно резцом скульптора, нос. Рот, пожалуй, несколько широковат. Подбородок округлый, но твердый. Волосы чуть темнее, чем у Розалинды, но на удивление короткие для женщины: они едва достигали нижней части лица.

Но более всего приковала наши взгляды необыкновенная белизна ее кожи. Она была не бледной, а какой-то светлой, как только что снятые сливки, а на щеках словно легли розовые лепестки. На гладком лице не видно почти ни одной морщинки, оно казалось таким свежим и совершенным, как будто никогда не знало ни холода, ни ветра. Трудно было поверить, что живой человек может выглядеть таким безупречным, неподвластным даже самой природе.

Тем более что она, несомненно, была не девочкой на пороге жизни, а женщиной лет, наверное, тридцати. Точнее определить я бы затруднился. Держалась она свободно, с таким достоинством, по сравнению с которым манеры Розалинды могли показаться вызывающей самоуверенностью.

Оглядев нас, она устремила все внимание на Петру и улыбнулась ей, блеснув совершенными белоснежными зубами.

Последовавшая за этим мысль-образ была в высшей степени сложной, в ней сочетались радость, удовольствие, удовлетворение сделанным, облегчение, одобрение и, что чрезвычайно меня удивило, некоторый ужас. Эта смесь оказалась слишком сложной, тонкой для восприятия Петры, но та поняла достаточно, чтобы ответить женщине взглядом, полным невольной, удивленной серьезности, как если бы она без всяких объяснений осознала, что настал один из важнейших моментов в ее жизни.

Потом, через мгновение, ее напряженность спала, она заулыбалась и хихикнула. Очевидно, между ними шел какой-то обмен мыслями, но такого свойства или на таком уровне, что я вообще не мог ничего уловить. Я поймал взгляд Розалинды, но она только покачала головой и продолжила наблюдать за ними.

Зеландка наклонилась и взяла Петру на руки. Они внимательно посмотрели друг другу в глаза. Петра подняла руку и осторожно коснулась щеки женщины, как бы стремясь удостовериться, что все это происходит на самом деле. Зеландка рассмеялась и поцеловала ее, затем спустила на землю. Медленно, как будто все еще не веря самой себе, она покивала.

— Оно того стоило, — произнесла она словами, выговаривая их так странно, что сначала я даже не очень хорошо разобрал, что она сказала. — Да! Безусловно, оно того стоило!

Она перешла на мысли-образы, и мне сразу стало легче понимать ее.

— Не так-то просто было добиться разрешения лететь сюда. Расстояние колоссальное: раза в два больше того, на которое мы когда-либо летали. И послать корабль стоит очень дорого. Мне с трудом поверили, что это окупится. Но оно окупится… — Она снова с восхищенным удивлением поглядела на Петру. — В таком возрасте без специальной тренировки она может посылать мысли почти на полсвета!

Она еще раз качнула головой, словно до сих пор не могла до конца поверить в это, а потом обратилась ко мне:

— Ей еще предстоит многому учиться, но мы дадим ей лучших учителей, и когда-нибудь настанет день, когда она сама станет учить их.

Она присела на сделанную из веток и шкур постель Софи. Откинутый белый капюшон обрамлял прекрасное лицо точно нимб. Внимательно по очереди рассмотрев каждого из нас, она удовлетворенно кивнула:

— Помогая друг другу, вы продвинулись довольно далеко, но скоро вы поймете, что мы можем научить вас большему. — Она взяла за руку Петру. — Итак, раз собирать вещей вам не надо, у вас их нет, нас здесь ничего больше не держит. В путь!

— В Вэкнак? — спросил Майкл.

Поскольку прозвучало это как утверждение, а не как вопрос, она, начав было подниматься, замерла и озадаченно посмотрела на него.

— Там осталась Рэчель, — объяснил он.

Зеландка задумалась:

— Я не уверена… Подождите минутку, — и пустилась в переговоры с кем-то на борту корабля с такой быстротой и на таком уровне, что я почти ничего не мог разобрать. Наконец она огорченно покачала головой: — Этого я и боялась. К великому сожалению, мы не сможем захватить ее.

— Но ведь это не займет много времени. Расстояние не настолько велико… для вашей машины, — настаивал Майкл.

Она снова покачала головой и повторила:

— Мне очень жаль. Конечно, мы бы слетали за ней, если бы это было возможно, но это техническая проблема. Видите ли, путешествие наше продлилось дольше, чем мы рассчитывали. На пути попадались такие страшные участки, которые мы не решались пересечь даже на большой высоте, нам пришлось облетать их кругом. Кроме того, события здесь развивались так, что от нас потребовалась гораздо большая скорость, чем мы предполагали. — Она замолкла, явно размышляя о том, не слишком ли сложно ее объяснение для таких дикарей, как мы, и продолжила: — Машина использует топливо. Чем больше топлива она несет в себе, тем дальше и тем быстрее она может лететь, а сейчас топлива у нас осталось только-только долететь назад, и то если мы будем очень экономны. Если мы полетим в Вэкнак, совершим еще одну посадку и взлет и попытаемся увезти четверых вдобавок к Петре, мы израсходуем топливо до того, как прилетим домой. А это означает, что мы просто упадем в море и утонем. Без риска мы едва-едва можем захватить с собой вас троих; четверых плюс дополнительную посадку нам не осилить.

Наступило молчание: мы оценивали положение. Разъяснив нам все это, она замерла в неподвижности, сидя на постели и обхватив колени руками, и терпеливо, с сочувствием ждала, чтобы мы смирились с такой ситуацией.

В наступившей тишине особенно жутко было ощущать царившее вокруг нас безмолвие. Не раздавалось ни единого звука, не чувствовалось никакого движения. Даже листья на деревьях не могли шелохнуться. Внезапный ужас осознания происшедшего вылился в тревожный вопрос Розалинды:

— Они не… они все… мертвы? Я не поняла, я думала…

— Да, — коротко ответила зеландка. — Они все мертвы. Пластиковые нити, высыхая, сжимаются. Человек, который старается их сбросить, запутывается в них и быстро теряет сознание. Этот способ милосерднее ваших стрел и копий.

Розалинда содрогнулась. Я, наверное, тоже. Все это как-то обескураживало, было в этом что-то совершенно непохожее на роковой исход единоборства человека с человеком, на смерть, добытую в обычном сражении. И отношение самой зеландки озадачивало нас, потому что в нем не сквозила ни холодная жестокость, ни малейшая жалость: только некоторое неудовольствие, как при исполнении обязанности не очень приятной, но неизбежной и ничем не примечательной. Она уловила наше смущение и неодобрительно покачала головой.

— Убивать любое существо неприятно, — согласилась она, — но притворяться, что можно прожить без этого, — значит обманывать самих себя. На столе у нас должно быть мясо, некоторым овощам нельзя давать цвести, каким-то семенам лучше не давать прорасти, определенные виды микробов должны быть принесены в жертву нашим жизненным потребностям. В этой необходимости нет ничего возмутительного или постыдного, это просто часть круговорота гигантского колеса предусмотрительной природы. Точно так же, как мы поддерживаем таким образом свою жизнь, мы должны оберегать свой вид против других видов, которые стремятся нас уничтожить. В противном случае мы погубим то, что досталось нам в дар.

Несчастные жители Зарослей по независящим от них причинам оказались приговорены к нищете и отчаянию — у них не было будущего. А что касается тех, кто вынес этот приговор… Их путь тоже известен. Знаете ли вы, что на земле уже были владыки жизни? Слышали вы когда-нибудь о гигантских ящерах? Когда кончилось их время, они погибли.

Когда-нибудь придет и наш час, и мы должны будем уступить место новому. Весьма вероятно, что мы тоже будем бороться с неизбежным так же, как боролись эти осколки мира Прежних Людей. Мы будем изо всех сил стремиться вогнать обратно в землю то, что прорастает из нее, потому что измена своему виду всегда выглядит преступлением. Мы заставим это новое доказать свою жизнеспособность, а когда оно сделает это, уйдем. Точно так же, как сейчас уходят эти. Из верности их виду они не могут быть снисходительны к развитию нашего, а мы, из верности самим себе, не должны быть снисходительны к тем, кто нам мешает и угрожает. Если этот процесс ужасает вас, это означает, что вы не смогли бы выстоять в борьбе с ними и, зная, кто вы, не сумели бы понять смысла этой разницы в породе. Ваше сознание находится в плену родственных уз и затуманено воспитанием: вы до сих пор считаете их почти такими же, как вы. Поэтому вы так потрясены. Поэтому вы ставите себя по отношению к ним в невыгодное положение, ведь они-то в себе уверены. Они всегда настороже, всегда готовы всем скопом защищать свое общество, свой вид. Они ясно представляют себе, что для того, чтобы выжить, им надо беречь себя не только от вырождения, но и от более серьезной угрозы: от породы, превосходящей их.

Мы действительно превосходим их, а ведь мы еще только в начале пути. Мы способны думать сообща и понимать друг друга так, как им и не снилось, мы учимся использовать наш объединенный разум для решения возникающих задач. Кто знает, где предел нашему продвижению вперед. Мы не заперты в самих себе, как в камерах-одиночках, когда общаться можно лишь с помощью маловыразительных слов. Мы понимаем друг друга настолько, что нам не нужны законы, в которых человек уподобляется стандартному кирпичу. Никогда мы не вообразим себе такую глупость, будто мы можем стать равными и одинаковыми, как штампованные монеты. Мы не пытаемся механически установить для всех единые рамки поведения, мы не подчиняемся догмам и не учим Бога, как он должен был устроить мир. Главное для живущего — жизнь, главное в жизни — перемена, перемена — это движение, мы находимся внутри этого движения.

Неподвижность враждебна перемене, враждебна жизни и поэтому она наш непримиримый враг. Если вы все еще потрясены или чувствуете сомнения, подумайте о тех вещах, которые делали эти люди, научившие вас считать их вашими собратьями. Я мало что знаю о вашей жизни, но схема одинакова повсюду, где старое, отжившее пытается сохранить себя. И еще подумайте о том, что они собирались сделать с вами и почему.

Как и раньше, ее высокопарная манера выражаться подавляла меня, но общий ход ее мыслей был ясен.

И все же я не находил в себе достаточно сил, чтобы отрешиться от прошлого и рассматривать себя как другой вид, да и не был я уверен, что я настолько другой. В моем понимании мы являлись всего-навсего какой-то несчастной разновидностью основной породы, хотя, оглядываясь назад, я хорошо видел причины, по которым нам пришлось бежать…

Я посмотрел на Петру. Видно было, что ей эти речи порядком наскучили, поэтому она просто сидела и любовалась прекрасным лицом зеландки. Затмевая настоящее, передо мной проходили картины прошлого: лицо тети Хэрриет в реке, ее волосы, колышущиеся в воде; тело несчастной Анны в петле; Сэлли, заламывающая руки в страхе за Кэтрин и за себя; Софи, опустившаяся дикарка, медленно падающая в пыль со стрелой в затылке…

Любая из этих картин могла стать будущим Петры… Я подошел к ней ближе и обнял ее.

В то время как зеландка разглагольствовала, Майкл выглядывал наружу, с завистливым вниманием рассматривая машину, которая ждала нас на просеке. Он продолжал глазеть на нее еще минуту или две после того, как зеландка замолчала, потом вздохнул и отвернулся.

Несколько мгновений он стоял, уткнувшись взглядом в землю, потом поднял голову:

— Петра, можешь ты связаться с Рэчель ради меня?

Петра послала вопрос в своей обычной манере и сказала:

— Она здесь. Хочет знать, что происходит.

— Прежде всего скажи ей, что какие бы слухи до нее ни дошли, мы все живы и здоровы.

— Сказала, — через минуту ответила Петра. — Она поняла.

— А теперь передай ей следующее, — тщательно подбирая слова, продолжал Майкл. — Она должна и впредь не терять присутствия духа и быть очень осторожной. Скоро, через три-четыре дня, я приду и заберу ее с собой. Сумеешь объяснить?

Петра передала все в точности и очень энергично и умолкла в ожидании ответа. Затем она принялась хмуриться и с некоторым пренебрежением сказала:

— Ну и ну. Она совсем расклеилась: плачет, мысли путаные. Эта девушка большая плакса, как я погляжу. Не понимаю, чего она сейчас ревет. Задние мысли у нее совсем не грустные. Она как будто плачет от счастья. Ну не глупо ли?

Все мы, не говоря ни слова, смотрели на Майкла.

— Да, а что, — сказал он оборонительно, — вы двое объявлены вне закона, значит, не можете отправиться за ней.

— Но, Майкл… — начала было Розалинда.

— Она ведь там совсем одна, — сказал Майкл. — Ты бы бросила Дэвида одного или он тебя?

На это нечего было возразить.

— Ты сказал, что заберешь ее оттуда, — продолжала Розалинда.

— Я это и имею в виду. Мы могли бы какое-то время оставаться в Вэкнаке и со дня на день ожидать, что нас или наших детей раскроют… Это не дело… Или можем отправиться в Заросли. — Он с отвращением оглядел пещеру и просеку. — В этом тоже нет ничего хорошего. Рэчель, как и все мы, заслуживает лучшей доли. Значит, если машина забрать ее не может, это должен сделать кто-то другой.

Зеландка, подавшись всем телом вперед, наблюдала за ним. В ее глазах проглядывали сочувствие и восхищение, но она мягко покачала головой и напомнила ему:

— Путь очень далек, между нашими краями лежат страшные непроходимые земли.

— Я знаю, — ответил он. — Но мир круглый, значит, должна быть другая дорога к вам.

— Она будет очень тяжелой и наверняка опасной, — продолжала она.

— Не более опасной, чем жизнь в Вэкнаке. И потом, как сможем мы там оставаться, зная, что на свете есть целая страна таких людей, как мы, что нам есть куда стремиться. Знать! В этом вся разница. Знать, что мы не бесцельные уроды, безнадежные Отклонения, пытающиеся без особого успеха спасти свою шкуру. Это разница между просто попыткой выжить и жизнью ради достижения цели.

Зеландка с минуту молчала и, подняв голову, смотрела ему в глаза:

— Майкл, когда ты доберешься до нас, можешь не сомневаться, что займешь среди нас достойное место.

* * *

Дверь с глухим шумом закрылась. Машина задрожала, на просеке поднялся пыльный вихрь. Мы видели через окошки, как Майкл пытается удержаться на ногах, как трепещет на ветру его одежда. Даже уродливые деревья по краям просеки заколыхались в своих саванах из нитей. Пол под нами покачнулся, слегка нырнул, и земля начала резко уходить вниз, а мы подниматься все выше и выше в вечернее небо. Вскоре полет стал более ровным, и мы повернули на юго-запад. Петра была очень возбуждена вопреки своему несколько утомленному виду.

— Страшно здорово, — объявила она. — Я вижу на много миль кругом. Майкл, ты сверху такой маленький и смешной.

Одинокая фигурка на просеке помахала рукой.

— В эту минуту, милая Петра, — донеслась до нас мысль Майкла, — я и вправду чувствую себя маленьким и смешным. Но это пройдет. Мы последуем за вами.

Все было так, как в моем сне. Солнце, более яркое, чем в Вэкнаке, щедро разливало сверкающий свет на широкий голубой залив, где волны с белоснежными гребешками неспешно накатывались на берег. Лодочки с разноцветными парусами или совсем без них плыли в порт, казалось, до отказа заполненный кораблями.

Теснящийся у берега и вразброс карабкающийся на холмы, перед нами лежал город, утопающий в зелени садов и парков. Я мог даже разглядеть маленькие повозки, скользящие по широким, обсаженным деревьями улицам. Немного дальше, в стороне от побережья, около зеленого квадрата сверкала ярким светом какая-то башня, а рядом с ней опускалась на землю рыбообразная машина.

Все было так знакомо, что я затрепетал. На мгновение я представил себе, что сейчас проснусь и окажусь в своей постели в Вэкнаке. Чтобы успокоиться, я взял за руку Розалинду.

— Неужели это на самом деле? Ты тоже видишь все это? — спросил я у нее.

— Какая красота, Дэвид. Я представить себе не могла, что на свете бывает так красиво… И, кроме того, есть еще кое-что, о чем ты никогда не рассказывал.

— Что? — спросил я.

— Послушай! Разве ты не чувствуешь? Открой свой ум пошире… Петра, милая, перестань болтать, хоть на несколько минут…

Я сделал, как она велела. Я услышал нашего водителя машины, его разговор с кем-то, но, кроме него, за ним, как фон всего этого я ощущал что-то совершенно новое и еще незнакомое мне… Если сравнивать со звуками, это было похоже на жужжание целого улья пчел, а если со светом — то на приглушенное свечение, идущее отовсюду.

— Что это? — озадаченно спросил я.

— Не догадываешься, Дэвид? Это же люди. Множество таких людей, как мы.

Я понял, что она права, и начал прислушиваться… Но Петра уже устала сдерживать свое возбуждение, и мне срочно пришлось защищаться от ее выплеска эмоций.

Мы уже летели над землей, и под нами разворачивался во всей своей красе город, как бы приветствуя нас.

— Я начинаю верить, что это не сон, — сказал я Розалинде. — Прошлые разы тебя со мной не было.

Она повернулась ко мне. Внутренняя Розалинда светилась в ее глазах, ее лицо улыбалось мне. Панцирь, укрывавший ее, исчез. Она разрешала мне заглянуть в свою душу. Словно распускался цветок…

— На этот раз, Дэвид… — начала она.

И в этот миг ее заглушило. Нас закачало, мы схватились за головы. Даже пол рвануло из-под наших ног. Со всех сторон раздались жалобные протесты.

— Ой, прошу прощения, — извинилась Петра перед экипажем корабля и перед городом в целом. — Но все это ужасно здорово!..

— На этот раз, дорогая, мы тебя простим, — ответила ей Розалинда. — Поистине это так!

Content

Джон Уиндем
Куколки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17