Колин Гувер

Потерявший надежду

Эта книга посвящается моему мужу и моим сыновьям, в благодарность за их постоянную самоотверженную поддержку

Colleen Hoover

LOSING HOPE

Copyright © 2013 by Colleen Hoover

Atria Books, a Division of Simon & Shuster, Inc.

All rights reserved

© И. Иванченко, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта история обостряет все чувства, заставляет жить и дышать. «Потерявший надежду» – абсолютная, совершенная красота.

Book Review

Колин Гувер – автор романов, которые несколько раз входили в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Писательница живет в Техасе с мужем и тремя сыновьями. Вы можете найти Колин в Twitter @colleenhoover и в ее блоге www.colleenhoover.com

Глава 1

У меня сильно колотится сердце, и я понимаю, что лучше отойти в сторону. Лесли не раз говорила мне, что это не мое дело. Правда, она не бывала в шкуре брата и понятия не имеет, каково это – отстраниться и не лезть в ее жизнь. Поэтому в данный момент я никак не могу игнорировать поведение этого сукина сына.

Засовываю руки в задние карманы джинсов и изо всех сил пытаюсь удержать их там. Я стою за диваном, глядя на него сверху вниз. Не знаю, скоро ли он меня заметит. Но едва ли: уж слишком он занят телкой, сидящей верхом у него на коленях. Уже несколько минут я стою позади них, посреди веселящейся публики, и никому не приходит в голову, что я вот-вот свихнусь. Мне хочется вынуть телефон и запечатлеть улики, но я не могу так поступить с Лесс. Ей не обязательно это видеть.

– Эй! – наконец окликаю я, не в силах молчать хотя бы еще секунду.

Если, невзирая на отношения с Лесли, он будет продолжать лапать грудь этой телки, я просто вырву его похотливые ручонки.

Грейсон отрывается от губ девицы и откидывает голову назад, тупо глядя на меня. Вот до него доходит, что перед ним человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть, и в глазах мелькает страх.

– Холдер… – Он отпихивает девицу, пытается подняться, но с трудом удерживается на ногах. Жалобно глядя на меня, указывает на девицу, которая поправляет задравшуюся юбку: – Это не то… не то, о чем ты подумал.

Я вытаскиваю руки из задних карманов и складываю их на груди. Потом сжимаю кулаки, представляя себе, с какой радостью вмазал бы ему по физиономии.

Опустив глаза в пол, я делаю глубокий вдох. Потом другой. И еще один напоказ – так прикольно видеть его замешательство. Покачав головой, я вновь поднимаю на него глаза:

– Дай мне твой сотовый.

Не будь я так разозлен, посмеялся бы над смущенным выражением его лица. Он со смешком делает шаг назад, но натыкается на кофейный столик. Чтобы не упасть, хватается за стеклянную поверхность и выпрямляется.

– У тебя что, своего нет? – бубнит он.

Стараясь пролезть мимо кофейного столика, он не смотрит на меня. Я спокойно обхожу диван и преграждаю ему путь, вытянув вперед руку:

– Грейсон, дай сюда телефон. Сейчас же.

Мы с ним примерно одинакового телосложения, и тут наши позиции равны. Но гнев дает мне некое преимущество, и Грейсон это прекрасно понимает. Он делает шаг назад, что, пожалуй, не слишком умно, поскольку тем самым он загоняет себя в угол гостиной. Порывшись в кармане, он наконец вынимает сотовый.

– Какого черта тебе понадобился мой телефон?

Я хватаю аппарат и нахожу номер Лесс, не нажимая на клавишу вызова. Потом передаю телефон ему:

– Позвони ей. Скажи, что ты подонок и что вы расстаетесь.

Грейсон смотрит на телефон, потом снова на меня.

– А пошел ты, – цедит он сквозь зубы.

Стараясь дышать спокойно, я кручу шеей и стискиваю челюсти. Но и от этого желание расквасить ему нос не утихает. Подавшись вперед, я хватаю его за воротник рубашки и притискиваю к стене, держа за горло. Напоминаю себе, что, если врежу ему до того, как он позвонит, мое самообладание последних десяти минут пропадет втуне.

Сжимаю зубы, в голове у меня стучит. Ни к кому и никогда я не испытывал такой ненависти, как сейчас. Мне страшно даже при мысли о том, что я хотел бы с ним сделать.

Пристально глядя ему в глаза, я рассказываю, что будет, если он не позвонит.

– Грейсон, – говорю я сквозь стиснутые зубы, – если не хочешь, чтобы я сейчас сделал с тобой то, о чем мечтаю, ты поднесешь телефон к уху, позвонишь моей сестре и скажешь, что между вами все кончено. Потом будет конец связи – и телефонной, и вообще.

Я еще сильнее сжимаю его шею; от недостатка кислорода лицо у него краснее рубашки.

– Отлично, – бормочет он, пытаясь высвободиться из моей хватки.

Дождавшись, когда он нажмет на клавишу вызова, я отнимаю руку и отпускаю его рубашку. Он подносит телефон к уху и, не отрываясь, смотрит на меня, пока мы стоим, замерев в ожидании ответа Лесс.

Я понимаю, как это все подействует на нее, но она даже не догадывается, что он вытворяет у нее за спиной. Пусть она неоднократно слышала об этом от других, ему всякий раз удается снова влезть в ее жизнь.

Но только не в этот раз, когда ситуация у меня под контролем. Я не стану отстраняться и больше не позволю ему так обходиться с моей сестрой.

– Привет, – произносит он в трубку.

Говоря с ней, он пытается отвернуться от меня, но я снова прижимаю его плечом к стене. Он морщится.

– Нет, детка, – нервно произносит он. – Я у Джексона дома. – Следует долгая пауза, пока он слушает ее. – Я знаю, что сказал это, но я соврал. Поэтому я и звоню. Лесс, я… я думаю, нам надо немного отдохнуть друг от друга.

Качаю головой, давая ему понять, что требуется полный разрыв. Я не жду от него, чтобы он дал ей отдохнуть от него. Я жду, чтобы он освободил мою сестру.

Закатив глаза, он отмахивается от меня.

– Нам придется расстаться, – без выражения произносит он.

Умолкнув, он дает ей выговориться. Похоже, этот бессердечный ублюдок не испытывает никакого сожаления. При мысли о том, как это действует на Лесс, у меня начинают дрожать руки и сдавливает грудь. Ненавижу себя за то, что подтолкнул Грейсона к этому, но Лесс заслуживает лучшего – пусть даже она так не считает.

– Все, довольно, – произносит он в трубку.

Я прижимаю его голову к стене, заставляя посмотреть на меня.

– Извинись, – требую я тихо, чтобы она не услышала моего голоса.

Прикрыв глаза, он вздыхает, потом наклоняет голову:

– Прости, Лесли. Жаль, что так вышло. – Резко нажав на кнопку, он несколько секунд смотрит на дисплей, потом бросает взгляд на меня: – Надеюсь, ты доволен. Только что ты разбил сердце своей сестры.

Это последние слова Грейсона, обращенные ко мне. Я два раза бью его кулаком в челюсть, он валится на пол. Потряхивая кистью, я направляюсь к выходу. Но не успеваю дойти до машины, как у меня в заднем кармане начинает гудеть сотовый. Я вытаскиваю его и, не глядя на дисплей, отвечаю:

– Привет.

Она плачет на том конце, пытаясь скрыть гневное дрожание голоса.

– Лесс, я уже еду. Все будет хорошо. Сейчас приеду.

* * *

После звонка Грейсона прошли почти сутки, но я по-прежнему испытываю чувство вины, поэтому, желая наказать себя, увеличиваю вечернюю пробежку на две мили. Я не ожидал, что Лесс так сильно расстроится. Теперь до меня дошло, что, заставив Грейсона позвонить, я решил проблему не лучшим образом. Но я просто не мог устраниться и позволить ему так скверно обойтись с ней.

Самым неожиданным в реакции Лесс было то, что ее гнев обратился не на одного Грейсона. Казалось, она злится на всех мужчин на свете. Вышагивая взад-вперед по спальне, она неустанно повторяла, что мужчины – «несчастные ублюдки», а я сидел и смотрел, как она изливает чувства. Наконец она умолкла, залезла в постель и там плакала, пока не уснула. Я лежал без сна, понимая, что отчасти виноват в ее страданиях. Я всю ночь провел в ее комнате: хотел знать, что с ней все в порядке, но в основном чтобы не позволить ей в момент отчаяния позвонить Грейсону.

Все же она сильнее, чем я предполагал. Она не пыталась связаться с ним ни вчера вечером, ни сегодня. Ночью она мало спала, поэтому перед обедом пошла к себе вздремнуть. Весь день я слонялся у нее под дверью, чтобы услышать, говорит ли она по телефону, но ничего такого не было. По крайней мере, пока я оставался дома. По сути дела, я уверен: вчерашний безжалостный звонок от Грейсона помог ей наконец увидеть его в истинном свете.

Перед дверью я сбрасываю кроссовки и иду на кухню долить воды в бутылку. Сейчас вечер субботы, и обычно мы с Дэниелом идем куда-нибудь, но я уже послал ему эсэмэску и предупредил, что остаюсь дома. Лесс просила меня побыть с ней, потому что не хочет где-нибудь случайно натолкнуться на Грейсона. Немного найдется семнадцатилетних парней, которые отказались бы от развлечений субботнего вечера ради просмотра какой-нибудь сентиментальной киношки в компании с убитой горем сестрой. Но опять же, большинство братьев и сестер не такие, как мы с Лесс. Не знаю, зависят ли наши близкие отношения от того, что мы с Лесс близнецы. Она моя единственная сестра, поэтому мне не с чем сравнивать. Она может посетовать, что я слишком ее опекаю, и в этом есть доля правды, но я не собираюсь ничего менять – пока. Или никогда.

Я взбегаю по лестнице, стаскиваю футболку и толкаю дверь ванной. Потом включаю воду, пересекаю коридор и стучу в дверь ее спальни:

– Сейчас я быстро приму душ. Закажешь пиццу? – Опираюсь рукой о дверь ее спальни и наклоняюсь, чтобы снять носки. Потом поворачиваюсь, швыряю их в ванную и снова стучу в дверь. – Лесс!

Она не отвечает, и я со вздохом поднимаю глаза к потолку. Ну, если она болтает с ним по телефону… И если она с ним разговаривает, это значит, он скажет ей, что в их разрыве виноват я, и тогда уж разозлится она! Вытираю ладони о шорты и открываю дверь спальни, приготовившись к очередной гневной нотации на тему «не лезь не в свое дело».

* * *

Войдя в комнату, вижу Лесс на кровати и в тот же миг мысленно переношусь в детство. Возвращаюсь к тому моменту, который изменил меня. Все во мне. Все в окружающем мире. Весь мой мир превратился из красочного в скучный, безжизненно-серый. Небо, трава, деревья – все некогда прекрасные вещи лишились своего великолепия в тот самый миг, когда я осознал, что повинен в исчезновении нашей лучшей подружки Хоуп.

С тех пор я стал по-другому смотреть на людей. На природу. И никогда уже, как прежде, не стремился заглянуть в будущее. Все вещи и явления, имеющие смысл, назначение и причины, все, что составляет суть жизни, превратилось во второсортную копию. Мой когда-то яркий мир вдруг стал размытой, бесцветной фотокопией.

Совсем как глаза Лесс.

Это не ее глаза. Они открыты. С того места, где она лежит, они устремлены прямо на меня.

Но это не ее глаза.

Они утратили цвет. Эта девушка – серая бесцветная фотокопия моей сестры.

Моя Лесс.

Я не в силах пошевелиться. Жду, что она подмигнет и засмеется, прервав дурацкую жестокую шутку, которую сейчас разыгрывает. Жду, когда мое сердце вновь забьется, когда вновь заработают легкие. Когда смогу опять управлять своим телом, ибо не понимаю, кто управляет им сейчас. Наверняка не я. Я все жду и жду, недоумевая, насколько у нее хватит терпения. Как долго человек может лежать с открытыми глазами? Как долго он может не дышать, прежде чем ему все же придется отчаянно глотнуть воздуха?

Черт, сколько пройдет времени, пока я соображу как-то помочь ей?

Я прикасаюсь к ее лицу, хватаю за плечо, трясу ее, а потом беру на руки. Из ее ладони выпадает пустой пузырек, но я не желаю на него смотреть. Глаза Лесс все так же безжизненны, и она больше не смотрит на меня, поскольку голова ее откидывается назад, а я все пытаюсь ее приподнять.

Выкрикиваю ее имя, но она не вздрагивает. Бью ее по щекам, но она не морщится и никак не реагирует на мои слезы.

Она ну совсем ничего не делает.

Она даже не говорит мне, что все будет хорошо, когда я ощущаю в душе страшную пустоту, осознавая, что лучшая часть меня мертва.

Глава 2

– Поищи ее розовую блузку и черные брюки, – просит мама.

Она не отрывает глаз от лежащего перед ней документа. Служащий похоронного бюро протягивает руку через стол и указывает какое-то место на бланке:

– Бет, еще пара страниц.

Механически, не задавая вопросов, моя мать подписывает бланки. На людях она старается держаться, но я знаю: стоит им уйти, как она снова сорвется. Миновало всего двое суток, но, глядя на нее, я понимаю, что она переживает все с начала.

Вы думаете, человек умирает один раз? Думаете, один только раз вы найдете безжизненное тело сестры? Только раз вам придется наблюдать, как на вашу мать обрушивается весть о смерти единственной дочери?

Это происходит не один раз.

Это происходит непрерывно.

Каждый раз, опуская веки, я вижу глаза Лесс. Каждый раз, как мать смотрит на меня, она опять слышит мои слова: ее дочь мертва. Во второй, в третий, в тысячный раз. Всякий раз, делая вдох, моргая или открывая рот, я вновь переживаю утрату Лесс. Я не спрашиваю себя, дойдет ли когда-нибудь до моего сознания факт ее смерти. Я спрашиваю себя, когда перестану прокручивать в уме эту картину.

– Холдер, им нужна ее одежда, – повторяет мать, поскольку я продолжаю сидеть. – Пойди в ее комнату и возьми розовую блузку с длинными рукавами. Это ее любимая, она бы ее надела.

Мама знает, что я не хочу идти в комнату Лесс, так же как и она. Отодвинув стул от стола, иду наверх.

– Лесс умерла, – бормочу я себе под нос. – Ей совершенно наплевать, что надеть.

Останавливаюсь перед ее дверью, понимая, что, войдя туда, вновь увижу эту сцену. Я не был в ее комнате с того момента, как нашел сестру, и у меня нет ни малейшего желания оказаться там снова.

Вхожу и закрываю за собой дверь, потом иду к шкафу. Изо всех сил стараюсь не думать об этом.

Розовая блузка.

Не думай о Лесс.

Длинные рукава.

Не думай о том, как тебе безумно хочется вернуться в тот субботний вечер.

Черные брюки.

Не думай, как чертовски ненавидишь себя за то, что подвел ее.

Но я думаю. Думаю об этом и начинаю терзаться и злиться. Хватаю охапку блузок, висящих в стенном шкафу, и с силой срываю их с вешалок. Они падают на дно шкафа. Вцепившись в перекладину над дверцей, я зажмуриваю глаза и вслушиваюсь в звук, который, раскачиваясь, издают пустые вешалки. Стараюсь сосредоточиться на том, что мне надо взять две вещи и уйти, но не могу пошевелиться. Помимо воли я продолжаю прокручивать в голове тот момент, когда вошел в эту спальню и обнаружил сестру.

Я падаю на колени, смотрю на кровать и в очередной раз переживаю ее смерть.

Прислонившись спиной к двери шкафа, закрываю глаза и сижу какое-то время, а потом понимаю, что не хочу здесь больше оставаться. Порывшись в куче блузок на дне шкафа, нахожу розовую с длинными рукавами. Потом снимаю с вешалки черные брюки и собираюсь подняться с пола, но тут замечаю на нижней полке толстую тетрадь в кожаном переплете.

Беру ее и кладу себе на колени, внимательно глядя на обложку. Я уже видел эту тетрадь раньше. Года три назад папа подарил ее Лесс, но она сказала мне, что не станет пользоваться тетрадью, потому что ей посоветовал вести записи психотерапевт. Лесс ненавидела психотерапию, и я никак не мог понять, зачем мама отправила ее туда. После того как мама и папа расстались, мы оба ходили на сеансы, но я перестал их посещать, когда они стали мешать футбольным тренировкам в школе. Мама против этого не возражала, но Лесс продолжала ходить к мозгоправу раз в неделю, последний был позавчера… Ее поступок доказал, что психотерапия не помогла.

Я открываю тетрадь на первой странице, и меня не удивляет, что она пустая. Интересно, а если бы Лесс вела записи в тетради, помогло бы это?

Сомневаюсь. Не знаю, что именно могло бы спасти Лесс от нее самой, но наверняка не ручка и бумага.

Вынимаю ручку из спирального крепления и начинаю писать ей письмо. Не знаю даже, зачем пишу. Не знаю, в таком ли она сейчас месте, откуда сможет увидеть меня, и вообще место ли это, но если она меня видит… Хочу, чтобы она узнала, как на меня подействовал ее эгоистичный поступок. В какое привел отчаяние. И каким одиноким я себя чувствую. И как мне невероятно жаль ее.

Глава 2 1/2

Лесс,

ты оставила джинсы на полу спальни. Такое ощущение, будто ты только что их сняла. Это так странно. Зачем тебе понадобилось оставлять джинсы на полу, если ты знала, что именно собираешься сделать? Нельзя было хотя бы бросить их в корзину с грязным бельем? Ты не думала о том, что будет, когда я найду тебя, и что кому-то придется в конце концов поднять твои джинсы и что-то с ними сделать? Ну, я-то не собираюсь их поднимать. И не собираюсь вешать твои кофточки обратно.

Как бы то ни было, я сейчас сижу под твоим стенным шкафом. На полу. Не знаю, право, что сказать тебе прямо сейчас или о чем тебя спросить. Конечно, у всех, кроме меня, на уме один вопрос: «Зачем она это сделала?» Но я не собираюсь спрашивать тебя, зачем ты это сделала, по двум причинам:

Ты не можешь ответить мне. Ты мертва.

Не знаю, есть ли мне дело до причин твоего поступка. В твоей жизни не было ничего такого, что могло бы тебя к этому подтолкнуть. И если бы ты сейчас увидела маму, то, вероятно, поняла бы это. Она совершенно раздавлена.

Знаешь, я никогда раньше не понимал, что значит быть раздавленным или опустошенным. Я полагал, мы испытали опустошенность, когда потеряли Хоуп. Случившееся с ней было для нас настоящей трагедией, но наши тогдашние чувства не идут ни в какое сравнение с тем, какие переживания ты доставила маме. Она опустошена до предела; это слово приобретает здесь новый смысл. Хорошо бы употребление его ограничивалось подобными ситуациями. Нелепо, что люди используют его для описания других ситуаций, помимо той, когда мать теряет своего ребенка. Потому что это единственная ситуация, для которой подходит данное определение.

Черт побери, я так по тебе скучаю! Мне очень жаль, что я подвел тебя. Прости за то, что не мог разглядеть происходящего у тебя в душе каждый раз, когда ты говорила мне, что у тебя все хорошо.

И… ну да. Почему, Лесс? Зачем ты это сделала?

Х.

Глава 2 3/4

Лесс,

мои поздравления. Ты стала очень популярной. Из-за тебя была забита парковка не только у дома, где проходила гражданская панихида, но и у соседнего, и у обеих церквей на улице. Так много было машин.

Я старался держаться в основном ради мамы. Папа выглядел немногим лучше ее. Похороны в целом были какими-то чудны́ми. Я стал думать: а если бы ты погибла в автокатастрофе или умерла от болезни, люди относились бы к этому как-то иначе? Если бы ты не приняла умышленно слишком большую дозу лекарства (такую формулировку предпочитает мама), тогда, полагаю, люди не вели бы себя так странно. Было такое ощущение, будто они боятся нас или, быть может, думают, что передозировка лекарства заразна. Они обсуждали это так, словно нас тут нет. Все эти взгляды, шепот и сочувственные улыбки. Мне просто хотелось схватить маму и увести оттуда, оградив ее от повторного переживания твоей смерти при каждом объятии, каждой слезе и каждой улыбке.

Разумеется, меня не могла не терзать мысль, что все приглашенные в чем-то винят нас, потому и ведут себя подобным образом. Я догадывался, о чем они думали.

Почему родные не предвидели, что это может случиться?

Как могли они проглядеть приметы?

Что это за мать?

Что это за брат, который не замечает подавленного состояния своей сестры-близняшки?

К счастью, едва началась гражданская панихида, внимание присутствующих сразу же переключилось с родственников на демонстрацию слайдов. Было показано много твоих и моих снимков, и на всех ты выглядела счастливой. Были также твои снимки с друзьями, и на них ты тоже выглядела счастливой. Твои фотографии с родителями до развода, твои снимки с мамой и Брайаном после повторного брака мамы, твои фотографии с отцом и Памелой, его второй женой.

Но только когда на экране появилась последняя фотография, до меня дошло. На этом снимке мы с тобой сидим перед нашим старым домом. Это тот самый снимок, который был сделан через полгода после исчезновения Хоуп. У тебя на руке браслет – такой же, как ты подарила ей в тот день, когда ее увезли. Я заметил, что ты перестала его носить пару лет назад, но никогда тебя об этом не спрашивал. Знаю, ты не очень любишь говорить о ней.

Но вернусь к той фотографии. Я обнимаю тебя за шею, и мы оба улыбаемся в камеру. На всех других снимках ты сияешь той же самой улыбкой. Это навело меня на мысль, что на всех фотографиях ты улыбаешься в точности так же. Нет ни одной твоей фотографии, где у тебя хмурый или смущенный вид. Создается впечатление, что всю жизнь ты пыталась сохранять это притворное выражение лица. Для кого – не знаю. Может, ты боялась, что камера навсегда запечатлеет какое-то истинное твое чувство. Потому что давай признаем: ты не была постоянно счастлива. А все эти вечера, когда ты засыпала, наплакавшись вволю? Все эти вечера, когда я обнимал тебя, пока ты плакала, но ты отказывалась сказать мне, что случилось. Ни один человек с искренней улыбкой не станет так рыдать в одиночестве. Лесс, я понимал, что у тебя были проблемы. Понимал, что наша жизнь и происходящие с нами вещи действуют на нас с тобой по-разному. Но каким образом мог бы я узнать, насколько серьезны твои проблемы, если ты никогда не говорила мне о них?

Может быть… Мне больно об этом думать. Но, может быть, я не знал тебя по-настоящему. Думал, что знаю, но не знал. Не то чтобы совсем не знал. Я знал девушку, которая плачет по ночам. И ту, которая улыбается на фотографиях. Но не знал девушку, у которой улыбка могла сочетаться со слезами. Понятия не имею, почему ты сияла притворными улыбками, но плакала неподдельными слезами. Когда парень любит девушку, в особенности свою сестру, он должен знать, что заставляет ее улыбаться, а что – плакать.

А я не знал. И не знаю. Лесс, мне жаль. Так жаль, что я позволил тебе притворяться, будто у тебя все хорошо, когда на самом деле это было далеко не так.

Х.

Глава 3

– Бет, почему ты не ложишься спать? – спрашивает Брайан мою мать. – Ты измотана. Иди поспи.

Несмотря на просьбы отчима, мать качает головой и продолжает хлопотать на кухне. У нас в холодильнике еды хватит на целую армию, но она упорствует в своем желании приготовить свежую, чтобы нам не приходилось питаться остатками с поминок, как она это называет. Меня уже тошнит от жареной курицы. С того самого утра, как умерла Лесс, то есть уже четыре дня, я питаюсь только жареной курицей.

Подхожу к плите и забираю у матери ложку, помешиваю в кастрюле, а свободной рукой глажу маму по плечу. Она со вздохом прислоняется ко мне. Вздох этот как будто говорит: «Больше не могу».

– Пожалуйста, садись на диван. Я сам закончу.

Она кивает и машинально идет в гостиную. Я наблюдаю из кухни, как она садится и, прислонившись к спинке дивана, смотрит в потолок. Брайан опускается рядом и привлекает ее к себе. Даже не прислушиваясь, я знаю, что она снова плачет. Это видно по тому, как она приваливается к нему и вцепляется в его рубашку.

Я отвожу взгляд.

– Дин, может быть, тебе стоит пожить у нас, – предлагает отец, облокотившись на кухонную стойку. – Немного. Смена обстановки может пойти тебе на пользу.

Он единственный продолжает звать меня Дином. С восьми лет я предпочитаю зваться Холдером, и, пожалуй, он по привычке использует имя, поскольку меня назвали в его честь. Я вижусь с ним раза два в год, так что мне это не слишком досаждает, хотя я по-прежнему терпеть не могу свое имя.

Смотрю на отца, потом снова на мать, которая все так же прижимается к Брайану на диване в гостиной.

– Не могу, папа. Не могу ее оставить, особенно сейчас.

Со времени развода родителей отец пытается уговорить меня переехать к нему в Остин. По правде говоря, мне больше нравится здесь. После переезда я нисколько не стремился вновь увидеть родной город: слишком многое там напоминает мне о Хоуп.

Но, боюсь, теперь слишком многое будет напоминать мне о Лесс – здесь.

– Что ж, мое предложение остается в силе. Ты это знаешь.

Киваю и выключаю плиту:

– Готово.

Брайан возвращается на кухню с Пэм, и все мы садимся за стол, но мама остается в гостиной и на протяжении всего ужина тихо плачет на диване.

* * *

Машу на прощание рукой отцу и Пэм, и в это время к дому подъезжает Эми. Она ждет, пока не отъедет машина отца, потом выруливает на подъездную дорожку. Я подхожу к водительской двери и открываю ее.

Эми несмело улыбается и опускает голову, вытирая тушь под оправой черных очков. Уже больше часа, как стемнело, а на ней по-прежнему солнцезащитные очки. Это можно означать лишь одно: она плачет.

За последние четыре дня я почти не разговаривал с ней, однако нет нужды спрашивать, как она держится. Целых семь лет они с Лесс были лучшими подругами. Если и есть кто-то, вполне разделяющий мои чувства, так это она. А я даже толком не знаю, держу ли я себя в руках.

– Где Томас? – спрашиваю я, когда она выходит из машины.

Она отводит от лица белокурые волосы и поднимает очки на лоб.

– Дома, после школы помогает отцу с уборкой двора.

Не знаю, сколько времени эти двое встречаются, но они были вместе еще до того, как мы с Лесс сюда переехали. А мы тогда учились в восьмом классе, то есть несколько лет назад.

– Как твоя мама? – Едва сказав это, Эми смущенно трясет головой. – Холдер, прости. Глупый вопрос. Я обещала себе, что буду стараться не быть похожей на этих людей.

– Не волнуйся, ты и так не похожа, – заверяю я и показываю в сторону дома. – Зайдешь?

Она кивает, смотрит на дом, потом на меня:

– Не возражаешь, если я поднимусь к ней в комнату? Ничего, если ты не против. Просто у нее было несколько снимков, которые мне хотелось бы забрать.

– Да, хорошо.

Принимая во внимание ее дружбу с Лесс, Эми имеет такое же право находиться в спальне, как и я. Я знаю, Лесс позволила бы Эми взять все, что той захочется.

Эми идет вслед за мной в дом и поднимается по лестнице. Мамы на диване больше нет: должно быть, Брайан наконец уговорил ее лечь спать. Я поднимаюсь вместе с Эми, но у меня нет никакого желания заходить с ней в комнату. Киваю в сторону своей спальни:

– Если понадоблюсь, буду у себя.

Она делает глубокий судорожный вдох и, выдыхая, кивает.

– Спасибо. – Она бросает робкий взгляд на дверь спальни Лесс.

Делает неуверенный шаг, а я поворачиваюсь и иду в свою комнату. Закрываюсь, сажусь на кровать, беру тетрадь Лесс и прислоняюсь спиной к изголовью. Сегодня я уже писал ей, но вновь берусь за перо, потому что не нахожу ничего лучшего. По крайней мере, ничего другого мне и делать не хочется, поскольку я вновь возвращаюсь к мыслям о ней.

Глава 31/2

Лесс,

у нас сейчас Эми. Она в твоей комнате, перебирает твое барахло.

Интересно, имела ли она хоть малейшее представление о том, что ты собиралась сделать? Я знаю, иногда девчонки делятся с подругами секретами, которые ни за что не рассказали бы никому другому, даже брату-близнецу. Ты когда-нибудь говорила ей о своих истинных чувствах? Хотя бы намеком? Надеюсь, нет, потому что иначе ее сейчас грызет жуткое чувство вины. А она не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что ты совершила, Лесс. Она семь лет была твоей лучшей подругой, и я, блин, надеюсь, ты подумала, прежде чем принять столь эгоистичное решение.

Я чувствую себя виноватым в том, что ты сделала, но я это заслуживаю. Брат отвечает за сестру, а вот подруга, даже лучшая, – не обязательно. Это я должен был оберегать тебя, а не Эми. Поэтому пусть она не чувствует себя виноватой.

Может быть, проблема была во мне. Возможно, я слишком старался защитить тебя от Грейсона, не подумав, что на самом деле опасность была в тебе.

Х.

* * *

Услышав негромкий стук, я закрываю ноутбук и кладу его на тумбочку. Эми толкает дверь, и я сажусь в кровати. Жестом приглашаю ее войти, и она проскальзывает в дверь, и та захлопывается за ней. Эми подходит к комоду, раскладывает на нем отобранные фотографии и поглаживает пальцами верхнюю. По ее щекам медленно струятся слезы.

– Иди сюда. – Я протягиваю руку.

Она подходит, берет меня за руку и, заглянув мне в глаза, разражается слезами. Я притягиваю ее на кровать и обнимаю. Безудержно рыдая, она припадает к моей груди, вся сотрясаясь от горького плача.

Я зажмуриваю глаза, стараясь не поддаваться эмоциям, но как это трудно! Я сдерживаюсь ради матери, потому что ей нужна моя поддержка. А вот Эми этого не нужно. Если Эми чувствует то же, что и я, то ей просто надо знать: есть человек, так же как и она, убитый горем.

– Ш-ш! – Я глажу ее по волосам.

Она не хочет, чтобы я утешал ее пустыми банальностями. Ей просто нужен человек, понимающий ее чувства, и я, пожалуй, единственный, кто действительно их понимает. Я не уговариваю ее перестать плакать, потому что знаю: это невозможно. Прижимаюсь щекой к ее голове, ругая себя за то, что теперь тоже плачу. Мне здорово удавалось сдерживаться, но больше я не могу. Я по-прежнему обнимаю ее, а она прижимается ко мне, потому что так хорошо найти утешение в этой жуткой безысходности.

Слушая плач Эми, я вспоминаю, что точно так же утешал по вечерам Лесс. Она не хотела, чтобы я расспрашивал ее или уговаривал перестать плакать. Лесс лишь хотела, чтобы я обнимал ее и дал выплакаться, хотя я не имел представления, зачем ей это было нужно. И вот сейчас, утешая Эми, я переживаю знакомое чувство нужности, как это бывало с Лесс. Я не испытывал этого с тех пор, как Лесс решила, что ей не нужен никто.

– Мне так жаль, – глухо произносит Эми.

– Жаль чего?

Она переводит дух, пытаясь сдержать слезы, но тщетно.

– Холдер, я должна была догадаться. А я не имела об этом понятия. Я была ее лучшей подругой, и теперь мне кажется, что все винят меня, и… не знаю. Может быть, так и надо. Не знаю. Может, я была погружена в свои отношения с Томасом и не услышала то, что она пыталась мне сказать.

Я продолжаю гладить ее по волосам, сопереживая каждому слову, слетающему с ее уст.

– Ты и я, мы оба, – вздыхаю я и тыльной стороной ладони вытираю слезы с глаз. – Знаешь, я пытаюсь заострить внимание на моментах, которые могли бы изменить последствия. Слова, которые я мог бы сказать ей или она мне. Но даже если бы я мог вернуться назад и изменить что-то в прошлом, я не уверен, что это повлияло бы на последствия. Ты этого тоже не знаешь. Лесс единственная знает наверняка, зачем она довела дело до такого конца, и, к несчастью, ее с нами нет, и некому нас просветить.

Эми издает негромкий смешок – непонятно, по какому поводу. Она немного отодвигается и с серьезным видом смотрит на меня:

– Пусть радуется, что ее здесь нет, потому что я просто в бешенстве. – Она подносит руку к глазам, готовая вновь разрыдаться. – Я так злюсь на нее за то, что она мне не доверяла, и чувствую, что могу сказать об этом только тебе, – шепчет она.

Я отвожу ее ладонь от лица и заглядываю ей в глаза, потому что не хочу, чтобы она подумала, будто я осуждаю ее за это замечание.

– Эми, не вини себя. Ладно?

Она кивает и сочувственно улыбается, потом опускает взгляд на наши руки, лежащие между нами на подушке. Накрываю ее ладонь своей и начинаю ободряюще гладить. Я понимаю ее чувства, она понимает мои, и хорошо испытать это хотя бы на мгновение.

Мне хочется сказать ей спасибо за то, что все эти годы она была с Лесс, но благодарить ее как-то неуместно, когда она вовсе не чувствует себя заслуживающей благодарности. Вместо этого я молча подношу руку к ее лицу. Не знаю, дело ли тут в значимости момента, или в том, что она заставила меня почувствовать себя нужным, или просто в том, что я много дней нахожусь в оцепенении. Как бы то ни было, это происходит со мной, и я не хочу, чтобы оно исчезло. Я лишь всецело отдаюсь этому желанию и, медленно наклонившись вперед, прижимаюсь губами к ее рту.

Я не собирался ее целовать. По сути дела, я могу в любой момент оторваться от нее, но не делаю этого. Жду, что она оттолкнет меня, но напрасно. Едва я прикасаюсь к ее губам, как они раскрываются, и она вздыхает, словно именно этого и ждала от меня. Как ни странно, теперь мне еще сильнее хочется ее поцеловать. Я помню, что она лучшая подруга моей сестры. И у нее есть бойфренд. При любых других обстоятельствах я не стал бы так себя вести.

Она проводит ладонью по моей руке и запускает пальцы в рукав моей рубашки, легко прикасаясь к рельефу мускулов. Я передвигаю ее ближе к середине кровати, продолжая целовать. Чем больше мы целуемся, тем яснее постигаем тот факт, что желание и необходимость в ком-то – единственная вещь, способная ослабить печаль. Наше нетерпение синхронно нарастает, и мы делаем все возможное, чтобы избавиться от печали. От каждого прикосновения ее ладони к моей коже я все больше теряю голову и погружаюсь в этот момент. Я безрассудно целую ее в надежде, что она сможет полностью отвлечь меня от теперешней жизни. Когда я просовываю руку ей под блузку и трогаю грудь, она стонет и, выгнув спину, впивается ногтями мне в плечо.

Насколько я понимаю, это означает «да».

Когда она принимается стаскивать с меня рубашку, а мои руки нетерпеливо теребят молнию на ее джинсах, у меня в голове мелькают только две мысли.

1. Нужно раздеть ее.

2. Томас.

Обычно я не думаю о других парнях, когда занимаюсь любовью с девчонками, но у меня и нет привычки встречаться с девчонками других парней. Эми не моя девушка, и мне нельзя ее целовать, но тем не менее целую. Совсем не мое дело помогать ей раздеться, но я помогаю. И я не должен засовывать руку ей в трусики, но…

Трогая ее, я отрываю губы от ее рта. Она стонет и прижимается головой к моей подушке. Одной рукой я продолжаю делать то, что делаю, и, наклонившись над кроватью, другой рукой вытаскиваю из ящика презерватив. Зубами разрываю упаковку, ни на миг не сводя с нее глаз. Я понимаю: мы оба сейчас на неверном пути, а иначе этого не происходило бы. Однако наши стремления совпадают. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я понимаю: невероятно глупо спрашивать девушку о ее бойфренде, когда она готова совершенно забыть о нем, но я должен это сделать. Не хочу, чтобы она слишком сильно сожалела обо всем.

– Эми, – шепчу я, – а как же Томас?

Она тихонько всхлипывает, не открывая глаз, и кладет ладони мне на грудь.

– Он дома, – бормочет она, причем упоминание его имени не вызывает у нее ни малейшего желания прекратить то, чем мы занимаемся. – Он должен был после школы помочь отцу прибрать двор.

Я невольно смеюсь: она в точности повторила слова, сказанные на подъездной аллее. Она открывает глаза и смотрит на меня, вероятно смущенная моим смехом в этой ситуации. В ответ она лишь улыбается. Я рад ее улыбке, потому что устал от всех этих слез. Я чертовски устал от всех слез!

Блин! Если в этот миг она не чувствует себя виноватой, то мне уж точно не в чем себя винить. Мы пожалеем об этом потом.

Я приникаю губами к ее рту, и она, ловя воздух, громко стонет, полностью и искренне позабыв о своем парне. Все ее внимание на сто процентов сконцентрировано на движении моей руки, а мое внимание – на том, чтобы натянуть презерватив, пока она не начала думать о своем парне.

Осторожно опускаюсь на нее сверху, прижимаюсь губами к ее губам, вхожу в нее, полностью воспользовавшись ситуацией и понимая, что потом буду об этом сожалеть. Понимая, что уже сожалею об этом.

Но тем не менее продолжаю начатое.

* * *

Эми оделась и сидит на краю моей кровати, обувая туфли. Я уже влез в джинсы и иду к двери спальни, не зная, что сказать. Понятия не имею, как или почему это случилось, и, судя по выражению ее лица, она тоже этого не понимает. Она встает и идет к двери, по пути взяв с комода снимки, которые нашла в комнате Лесс. Я придерживаю дверь, не зная, должен ли пойти за ней, поцеловать на прощание или сказать, что позвоню.

Что, черт возьми, я только что натворил?

В коридоре она останавливается и поворачивается ко мне лицом. Правда, она смотрит не мне в глаза, а на фотоснимки у себя в руках.

– Я приехала только за снимками, так ведь? – осторожно спрашивает она.

Эми в тревоге хмурится, и я догадываюсь: она боится, как бы я не подумал, будто между нами произошло что-то серьезное.

Мне хочется уверить ее, что я не собираюсь ничего говорить. Приподнимаю ее подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза, и улыбаюсь:

– Ты приехала за снимками. Так и есть. А Томас дома, помогает отцу во дворе.

Она смеется, если это можно назвать смехом, и с благодарностью смотрит на меня. На миг воцаряется неловкая пауза, а потом она снова смеется.

– Черт, что это было? – спрашивает она, махнув рукой в сторону моей спальни. – Холдер, это были не мы. Мы не того сорта люди.

Согласен. Прислонившись головой к дверному косяку, я чувствую, что начинаю раскаиваться. Не знаю, что на меня нашло и почему меня сразу же не остановило то, что она встречается с другим. Единственное оправдание – наше общее горе. А наше горе – прямой результат эгоистичного поступка Лесс.

– Давай переложим вину на Лесс, – полушутливо говорю я. – Будь она здесь, этого не случилось бы.

– Угу. – Эми улыбается, игриво скосив на меня глаза. – Ну что за стерва – заставила нас совершить такую низость. Да как она посмела!

– Так и есть, – смеюсь я.

Эми поднимает руку со снимками.

– Спасибо за… – Она смотрит на фотографии и на миг умолкает, потом обращает взгляд на меня. – Спасибо тебе, Холдер. За то, что выслушал меня.

Я отвечаю на ее благодарность кивком и смотрю, как она спускается по лестнице. Потом закрываю входную дверь и иду в свою спальню. Беру ноутбук и открываю письмо, которое писал час назад до появления Эми в моей комнате.

Глава 3 3/4

Лесс,

в том, что случилось сейчас с Эми, виновата только ты. Это очевидно.

Х.

Глава 4

Лесс,

мои поздравления с двухнедельной датой со дня смерти. Грубо? Может быть, но извиняться не буду. В понедельник мне надо возвращаться в школу, но я совсем этого не хочу. Дэниел передает мне все сплетни, хотя я все время повторяю, что мне это до лампочки. Разумеется, все считают, будто ты убила себя из-за Грейсона, но я знаю: это не так. Задолго до встречи с ним ты только притворялась живой.

Есть еще одно происшествие, о котором я тебе не рассказывал. То самое, которое побудило меня заставить Грейсона порвать с тобой. История сложная, но после того вечера все теперь твердят, что я напрямую отвечаю за твое самоубийство. Дэниел говорит, что народ даже сочувствует Грейсону, а тот подонок и рад.

Самое пикантное в этой сплетне то, что якобы моя огромная вина в твоем самоубийстве пробуждает во мне самом суицидальные наклонности. И если массы говорят такое, то это, вероятно, правда?

Честно говоря, мне страшно себя убивать. Никому об этом не говори. Но сейчас ты этого сделать не сможешь, даже если бы захотела. Однако это правда. Ведь я понятия не имею, чего можно ожидать после этой жизни. А что, если жизнь после смерти еще хуже той, от которой убегаешь? Требуется большая смелость, чтобы добровольно и безрассудно нырнуть в неизвестность. Не могу не восхищаться тобой, Лесс, ты на порядок смелее меня.

Ладно, заканчиваю письмо. Не привык много писать. Гораздо удобнее набирать текст, но тебе ведь нравится преодолевать трудности, верно?

Если в понедельник увижу Грейсона в школе, оторву ему яйца и пришлю тебе по почте. Какой твой новый адрес?

Х.

* * *

Когда я въезжаю на парковку, Дэниел ждет меня у своей машины.

– Каков план игры? – спрашивает он меня, едва я открываю дверь.

Я напрягаю мозги, силясь что-то вспомнить. Не припоминаю ничего такого, что потребовало бы «плана игры».

– Какой план игры?

– На сегодня, тупица. – Он направляет на свою машину пульт сигнализации и блокирует двери, потом направляется к школе вместе со мной. – Знаю, как ты не хочешь сюда идти, так что, думаю, нам понадобится план для отвлечения внимания. Хочешь, я буду угрюмым и апатичным, чтобы народ не стал доставать нас? Сомневаюсь, – ответил он сам себе. – Это может подстегнуть людей подойти к тебе с ободряющими словами, так похожими на соболезнования, а насколько я знаю, тебя и так тошнит от этой чепухи. Если хочешь, я могу подсуетиться и отвлечь от тебя внимание. Можешь мне не верить, но две последние недели все только о тебе и говорят. Меня это так достало, блин!

Мне не нравится, что людям больше не о чем разговаривать, но нравится, что Дэниела это раздражает так же, как меня.

– Или мы можем вести себя нормально в надежде, что народу есть о чем поговорить помимо того, что случилось с Лесс. О-о! О-о! – игриво произносит он, поворачиваясь ко мне. – Я могу идти впереди тебя с рассерженной физиономией, как охранник, пусть даже ты крупнее меня. И если кто-нибудь попытается подойти к тебе, я ему врежу. Хорошо? Сыграешь роль рассерженного скорбящего брата? Ради меня? Ну пожалуйста!

Я смеюсь:

– Думаю, мы вполне обойдемся без плана.

Он хмурится, видя мое нежелание сыграть свою роль:

– Ты недооцениваешь удовольствие, которое получают люди от сплетен и догадок. Просто молчи, а разговаривать, если понадобится, за нас буду я. Уже две недели я борюсь с желанием наорать на этих уродов.

Я ценю его заботу, но на самом деле не жду от сегодняшнего дня ничего особенного. Во всяком случае, пожалуй, люди постесняются при мне говорить о неприятном. От смущения они вообще не станут ничего говорить, и именно это меня устраивает.

Звонок на первый урок еще не прозвенел, поэтому все стоят снаружи. Сейчас я впервые вхожу в школу без Лесс. Одна только мысль о ней возвращает меня к тому моменту, когда я вошел в спальню и обнаружил ее. Не хочу вновь переживать те минуты. Не сейчас. Вытаскиваю из кармана сотовый и делаю вид, будто занят им, пытаясь отвлечься от мысли, что Дэниел, возможно, прав. Все вокруг нас притихли, и я хочу только, чтобы все поскорее пошло как обычно.

У нас с Дэниелом только третий урок общий, поэтому, когда мы входим в школу, он машет мне и идет в другую сторону. Я открываю дверь в нашу классную комнату, и почти сразу же воцаряется тишина. Все глаза устремлены на меня. Ребята молча смотрят, как я подхожу к парте.

Держу в руках телефон и продолжаю делать вид, что занят им, но остро чувствую присутствие каждого человека. Правда, это помогает не встречаться ни с кем глазами. Если не смотреть людям в глаза, они, скорее всего, не подойдут ко мне. Интересно, а может, мне только кажется, что народ сегодня ведет себя не как до самоубийства Лесс? Может, дело во мне. Но мне не хочется так думать. Если дело в этом, тогда сколько еще это продлится? Сколько еще мне придется каждый миг думать о ее смерти и как это повлияет на всю мою жизнь?

Я сравниваю утрату Лесс с потерей Хоуп много лет назад. Долгие месяцы после похищения Хоуп мне казалось, что все происходящее наталкивает на мысли о ней. Проснусь, бывало, утром и думаю, где просыпается она. Чищу зубы и задаюсь вопросом, купил ли ей человек, забравший ее, новую зубную щетку, поскольку у нее с собой ничего не было. Завтракаю и думаю: знает ли похититель, что Хоуп не любит апельсиновый сок, но зато очень любит молоко. Ложусь вечером в постель, гляжу из окна спальни на ее окно напротив и спрашиваю себя, есть ли вообще у нее теперь своя спальня.

Стараюсь вспомнить, когда эти мысли наконец прекратились, хотя не думаю, что они ушли полностью. Я по-прежнему думаю о Хоуп больше, чем следует. Прошло уже много лет, но каждый раз, поднимая глаза к небу, я думаю о ней. Каждый раз, как кто-то называет меня Дином вместо Холдера, я вспоминаю о ней и о том, как смеялся, когда она в детстве коверкала мое имя. Каждый раз при виде браслета на руке девушки я вспоминаю о браслете, который Лесс ей подарила всего за несколько минут до того, как ее увезли.

О ней напоминает так много вещей, и больно сознавать, что теперь, когда Лесс с нами нет, будет еще хуже. Теперь всякий раз, как мне что-то напомнит о Лесс, возникнут мысли о Хоуп. Всякий раз при мысли о Хоуп мне вспомнится, как я подвел их. Обманул ожидания той и другой. Когда-то я придумал для них общее прозвище: Хоуплесс, созданное из имен их обеих – Хоуп плюс Лесс. Теперь я сам настоящий Хоуплесс – Потерявший надежду. Потому что сейчас я чувствую себя совершенно отчаявшимся.

* * *

Мне как-то удалось просидеть на двух уроках, и никто со мной не заговорил. Дело не в том, что они не обсуждают этой темы. Они ведут себя так, будто я их не вижу: шепчутся, косятся в мою сторону, стараясь прочитать мои мысли.

На уроке мистера Маллигана я сижу рядом с Дэниелом. Тот взглядом спрашивает, как дела. За последние несколько лет мы привыкли общаться без слов. Я пожимаю плечами: нормально. Конечно, это все отстой, и лучше бы меня здесь не было, но что поделаешь? Приходится терпеть. Вот так-то.

– Я слышала, Холдер ни с кем не разговаривает, – шепчет сидящая передо мной девушка другой. – Типа, совсем. С тех пор как нашел ее.

Она шепчет слишком громко: явно понятия не имеет, что я сижу прямо за ней. Дэниел поднимает голову и с отвращением смотрит на них, зная, что их разговор мне слышен.

– Может быть, он дал обет молчания, – предполагает другая девица.

– Угу, может быть. Лесли не помешало бы время от времени давать обет молчания. Ее дурацкий смех иногда здорово раздражал.

Я моментально прихожу в ярость. Стискивая кулаки, я впервые в жизни жалею, что парню нельзя бить девчонку. Я злюсь не потому, что они разговаривают о ней за спиной: чего-то в этом роде я ожидал. Не злюсь я даже и на то, что они говорят о ней, когда она уже в могиле. А злюсь я потому, что в Лесс мне больше всего нравился именно ее смех. Уж если они собираются о ней трепаться, пусть лучше ничего не говорят об этом.

Схватившись за край парты, Дэниел поднимает ногу и с силой бьет по парте девчонки, так что она едет вперед на добрые двенадцать дюймов. Девушка визжит и моментально оборачивается:

– Что с тобой, Дэниел, черт тебя побери?

– Что со мной? – повысив голос, переспрашивает он. Подавшись вперед, он сердито смотрит на нее. – Я скажу тебе, что со мной. До чего досадно, что ты девчонка! Будь у тебя пенис, я бы прямо сейчас врезал тебе по твоей жирной физиономии.

У нее отвисает челюсть, и она явно озадачена, почему он выбрал ее. Правда, ее замешательство проходит в тот самый миг, как она замечает, что я сижу прямо за ней. Глаза у нее округляются, и я улыбаюсь ей, насмешливо помахав рукой.

Я ничего не говорю. Нет необходимости добавлять что-либо к сказанному Дэниелом. Я, судя по всему, даю обет молчания, поэтому не открываю рта. Кроме того, Дэниел сказал, что уже две недели сдерживается, чтобы не наорать на этих людей. Сегодня ему представился, быть может, единственный шанс, так что пусть воспользуется. Девчонка сразу же отворачивается и смотрит вперед, даже не пытаясь извиниться.

Открывается дверь класса, входит мистер Маллиган. Напряжение спадает, ему на смену приходит иная проблема. Мы с Лесс изо всех сил старались не попасть в этом году на его уроки, но нам не повезло. По крайней мере, мне. Лесс больше не придется просиживать на его нудных часовых лекциях.

– Дин Холдер, – произносит он, как только доходит до своего стола. – Я по-прежнему жду от тебя работу, которую ты должен был сдать на прошлой неделе. Надеюсь, она у тебя с собой, поскольку сегодня у нас презентация.

Черт. В последние две недели я даже не думал об уроках.

– Нет, у меня ее нет.

Он отрывает взгляд от своего стола и смотрит на меня:

– В таком случае останься после занятия.

Я киваю и, возможно, даже слегка закатываю глаза. На его уроках без этого не обходится. Этот придурок балдеет оттого, что якобы владеет ситуацией в классе. В детстве его, очевидно, запугивали, и любой человек без газового баллончика в кармане становится объектом его плохо управляемой мстительности.

На уроке я почти не слушаю и пытаюсь составить список заданий, который должен был выполнить. Из нас двоих Лесс была наиболее организованной. Она всегда напоминала мне, что задано на дом.

Кажется, прошло несколько часов, но наконец звенит звонок. Я остаюсь на месте, прочие выходят, и теперь мистер Маллиган может попрактиковаться на мне в воспитании. Поскольку в классе сейчас только мы двое, он подходит к своему столу и прислоняется к нему, сложив руки на груди:

– Я знаю, твоя семья прошла через суровое испытание, и сочувствую твоей потере. – (Началось!) – Лишь надеюсь, ты понимаешь: в твоей жизни еще могут произойти подобные несчастья, но это не дает тебе права пренебрегать своими обязанностями.

Господи Исусе! Это все чертов доклад. От меня ведь не ждут переписывания Конституции. Я понимаю, что должен просто кивнуть и согласиться с ним, но он выбрал для своих нравоучений неподходящий день.

– Мистер Маллиган, Лесс была моей единственной сестрой, так что я не предвижу, как это может случиться снова. И хотя может показаться, будто такие вещи повторяются, она могла убить себя только один раз.

Его явно не радуют мои слова: брови сходятся, губы сжимаются в твердую линию. Ну и прекрасно, я не собирался его веселить.

– В отношении некоторых ситуаций сарказм неуместен, – без выражения произносит он. – Тебе бы стоило относиться к сестре с большим уважением.

Как бы я ни сожалел сегодня, что не могу ударить девчонку, еще больше я сожалею, что не могу вмазать учителю. Резко поднявшись и сжимая кулаки, быстро подхожу к нему и останавливаюсь почти вплотную. При моем приближении он напрягается, и, зная, что напугал его, я невольно испытываю удовлетворение. Глядя ему прямо в глаза, стискиваю зубы, а потом произношу приглушенным голосом:

– Мне наплевать, учитель вы, ученик или чертов священник. Никогда больше не упоминайте мою сестру. – Весь кипя, я смотрю на него еще несколько мгновений, ожидая его реакции. Но он молчит. Поворачиваюсь и хватаю свой рюкзак. – Завтра получите свой доклад, – бросаю я, выходя из класса.

* * *

Я был уверен, что меня исключат. Однако мистер Маллиган не стал сообщать об этом маленьком инциденте, потому что уже время обеда, а никакой реакции не последовало.

Идем дальше.

– Холдер! – зовет меня кто-то сзади.

Оборачиваюсь и вижу, что меня догоняет Эми.

– Привет, Эми.

Хотел бы я, чтобы ее присутствие хоть немного успокоило меня, но напрасно. Глядя на нее, я сразу вспоминаю, что произошло две недели назад, потом фотоснимки, за которыми она ко мне приехала; это, в свою очередь, приводит на ум Лесс, а затем и Хоуп. После чего меня снова поглощает чувство вины.

– Как ты? – неуверенно спрашивает она. – Не видела тебя с того… – Ее голос замирает, и я быстро отвечаю, не желая, чтобы она вдавалась в подробности:

– Нормально.

Она выглядит разочарованной, – видимо, потому, что я ей не позвонил. Я думал, она разобралась в том, что между нами приключилось.

– А ты, гм… – Я со вздохом опускаю взгляд на носки туфель, не зная, как сказать это, чтобы не показаться законченным подонком. Переминаюсь с ноги на ногу, а потом вновь поднимаю глаза на нее. – Ты хотела, чтобы я тебе позвонил? Потому что я думал – то, что случилось…

– Нет, – поспешно отвечает она. – Нет. Ты правильно думал. Просто… не знаю. – Она пожимает плечами с таким видом, словно уже жалеет об этом разговоре. – Холдер, я просто хотела убедиться, что ты в порядке. Я слышала сплетни и не могу сказать, что они меня не встревожили. До меня дошло, что в тот день у тебя дома я думала только о себе и даже не удосужилась спросить у тебя, как ты все это переносишь.

У нее виноватый вид даже оттого, что завела разговор о сплетнях, но негоже ей чувствовать себя виноватой. Она единственный человек, который активно пытается доказать ложность этих сплетен.

– Я в порядке, – заверяю я ее. – Эми, это всего лишь пустая болтовня.

Она улыбается, но, похоже, не верит моим словам. Я совсем не хочу, чтобы она беспокоилась за меня.

– Все нормально, – шепчу я на ухо, обнимая ее. – Не порти себе нервы, ладно?

Она кивает, потом отодвигается, с тревогой оглядываясь по сторонам.

– Томас, – шепчет она, будто оправдываясь.

Я ободряюще улыбаюсь ей.

– Томас, – кивая, повторяю я. – Полагаю, он сейчас не дома и не помогает отцу во дворе?

Она сжимает губы и качает головой:

– Береги себя. – С этими словами она поворачивается и уходит.

Я кладу вещи в шкафчик и направляюсь в кафетерий. Здесь уже полно народу, и поначалу этот обеденный перерыв кажется обычным. Но едва ученики замечают меня, пока я иду к столу Дэниела, как голоса стихают и взгляды устремляются в мою сторону.

Право, сегодня я насмотрелся драмы в избытке, и в этом есть что-то комичное. Каждый человек, мимо которого я прохожу, даже если это были мои давнишние друзья, словно считает, будто должен следить за каждым моим движением, иначе пропустит момент, когда я окончательно сорвусь. Жаль их разочаровывать, но сегодня мне удается хорошо контролировать ситуацию. Никто не собирается срываться, так что пусть возвращаются к своим обычным делам.

К тому моменту, как я подхожу к столу, шум в помещении стихает до приглушенного гула. Все глаза устремлены на меня, и мне очень хочется послать всех куда подальше. Но тогда они получат тот самый нервный срыв, поэтому я не открываю рта.

Я, правда, не запрещаю Дэниелу сказать то, что хотелось бы сказать мне самому. Подойдя к столу, я смотрю ему прямо в глаза и завожу с ним быстрый бессловесный разговор, в котором даю добро на изъявление любой сдерживаемой досады, которая в нем накопилась.

Дэниел озорно ухмыляется и громко хлопает ладонями по столу.

– Чтоб мне провалиться на месте! – вопит он, взобравшись на стул и бешено жестикулируя. – Смотрите сюда, все вы! Это же Дин Холдер! – Стараясь отвлечь от меня внимание и приковать его к себе, он вскарабкивается на стол. – Почему все глазеют на меня? – орет Дэниел, продолжая ненатурально размахивать руками. – У нас же тут есть Дин Холдер! Единственный и неповторимый! – И когда лишь несколько человек отводят от него взгляды и смотрят на меня, Дэниел разочарованно вскидывает руки вверх. – Давайте, парни! Мы ждали этого момента целых две недели! И теперь, когда он наконец здесь, вы все решили к черту заткнуться? В чем дело? – Он устремляет на меня хмурый взгляд и понуро опускает плечи. – Мне жаль, Холдер. Я думал, сегодня тебе будет интересно. Надеялся, это будет день вопросов и ответов, которые помогут разрядить атмосферу, но никак не ожидал, что в этой школе так много безвольных тупиц. – Дэниел начинает спускаться со стола, но потом вскидывает руку и поднимает средний палец. – Постойте! – Он поворачивается лицом к толпе. – Это действительно очень хорошая идея!

Оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть, что дежурный по кафетерию направляется к нам, чтобы прекратить этот спектакль. Однако в данный момент дежурная, как все вокруг, просто наблюдает за Дэниелом, пытаясь понять, что тот затевает.

Дэниел перескакивает с нашего стола на соседний, по ходу дела наступив на несколько подносов. Разливает на стол шоколадное молоко и едва не поскальзывается, но, опершись рукой о голову какого-то парня, сохраняет равновесие. Весь этот спектакль чертовски увлекателен, и я сажусь за наш стол и наблюдаю за другом, словно не я сам причина происходящего.

Дэниел смотрит сверху вниз на девушку, сидящую за столом у его ног, и, простирая руку, указывает на нее пальцем:

– Натали, что скажешь? Теперь, когда перед нами Дин Холдер собственной персоной, не хочешь ли спросить его: верна ли твоя теория по поводу того, почему Лесс себя убила?

Натали краснеет и встает:

– Дэниел, ты придурок!

Схватив свой поднос, она отходит от стола. Дэниел продолжает стоять на столе, и его указательный палец следует за девушкой.

– Постой, Натали! А что, если Лесли действительно убила себя потому, что Грейсон бросил ее, как только лишил невинности? Разве ты не хочешь узнать, права ли ты? Разве не хочешь узнать, что выиграла пари?

Натали выходит из зала, и Дэниел немедленно обращает внимание на Томаса, который сидит рядом с Эми. Прикрыв рот рукой, она потрясенно смотрит на Дэниела, как и прочие ученики. Дэниел указывает на Томаса и прыгает к нему по трем столам.

– Томас! – возбужденно вопит он. – Что скажешь? Хочешь участвовать в викторине «вопрос-ответ»? Утром на первом уроке я слышал твою версию, и это было нечто.

Томас встает и хватает свой поднос, как только что Натали.

– Дэниел, ты просто идиот. – Он кивает в мою сторону. – Ему этого сейчас не надо.

Я ничего не говорю, но надеюсь, что Томас не пострадает. Уж не знаю, какие слухи он распускал, ну и ладно. Не сомневаюсь: я вполне расквитался с ним тем, что сделал с Эми, пусть даже он никогда об этом не узнает.

– Ой ли? – вопрошает Дэниел, в притворном смущении поднося ладонь ко рту и глядя на меня. – Холдер! Тебе этого сейчас не надо? Ты что, скорбишь или типа того? И нам следует уважать твои чувства?

Стараюсь не улыбаться, но Дэниелу чертовски здорово удается перевернуть этот поганый день с ног на голову. Он переходит с одного стола на другой, перемещаясь обратно к нашему столу.

– Холдер, не желаешь поучаствовать в нашей викторине? Я подумал, может быть, ты захочешь внести ясность. – Повернувшись, он вновь обращается ко всем в кафетерии, не дожидаясь ответа от меня. Некоторые подхватывают свои подносы и выходят, не желая стать предметом его внимания. – Э, да куда же вы все? В любое другое время каждый из вас был не прочь обсуждать эту тему. Почему же не сейчас, когда мы можем наконец выяснить истинную правду? Может быть, Холдер расскажет нам, почему Лесс это сделала. Или даже как все было. Может быть, и предположение о том, что он тоже склонен к суициду, окажется верным! – Дэниел снова смотрит на меня и упирает руки в бока. – Холдер? Эти слухи верны? Ты действительно назначил день, когда собираешься убить себя?

Теперь все глаза и в самом деле устремлены на меня. Я не успеваю ответить, да не очень-то и хочу, но Дэниел протягивает ко мне руки с выставленными ладонями.

– Постой! Не отвечай. – Обернувшись, он обращается к сильно поредевшей толпе. – Пожалуй, нам стоит сделать ставки! Дайте кто-нибудь ручку и бумагу. Даю бабки до следующего четверга. – Он вытаскивает из кармана бумажник.

Очевидно, дежурная по кафетерию решила положить конец незаконному пари, поскольку направляется к Дэниелу. Заметив ее, он засовывает бумажник обратно в карман.

– Сделаем ставки после школы, – поспешно говорит он, соскакивая со стола.

Я поворачиваюсь и иду к двери, а Дэниел – следом. Едва за нами захлопывается дверь, как в кафетерии возобновляется гул, и на этот раз гораздо громче. Когда мы подходим к шкафчикам в коридоре, я поворачиваюсь к другу.

Не могу решить, стоит врезать ему за то, что он учинил, или низко поклониться.

– Ну ты даешь, мужик, – со смехом говорю я.

Он проводит ладонями по лицу и с тяжелым вздохом приваливается к шкафчикам:

– Угу. Я не хотел, чтобы так вышло. Просто больше не было сил терпеть эту хрень. Не понимаю, как у тебя это получается.

– Сам не понимаю. – Открыв свой шкафчик, я беру ключи от машины. – Пожалуй, можно считать дело законченным. Не хочу больше здесь ошиваться.

Дэниел открывает рот для ответа, но тут у него за спиной кто-то откашливается. Повернувшись, вижу директора школы Джойнера, который сердито смотрит на Дэниела. Снова поворачиваюсь к другу, но он непонимающе дергает плечами:

– Увидимся завтра. Похоже, директор хочет пригласить меня на обед.

– Скорее, оставить после уроков, – сурово произносит тот у меня за спиной.

Дэниел закатывает глаза и идет вслед за директором к нему в кабинет.

Достаю книгу, по которой буду заканчивать доклад для мистера Маллигана, и иду по коридору к выходу. Едва завернув за угол, я слышу, как кто-то произносит имя Лесс, и резко останавливаюсь. Выглянув из-за угла, вижу у шкафчиков группу из четырех парней. У одного в руке сотовый, и остальные склонились к нему, просматривая видео. Слышится голос Дэниела. Очевидно, кто-то записал его «выступление» во время обеда, и запись уже ходит по рукам. Потрясающе. Новый повод для сплетен.

– Не понимаю, почему Дэниел поднял из-за этого такой переполох, – говорит парень с телефоном в руке. – Неужели он думает, что мы не станем об этом говорить? Если человек настолько жалок, что убивает себя, мы, разумеется, будем об этом говорить. По мне, так Лесс должна была проявить выдержку, а не искать легкий выход…

Я не жду, когда он закончит фразу. Швыряю его телефон в шкафчик, и он разбивается вдребезги, но этот треск не идет ни в какое сравнение с тем звуком, с каким мой кулак врезается парню в челюсть. Следующих ударов уже не слышу, потому что вдруг перестаю воспринимать окружающее. Парень лежит на полу в коридоре, я сижу на нем верхом и бью с такой силой, чтобы он никогда больше не раскрыл свою вонючую пасть. Люди оттаскивают меня за плечи и руки, но я продолжаю его колошматить. Не помня себя от ярости, я смотрю, как кулаки у меня становятся все краснее от крови, которая размазывается по моим рукам с каждым новым ударом.

Пожалуй, их желание в конечном итоге исполнилось. Я сломался.

И мне на все наплевать.

Глава 5

Лесс,

поздравляю с пятинедельной датой со дня смерти.

Извини, что последнее время не держал тебя в курсе событий, но произошло так много всего. Тебе понравится. Меня, Дина Холдера, арестовали.

Две недели назад я ввязался в школе в драку, защищая твою честь. Пожалуй, дракой это не назовешь. В драке обычно участвуют два человека, а это действо было явно односторонним.

Как бы то ни было, меня посадили в тюрьму. Правда, я не просидел там и трех часов, как мама освободила меня под залог. Так что это, скорее, лишь на словах звучит круто. Признаюсь, впервые я был рад, что она юрист.

Я здорово огорчился и не знаю даже, что с этим делать. Маме в последнее время тяжело приходится, и мой маленький инцидент в школе не поднял ей настроение. Она считает, что потерпела неудачу как мать. Твое самоубийство заставило ее разувериться в своих родительских способностях, и это очень больно видеть. А теперь, когда я напортачил в школе, она еще больше сомневается в себе. И даже заставляет меня на время уехать к отцу.

Думаю, это уж чересчур для нее. После того как я избил в школе этого придурка, она призналась, что, по ее мнению, я нуждаюсь в помощи, которую она сейчас не в состоянии мне оказать. Я изо всех сил старался переубедить ее, но после сегодняшнего слушания судья, похоже, согласился с ней. Папа уже едет сюда, чтобы забрать меня. Еще пять часов – и я отправлюсь в наш родной город.

Туда, откуда наша жизнь пошла под уклон.

Ты помнишь, как мы жили, когда были детьми? До момента, когда я позволил Хоуп сесть в тот автомобиль?

А жили мы хорошо. Очень хорошо. Мама и папа были счастливы. Мы любили наш район, наш дом, нашего кота, который постоянно прыгал в тот чертов колодец на заднем дворе. Не помню даже, как его звали, но это была самая дурная скотина из всех мне известных.

Но с того самого дня, когда я оставил Хоуп плачущей на лужайке перед домом, наша жизнь пошла под уклон. С того дня все изменилось. Стали появляться репортеры, обстановка накалялась, и мы совершенно утратили простодушную веру в людей.

Мама стремилась уехать из города, а отец не хотел бросать работу. Ей не нравилось, что мы живем по соседству с домом, где это случилось. Помнишь, после похищения Хоуп она несколько лет не разрешала нам одним выходить на улицу? Она очень боялась, как бы с нами не случилось то же самое.

Родители старались, чтобы все это не повлияло на их брак, но в конечном счете не выдержали. Я помню тот день, когда они сказали нам, что разводятся и продают дом и что мама переезжает с нами сюда, ближе к ее семье. Никогда этого не забуду, потому что, если не считать тот день, когда пропала Хоуп, это был худший день в моей жизни.

Но для тебя этот день был, казалось, самым счастливым.

Ты была так рада, что мы уезжаем. Почему, Лесс? Жаль, я не успел спросить тебя, когда ты была жива. Мне надо знать, почему тебе так не нравилось жить там, потому что я действительно не хочу возвращаться в Остин. Не хочу оставлять маму. Не хочу жить у отца, делая вид, будто меня не волнует, что он много лет назад бросил свою семью. Не хочу возвращаться в город, где за каждым поворотом буду искать Хоуп.

Я так скучаю по тебе, Лесс, но по Хоуп я скучаю по-другому. Насчет тебя я точно знаю, что мы уже никогда не увидимся. Знаю, что ты умерла и больше не страдаешь. В отношении Хоуп у меня нет этого чувства облегчения, потому что я не могу знать, страдает она или с ней все хорошо. Не знаю, жива ли она. В моем воображении разыгрываются самые ужасные сценарии с ее участием, и я это ненавижу.

Почему так случилось, что я потерял двух моих девочек, которых только в жизни и любил? Каждый день это постепенно убивает меня. Понимаю: надо, наверное, постараться найти способ отделаться от этого… избавиться от чувства вины. Но, по правде говоря, я не хочу отделываться от этого. Не хочу забывать, что моя неспособность оградить каждую из вас оставила меня в одиночестве. Я заслуживаю того, чтобы мне каждую секунду напоминали, что я подвел вас обеих, и тогда я постараюсь не поступать так больше ни с кем.

Угу, мне действительно нужно напоминание. Может быть, стоит сделать себе татуировку.

Глава 5 1/2

Лесс,

ну и годик выдался! Я почти позабыл об этой тетрадке. Должно быть, оставил ее, когда в сентябре спешно готовился к отъезду. Тетрадь так и лежит на моем комоде, и, судя по слою пыли, мама в нее не заглядывала. Если мой переезд к отцу в прошлом году подействовал на нее так же, как твоя смерть, то наверняка она все это время не заходила в мою спальню. Ей, наверное, проще закрыть двери и не думать о тишине в комнатах по ту сторону.

Не сомневаюсь, родители собирались оставить меня в Остине до окончания школы, но я нарушил их план, чудесным образом достигнув восемнадцатилетия. Отец уже не мог против моей воли оставить меня у себя. А что до восемнадцатилетия… Странно было отмечать его не вместе с тобой. Но зато отец подарил мне новую машину. Уверен, будь ты жива, он подарил бы нам одну машину на двоих, но тебя нет, и машина только моя. К тому же отец не запретил мне забрать ее, когда я несколько дней назад вернулся домой, так что это плюс.

Я скучал по маме и вернулся в основном из-за этого. Не хочу признаваться, но по Дэниелу я тоже скучал. По сути дела, через несколько минут мы с ним выходим в свет, чтобы встретиться со старыми друзьями. Сейчас вечер субботы, и мы наверняка найдем какое-нибудь местечко, где мое появление даст народу пищу для новых разговоров.

Дэниел говорит, что распространяются какие-то весьма странные слухи относительно того, где я провел минувший год. Он сказал, что не стал тратить время на их опровержение. Он единственный знает, куда я уехал, и я ценю то, что он не посчитал нужным просвещать кого бы то ни было. Полагаю, ему нравится, что только он один знает правду.

К возвращению меня подтолкнула еще одна мелочь. Моя чудовищная потасовка с отцом. Напомни, чтобы я потом тебе рассказал.

Ой, погоди. Боюсь, ты не сможешь мне напомнить. Ладно, напомню себе сам.

Холдер, не забудь рассказать Лесс о потасовке с отцом.

Х.

Глава 6

Не могу поверить, что в первую же неделю после моего возвращения он уговорил меня выйти в люди. Я поклялся себе, что не стану общаться с этим народом, но прошел уже целый год. У меня было время, чтобы остыть, у них, наверное, тоже.

Мы идем к незнакомому дому: я впереди, Дэниел на пару шагов позади. Как вдруг я резко останавливаюсь перед входной дверью. Из всех прежних знакомых я меньше всего жажду видеть Грейсона. Но, разумеется, то, чего хочешь меньше всего, обычно и случается.

Я не видел его с того вечера накануне смерти Лесс, когда оставил его с окровавленной физиономией на полу гостиной в доме его лучшего друга. Он выходит, а я вхожу, и на несколько мгновений мы оказываемся лицом к лицу, меряя друг друга взглядами. С отъезда я особенно о нем не думал, но сейчас при виде его во мне проснулась вся моя ненависть.

По выражению его глаз ясно: он понятия не имеет, что мне сказать. Я загораживаю ему выход, он загораживает мне вход, и ни один из нас не желает отойти в сторону. Я сжимаю кулаки, готовясь к столкновению. Он может на меня наорать, может плюнуть в меня, может даже извиниться. Не важно, какие слова слетят с его губ. У меня нет желания слушать его, а есть желание просто заткнуть.

Дэниел, идя следом, замечает нашу молчаливую конфронтацию. Обойдя вокруг меня, он встает впереди, между мной и Грейсоном. Потом хлопает меня по щекам и заглядывает в глаза.

– Не время заниматься всякой хренью! – вопит он, перекрикивая музыку. – Нас ждет пиво!

Схватив за плечи, он тащит меня вправо. Я продолжаю сопротивляться, не желая первым прервать наше визуальное противостояние.

Подходит Джексон, кладет руку на плечо Грейсона и тянет его в противоположном направлении.

– Пойдем посмотрим, чем занимаются Сикс и Скай! – орет он ему.

– Угу. – Грейсон кивает, мрачно поглядывая на меня, и отходит в сторону. – Эта вечеринка – полный отстой.

Будь это в прошлом году, он бы уже лежал на полу, а я коленом упирался бы ему в глотку. Но сейчас не прошлый год, и его глотка того не стоит. Я лишь улыбаюсь ему, позволяя Дэниелу увести меня на кухню. Когда те двое выходят, я с облегчением перевожу дух. Мне становится легче от их решения уйти с вечеринки в поисках каких-то жалких девиц, способных их развлечь.

Я кривлюсь при этой последней мысли, понимая, что невольно причислил Лесс к той же категории. Но, к счастью, мне больше не надо беспокоиться по поводу телок, с которыми якшается Грейсон. Лесс здесь больше нет, и ее нельзя обмануть, так что, насколько я понимаю, Грейсон волен ухлестывать за какой ему угодно безрассудной девчонкой.

– Открой рот, голову назад, опрокинь стаканчик внутрь и будь счастлив. – Дэниел протягивает мне стакан со спиртным.

Я не спрашиваю, что это такое, просто делаю, как он велит.

* * *

Еще глоток спиртного, два пива, и полчаса спустя мы с Дэниелом сидим в гостиной. Я – на диване, положив ноги на кофейный столик, Дэниел рядом со мной. Он перечисляет мне наших друзей, рассказывая о том, что с ними происходило за прошедший год. Я позабыл, каким разговорчивым делает его алкоголь, и с трудом выдерживаю это. Чтобы не разболелась голова, принимаюсь тереть переносицу. Не знаю никого из собравшихся на эту вечеринку. Дэниел говорит, что это в основном друзья парня, который здесь живет, но я не знаю даже, чей это дом. Спрашиваю, зачем мы сюда пришли, если он никого не знает, и от этого вопроса он почему-то затыкается. Смотрит мимо меня в сторону кухни, кивая в том направлении:

– Из-за нее.

Я оборачиваюсь и вижу двух девчонок, облокотившихся на барную стойку. Одна из них в упор смотрит на Дэниела, кокетливо взбалтывая содержимое стакана.

– Если ты пришел из-за нее, то почему сейчас не с ней?

Дэниел отворачивается и смотрит вперед, сложив руки на груди:

– Блин, чувак, ничего не выйдет. Мы поссорились две недели назад и не разговариваем. Если захочет передо мной извиниться, пусть подойдет сама.

Я снова бросаю взгляд на девушку и замечаю, что, возможно, она смотрит на него вовсе не кокетливо. Ибо ухмылки кокетливые и порочные отделяются друг от друга весьма тонкой гранью, и я, видя ее пылающий взгляд, не знаю, на какой стороне сейчас она.

– Давно ты с ней встречаешься?

– Пару месяцев. Достаточно, чтобы понять, что она больная на всю голову! – Он бешено закатывает глаза. – Кстати, именно за это я ее и люблю. – Он замечает, что я глазею на нее, и щурится. – Хватит пялиться на нее, парень. Она догадается, что мы говорим о ней.

Я со смехом отвожу взгляд и замечаю входящую в дверь парочку. За Джексоном следует Грейсон, и оба они направляются на кухню. Я прислоняюсь головой к спинке дивана, жалея, что не осушил еще несколько стаканчиков. Мне совсем не хочется оставшуюся часть вечера хороводиться с Грейсоном.

Дэниел опять начинает болтать без умолку. После того как он второй раз за вечер рассказывает о своих новых шинах, я отключаюсь и остаюсь со своими мыслями до того момента, когда Джексон и Грейсон перемещаются ближе к гостиной. Они не имеют понятия, что я сижу на диване, и я предпочел бы, чтобы так и оставалось. Если Дэниел наконец заткнется, то я скажу ему, что готов уйти.

– Мне все это до одури надоело, – слышу я голос Грейсона. – Каждую субботу одно и то же. Клянусь, если она и в следующие выходные не уступит, то я с ней завязываю.

Джексон смеется:

– Думаю, тебе нужно на время отшить Скай. Девчонки любят, когда их отшивают.

Не знаю, кто такая Скай, но мне нравится, что она отказывает Грейсону. Умная девочка.

– Сомневаюсь, что с ней это пройдет, – со смехом говорит Грейсон. – Она чертовски упрямая.

– Так и есть, – соглашается Джексон. – После всего, что мы о ней слышали, кто бы подумал, что будет так сложно. Эта девчонка, пожалуй, самая распутная девственница из тех, что я встречал.

Грейсон смеется над замечанием Джексона, и я изо всех сил стараюсь их не слушать. Меня бесит то, как они говорят об этой девушке: Грейсон наверняка так же трепался о Лесс, когда они встречались.

Он продолжает болтать всякие гадости, и чем дольше я сижу и слушаю, тем чаще звучит его гнусный смех. И от этого мне хочется его заткнуть.

Я опускаю ноги с кофейного столика и поворачиваюсь, чтобы попросить его умолкнуть, но Дэниел кладет руку мне на плечо и с озорной ухмылкой качает головой:

– Предоставь это мне.

Перебросив ноги через кушетку, он поворачивается и оказывается лицом к Грейсону и Джексону.

– Прошу прощения! – Дэниел поднимает руку, словно на уроке.

Дэниел всегда такой оживленный, даже если знает, что ему сейчас влетит. Я-то смог бы ответить Грейсону, но Дэниел понимает, что не сможет, однако это его не останавливает.

К нему поворачиваются оба. Грейсон впивается в меня глазами. Я выдерживаю его неприятный взгляд, а Дэниел обхватывает диванную подушку и продолжает разговаривать с парнями.

– Я только что слышал ваш разговор. И хотя должен согласиться, что Скай – самая большая распутница из тех, что встречал каждый из вас, хочу отметить, что назвать ее девственницей будет неверно. Понимаете, после ночи со мной ее нельзя больше считать девственницей. Так что, вероятно, отказываясь спать с тобой, Грейсон, она пытается сохранить не невинность, а, скорее всего, свое достоинство.

Грейсон перемахивает через спинку дивана и мгновенно пригвождает Дэниела к полу. Я, находясь в здравом уме, даю Дэниелу десять секунд на изменение ситуации, после чего собираюсь вмешаться. Однако я недооценил Дэниела: менее чем за пять секунд он переворачивает Грейсона на спину. Вероятно, тренировался в мое отсутствие.

Когда Джексон направляется к дивану, чтобы помочь Грейсону, я медленно поднимаюсь. Джексон хватает Дэниела за плечо, чтобы оттащить его от Грейсона, но я дергаю Джексона за рубашку и заставляю сесть на диван. Подхожу ближе как раз в тот момент, когда Грейсон бьет Дэниела в челюсть. Мой друг собирается дать сдачи, но я хватаю его за руку и оттаскиваю в сторону.

Дэниел уже несколько лет играет в эти игры: провоцирует парней, надеясь, что я вмешаюсь и предотвращу драку, пока ему не отвесили люлей. Получается, что из-за вспыльчивости Дэниела мое имя связывают со всеми потасовками, где я лишь присутствую на заднем плане. На самом же деле я избил только троих.

1) Придурка, который говорил гадости о Лесс.

2) Грейсона.

3) Своего отца.

И жалею только о последнем.

В дверь врываются люди, чтобы взглянуть на происходящее, но их ждет разочарование: я выталкиваю Дэниела из дома, пока он еще чего-нибудь не натворил. Вот уж чего мне сейчас не нужно, так это сцепиться с Грейсоном. С моего возвращения не прошло и недели. И мне точно не стоит давать матери повод отправить меня обратно в Остин.

Дэниел стирает с губы кровь. Мы идем к его машине, я по-прежнему держу его за руку. Он вырывается и, схватив край рубашки, подносит ее к лицу.

– Блин! – восклицает он, разглядывая кровь на ткани. – Почему я все время провоцирую говнюков, которые пытаются подпортить мою красивую физиономию? – Ухмыльнувшись, он снова стирает кровь с губ.

– Я бы не стал волноваться на этот счет. – Меня забавляет его забота о своей наружности. – Ты все равно смазливее меня.

– Спасибо, детка! – Дэниел ухмыляется.

Кто-то подходит к Дэниелу сзади, и на миг я сжимаю кулаки, думая, что это Грейсон. Но потом успокаиваюсь: это девушка, с которой он переглядывался. А расслабляться явно рано: у девицы кровожадный вид. Дэниел продолжает вытирать рот, когда она спрашивает:

– Кто такая Скай, черт побери?

– Кто? – Дэниел резко поворачивается к ней, округлив от удивления глаза. – Вэл, о чем ты говоришь?

Она закатывает глаза и указывает рукой в сторону дома:

– Я слышала, ты говорил Грейсону, что трахнул ее!

Дэниел смотрит на дом, потом опять на Вэл, и тут до него доходит.

– Нет, Вэл! – Подавшись вперед, он хватает ее за руки. – Нет, нет, нет! Он нес всякую чепуху, и мне просто захотелось его позлить. Я даже не знаю девчонку, о которой он говорил. Клянусь…

Она идет прочь, а он следует за ней, упрашивая выслушать. Пожалуй, это подходящий момент уйти домой. Я приехал сюда с Дэниелом, но, похоже, некоторое время он будет занят. Я всего лишь в четырех милях от дома, так что посылаю ему эсэмэску, потом отправляюсь восвояси.

Этот вечер напомнил мне о вещах, о которых я знать не хочу. Страсти. Тестостерон. Грейсон. Все, что в целом относится к учебе. В понедельник мне придется выполнить переводную работу, но, честно говоря, я не знаю, хочу ли возвращаться в эту школу. Знаю, есть способы продинамить это. Только моя мать ни в коем случае этого не допустит.

Глава 6 1/2

Лесс,

ладно, вот послушай.

На прошлой неделе наша дорогая мачеха Памела застукала меня с одной девчонкой. Это не просто девчонка. Ее зовут Макенна, и я несколько раз с ней встречался. Она клевая, но ничего серьезного у нас не было, и больше об этом мне сказать нечего. Но, так или иначе, Памела рано вернулась домой и застукала нас с Макенной в несколько компрометирующей позе на диване в гостиной. Помнишь тот диван, который Памела три года подряд закрывала каким-то пластиком, потому что очень боялась, как бы кто-нибудь его не заляпал?

Да уж. Неприглядное зрелище.

В особенности если учесть, что мы с Макенной бежали в гостиную из бассейна по коридору, разбрасывая одежду куда попало. Так что оба мы были совершенно обнаженными, и мне пришлось в таком виде выходить наружу в поисках своих шортов и одежды Макенны. Памела вопила и ругала меня на чем свет стоит все время, пока я ходил за одеждой и обратно и провожал Макенну к машине.

Все это выбило Макенну из колеи, и она больше не захотела со мной встречаться. Но это даже хорошо, потому у меня есть эта крутая татуировка – надпись «Хоуплесс» (помнишь прозвище, которое я придумал для вас с Хоуп?), и она предостерегает меня от сближения с людьми. Так что пока я не позволил себе проникнуться к этой девушке настоящим чувством. Это был всего лишь секс.

Не могу поверить, что вот сейчас сказал это собственной сестре. Прости.

Как бы то ни было, сама понимаешь: отец, придя домой, сильно разозлился. У него в доме действует одно-единственное правило.

Не злить Памелу.

А я нарушил это правило. Причем грубо и беспардонно.

Он попытался поставить меня на место, и я, должно быть, не вполне воспринял его всерьез. Я не хотел проявлять к нему неуважение: ты знаешь, он разочаровал меня, и все же я не собирался ему хамить. Но прикинь: четыре дня назад мне исполнилось восемнадцать, и вот он принимается читать мне мораль… В тот момент мне это показалось чертовски забавным, и я не сумел этого скрыть.

А ему это все вовсе не казалось смешным, и он рассвирепел. Принялся орать, называл меня наглым и неблагодарным, и это меня взбесило. Лесс, мне восемнадцать! Я парень! Восемнадцатилетние парни могут позволить себе такую «гадость», как секс с девчонкой в доме родителей. Господи Исусе! Отец вел себя так, словно я кого-то убил! Ну и вот. Он разозлил меня, и я, наверное, вышел из себя.

Но это еще не самое плохое. Самое плохое случилось после того, как я наорал на него в ответ, и он стал наскакивать на меня. Он, конечно, крутой мужик и может на меня наскакивать. Не потому, что крупнее меня, но все же. Я его сын, и он распетушился, словно собираясь драться.

И что же я сделал?

Я ему врезал.

Не очень сильно, но достаточно, чтобы попасть в самое чувствительное место – его гордость.

Он не стал бить меня в ответ. Даже не накричал. Просто поднес руку к челюсти и посмотрел на меня, словно был разочарован, потом повернулся и вышел. Час спустя я на машине поехал домой. С тех пор мы не разговариваем.

Я знаю, что должен, наверное, позвонить ему и извиниться, но разве он не первый начал? Совсем чуть-чуть? Какой отец станет наскакивать на собственного сына?

Но в таком случае какой сын бьет собственного отца?

Господи… Лесс, мне так паршиво. Нельзя было этого делать. Надо позвонить ему, но… Не знаю. Вот, блин!

Насколько мне известно, маме он ничего не сказал, потому что она об этом не упоминала. Она удивилась, несколько дней назад увидев меня на пороге. Обрадовалась, но и удивилась. Не спросила, почему я вернулся раньше окончания школы, и я не стал ничего рассказывать. Сейчас она кажется немного другой. В глазах по-прежнему видно страдание, но не такое откровенное, как в прошлом году. Она даже иногда улыбается, и это хорошо.

Ее радость, правда, долго не продлится. Сегодня понедельник, и начинаются занятия в школе. Первый день выпускного класса. Она ушла на работу, пока я еще спал. Я завел будильник и все приготовил. Я поехал в школу и провел утреннюю тренировку, но во время бега мог думать лишь о том, как мне не хочется быть там.

Не хочу быть здесь без тебя. Не хочу сталкиваться с тем, что ненавижу в этой школе, и с большинством людей в ней.

И что же я сделал, закончив пробежку? Вернулся на стоянку, сел в машину, поехал домой и завалился спать. Сейчас почти три, и часа через два придет мама. Я собираюсь сходить за продуктами, потому что сегодня буду готовить ужин. Придется сообщить ей о моем решении бросить школу. Понимаю, она не обрадуется, узнав, что я буду проходить тестирование и не получу традиционный аттестат. Поэтому в список продуктов я вношу печенье. Женщины ведь любят сладкое, верно?

Просто не верится, что я больше не вернусь в школу. Даже не думал, что до этого дойдет. В этом и твоя вина тоже.

Х.

Глава 7

– Это все на сегодня? – спрашивает кассир.

Я мысленно перебираю пункты моего списка, в конце которого значится печенье.

– Ага. – Я вынимаю из кармана бумажник с чувством облегчения, что не встретил никого из знакомых.

– Привет, Холдер.

Опаньки!

Подняв глаза, вижу, что кассирша из соседнего ряда пристально меня разглядывает. Кто бы ни была эта девушка, выражение ее лица взывает к вниманию. Мне становится как-то неудобно за нее, в особенности когда я слышу этот пронзительный голос. Почему-то некоторые девицы считают, что подражать детской речи – это сексуально. Бросаю взгляд на ее именной беджик, потому что не могу вспомнить, кто она такая.

– Привет… Шейла. – Я быстро киваю, потом вновь поворачиваюсь к своему кассиру в надежде, что мой сдержанный ответ несколько охладит девицу.

– Шейна! – выпаливает она.

Да ну!

Вновь смотрю на ее беджик, раздосадованный тем, что даю ей повод продолжать разговор. Однако там ясно написано «Шейла». Сдерживая смех, проникаюсь к ней еще большим сочувствием.

– Извини. Ты ведь знаешь, что на твоем беджике написано «Шейла»?

Она сразу же поворачивает к себе беджик и хмурится. Может быть, она смутилась и больше не посмотрит на меня? Но нет, ее это нисколько не тревожит.

– Когда ты вернулся?

Понятия не имею, кто эта цыпочка, но она откуда-то меня знает. И не просто знает, а в курсе, что мне пришлось уехать, чтобы потом вернуться. Вздыхаю: похоже, склонность людей к сплетням была мною трагически недооценена.

– На прошлой неделе, – говорю я, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

– А тебе разрешат вернуться в школу?

Что значит «разрешат»? С каких это пор мне не разрешают ходить в школу? Это, должно быть, очередной слушок.

– Это не важно. Я не вернусь.

Я пока не решил, буду ли записываться в школу завтра, поскольку сегодня мне это сделать не удалось. Это зависит от моего предстоящего разговора с матерью, но, пожалуй, легче дать людям то, чего они хотят, и пусть продолжают сплетничать. Кроме того, если я стану отрицать все, что говорили обо мне за прошедший год, народ останется без развлечений.

– Ты все испортил, парень, – скороговоркой произносит мой кассир, беря у меня платежную карту. – Мы побились об заклад, как скоро до нее дойдет, что на ее беджике неправильно написано имя. Она носит его уже два месяца, и я поспорил на три. Ты мне должен двадцать баксов моего проигрыша.

Я смеюсь. Он отдает мне карту, и я кладу ее в бумажник.

– Моя вина. – Я вытаскиваю двадцатидолларовую купюру и протягиваю ему. – Возьми, ведь я уверен, что ты выиграл бы.

Он качает головой, отказываясь взять двадцатку.

Я засовываю деньги обратно в бумажник и вдруг замечаю кого-то в очереди к соседней кассе. Эта девушка повернулась и пялится на меня, стараясь привлечь мое внимание так же, как только что Шейна… или Шейла. О господи, только бы и эта телка не заговорила со мной таким же детским голоском!

Бросаю на нее быстрый взгляд. На самом деле мне не хотелось смотреть туда, но, когда человек вот так пялится на тебя, трудно удержаться и не ответить. Но, встретившись с ней глазами, я цепенею.

Теперь мне не отвести от нее взгляда, хотя я изо всех сил стараюсь избавиться от образа, стоящего у меня перед глазами.

У меня замирает сердце.

Время останавливается.

Застывает весь мир.

Мой беглый взгляд против воли превращается в несдержанный и пристальный.

Я узнаю эти глаза.

Это глаза Хоуп.

Ее нос, ее рот, ее губы, ее волосы. Все в этой девушке напоминает Хоуп. Никогда прежде, глядя на девочку моего возраста и думая, что это она, я не был так уверен в своей правоте. Я настолько в этом уверен, что теряю дар речи. Пожалуй, я не смогу произнести ее имя, даже если она станет об этом умолять.

В этот момент я охвачен такими разными чувствами и не знаю даже, рассержен я, взволнован или схожу с ума.

А она тоже меня узнала?

Мы продолжаем глазеть друг на друга, и я все спрашиваю себя, кажусь ли ей знакомым. Она не улыбается. Жаль, она не улыбается, потому что улыбку Хоуп я узнал бы сразу.

Она поджимает губы, отводит глаза и быстро поворачивается к своему кассиру. Она явно возбуждена, но это не то возбуждение, которое часто испытывают в моем присутствии девчонки вроде Шейны/Шейлы. Ее реакция совершенно другая, и от этого меня так и подмывает спросить, узнала ли она меня.

– Привет, – невольно срывается с моих губ.

Она вздрагивает. Торопит кассира и в каком-то смятении хватает свои пакеты. Похоже, пытается убежать от меня.

Но почему? Если она меня не узнала, то почему так взволнована? А если все-таки узнала, то почему не радуется?

Она поспешно выходит из магазина, и я хватаю свои пакеты, не взяв даже чека. Мне надо выйти на улицу, пока она не уехала. Нельзя снова дать ей исчезнуть. Выйдя наружу, я оглядываю парковку и замечаю ее. К счастью, она все еще загружает продукты на заднее сиденье. Прежде чем приблизиться к ней, я останавливаюсь, боясь, как бы она не приняла меня за полоумного, ибо именно таким я себя и ощущаю.

Она собирается закрыть дверь, и я делаю несколько шагов вперед.

Пожалуй, никогда я так сильно не боялся заговорить.

Что сказать? Что сказать, черт побери?

Тринадцать лет я воображал себе этот момент, а сейчас у меня в голове нет ни единой дохлой мысли.

– Привет.

Привет? Господи, Холдер. Мило. Очень мило.

Она застывает на полпути. По тому, как поднимаются и опускаются ее плечи, я догадываюсь, что она глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Это из-за меня она разволновалась? Сердце у меня бешено колотится, тело пронизывает волна адреналина, которую я сдерживал тринадцать лет.

Тринадцать лет. Я искал ее тринадцать лет и, вполне возможно, только что нашел. Живую. В моем городе. Я должен ликовать, но непрестанно думаю о Лесс и о том, как она каждый день молилась, чтобы этот момент настал. Лесс всю жизнь мечтала о том, что мы найдем Хоуп, и вот теперь я ее нашел, а Лесс мертва. Если эта девушка действительно Хоуп, я буду опустошен тем, что она на тринадцать месяцев опоздала со своим появлением.

Ну, может быть, не опустошен. Я забыл, что это слово резервное. Просто я жутко расстроюсь.

Теперь девушка повернулась ко мне лицом. Она смотрит в упор, и это убивает меня, потому что мне хочется обнять ее и попросить прощения за то, что разрушил ее жизнь. Но я не могу сделать этого, потому что по ее взгляду понимаю: она не догадывается, кто я такой. Мне хочется истошно закричать: «Хоуп! Это я! Я – Дин!»

Потираю загривок, пытаясь осмыслить ситуацию в целом. Не так я представлял себе нашу встречу. Может быть, я много себе напридумывал за эти годы, ожидая, что ее возвращение будет гораздо более патетическим. Что она прольет много слез, проявит сильные чувства, а не будет всего лишь смущена.

На ее лице не заметно признаков узнавания. Она очень встревожена. Может быть, действительно не узнает меня. Может, я сам ее напугал тем, что так по-дурацки на нее пялился. Или ее повергло в панику мое преследование – я же ничего не объяснил. Вот я стою перед ней, как маньяк психованный, не имея ни малейшего представления, как спросить: не она ли та самая девочка, которую я потерял много лет назад.

Она окидывает меня несмелым взглядом. Я протягиваю ей руку в надежде рассеять ее страх:

– Я Холдер.

Она опускает взгляд на мою ладонь и, не отвечая на рукопожатие, отступает на шаг.

– Что тебе нужно? – резко произносит она, осторожно заглядывая в мое лицо.

Определенно не такой реакции я ожидал.

Я хмыкаю, пытаясь скрыть растерянность.

Но, честно говоря, события развиваются совсем не так, как я рассчитывал. И я начинаю сомневаться в собственном здравомыслии. Нахожу взглядом свою машину на парковке: зря я остановился. Но, пожалуй, в ином случае я бы тоже об этом пожалел.

– Не хочу показаться банальным, – я снова смотрю ей в глаза, – но твое лицо кажется мне знакомым. Ничего, если я спрошу, как тебя зовут?

Она с шумом выдыхает и закатывает глаза, затем тянется к ручке двери.

– У меня есть парень!

Повернувшись, она открывает дверь и быстро забирается в машину. Потом пытается закрыть, но я хватаюсь за дверь.

Не могу позволить ей уехать, пока не удостоверюсь, что она не Хоуп. Никогда в жизни у меня не было такой уверенности, и я не допущу, чтобы пошли насмарку тринадцать лет одержимости, самобичевания и поисков причин ее исчезновения только потому, что я боюсь разозлить ее.

– Твое имя. Это все, что мне нужно.

Она пялится на мою руку, удерживающую дверь.

– Не возражаешь? – говорит она сквозь стиснутые зубы.

Ее взгляд падает на татуировку у меня на предплечье. Во мне вспыхивает надежда: а вдруг она узнает меня, прочтя эту надпись? Если ей не вспомнить моего лица, то я почти уверен, она вспомнит прозвище, в котором я соединил имена Хоуп и Лесс.

Но в ее глазах нет ни малейшего проблеска чувства.

Она снова пытается закрыть дверь машины, но я отказываюсь отпускать, пока не добьюсь того, чего хочу.

– Твое имя. Пожалуйста.

Когда я произношу «пожалуйста», напряжение на ее лице немного спадает, и она поднимает на меня глаза. И только теперь, когда она смотрит на меня без гнева, я понимаю, почему так сильно взволнован. Я люблю эту девушку больше всех на свете, за исключением Лесс. В детстве я любил Хоуп как сестру и, увидев ее вновь, испытал давно знакомые чувства. От этого у меня дрожат руки, сильно колотится сердце и ноет в груди, и мне хочется только обвить ее руками, обнять и возблагодарить Бога за то, что мы наконец нашли друг друга.

Но все эти чувства сходят на нет, когда с ее губ слетает неверный ответ.

– Скай, – тихо произносит она.

– Скай, – повторяю я вслух, пытаясь осмыслить это.

Потому что она ведь не Скай. Она Хоуп. Она не может не быть моей Хоуп.

Скай.

Скай, Скай, Скай…

Она не называет себя Хоуп, но имя Скай кажется пугающе знакомым. Где я мог его слышать?

Потом до меня доходит.

Скай.

Об этой девушке в субботу вечером говорил Грейсон.

– Ты уверена? – спрашиваю я, надеясь на чудо: а вдруг она тупая, как Шейна, и просто назвала мне неправильное имя.

Если она действительно не Хоуп, то я вполне понимаю ее реакцию на мое странное поведение.

Она со вздохом вытаскивает из заднего кармана джинсов удостоверение личности.

– Само собой, я знаю, как меня зовут. – Она машет передо мной водительскими правами.

Беру у нее книжечку.

Линден Скай Дэвис.

Волна разочарования накатывает и накрывает меня с головой. Я тону. У меня ощущение, что я снова теряю Хоуп.

– Извини. – Я отступаю от ее машины. – Я ошибся.

Она смотрит, как я пячусь, чтобы она смогла закрыть дверь. У нее немного разочарованный вид. Не хочу даже думать, какое выражение она видит сейчас на моем лице. Уверен, это и гнев, и разочарование, и смущение… Но больше всего – страх. Я смотрю, как она отъезжает, чувствуя, что вновь позволил Хоуп уйти.

Я знаю: она не Хоуп. Она доказала это.

Так почему же тогда интуиция подсказывает мне, что надо остановить ее?

– Черт! – рычу я, запустив пальцы в волосы.

Я совершенно запутался. Не могу перестать страдать по Хоуп. Не могу забыть Лесс. Неужели дело настолько плохо, что я готов кидаться на незнакомых девушек прямо на парковке супермаркета?

Отворачиваюсь и бью кулаком по капоту какой-то машины. Злюсь на себя: решил, будто разложил все по полочкам! Ничего подобного.

* * *

Еще не выйдя из машины, открываю на сотовом «Фейсбук». Ввожу имя Скай и ничего не нахожу. Распахнув дверь дома, я поднимаюсь наверх и достаю ноутбук.

Нельзя этого так оставить. Если я не сумею себя убедить, что она не Хоуп, то просто слечу с катушек. Включив ноутбук, ввожу информацию о ней, но ничего не получаю. Больше получаса просматриваю все возможные сайты, но все безрезультатно. Пытаюсь искать по дате ее рождения – вновь ничего.

Набираю запрос о Хоуп, и экран сразу же заполняется статьями и сообщениями. Мне нет нужды смотреть на них. За последние несколько лет я прочитал все материалы об исчезновении Хоуп. Выучил их наизусть. И я захлопываю ноутбук.

Мне надо пробежаться.

Глава 8

У нее нет особых примет, которые можно было бы назвать. Никаких необычных родинок. Моя убежденность, что именно эту темноволосую кареглазую девочку я знал тринадцать лет назад, смахивает на умопомешательство.

Неужели я рехнулся? Или же это ощущение, что я не смогу смириться со смертью Лесс, если не исправлю хотя бы одну ошибку, совершенную в жизни?

Я веду себя нелепо. Надо примириться с этим. Мне никогда не вернуть Лесс и не найти Хоуп.

На протяжении двух миль пробежки меня одолевают одни и те же мысли. С каждым шагом тяжесть в груди давит все меньше и меньше. На каждом шагу я напоминаю себе, что Скай – это Скай, а Хоуп – это Хоуп, и что Лесс мертва, и что надо самому решать свои проблемы.

Пробежка постепенно помогает снять напряжение, в котором я нахожусь после встречи в магазине. Даже поверив, что Скай не Хоуп, я почему-то продолжаю думать о Скай. Не могу выбросить из головы мысли о ней, и, пожалуй, виноват в этом Грейсон. Если бы на той вечеринке я не услышал, как он говорит о ней, то, скорее всего, быстро забыл бы о ней.

Но мной овладело стремление защитить ее. Я знаю, что за человек Грейсон, и, пообщавшись с этой девушкой всего несколько минут, почему-то не хочу, чтобы он причинил ей боль. Ни одна девушка на свете не заслуживает того, чтобы ее мучил фрукт вроде Грейсона.

В магазине Скай сказала, что у нее есть бойфренд. Это больно задевает меня, а почему – не знаю. Стоило всего несколько минут подумать, что она Хоуп, и у меня проснулся собственнический инстинкт.

В особенности сейчас, когда я поворачиваю за угол и вижу ее стоящей перед моим домом.

Она здесь. Какого лешего она тут делает?

Я останавливаюсь и опускаю руки, вперив взгляд ей в спину и пытаясь отдышаться. Почему, блин, она торчит перед моим домом?

Она стоит на краю нашей подъездной дорожки, облокотившись на ящик для почты. Подняв к губам почти пустую бутылку, пытается вытряхнуть из нее остатки воды, но там ничего нет. Плечи у нее опускаются, и она поднимает лицо к небу.

Наверняка она хорошая бегунья – с такими-то ногами.

Блин! Я задыхаюсь.

Пытаюсь вспомнить написанное в ее правах и то, что говорил о ней Грейсон в субботу вечером, потому что у меня вдруг возникает желание узнать о ней все. И не потому, что я принял ее за Хоуп. Кто бы она ни была… она чертовски красива. Не знаю, заметил ли я ее привлекательность в магазине, – тогда я думал о другом. Но сейчас, видя ее перед собой… Мои мысли заняты только ею.

Она делает глубокий вздох и идет вперед. Я без промедления включаю передачу и следую за ней.

– Эй, привет.

При звуках моего голоса она останавливается, и ее плечи сразу напрягаются. Она медленно оборачивается, и я не в силах сдержать улыбку при виде ее настороженного лица.

– Привет, – откликается она, с изумлением глядя на меня.

В этот раз она кажется менее напряженной. Не так испуганна, как на парковке, и это хорошо. Она медленно опускает взгляд на мою грудь, потом на шорты. И моментально переводит взгляд на мое лицо, после чего опускает глаза в землю.

Я небрежно облокачиваюсь на почтовый ящик, делая вид, что не заметил, как она оглядывала меня с головы до ног. Проигнорирую это, чтобы она не смущалась, но сам определенно не забуду. По сути дела, всю оставшуюся часть дня я, возможно, буду думать о том, как ее глаза скользили по моему телу.

– Бегаешь? – спрашиваю я.

Вопрос, вероятно, глупый, но я совершенно не в теме.

Она кивает, все еще тяжело дыша от бега.

– Обычно по утрам, – уточняет она. – Забыла, как жарко бывает днем.

Она поднимает руку к глазам, чтобы закрыться от солнца, пока смотрит на меня. Кожа ее пылает, губы пересохли. Достаю бутылку с водой, и она снова вздрагивает. Стараюсь не рассмеяться, но ругаю себя за то, что напугал ее в магазине, и она теперь ждет от меня какого-то подвоха.

– Попей. – Я протягиваю ей бутылку. – У тебя усталый вид.

Она, не задумываясь, берет воду и, прижимая горлышко к губам, делает несколько глотков.

– Спасибо. – Она возвращает мне бутылку, тыльной стороной ладони вытирает воду с верхней губы и поворачивает голову. – Что ж, мне до дома еще полторы мили, так что я пойду.

– Скорее две с половиной.

Я стараюсь не пялиться на нее, но это так трудно, когда на ней почти ничего нет, и каждый изгиб ее губ, шеи, плеч, груди и живота как будто предназначен для меня. Мысленно рисуя себе образ совершенной девушки, я даже представить не мог ничего подобного.

Подношу ко рту бутылку с водой, думая, что навряд ли когда-нибудь смогу быть ближе к ее губам. Не могу даже оторвать от нее взгляд, чтобы выпить воды.

– А? – качая головой, спрашивает она.

Она кажется взволнованной. Господи, прошу тебя, пусть она и правда волнуется.

– Я говорю, скорее две с половиной мили. Ты живешь на Конро, а это дальше чем в двух милях отсюда. На круг получается около пяти. Немногих я знаю девушек, которые бегают, тем более на пять миль. Это впечатляет.

Она прищуривает глаза и складывает руки на животе:

– Ты знаешь, где я живу?

– Ага.

Она молча смотрит на меня с безразличным выражением лица. Потом глаза ее прищуриваются, и, похоже, мое затянувшееся молчание начинает ее раздражать.

– Линден Скай Дэвис, родилась двадцать девятого сентября, Конро-стрит, дом тысяча четыреста пятьдесят пять. Пять футов три дюйма. Донор.

Едва с моих губ слетает слово «донор», как она сразу же отступает назад, и раздражение сменяется смешанным выражением недоумения и испуга.

– Твое удостоверение личности, – поспешно объясняю я свою осведомленность. – Ты показывала мне свое удостоверение. У магазина.

– Ты смотрел в него две секунды, – с удивлением произносит она.

– У меня хорошая память, – пожимаю я плечами.

– Ты меня преследуешь.

– Преследую? – Я смеюсь. – Ты сейчас стоишь перед моим домом. – Я указываю на дом у себя за спиной, потом барабаню пальцами по почтовому ящику, чтобы показать, что это она вторгается на чужую территорию, а не я.

Она в замешательстве округляет глаза и краснеет, осознав, как странно, что кто-то слоняется перед моим домом.

– Что ж, спасибо за воду, – поспешно говорит она и, помахав мне, пускается бежать.

– Погоди минутку! – кричу ей вслед.

Обогнав ее, поворачиваюсь кругом, стараясь придумать предлог, чтобы она сразу не исчезла.

– Давай налью тебе воды. – Я хватаю ее бутылку. – Сейчас вернусь.

Припускаю к дому в надежде задержать ее еще на какое-то время. Вероятно, мне придется потрудиться, чтобы исправить первое впечатление.

– Что это за девушка? – спрашивает мама, когда я вхожу на кухню.

Ставлю бутылку Скай под кран, потом поворачиваюсь к матери:

– Ее зовут Скай. Познакомился с ней в продовольственном магазине.

Мама смотрит на Скай из окна, потом переводит взгляд на меня и наклоняет голову:

– И ты уже привел ее к нам? Не слишком ли торопишься?

Я беру бутылку:

– Она просто пробегала мимо, и у нее закончилась вода. – Иду к двери, потом оборачиваюсь к маме и подмигиваю: – К счастью для меня, у нас оказалась дома вода.

Мама смеется. Приятно видеть улыбку на ее лице, потому что это бывает так редко.

– Что ж, удачи, Казанова, – бросает она мне вслед.

Приношу воду Скай, и она сразу же пьет еще. Делаю попытку изменить первое впечатление о себе.

– Так… что насчет магазина? – нерешительно произношу я. – Извини, если смутил.

Она смотрит мне прямо в глаза:

– Ты меня не смутил.

Лжет. Я определенно смутил ее. Даже внушил ужас. Но сейчас она смотрит на меня с такой уверенностью.

Это сбивает с толку. В самом деле.

С минуту я наблюдаю за ней, пытаясь разгадать ее, но безуспешно. Если бы я прямо сейчас пристал к ней, не знаю, ударила бы она меня или поцеловала. Точно знаю: меня устроило бы и то и другое.

– Я и не собирался приставать к тебе, – говорю я, надеясь увидеть ее реакцию. – Просто принял за другую.

– Отлично, – тихо произносит она.

Она улыбается, не разжимая губ, и в ее голосе чувствуется разочарование. Это вызывает у меня улыбку.

– Но это не означает, что я не буду к тебе приставать, – поясняю я. – Просто не делал этого в тот момент.

Она улыбается. Впервые вижу ее искреннюю улыбку и радуюсь, словно выиграл состязание по триатлону.

– Хочешь, чтобы я побежал с тобой? – спрашиваю я, указывая рукой направление.

– Нет, все нормально.

Киваю, но ее ответ мне не нравится.

– Ладно, я все равно собирался в ту сторону. Я бегаю по два раза в день, и у меня еще осталась пара…

Я делаю шаг ближе и замечаю у нее под глазом свежий синяк. Беру ее за подбородок и наклоняю голову назад, чтобы лучше рассмотреть. Предыдущие мысли отступают, и меня вдруг переполняет желание двинуть по заднице того, кто прикасался к ней.

– Кто это тебя так? Раньше у тебя с глазом такого не было.

– Несчастный случай. – Она отодвигается от меня. – Нельзя резко будить девчонку-тинейджера.

Она пытается отшутиться, но я-то знаю, в чем дело. Я видел подобные непонятные синяки на Лесс и знаю, что девчонки хорошо умеют скрывать такие штуки.

Я провожу большим пальцем по синяку, стараясь сдержать кипящий во мне гнев:

– Ты ведь не стала бы молчать?

Она лишь поднимает на меня глаза. Никакого ответа. Ни: «Да, скажу, конечно», ни даже: «Может быть». Ее нежелание признаваться напоминает мне ситуации с Лесс. Лесс никогда не признавалась, что Грейсон колотил ее, однако синяки, которые я увидел на ее руке за неделю до их разрыва, едва не привели к убийству. Если я узнаю, что это он сделал такое со Скай, то он лишится руки – уж я об этом позабочусь.

– Побегу с тобой, – повторяю я.

Потом решительно кладу ладони ей на плечи и поворачиваю ее кругом, не давая возможности возразить.

Она, правда, и не пытается возражать. Она бежит, и я держусь вровень с ней. Всю дорогу до ее дома я киплю. Злюсь, что не вникал до конца в проблемы Лесс и что Скай может пострадать от того же самого подонка.

Весь путь до ее дома мы не разговариваем, и только на краю их подъездной дорожки она оборачивается и машет мне на прощание.

– Наверное, мы еще увидимся? – спрашивает она, направляясь к своему дому.

– Обязательно, – отвечаю я, точно зная, что увижу ее.

Особенно сейчас, когда выяснил, где она живет.

Она улыбается и поворачивается к дому. И только когда она проходит половину дорожки, меня осеняет, что мне никак с ней не связаться. Ее нет в «Фейсбуке», и я не знаю ее телефона. Не могу же я без предупреждения заявиться к ней домой.

Не хочу, чтобы она ушла, пока не буду знать наверняка, что смогу встретиться с ней.

Я проворно отвинчиваю крышку от своей бутылки с водой и выливаю содержимое на траву. Потом закрываю бутылку.

– Скай, подожди! – кричу я. Она останавливается и оборачивается. – Сделай мне одолжение.

– Да?

Я бросаю ей пустую бутылку. Поймав ее, она бежит в дом, чтобы набрать воды. Я достаю из кармана сотовый и быстро посылаю Дэниелу эсэмэску.

Скай Дэвис. Это о ней в субботу вечером говорил Грейсон? У нее есть бойфренд?

Скай открывает дверь и направляется ко мне. В это время приходит ответ.

Слышал, у нее их несколько.

Я продолжаю всматриваться в сообщение, когда она протягивает мне бутылку. Беру и отпиваю, не понимая, почему мне так трудно поверить сообщению Дэниела. Хотя Скай для меня еще во многом загадка, ее осторожность подсказывает, что она нелегко сходится с людьми. Пообщавшись с ней, я вижу, что она не соответствует своей репутации.

Заворачиваю пробку на бутылке, не сводя с нее глаз. Черт, этот топ на бретельках так и притягивает!

– Занимаешься легкой атлетикой? – спрашиваю я, стараясь не отвлекаться.

Она прикрывает живот руками, и у меня возникает желание врезать себе за столь откровенное разглядывание ее фигуры. Мне совсем не хочется смущать ее.

– Нет, но подумываю.

– Займись. Ты пробежала едва ли не пять миль и не запыхалась. Ты в выпускном классе?

Она улыбается. Уже второй раз она мне вот так улыбается, и от этого голова у меня идет кругом.

– А разве ты еще не знаешь, что я в выпускном? – по-прежнему улыбаясь, спрашивает она. – Похоже, теряешь шпионские навыки.

Я смеюсь:

– Понимаешь, выслеживать тебя трудновато. Я даже не нашел тебя в «Фейсбуке».

Она вновь улыбается. Самому противно, что я продолжаю считать. Три.

– Меня там нет. У нас нет доступа в Интернет.

Не знаю, лжет ли она, чтобы отделаться от меня, или это действительно правда. Не знаю даже, во что трудней поверить.

– А как же телефон? Разве нельзя подключить Интернет через телефон?

Она поднимает руки, чтобы подтянуть резинку на конском хвосте, и я чувствую, что сейчас задохнусь.

– Телефона тоже нет. Моя мама не одобряет технический прогресс. И телевизора нет.

Я жду, когда она рассмеется, но через несколько секунд становится ясно, что она совершенно серьезна. Это плохо. Интересно, как я буду с ней договариваться о встрече? Дело не в том, что мне это нужно. У меня возникает приятное ощущение, что я этого хочу.

– Черт! – Я смеюсь. – Ты серьезно? Как же ты развлекаешься?

Она пожимает плечами:

– Бегаю.

Да уж, это точно. И раз я имею к этому отношение, она больше не будет бегать в одиночестве.

– Ну и как мне узнать, в какое время некая персона отправляется на утреннюю пробежку? – Я наклоняюсь к ней.

Она прерывисто вздыхает, потом пытается улыбнуться:

– Не знаю, захочешь ли ты так рано вставать.

Знала бы она, что я готов никогда не ложиться спать, если она просто согласится бегать со мной. Я наклоняюсь к ней чуть ниже и тихо говорю:

– Ты даже не представляешь, до чего мне хочется так рано вставать.

На ее лице появляется четвертая по счету улыбка, зато сама девушка мгновенно исчезает. Я не успеваю даже среагировать. Ее тело шмякается на тротуар, я вздрагиваю от этого звука, но тут же опускаюсь на колени и переворачиваю ее на спину.

– Скай! – кричу я, встряхивая ее.

Она в отключке. Бросаю взгляд на дом, потом подхватываю ее на руки и несу на крыльцо. Не могу постучать, поскольку руки у меня заняты, а колочу ногой по двери, надеясь, что в доме кто-нибудь есть.

Почти сразу дверь распахивается, на пороге появляется женщина. Она оторопело смотрит на меня, но потом узнает Скай, которую я держу на руках.

– О господи!

Женщина немедленно открывает дверь и впускает меня.

– Она потеряла сознание на подъездной дорожке. Наверное, обезвоживание.

Женщина поспешно бежит на кухню, а я опускаю Скай на диван в гостиной. Как только ее голова ложится на подлокотник, она стонет и веки ее поднимаются. Я с облегчением вздыхаю, а при появлении матери отхожу в сторону.

– Скай, выпей воды. – Женщина помогает дочери глотнуть, потом ставит стакан на столик. – Сейчас принесу влажную салфетку.

Она уходит в коридор. Скай поднимает на меня глаза и вздрагивает. Я опускаюсь рядом с ней на колени, очень огорчаясь, что не успел ее подхватить. Правда, все произошло так быстро. Вот она стояла передо мной – и вдруг уже не стоит.

– С тобой правда все хорошо? Ты сильно брякнулась.

К ее щеке прилипли крупинки гравия и грязь, и я стряхиваю их. Она зажмуривает глаза и закрывает лицо рукой.

– О господи, – стонет она. – Прости. Ужасно неудобно.

Беру ее руку и отвожу от лица. Меньше всего я хочу, чтобы она смущалась. Я страшно рад, что с ней все в порядке. И еще больше рад оттого, что у меня появился предлог принести ее в дом. Теперь я у нее, к тому же вполне естественно заглянуть на неделе и справиться о самочувствии. Все складывается для меня весьма удачно.

– Ш-ш-ш, – шепчу я. – Можно сказать, я даже кайфую.

Ее губы изгибаются в улыбке. Пятой по счету.

– Вот салфетка, милая. Хочешь таблетку? Тебя не тошнит? – Мать передает мне салфетку и идет на кухню. – Посмотрю, не ли у меня календулы и корня лопуха.

– Мне хорошо, мама. – Скай закатывает глаза. – Ничего не болит.

Я стираю салфеткой с ее щеки остатки грязи.

– Сейчас может не болеть, но заболит потом, – тихо говорю я. Она ведь не почувствовала, как сильно ударилась о землю. Наверняка почувствует завтра. – Нужно что-то принять – на всякий случай.

Она кивает и пытается сесть, я помогаю ей. Входит ее мать со стаканчиком сока и подает Скай.

– Извини. – Женщина протягивает мне руку. – Я Карен Дэвис.

– Дин Холдер. – Я встаю и отвечаю на рукопожатие, мельком взглянув на Скай. – Друзья зовут меня Холдером.

Карен улыбается:

– Как вы со Скай познакомились?

– Мы, в общем-то, не знакомились. Просто оказались в нужном месте в нужное время.

– Спасибо, что помог. Не понимаю, почему она потеряла сознание. С ней никогда такого не случалось. – Женщина переключает внимание на Скай. – Ты сегодня что-нибудь ела?

– Курицу на обед. Еда в школе – просто гадость.

Столовская еда. Значит, она ходит в среднюю школу. В конце концов, я могу и передумать насчет своего образования.

Карен закатывает глаза и всплескивает руками:

– Почему же ты не поела перед пробежкой?

– Забыла, – оправдывается Скай. – Обычно по вечерам я не бегаю.

Тяжело вздыхая, Карен уходит на кухню со стаканом.

– Я не хочу, чтобы ты бегала, Скай. А вдруг никого не оказалось бы поблизости? Так или иначе, ты бегаешь чересчур много.

У Скай на лице появляется забавное выражение. Очевидно, бег для нее так же жизненно необходим, как и дыхание.

– Послушайте, – говорю я, стараясь ублажить все заинтересованные стороны, особенно себя самого. – Я живу на Рикер-стрит и каждый день во время вечерней пробежки проношусь мимо вас. Если так вам будет спокойнее, я могу с недельку побегать с ней по утрам. Обычно я гоняю в школе на стадионе, но это не важно. Просто на всякий случай.

Карен возвращается в гостиную и смотрит на нас.

– Не возражаю. – Она поворачивается к дочери. – Если Скай согласна.

Ну пожалуйста, скажи, что идея хорошая.

– Хорошо. – Та пожимает плечами.

Я рассчитывал на «О да!», но «Хорошо» тоже сойдет.

Скай вновь пытается встать, но ее заносит влево. Я моментально протягиваю руку и хватаю ее за плечо, чтобы помочь опуститься на диван.

– Полегче, – говорю я ей, потом перевожу взгляд на Карен. – У вас есть крекеры или что-то в этом роде?

Карен уходит на кухню, и я опять устремляю все свое внимание на Скай.

– Ты уверена, что все хорошо?

Провожу большим пальцем по щеке девушки – только потому, что хочу вновь прикоснуться к ее коже. От прикосновения моих пальцев ее руки мгновенно покрываются мурашками. Она прижимает руки к груди и трет ее. Невольно улыбаюсь, зная, что это сделала с ней моя рука. Удивительное ощущение!

Бросаю взгляд на дверь, желая убедиться, что Карен еще не стоит на пороге, потом наклоняюсь к Скай:

– Когда явиться-то завтра?

– Полседьмого, – затаив дыхание, говорит она.

– Полседьмого – это нормально.

Полседьмого теперь мое любимое время суток.

– Холдер, зря ты это затеял.

Она смотрит мне прямо в глаза, словно хочет дать мне возможность отказаться. Зачем, черт побери, мне отказываться?

– Знаю, что зря. Я делаю что хочу. – Я наклоняюсь к ней еще ближе, надеясь снова увидеть мурашки у нее на руках. – А я хочу бегать с тобой.

Я отодвигаюсь от нее как раз в тот момент, когда в гостиную возвращается Карен. Скай не сводит с меня взгляда, и мне больше всего хочется, чтобы завтрашнее утро уже наступило.

– Ешь. – Карен сует Скай крекеры.

– Будь аккуратнее, – говорю я Скай, затем прощаюсь с хозяйкой и направляюсь к двери. – Утром увидимся?

Она кивает, и больше мне ничего не нужно. Я закрываю дверь с чувством удовлетворения: утренний промах исправлен. Выйдя на подъездную аллею, достаю из кармана сотовый и набираю Дэниела.

– Привет, Безнадежный! – говорит он.

– Я просил не называть меня так, тупица.

– Надо было прежде подумать, а потом уже делать татуировку, – огрызается он. – Что случилось?

– Скай Дэвис, – быстро говорю я. – Кто она такая, откуда родом, ходит ли в местную школу, встречается ли с Грейсоном?

– Эй-эй, приятель, – смеется Дэниел, – помедленней! Прежде всего, я никогда ее не видел. Второе – если это та самая Скай, про которую я наболтал на той вечеринке, будто бы лишил ее девственности, и это услышала Вэл, то мне нельзя наводить о ней справки. Я все еще пытаюсь убедить Вэл, что никогда не спал с той телкой. Если я буду расспрашивать о ней народ, то мне будет еще хуже. Понимаешь, чувак?

Я охаю:

– Дэниел, ну пожалуйста. Мне обязательно надо про это узнать, а ты лучше меня справляешься с такими делами.

Наступает долгая пауза.

– Хорошо. Но при одном условии.

Я знал, что будет поставлено условие. Когда имеешь дело с Дэниелом, без условий не обходится.

– Какое?

– Завтра ты придешь в школу. На один день. Запишись завтра и попробуй выдержать один день. И если тебе очень не понравится, можешь с моего благословения официально бросить школу.

– Идет, – быстро соглашаюсь я.

Один день я выдержу. В особенности если поблизости будет Скай.

Глава 8 1/2

Лесс…

Охренеть, Лесс! ОХРЕНЕТЬ!

У меня ощущение, что я писал тебе целую вечность назад, а это было утром. Так много всего произошло, у меня дрожат руки, и я с трудом держу ручку.

Я пока не говорил маме, что собираюсь бросить школу, но лишь потому, что уже не уверен в этом. Подождем до послезавтра.

Ты сейчас сидишь? Опусти задницу на стул, Лесс.

Я.

Нашел.

Хоуп.

Но нет, не нашел.

Ну, я по-прежнему не уверен, что нашел. Но скорее склоняюсь к тому, что она не Хоуп, чем наоборот. Ты что-нибудь поняла? То есть в тот самый миг, как я ее увидел, я точно знал, что это она. Но когда до меня дошло, что она меня не узнала, я подумал: может быть, я ошибаюсь, или она притворяется, или… не знаю. Просто я засомневался. Потом я, как полоумный, пошел за ней, и она показала мне свое удостоверение личности. Это было глупо с ее стороны, если принять во внимание мою агрессивность. Но удостоверение доказывало, что она не Хоуп, и это отрезвило меня, но лишь на пару часов. Потому что потом я отправился бегать и снова натолкнулся на нее. Судьба ли это, совпадение или божественное вмешательство, или, может быть, ты имеешь к этому какое-то отношение. Что бы или кто бы ни был причиной этому, но она стояла там, перед нашим домом, – такая красивая. Господи, Лесс, она хорошо смотрелась.

Уверен, тебе приятно это слышать. Да?

Как бы то ни было, теперь я убежден, что, будь она Хоуп, она бы узнала меня. В особенности после того, как я сказал ее матери, что меня зовут Дин Холдер. Я мельком взглянул на Скай – напомнило ли ей о чем-то мое имя? Судя по отсутствию реакции, не напомнило, так что она не может быть той девочкой.

Лесс, хочешь узнать самое странное? То, к чему я пришел в конце этого дня?

Я даже не хочу, чтобы она оказалась Хоуп.

Будь она Хоуп, мы опять попадем в круг переживаний, стрессов и шумихи в газетах, а я не желаю ей ничего подобного. Эта девушка кажется счастливой и здоровой – совсем не такой, какой я представлял себе нашу Хоуп, если бы мы ее разыскали. Так что я рад, что Скай – это не Хоуп, а Хоуп – это не Скай.

Я попросил Дэниела провести расследование и немного о ней разузнал. Она уже много лет живет в этом районе и получает домашнее образование. Учит ее мать, которая, между прочим, показалась мне очень приятной.

Дэниел сказал также, что Скай не числится в подружках Грейсона, и это плюс. Пока не знаю, что их связывает, потому что, по словам Дэниела, между ними все же что-то есть. Надеюсь прекратить это, пока оно не переросло в нечто важное.

Извини, что я так многословен. Просто день выдался таким, какого я с утра совсем не ожидал. Дам тебе знать, как пройдет завтрашний. Я должен Дэниелу один школьный день.

P. S. У Скай сегодня был синяк под глазом. Она так и не сказала, что же случилось. Но ты ведь знаешь, я настоящий параноик в отношении всего, что хоть отдаленно связано с Грейсоном. Никогда не забуду тот день, когда ты пришла домой с синяками на руке. Ты умоляла меня не убивать его, и клянусь тебе, я бы его убил, если бы ты не поклялась, что он тут ни при чем.

Не знаю, правду ли ты говорила, рассказывая, будто это произошло на уроке физкультуры. Не знаю, способен ли Грейсон на нечто подобное. Но, увидев Скай с синяком под глазом, я так же разволновался, как и в тот раз, когда подумал, что Грейсон тебя ударил. Тебя больше со мной нет, и защищать мне некого, и я ощущаю неослабную потребность защищать Скай, а ведь я даже не знаю ее.

Не говори об этом Дэниелу, хотя ты и не сможешь, но я все равно появился бы завтра в школе, независимо от его условий. Мне надо посмотреть своими глазами, как общаются Скай и Грейсон, чтобы решить, оставить ли его в живых и на этот раз.

Х.

Глава 9

Прибегаю к ее дому на десять минут раньше, поэтому сажусь на обочину тротуара и начинаю растягиваться. Расставшись с ней вчера, я подумал, что, пожалуй, поторопился, предложив совместные занятия бегом. Это в стороне от моего маршрута, и так много я обычно не бегаю, но я не знал, как еще можно с ней увидеться.

Слышу, как она подходит сзади, поворачиваюсь и встаю:

– Эй, привет!

Ожидаю, что она улыбнется или ответит на приветствие, но вместо этого она, нахмурившись, меряет меня взглядом. Стараюсь не обращать на это внимания, решив, что она не жаворонок.

– Тебе надо размяться? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Уже размялась.

Может быть, ее хмурый вид вызван тем, что после вчерашнего падения у нее все болит? Синяк еще хорошо заметен, но щека выглядит вполне прилично. Протянув к ней руку, я трогаю большим пальцем царапину на ее лице.

– Выглядишь неплохо. Болит что-нибудь?

Она качает головой.

– Ладно. Готова?

– Угу. – Она кивает.

За все это время я услышал от нее всего три слова. Она поворачивается, и мы в молчании начинаем бег. Прежде я не бегал с девушками, но ожидал перепадов настроения. По ее сдержанному приветствию непонятно, то ли она стесняется меня, то ли, напротив, ее молчание говорит о том, что ей легко со мной. Возможно то и другое.

Когда я пускаюсь бежать за ней следом, напряжение уменьшается, потому что теперь можно не разговаривать. Понятия не имею, о чем говорить. Начать с того, что не такой уж я говорун, а в ее присутствии мне вообще трудно собраться с мыслями. Пожалуй, если я действительно хочу чего-нибудь от нее добиться, надо действовать. Я прибавляю шагу и пристраиваюсь рядом с ней.

– Тебе надо осваивать беговую дорожку, – говорю я. – У тебя выносливости больше, чем у многих парней из прошлогодней команды.

Она качает головой, не отрывая взгляда от тротуара перед нами:

– Не знаю, хочется ли мне этого. Я никого не знаю из школы. Думала об этом, но до сих пор мне попадались какие-то злыдни. Не хочется общаться с ними еще и в команде.

Мне обидно, что она, пробыв в школе всего день, уже столкнулась с недружелюбием. Интересно, как, черт побери, удалось этой публике испортить ее первый день?

– Ты пробыла в школе всего один день. Пусть пройдет время. Нельзя ожидать, что после домашнего обучения ты мигом заведешь кучу друзей.

Мне тошно говорить ей прямо противоположное тому, что чувствую сам. Будь я до конца честным, то посоветовал бы вернуться к домашнему образованию, поскольку она преуспела в нем до поступления в школу. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, но рядом со мной ее нет. Обернувшись, я вижу, что она стоит в паре метров позади меня, уперев руки в бока. Я бросаюсь к ней:

– Ты в порядке? Голова кружится?

Держу ее за плечи, боясь, что она опять может упасть в обморок. Я был бы полным идиотом, если бы снова позволил ей шмякнуться на мостовую, как вчера.

Она качает головой и сбрасывает с плеч мои руки:

– Все нормально.

Она из-за чего-то злится. Пытаюсь вспомнить, что мог брякнуть обидного, но все вроде было нормально.

– Я что-то не то сказал?

Она опускает глаза на мостовую и пускается шагом. Я иду следом.

– В каком-то смысле, – обиженным тоном произносит она. – Вчера я пошутила насчет слежки, но ты признался, что искал меня в «Фейсбуке» сразу после знакомства. Потом ты настоял на совместных пробежках, хотя тебе это не по пути. Теперь ты каким-то образом узнал, когда я поступила в школу. И что я получила домашнее образование. Не стану врать, это слегка настораживает.

Блин! Что со мной не так, черт побери? Разве я могу признаться, что выяснил о ней кое-что, наслушавшись на вечеринке откровений Грейсона, а также сомнительных сплетен в передаче Дэниела? Ей не надо этого знать. Не хочу, чтобы она была в курсе моих разысканий.

Со вздохом продолжаю с ней путь к ее дому.

– Я расспрашивал народ. Я живу здесь с десяти лет, и у меня куча друзей. Ты меня заинтриговала.

Она пристально смотрит на меня, стараясь понять, как мне удалось так много о ней узнать. Не собираюсь признаваться, что слышал слова Грейсона, потому что не хочу обижать ее. И я не хочу признаться, что упрашивал Дэниела разузнать о ней, потому что боюсь отпугнуть ее. Но, судя по скептическому выражению ее лица, она мне не доверяет.

Беру ее за локоть, и она останавливается. Потом поворачиваю ее к себе.

– Скай, пожалуй, вчера в магазине мы взяли неверный тон. А разговор о слежке – клянусь, это шутка. Я не хочу, чтобы со мной было неловко. Тебе полегчает, если ты узнаешь обо мне больше? Спрашивай, и я отвечу. О чем угодно.

– Если я спрошу тебя, ответишь честно?

– Можешь не сомневаться. – Я твердо смотрю ей в глаза.

И я намерен быть с ней совершенно честным, если только не посчитаю, что могу обидеть ее.

– Почему ты бросил школу?

Вздыхаю, жалея, что она не спросила о чем-нибудь попроще. Но я должен был догадаться, что с ней будет нелегко.

Вновь пускаюсь в путь.

– Формально я еще не бросил.

– Но ты же не ходил туда больше года. Разве это не значит бросить?

Это замечание наводит на мысль, что она слышала сплетни обо мне. Разумеется, я ходил в школу в прошлом году, только не в эту. Но она не спросила о моем якобы пребывании в трудовой колонии, и я не собираюсь предлагать ей ненужную информацию.

– Я несколько дней как вернулся домой. Прошлый год у моей матери выдался очень скверным, и я на время переехал к отцу в Остин. Там я ходил в школу, но потом настало время вернуться. И вот я здесь.

Она украдкой бросает на меня взгляд и хмурит брови, но выражение ее лица настолько очаровательно, что вряд ли может устрашить. Я все же сдерживаю улыбку, поскольку вижу, что она всерьез воспринимает эти школьные дела.

– Это не объясняет, почему ты решил бросить школу, а не перевестись назад.

Она права, потому что я действительно не знаю ответа на ее вопрос.

– Не знаю. Честно говоря, я все еще пытаюсь понять, чем мне хочется заниматься. Этот год был у меня паршивым. Не говоря уже о том, что школу я ненавижу. Наверное, проще будет пройти тестирование.

Она резко останавливается и пристально смотрит на меня:

– Чушь собачья!

– Чушь, что я ненавижу школу?

– Нет. Чушь, что один неудачный год определил твою судьбу на всю оставшуюся жизнь. Тебе осталось до выпуска девять месяцев, и ты бросаешь школу? Это просто… глупо.

Она действительно принимает это всерьез. Я смеюсь, хотя изо всех сил стараюсь этого не делать.

– Ну до чего красноречиво!

Она скрещивает руки на груди и фыркает:

– Можешь смеяться сколько угодно, но, бросая школу, ты сдаешься. Доказываешь всем, кто в тебе сомневался, их правоту.

Она опускает глаза на татуировку у меня на руке. До этого момента у меня не было в мыслях прятать ее, но то, как она сейчас рассматривает татуировку, кажется мне вторжением в мою личную жизнь. Может быть, еще и потому, что вчера я считал эту девушку причиной появления моей татуировки. Но теперь, когда я знаю, что она ни при чем, не хочу, чтобы она спрашивала об этом.

– Собираешься уйти и показать миру, какой ты и впрямь безнадежный? Ну давай!

Смотрю на свою татуировку. Скай не имеет понятия, какой смысл заключен в этой надписи. Но ее предположения об истинном смысле немного бесят меня. Не хочу ничего ей объяснять, как и давать кому-то повод осуждать меня. Чтобы больше не околачиваться тут и не дать ей и дальше разгадывать меня, киваю в сторону ее дома.

– Прибыли, – без выражения произношу я.

Развернувшись и не оглядываясь на нее, я отправляюсь восвояси. Нет смысла слишком с ней откровенничать, по крайней мере до того, как я разузнаю об ее отношениях с Грейсоном. А для этого мне надо скорей добраться до дома, принять душ и одеться для первого и, возможно, единственного дня в выпускном классе.

* * *

Наша школа большая, и поэтому я не ожидал, что прямо на первом уроке мы со Скай окажемся вместе. И притом это урок мистера Маллигана.

Похоже, Скай тоже не в восторге от встречи со мной. И то, что по окончании занятия она почти пробегает мимо меня к двери класса, не сулит ничего хорошего. Вместо того чтобы идти на следующий урок, я отправляюсь искать ее.

Она стоит перед своим шкафчиком, перебирая учебники. Я подхожу сзади, но не обращаюсь к ней сразу. Пусть достанет из шкафчика то, что ей нужно, а я провожу ее на следующий урок.

– Эй, привет! – бодро произношу я.

Молчание.

– Пришел, – сдержанно говорит она наконец.

Поворачивается ко мне, и от одного вида ее глаз я улыбаюсь. Прислоняюсь к соседнему шкафчику, прижимая голову к холодному металлу. Разглядывая ее прикид, прихожу к выводу, что после душа она выглядит даже лучше.

– Умытая ты хорошо смотришься, – говорю я с улыбкой. – Правда, потная тоже не так уж плоха.

Пытаюсь рассеять исходящее от нее напряжение, но пока безуспешно.

– Ты здесь выслеживаешь меня или действительно восстановился? – спрашивает она.

Шутка. Она пошутила.

– То и другое. – Я барабаню пальцами по шкафчику.

По-прежнему улыбаюсь, но она не хочет больше двух секунд смотреть мне в глаза. Переступая с ноги на ногу, тревожно оглядывается по сторонам.

– Ну, мне пора на урок, – монотонно произносит Скай. – С возвращением.

Она ведет себя немного странно, о чем я ей и сообщаю.

Девушка закатывает глаза и поворачивается к своему шкафчику.

– Не ожидала увидеть тебя здесь, – неуверенно произносит она.

– Нет. Тут что-то другое. В чем дело?

Моя настойчивость, похоже, дает результат: она со вздохом прижимается спиной к шкафчику и поднимает на меня взгляд:

– Хочешь, чтобы я ответила честно?

– Только этого я и хочу.

Она плотно сжимает губы.

– Отлично. Не хочу, чтобы у тебя возникло неправильное представление. Ты флиртуешь со мной и говоришь такое, будто у тебя есть в отношении меня намерения, которые не вызывают у меня отклика. И ты такой…

Она не хочет, чтобы у меня возникло неправильное представление? Кто же сейчас передо мной и что, черт возьми, она сделала с той девчонкой, которая вчера вечером откровенно флиртовала со мной? Я прищуриваю глаза.

– Какой? – спрашиваю я, поощряя закончить мысль.

– Настойчивый. Слишком настойчивый. И у тебя очень быстро меняется настроение. И ты немного меня пугаешь. Есть еще одна вещь. Просто не хочу, чтобы ты неправильно понял.

Вот оно что. Ей наговорили про меня небылиц, и теперь мне приходится защищаться от человека, от которого я почему-то ждал сочувствия.

– Какая вещь?

– Ты знаешь. – Она опускает глаза в пол.

Я подхожу к ней на шаг и опираюсь рукой о шкафчик рядом с ее головой:

– Нет, не знаю. Ты все ходишь вокруг да около этой темы, будто боишься. Скажи, наконец.

У нее округляются глаза, и мне сразу же становится стыдно, что был с ней резок. Меня в высшей степени огорчает, что она верит в эту чушь собачью. Ту же самую чушь, которая окружает и ее.

– Я наслышана о твоих подвигах, – отрывисто говорит она. – Знаю, что ты избил парня и что тебя отправили в колонию. И что за два дня нашего знакомства ты раза три до смерти меня напугал. И поскольку мы стараемся быть честными, я знаю также, что интересовался ты мной, наверное, потому, что слышал о моей репутации. Только поэтому и пытаешься за мной приударить. Жаль тебя разочаровывать, но я не собираюсь с тобой трахаться. Не думай, что между нами произойдет что-то помимо того, что есть. Мы вместе бегаем. И это все.

Вот это да!

Я ожидал, что она услышит сплетни обо мне, но не ожидал, что она им поверит. Так вот почему она так осторожна. Потому что думает, будто я слышал сплетни и теперь просто стремлюсь трахнуть ее?

Не надо только понимать меня превратно. Я не говорю, что эта мысль не приходила мне в голову. Но, господи, не такая же! То, что она хотя бы думает об этом, вызывает у меня желание обнять ее. Мысль о том, что кто-то пытается подобраться к ней с этой самой целью, приводит меня в бешенство.

И мне не становится лучше оттого, что сейчас рядом с ней стоит Грейсон.

Откуда, черт возьми, он взялся? И почему, блин, он обнимает ее, словно она его собственность?

– Холдер! А я и не знал, что ты вернулся.

Это первые слова, с которыми он обращается ко мне с того вечера накануне смерти Лесс. Я боюсь, что если посмотрю на него, то сорвусь, поэтому не свожу взгляда со Скай. К несчастью, мне никак не отвести глаз от руки, которая по-прежнему обвивает ее талию. Руки, которую Скай не отвела. Руки, которая, очевидно, уже обнимала эту талию. Той самой руки, которая обнимала Лесс.

Вся эта ситуация чересчур нелепа. Настолько, что я ухмыляюсь. Такой уж я везунчик.

Выпрямляюсь, не сводя глаз с руки, обнимающей Скай.

– Да, вернулся.

Мне ни секунды больше этого не вынести. Ко мне в десятикратном размере возвращается знакомое желание оторвать эту чертову руку.

Я ухожу от них по коридору, потом поворачиваюсь и смотрю на Скай:

– Отбор на беговую дорожку будет в четверг после занятий. Приходи.

Не дожидаясь ее ответа, иду к своему шкафчику, обмениваю учебники и направляюсь на следующий урок. Правда, не знаю зачем. Я твердо уверен, что завтра меня здесь не будет.

* * *

– Привет, чувак. Что за внезапная одержимость Скай? – спрашивает Дэниел, когда мы направляемся в сторону кафетерия.

– Да так, ничего, – отмахиваюсь я. – Вчера познакомился с ней, и она меня заинтересовала. Но, очевидно, она с Грейсоном, так что… Да ладно.

Дэниел поднимает бровь, но ничего не говорит про Грейсона, затем толкает дверь, и мы подходим к столу. Сажусь и оглядываю толпу.

– Собираешься есть? – спрашивает Дэниел.

– Не-а, – качаю я головой. – Что-то не хочется.

Как только я утром увидел руку Грейсона на талии Скай, у меня пропал аппетит.

Дэниел пожимает плечами и уходит за едой. Продолжаю оглядывать помещение и наконец замечаю Скай за несколько столов от нас. Она сидит с каким-то парнем, но это не Грейсон. Ищу глазами Грейсона и вижу его на другом конце зала. Они не вместе. Почему, если они встречаются? А если не встречаются, почему он обнимает ее за талию?

– Я взял тебе воды. – Дэниел подталкивает ко мне бутылку.

– Спасибо.

Он ставит поднос на стол и садится напротив меня:

– Почему ты ведешь себя как кискализ?

Едва не подавившись водой, роняю руки на стол и смеюсь, вытирая губы.

– Кискализ?

Он кивает и закрывает крышкой свою содовую:

– С тобой что-то не так. Все время, пока я стоял в очереди, ты пялился на ту девчонку. И не хочешь ничего о ней рассказать. С самого утра ты на взводе, но встреча со школой после долгого отсутствия тут ни при чем. И ты не обращаешь внимания на то, что всем наплевать на твое появление. Разве тебя не радует, что сплетни прекратились?

Я обрадовался бы, будь я уверен, что это так. Но разговоры не прекратились, они лишь сменили тему. На каждом уроке сегодня звучало имя Скай. Ее шкафчик увешан листочками со всякими гадостями.

– Дэниел, они не перестали сплетничать. Просто нашелся новый объект.

Дэниел пытается что-то сказать, но его ответ заглушает грохот нескольких подносов, падающих на наш стол. На стулья усаживаются парни, приветствуя мое появление в школе: в самый раз к футбольному сезону! Разговор переходит к тренировкам и тренеру Райли, но ничто так не занимает мое внимание, как она. Почти не замечая окружающих, я наблюдаю за Скай, по-прежнему пытаясь ее разгадать.

Я искренне не хочу мешать ей, если она встречается с Грейсоном. Если она с ним счастлива, ради бога. Рад за них. Но будь я проклят, если не докопаюсь до того, что стряслось с ее глазом. Я оставлю ее в покое, только когда получу от нее честное объяснение. В противном случае пойду к Грейсону и выясню, в чем там дело. Ясно, чем это закончится.

Сидящий рядом со Скай парень, увидев, что я уставился на них, кивает в мою сторону. Я нарочно не отворачиваюсь, потому что в самом деле хочу привлечь ее внимание. Когда она бросает на меня взгляд, я киваю в сторону двери, потом встаю и иду туда.

Выхожу в коридор в надежде, что она последует за мной. Понимаю: не мое это дело, но если я рассчитываю прожить до конца дня, не убив Грейсона, то должен знать правду. В поисках уединенного места заворачиваю за угол и прислоняюсь к ряду шкафчиков. Вскоре она подходит ко мне.

– Ты что, встречаешься с Грейсоном?

Я говорю коротко и ясно. Непохоже, чтобы ей нравилось общаться со мной, и я не собираюсь принуждать ее. Просто хочу знать правду, чтобы объяснить свой следующий шаг.

Она закатывает глаза и подходит к ряду шкафчиков напротив, прислоняясь к ним и глядя на меня.

– А это важно?

Гм. Не должно быть, но да. Не имею представления, что она за человек, но Грейсон ее не заслуживает. Так что да, это важно.

– Он придурок.

– Ты иногда тоже, – огрызается она.

– Он тебе не компания.

Она смеется и заводит глаза к потолку, качая головой:

– А ты?

Я рычу. Она совершенно не хочет меня понять. Поворачиваюсь к шкафчикам и в досаде от ее упрямства ударяю ладонью по дверце. Съеживаюсь от гулкого эха по всему коридору – не думал, что это даст такой эффект.

Но я рассержен, и мне это не нравится, потому что мне следовало бы на все наплевать. Лесс уже нет, и Грейсон не может ее обмануть, так почему я психую?

Потому что не хочу, чтобы он был с ней. Вот почему.

Вновь поворачиваюсь к ней лицом.

– Не приплетай меня к этому. Речь о Грейсоне, не обо мне. Тебе не следует с ним встречаться. Ты понятия не имеешь, что это за тип.

Она в раздражении откидывает голову назад:

– Два дня, Холдер. Мы знакомы всего два дня. – Лягнув шкафчик, она подходит ко мне, сердито на меня глядя. – За эти два дня я столкнулась с пятью сторонами твоей натуры, и только одна из них показалась мне привлекательной. Сама мысль о том, что ты имеешь право рассуждать обо мне и моих поступках, кажется абсурдной. Это просто нелепо.

Глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю сквозь стиснутые зубы, потому что взбешен. Взбешен оттого, что она права. За последние два дня она неоднократно видела, как меняется мое настроение, но не понимала почему. Мне следует объяснить ей мое странное покровительственное поведение, и я предпринимаю попытку.

Делаю к ней шаг.

– Мне он не нравится. А когда я вижу подобные вещи… – Подношу руку к ее лицу и осторожно провожу пальцами по синяку у нее под глазом. – А потом замечаю, как он лапает тебя… Извини, если получается нелепо.

Мне никак не отвести руку от ее щеки. Ее дыхание становится прерывистым, глаза расширяются, и я невольно замечаю ее очевидную реакцию на мое прикосновение. Меня охватывает сильное желание провести рукой по ее волосам и прижаться губами к ее губам, но она отодвигается от меня и отступает назад.

– Ты считаешь, мне не следует встречаться с Грейсоном, потому что он, по-твоему, вспыльчив? – Наклонив голову, она прищуривает глаза. – Тебе не кажется, что это немного лицемерно?

Не сводя с нее взгляда, я обдумываю ее вопросы. Неужели она сравнивает меня с Грейсоном?

Мне приходится отвернуться от нее, чтобы она не заметила разочарования на моем лице. Ухватив себя обеими руками за загривок, я медленно поворачиваюсь к ней лицом, но упираюсь взглядом в пол.

– Он ударил тебя? – спрашиваю я со смущенным вздохом. Потом поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза. – Он хоть раз ударил тебя?

Она не вздрагивает и не отводит взгляда, а лишь качает головой.

– Нет, – тихо произносит она. – Нет и нет. Я же говорила… это просто случайность.

По ее реакции видно, что она говорит правду. Он не бил ее. Никогда. Я чувствую огромное облегчение. Но по-прежнему озадачен. Если она не встречается с ним и он действительно не бил ее, тогда что их связывает? Может, она хочет с ним встречаться? Но я точно знаю, что не хочу этого.

Звонок звенит как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы спросить ее, какие у нее отношения с Грейсоном. Коридор заполняется учениками, и она отводит от меня взгляд и идет в кафетерий.

* * *

В этот день Дэниела я больше не видел. И у меня не было другого урока со Скай, что меня расстроило. Правда, не знаю почему. Похоже, каждый наш разговор заканчивается спором, но мне все равно хочется общаться с ней.

Оставляю учебники в шкафчике, не зная точно, приду ли завтра. Беру ключи от машины и направляюсь к парковке. Возле своей машины вижу Грейсона, который на нее облокотился. Останавливаюсь, пытаясь оценить ситуацию. Он сурово смотрит на меня, но он один. Что ему надо и зачем он торчит здесь?

– Грейсон, что бы там ни было, меня это не интересует. Выбрось все из головы.

У меня нет настроения с ним объясняться, пусть лучше отойдет от моей тачки, черт возьми.

– Понимаешь, Холдер… – Он отталкивается ногой от машины, складывает руки на груди и подходит ко мне. – Мне действительно хочется выбросить все из головы. Но ты не даешь, потому что все время лезешь в мои дела.

Сейчас он в пределах досягаемости моего кулака, и это не очень-то умно с его стороны. Смотрю ему в глаза, не выпуская его руки из поля зрения.

– Ты только что вернулся и опять за свое, – говорит он, сдуру подходя ко мне еще ближе. – Скай для тебя под запретом. Не говори с ней. Не смотри на нее. – Не могу поверить, что я все еще не заткнул ему рот. – Блин, даже не подходи близко к ней. Меньше всего мне хочется, чтобы еще одна моя подружка из-за тебя убила себя.

Я дошел до точки.

До того состояния, когда гнев смывает здравые мысли.

Душит человеческое сознание.

Это такое состояние, когда ясно вспоминаешь каждую вспышку чувств, которые сдерживал больше года, и от этого становится хорошо. Как приятно будет прямо сейчас съездить ему по физиономии. При мысли об этом я сжимаю кулаки и набираю в легкие побольше воздуха.

Но в это время я бросаю взгляд поверх его головы и вижу идущую через парковку Скай. Она садится в свою машину, и я сразу же забываю о Грейсоне. Скай даже не осматривает парковку в поисках этого парня, а просто забирается в автомобиль, захлопывает дверь и уезжает.

Именно в этот момент до меня доходит, что Грейсон по уши в дерьме.

Они не сидели вместе за обедом.

В субботу ее не было с ним на вечеринке.

Она не дожидается его после школы.

А сейчас она даже не ищет его на парковке.

Все встает на свои места. Грейсон отступает на шаг назад, проверяя мою реакцию и ожидая, что я заглотну наживку. Скай на него наплевать. Вот почему он так бесился, когда я разговаривал с ней в коридоре. Она ни во что его не ставит, а он не хочет, чтобы я знал об этом.

Он этого не стоит, повторяю я про себя.

Смотрю, как Скай уезжает с парковки, потом медленно обращаю взор на Грейсона. Осмыслив все эти вещи, я на удивление спокоен, но он продолжает сжимать зубы и кулаки. Он хочет, чтобы я с ним подрался. Хочет, чтобы меня вышвырнули из школы.

Не дождется.

Я поднимаю руку. Метнув на нее взгляд, он выставляет кулаки для защиты. Я направляю на свою машину пульт дистанционного управления и нажимаю кнопку. Потом молча обхожу Грейсона, забираюсь в свой автомобиль и уезжаю с парковки, не оправдав его ожиданий.

А пошел он! Он не стоит того, чтобы я на него нервы тратил.

Глава 10

Открываю дверь холодильника. Умираю от голода, ведь я не ел больше года. У меня ничего не было во рту со дня смерти Лесс, и странно, что я еще жив.

Даже при открытой двери холодильника свет в нем зажигается не сразу. Едва его содержимое освещается, я прихожу в недоумение: холодильник забит джинсами Лесс. Они аккуратно сложены на полках, и это меня бесит, потому что там должна быть еда, а я чертовски голоден.

Выдвигаю контейнер в надежде найти в нем еду, но и там ее нет – лишь еще одна пара аккуратно сложенных джинсов. Задвигаю его и вытягиваю другой, но и там тоже джинсы.

Сколько ей нужно этих чертовых джинсов? И почему они лежат в холодильнике, где должны быть продукты?

Закрываю дверь холодильника и открываю морозилку, но сталкиваюсь с тем же самым, только на этот раз джинсы заморожены. Все они лежат в морозильных пакетах с надписью «Джинсы Лесс». В досаде я захлопываю дверцу морозилки и поворачиваюсь к кладовке. Может, хотя бы там?

Обхожу кухню и опускаю глаза.

Я вижу ее.

Лесс свернулась на полу кухни в позе эмбриона, прислонившись спиной к двери кладовки.

Это лишено всякого смысла.

Как она здесь оказалась?

Ее нет в живых уже тринадцать месяцев.

Я голоден.

– Дин, – шепчет она.

Ее глаза распахиваются, и мне сразу же приходится схватиться за кухонную столешницу. Мое тело вдруг тяжелеет, я не в силах удержать его и делаю шажок назад, после чего ноги у меня подгибаются и я падаю перед ней на колени.

Ее глаза широко раскрыты, и они совершенно безжизненные. Ни зрачков, ни радужной оболочки. Тусклые бесцветные глаза, высматривающие меня и не находящие.

– Дин, – вновь произносит она хриплым шепотом.

Она слепо протягивает руку ко мне, начинает шарить пальцами перед собой.

Хочу помочь ей. Хочу взять ее руку, но я слишком слаб и не могу двигаться. Или мое тело чересчур тяжелое. Не знаю, что мне мешает, но я нахожусь всего лишь в полуметре от сестры, изо всех сил стараюсь поднять руку и дотянуться до нее, но моя рука не шевелится. Черт. Чем больше я стараюсь контролировать свои движения, тем трудней становится дышать. Теперь она плачет, произнося мое имя. Что-то сдавливает мне грудь, горло сжимает спазм, и я даже не могу успокоить ее: не удается произнести ни слова. Напрягаю челюсти, но зубы у меня крепко сжаты, а рот не открывается.

Она пытается приподняться на локте, медленно подползая ко мне. Старается протянуть ко мне руку, но ее безжизненные глаза не видят меня. Теперь она плачет еще горше:

– Дин, помоги мне!

Она с детства не называла меня Дином. Не знаю, почему она сейчас называет меня так. Это мне не нравится.

Зажмуриваюсь, стараясь сосредоточиться и заставить голос зазвучать, а руки двигаться. Но сейчас никакое напряжение воли мне не помогает.

– Дин, пожалуйста, – плачет она, но на этот раз голос не ее. Это детский голос. – Не уходи, – просит дитя.

Открываю глаза: Лесс больше нет, а ее место занял кто-то другой. Прижавшись спиной к двери кладовки, на полу сидит маленькая девочка. Она обхватила себя за ноги и спрятала лицо в коленях.

Это Хоуп.

Я по-прежнему не в силах пошевелиться, заговорить или вздохнуть, и с каждым спазмом рыданий, сотрясающих тело маленькой девочки, моя грудь сжимается все больше. Я могу лишь сидеть и смотреть, как она плачет, потому что не в состоянии даже повернуть голову или закрыть глаза.

– Дин, – говорит она приглушенным от слез голосом.

Впервые с того дня, как ее похитили, я слышу, как она произносит мое имя, и от этого почти совсем перестаю дышать. Она медленно поднимает голову и раскрывает глаза. Они такие же безжизненно-тусклые, как у Лесс. Она прислоняется головой к двери кладовки и тыльной стороной ладони вытирает слезы.

– Ты нашел меня, – шепчет она.

Только на этот раз это уже не голос маленькой девочки. Это даже не голос Лесс.

Это голос Скай.

Глава 11

Открываю глаза. Я уже не на полу кухни.

Я в своей постели.

Весь в холодном поту.

Задыхаюсь.

Глава 12

Прошлой ночью я не смог заснуть после кошмара. Не спал с двух часов ночи, а сейчас уже больше шести.

Добежав до ее дома, опускаюсь на тротуар. Вытягиваю ноги и наклоняюсь вперед, держась за ступни и разогревая мышцы спины. Уже несколько дней я нахожусь в напряжении, и, похоже, ничего мне не помогает.

Вчера вечером у меня не было намерения бегать с ней. Однако ночью я больше четырех часов просидел без сна, и единственное, что меня хоть немного взбадривало, – это желание вновь увидеть Скай.

В школу не особо хотелось, но все же идти туда представлялось более привлекательным, чем весь день проторчать дома. Такое ощущение, что с тех пор, как я на прошлой неделе вернулся из Остина, я живу лишь настоящим. Не знаю, что стану делать в следующий момент, или где окажусь, или даже в каком буду настроении.

Мне не нравится эта нестабильность.

Мне не нравится также, что сегодня я вновь стою у ее дома, поджидая, когда она выйдет на утреннюю пробежку. Не нравится, что я испытываю потребность быть рядом с ней. Не нравится то, что я не хочу, чтобы она поверила в сплетни обо мне. Мне совершенно наплевать, если в них поверит кто-то другой. Почему меня беспокоит, что в них поверит она?

Мне не следует здесь находиться. Лучше всего просто пойти домой, и пусть она верит чему угодно.

Встаю, пытаясь уговорить себя уйти, но продолжаю поджидать ее. Понимаю, что мне надо валить и что я не хочу иметь дела ни с кем, кто хотя бы немного интересуется Грейсоном, но не в силах сдвинуться с места. Не могу уйти, поскольку хочу вновь ее увидеть – гораздо сильней, чем уйти.

Со стороны дома доносится шум, и я делаю несколько шагов к нему. Она головой вперед вылезает из окна.

Даже увидев ее вдалеке, я понимаю, почему так жажду быть рядом с ней. Прошло всего несколько дней, но с момента нашей встречи я постоянно думаю о ней. Мое внимание постоянно приковано к Скай, словно я стрелка компаса, а она – мой север.

Оказавшись снаружи, она, чуть помедлив, поднимает взгляд к небу и глубоко вдыхает. Делаю к ней несколько нерешительных шагов.

– Ты всегда вылезаешь из окна или просто надеялась скрыться от меня?

Она резко поворачивается и широко раскрывает глаза. Стараюсь не дать своему взгляду опуститься ниже ее шеи, однако трудно не пялиться на ее соблазнительный топ.

Холдер, смотри на ее лицо. Ты это можешь.

Она бросает на меня взгляд, но смотрит не в глаза мне, а на мой живот. Интересно: ей нравится, что я без футболки или она не выносит меня до такой степени, что ей неприятно смотреть мне в глаза?

– Если бы я пыталась скрыться от тебя, то просто осталась бы в постели.

Она проходит мимо меня и опускается на тротуар.

Меня бесит, что ее голос действует на меня, как никакой другой. Но мне он нравится, и я хочу, чтобы она не замолкала, хотя часто она бывает довольно грубой.

Смотрю, как она вытягивает ноги перед собой и начинает делать растяжку. Сегодня, несмотря на мое появление, она кажется довольно спокойной. Я почти ожидал, что после нашего вчерашнего расставания в коридоре она пошлет меня к черту.

– Я не знал, придешь ты или нет. – Я сажусь на тротуар перед ней.

– Почему бы мне не прийти? – Она поднимает голову и на этот раз смотрит мне в глаза. – Проблемы-то не у меня. Кроме того, дорога общая.

Проблемы?

Она считает, у меня есть проблемы?

Не я прислушиваюсь к сплетням, а она. И не я прилепляю записки к ее шкафчику. И я не из тех, кто травит ее в школе. Если уж на то пошло, я один из немногих, кто хорошо к ней относится.

И она считает, что я человек с проблемами?

– Дай руки, – говорю я. – Мне тоже надо размяться.

Она бросает на меня удивленный взгляд, но берет меня за руки и откидывается назад, таща меня вперед.

– Кстати, для сведения. Вчера проблемы были не у меня.

Чувствую, как она еще больше отклоняется назад, крепче сжимая мои запястья.

– На меня намекаешь? – спрашивает она.

– А разве нет?

– Поясни. Не люблю неопределенности.

Она не любит неопределенности.

Забавно, потому что я тоже. Я люблю правду, и именно это я пытаюсь доказать Скай.

– Скай, есть одна вещь, которую тебе следует знать обо мне: я стараюсь избежать неопределенности. Я обещал всегда быть честным с тобой, а для меня неопределенность – то же вранье.

Меняю положение – тяну ее вперед, а сам отклоняюсь назад.

– Ты выразился довольно неопределенно.

– А ты ни разу не задала мне вопроса. Я уже говорил: если хочешь что-то узнать, просто спроси. Ты вроде думаешь, что знаешь меня, но никогда ни о чем не спрашивала.

– Я тебя не знаю! – выпаливает она.

Смеюсь, так как она совершенно права. Она совсем меня не знает, но создается впечатление, что она быстро выносит свои суждения.

Не понимаю, зачем я вообще с ней вожусь. Она, очевидно, не стремится к этому. Лучше всего мне просто свалить, и пусть она думает что хочет!

Выпускаю ее руки и встаю.

– Ладно, не важно, – бормочу я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Как бы мне ни нравилось быть рядом с ней, я не согласен мириться с таким отношением.

– Постой! – Она пускается за мной следом.

Честно говоря, я ожидал, что она спокойно меня отпустит. Но когда я слышу слетающее с ее уст «постой», зная, что она идет за мной, в моей груди что-то просыпается, и я снова чувствую себя живым. Но это меня бесит. Я не хочу, чтобы она действовала на меня подобным образом.

– Что я такого сказала? – спрашивает она, догоняя меня. – Что я тебя не знаю? Почему ты опять злишься?

Злюсь?

Это слово вызывает у меня улыбку, но в то же время меня дико раздражает ее нежелание признаться, что она сама целых два дня вела себя заносчиво. Останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом, потом делаю два шага вперед.

– Я думал, пообщавшись с тобой последнее время, могу рассчитывать на чуть иное твое отношение в школе. У тебя была масса возможностей спросить меня о чем угодно, но ты почему-то веришь всяким слухам. Надо быть объективнее, потому что и тебя сплетни не обошли стороной.

Она прищуривается и упирает руки в бока:

– Так вот в чем дело? Ты решил, что распутная новая девчонка проникнется симпатией к придурку, который терпеть не может геев?

Я рычу от досады. Меня бесит, что она называет себя такими словами.

– Не надо, Скай.

Она делает шаг в мою сторону:

– Что не надо? Называть тебя придурком, который терпеть не может геев? Ладно. Давай придерживаться твоей тактики честности. Избил в прошлом году того пацана, после чего тебя отправили в колонию для несовершеннолетних? Или нет?

От досады мне хочется схватить ее за плечи и хорошенько тряхануть. Разве она не понимает, что ведет себя, как все прочие? Я знаю, она не такая, поэтому ее отношение мне непонятно. Тот, кто способен отмахнуться от сплетен о себе, не станет распространять их. Так почему же, черт побери, она им верит?!

Я строго смотрю ей в глаза:

– Когда я сказал «не надо», то имел в виду, что ты оскорбляешь не меня, а себя. – Я делаю шаг вперед и подхожу к ней почти вплотную. Она судорожно вздыхает и закрывает рот. Тихим голосом я подтверждаю правдивую часть сплетен: – Да, я избил этого подонка чуть не до полусмерти и, стой он сейчас передо мной, сделал бы то же самое.

Мы молча сверлим друг друга глазами. Ее взгляд выражает смесь гнева и страха, и меня очень задевает, что она испытывает эти чувства. Потом она медленно отступает, не отрывая от меня сурового взгляда.

– Я не хочу с тобой бегать сегодня, – без выражения произносит она.

– Я тоже.

Мы отворачиваемся друг от друга, и меня моментально охватывает сожаление. Явившись сюда сегодня, я ничего не добился. Если уж на то пошло, только все испортил. Не следовало говорить ей, что бо́льшая часть того, что она узнала обо мне, – это ложь. Мне не стоит оправдываться перед кем бы то ни было, как и ей тоже.

Но, пожалуй, зря я не стал оправдываться перед ней. Мне важно, чтобы она знала: я не тот парень, о котором треплют языками.

Даже не понимаю, зачем мне это нужно.

Глава 12 1/2

Лесс,

помнишь, когда нам было по четырнадцать, я сильно увлекся Авой? Ты почти ее не знала, а я заставил тебя подружиться с ней, чтобы она могла приходить к нам и ночевать у тебя в комнате. Она была первой девчонкой, с которой я целовался, и мы встречались с ней две недели, а потом она начала действовать мне на нервы. К сожалению, к тому времени, как мы поссорились, ты успела к ней привязаться. Потом я был вынужден периодически видеться с ней целый год, пока она не переехала.

Я знаю, ее отъезд расстроил тебя, а я испытал облегчение, потому что после этого мне было неловко с ней общаться.

Знаю также, жестоко было с моей стороны заставлять тебя дружить с ней, чтобы она могла оставаться у нас на ночь. Я думал, что усвоил этот урок, и никогда больше не просил тебя о таких вещах.

Но получается, что урока я не усвоил. Я бы хотел, чтобы ты сегодня была здесь, в основном из эгоистических побуждений: я бы все отдал, чтобы ты подружилась со Скай. После сегодняшней утренней пробежки с ней я понял, какая она вспыльчивая, безрассудная, упрямая и офигенно классная. Мне так хочется перестать думать о ней, но я не могу. Будь ты со мной, я бы попросил тебя подружиться с ней, чтобы у нее был повод прийти к нам домой. И пусть нам сейчас восемнадцать, а не четырнадцать. Мне нужен предлог для разговора с ней. Хочу дать ей еще один шанс услышать меня, но не знаю, как к этому подступиться. Не хочу делать этого в школе, а мы больше не бегаем вместе. Не могу придумать ничего лучше, как просто подойти к ее дому и постучать в дверь.

Погоди. Это, в общем-то, неплохая идея.

Спасибо, Лесс.

Х.

Глава 13

– Мы сегодня идем куда-нибудь? – спрашиваю я Дэниела по пути на парковку.

Обычно в пятницу вечером мы куда-нибудь ходим, но сегодня я надеюсь, что он скажет «нет». На днях я решил, что пойду сегодня к Скай домой и попробую поговорить с ней. Не знаю, хорошая ли это идея, но если я хотя бы не попытаюсь, то свихнусь.

– Не могу, – отвечает Дэниел. – Встречаюсь с Вэл. Можем придумать что-нибудь завтра вечером. Я позвоню.

Я киваю, и он идет к своей машине, а я открываю дверь своей, но медлю, увидев краем глаза машину Скай. Облокотившись на нее, она разговаривает с Грейсоном.

Судя по всему, они, вероятно, не только разговаривают.

Я бы покривил душой, если бы не признался, что напрягаюсь каждой мышцей тела, видя, как он лапает ее. Положив руку на дверь, я наблюдаю за ними, зачем-то занимаюсь самоистязанием.

С расстояния не заметно, чтобы ей это нравилось: она отталкивает его и отходит. Пока он что-то говорит, она смотрит на него, потом он пододвигается к ней и снова обнимает. Я отхожу на шаг от своей машины, приготовившись пересечь парковку и оттащить от нее этого тупого придурка. Она явно не хочет, чтобы он к ней прикасался, но потом уступает, и я делаю шаг назад. Как только он наклоняется, чтобы поцеловать ее, мне приходится отвернуться.

Смотреть на это физически невозможно. Я ее не понимаю. Не понимаю, что она в нем нашла, и совершенно не понимаю, почему она как будто не выносит меня, притом что он настоящий козел.

Может быть, я ошибаюсь на ее счет. Может, она на самом деле такая же, как все. Может, я ради себя самого надеялся, что она другая.

А может быть, и нет.

Снова смотрю на них, наблюдая за ее реакцией на то, что он с ней делает. Он по-прежнему обнимает ее и как будто целует в шею, или плечо, или хрен его знает куда. Но я мог бы поклясться, что она закатывает глаза.

А сейчас она смотрит на свои часы, совсем не отвечая ему. Она опускает руки вдоль тела и стоит со смущенным видом.

Продолжаю наблюдать за ними, и меня все больше озадачивает ее равнодушие. На ее лице отражается скука, но лишь до того момента, когда она встречается со мной взглядом. Все ее тело напрягается, глаза округляются. Она моментально отводит взгляд и отталкивает Грейсона. Повернувшись к нему спиной, садится в машину. Я слишком далеко от них и не слышу, что она ему сказала, но она уезжает прочь, а он машет руками – значит, хотел услышать совсем другое.

Улыбаюсь.

Я по-прежнему смущен, по-прежнему разозлен и заинтригован и по-прежнему намерен появиться сегодня вечером на пороге ее дома. В особенности после тех вещей, свидетелем которых только что стал.

* * *

Нажимаю кнопку дверного звонка и жду.

Сейчас я настоящий комок нервов, поскольку не представляю, как она отреагирует на мое появление. Даже не знаю, что, черт возьми, скажу, когда она наконец откроет дверь.

Немного подождав, звоню еще раз. Уверен, меньше всего она ожидает увидеть здесь в пятницу вечером именно меня.

Блин! Сегодня же вечер пятницы. Вероятно, ее нет дома.

Слышу приближающиеся шаги, и вот дверь открывается. Она стоит передо мной в неописуемом виде. Волосы забраны назад, но несколько прядей падают на лицо. Нос, щеки и даже часть волос припорошены мукой. Вид у нее прелестный. И ошарашенный.

Через пару секунд до меня доходит, что, раз уж я появился в ее доме, мне первому надо заговорить.

Господи, почему любая мелочь в ней сбивает меня с толку?

– Привет, – говорит она.

Ее спокойный голос действует на меня как глоток свежего воздуха. Похоже, она не злится, что я пришел без приглашения.

– Привет.

Воцаряется еще одна неловкая пауза, и Скай наклоняет голову набок:

– Гм…

Она прищуривается и морщит нос, и я догадываюсь, что она не знает, о чем говорить дальше.

– Ты занята? – По беспорядку в ее одежде и прическе я понимаю, что она поглощена каким-то занятием.

Она оглядывается на кухню, потом вновь смотрит на меня:

– Типа того.

Типа того.

Я принимаю ее ответ буквально. Очевидно, она старается не быть грубой, но я вижу: эта моя глупая идея прийти без приглашения действительно… была глупой.

Оборачиваюсь на машину у себя за спиной, пытаясь оценить длину пути позора.

– Угу. – Через плечо я указываю на машину. – Тогда я… пойду.

Начинаю спускаться с крыльца и поворачиваюсь к машине, жалея, что выставил себя таким дураком.

– Нет, – поспешно произносит она. Потом отступает назад и открывает для меня дверь. – Входи, но тебя могут припахать к работе.

Я моментально испытываю облегчение, киваю и вхожу в дом. Окидываю гостиную быстрым взглядом и убеждаюсь, что она дома одна. Надеюсь, что так, в этом случае нам будет легче объясниться.

Она обходит меня, направляясь на кухню. Потом берет мерный стакан и продолжается свои занятия. Молча стоит ко мне спиной. Я медленно вхожу и вижу разложенные на столешнице испеченные вкусности.

– Готовишься к распродаже домашней выпечки? – спрашиваю я, обходя барную стойку, чтобы не созерцать только ее спину.

– Мама уехала на выходные. – Скай поднимает на меня глаза. – Она противница сахара, в ее отсутствие я отрываюсь.

Ее матери нет в городе, и она печет? Мне действительно не понять эту девчонку. Протягиваю руку к тарелке с печеньем и беру одно, взглядом спрашивая разрешения.

– Угощайся. Но имей в виду: раз я люблю печь, это не значит, что я большая мастерица.

И она переключается на миску перед собой.

– Значит, дом в твоем распоряжении и ты посвящаешь вечер пятницы выпечке? Типичный тинейджер, – поддразниваю я, откусываю от печенья, и бог мой! Она умеет печь. Теперь она нравится мне еще больше.

– Что мне ответить? – Она пожимает плечами. – Я бунтарская натура.

Я улыбаюсь, снова смотрю на тарелку с печеньем. Там этих штучек больше десятка, и, пока она не выгнала меня из дома, я рассчитываю съесть по меньшей мере половину. Хорошо бы еще к ним молока.

Она по-прежнему поглощена манипуляциями с миской, так что я решаю сам найти стакан.

– Молоко есть? – спрашиваю я, направляясь к холодильнику.

Она не отвечает, и я открываю холодильник, достаю молоко и наливаю себе стакан. Доедаю печенье, потом запиваю молоком. Морщусь, потому что это не молоко, а хрен знает что. Или оно испортилось. Перед тем как закрыть холодильник, смотрю на этикетку. Это миндальное молоко. Не хочу быть грубым, так что делаю еще один глоток и оборачиваюсь.

Подняв брови, Скай смотрит на меня в упор. Я улыбаюсь:

– К печенью всегда предлагают молоко. Хозяйка из тебя никудышная. – Хватаю очередное печенье и сажусь.

Она ухмыляется, а потом вновь поворачивается лицом к барной стойке.

– А я оставляю гостеприимство для приглашенных гостей.

– А-а! – смеюсь я.

Приятно слышать сарказм в ее голосе: это помогает мне расслабиться. Она включает миксер, сосредоточенно глядя на посудину перед собой. Мне нравится, что она не спросила, зачем я явился. Знаю, ей любопытно, что я здесь делаю, но я также знаю, что она невероятно упряма и наверняка не станет спрашивать.

Она выключает миксер и снимает лезвия, потом подносит одно ко рту и облизывает его.

Охренеть!

Я ловлю ртом воздух.

– Хочешь? Это немецкий шоколад.

– До чего любезно с твоей стороны.

– Заткнись и облизывай, а не то оставлю себе, – лукаво произносит она. Потом с улыбкой подходит к шкафчику и наполняет стакан водой. – Хочешь запить или будешь притворяться, что тебе нравится эта веганская гадость?

Я смеюсь и моментально пододвигаю к ней стакан:

– Я старался не подавать виду, но больше не могу это пить. Да, воды. Пожалуйста.

Она со смехом наливает мне воды, потом садится напротив. Берет шоколадное печенье с орехами и откусывает, не отрывая от меня взгляда. Она молчит, но я знаю: ей любопытно, зачем я здесь. Восхитительное упрямство: она еще не спросила меня об этом.

Понимаю, мне следует объяснить, почему я свалился на нее, как снег на голову, но я сам немножко упрямый, и мне хочется еще потянуть. Я даже кайфую от этого.

Мы молча пялимся друг на друга, пока она доедает свое печенье. Скай смотрит на меня с полуулыбкой, и от этого мой пульс учащается. Боюсь, если не отведу взгляд, то выпалю сразу все, что хочу сказать.

Чтобы этого не случилось, встаю и захожу в гостиную, желая осмотреться. Не могу больше наблюдать за тем, как она ест. Мне надо сосредоточиться на цели своего визита, потому что я уже начинаю о ней забывать.

На стенах висят фотографии, и я подхожу ближе, чтобы рассмотреть их. Фотографии, на которых она младше, чем сейчас, просто завораживают меня. Она действительно вылитая Хоуп.

Просто нереально смотреть в большие карие глаза маленькой девочки на фотоснимке. Если бы не тот факт, что на нескольких фотографиях она снята со своей матерью, я был бы убежден, что она и есть Хоуп.

Но она не может быть Хоуп, потому что мать Хоуп умерла, когда та была совсем маленькой. Если только Карен не мать Скай.

Меня бесит, что я продолжаю об этом думать.

– Твоя мама молодо выглядит, – говорю я, замечая небольшую разницу в возрасте между ними.

– Да, она молодая.

– Ты не похожа на нее. Наверное, в отца?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. – Я не помню его.

Говоря это, она хмурится, но мне любопытно, почему она не помнит, как он выглядит.

– Умер?

Она вздыхает. Видно, что ей неприятно говорить об этом.

– Не знаю. Я его не видела с пяти лет.

Ясно, она не хочет говорить на эту тему. Возвращаюсь на кухню и занимаю свое место.

– И это все? Не будет никакой истории?

– О, история есть. Просто не хочу рассказывать.

Я вижу, что сейчас мне из нее ничего не вытянуть, поэтому меняю тему разговора.

– Печенье у тебя очень вкусное. Зря ты недооцениваешь свои кулинарные способности.

Она улыбается, но в это время звучит сигнал телефона на столешнице, и улыбка исчезает. Я смотрю на сотовый, а Скай вскакивает и бросается к плите. Распахивает дверцу, чтобы взглянуть на торт, и тут я понимаю, что она приняла этот сигнал за таймер духовки.

Беру телефон, когда она закрывает духовку и поворачивается ко мне.

– Тебе пришло сообщение. – Я смеюсь. – «Торт отличный».

Она закатывает глаза и бросает на столешницу прихватку, потом садится на свое место. Меня заинтриговал ее сотовый, тем более что раньше она говорила мне, будто у нее его нет.

– Я думал, тебе не разрешают пользоваться телефоном. – Я прикасаюсь к экрану и прокручиваю сообщения. – Или это просто жалкий предлог, чтобы не дать мне номер?

– Мне действительно не разрешают. На днях мне его подарила лучшая подруга. С него можно только посылать эсэмэски.

Я поворачиваю телефон дисплеем к ней:

– Что это за сообщения, черт возьми? – Я читаю вслух: – «Скай, ты прекрасна. Ты, пожалуй, самое совершенное существо во всей вселенной, и тому, кто с этим не согласится, не поздоровится». – Я украдкой смотрю на Скай, еще больше заинтригованный этой девчонкой. – О господи! Они все такие. Только не говори, что сама посылаешь их себе для повышения самооценки.

Она со смехом выхватывает телефон у меня из рук:

– Перестань. Не надо портить кайф.

– Бог мой, так и есть? Все эсэмэски от тебя?

– Нет, – обиженно произносит она. – От Сикс. Она моя лучшая подруга, которая уехала от меня на край света. И она скучает и не хочет, чтобы я грустила, поэтому каждый день посылает мне что-то приятное. По-моему, очень мило.

– Нет, ты так не думаешь. Ты считаешь их дурацкими и, вероятно, даже не читаешь.

– У нее самые хорошие побуждения. – Скай с независимым видом скрещивает руки на груди.

– Они тебе навредят, – поддразниваю я. – Смотри, как бы не лопнуть от раздувшегося самомнения!

Прокручиваю дисплей на ее сотовом и набиваю в свой телефон ее номер. Смешно было бы уйти отсюда без этого, и у меня появился подходящий предлог заполучить его.

– Придется исправить эту ситуацию, пока тобой не завладела мания величия. – Я отдаю ей сотовый и посылаю эсэмэску.

Твое печенье дерьмо. И не такая уж ты хорошенькая.

– Лучше? – спрашиваю я. – Гонору поубавилось?

Она со смехом кладет телефон на столешницу.

– Ты знаешь, как угодить девушке. – Она входит в гостиную и поворачивается ко мне. – Хочешь посмотреть дом?

Я не колеблюсь ни минуты. Конечно, я хочу пройтись по ее дому. Следую за ней и слушаю пояснения. Делаю вид, будто мне интересно, но на самом деле могу лишь сосредоточиться на звуке ее голоса. Пусть бы она говорила хоть всю ночь, я бы не устал ее слушать.

– Моя комната. – Она распахивает дверь спальни. – Будь как дома, но помни, что здесь нет совершеннолетних. Держись подальше от кровати. Мне запретили беременеть на выходных.

– Только на этих? – Я задерживаюсь в дверях и смотрю на нее. – Значит, планируешь залететь в следующие?

Она улыбается, а я захожу в ее комнату.

– Не-а. Подожду, пожалуй, еще несколько недель.

Мне не следует быть здесь. С каждой минутой, проведенной со Скай, она нравится мне больше и больше. Сейчас я нахожусь в ее комнате, и во всем доме нет никого, кроме нее и меня, не говоря уже о том, что нас разделяет кровать, от которой она посоветовала держаться подальше.

И чего меня сюда занесло?

Я пришел сюда показать ей, что я хороший парень, а не плохой. Почему же я смотрю на ее кровать и меня посещают совсем не хорошие мысли?

– Мне восемнадцать, – говорю я, не в силах унять воображение, рисующее ее в постели.

– Везет тебе! – смущенно произносит она.

Для объяснения я с улыбкой киваю на ее кровать:

– Ты велела держаться подальше от кровати, потому что здесь нет совершеннолетних.

Она цепенеет и судорожно вздыхает.

– О-о, – немного взволнованно произносит она, – я имела в виду девятнадцать.

Я в восторге от ее ответа, поэтому пытаюсь сосредоточиться на цели своего визита.

Действительно, зачем я здесь? Ибо в голове крутится одна мысль: постель, постель, постель.

Я здесь для того, чтобы изложить свою точку зрения. Необходимую, важную точку зрения. Отхожу как можно дальше от кровати и оказываюсь у окна.

Того самого окна, о котором я так много слышал за последнюю неделю в школе. Поразительно, какие вещи можно узнать, если просто молчишь и слушаешь.

Я высовываю голову и осматриваюсь по сторонам, потом отодвигаюсь от окна. Мне не нравится, что она не закрывает его. Это небезопасно.

– Это и есть скандально известное окно?

Если это замечание не направит разговор в нужную сторону, то не знаю даже, как мне быть.

– Чего тебе надо Холдер? – выпаливает она.

Поворачиваюсь к ней и вижу ее сердитый взгляд.

– Я что-то не то сказал, Скай? Или соврал, или выдумал?

Она сразу же подходит к двери и распахивает ее:

– Ты неспроста это сказал и дождался желаемой реакции. Доволен? Теперь можешь уходить.

Мне не нравится, что я разозлил ее, но я игнорирую ее требование. Отвернувшись, я подхожу к кровати сбоку и беру книгу. Небрежно листаю, а тем временем обдумываю, как начать разговор.

– Холдер, очень прошу тебя. Пожалуйста, уходи.

Я кладу книгу на место и сажусь на кровать. Скай уже и так разозлилась на меня, так что хуже не будет.

Она бросается к кровати и дергает меня за ноги, желая стащить на пол. Потом хватает меня за кисти, пытаясь приподнять с кровати, но я тащу ее к себе и переворачиваю на спину, прижимая ее руки к матрасу.

Теперь, когда она вне себя от злости, самое время рассказать ей то, ради чего я сюда пришел. Что я не плохой парень. Что я не был в колонии для несовершеннолетних. И тому парню от меня досталось не потому, что он был геем.

Но сейчас я прижимаю ее к матрасу, не имея представления, как до этого дошло. И черт бы меня побрал, если я сейчас в состоянии сформулировать хоть одну мысль! Она не пытается высвободиться, и мы пристально смотрим друг на друга, словно подначивая один другого пошевелиться первым.

Сердце сильно колотится в груди, и если я сейчас не отодвинусь от нее, то сделаю что-нибудь с ее губами и получу оплеуху.

Или ответный поцелуй.

Мысль заманчивая, но я не решаюсь. Отпускаю ее руки и провожу большим пальцем по кончику ее носа.

– Мука́. – Я отодвигаюсь от Скай и прислоняюсь к спинке кровати. – Достала меня.

Она не шевелится. Тяжело дыша, глазеет в потолок. Не знаю, о чем она думает, но больше не пытается выставить меня из комнаты, и это хорошо.

– Я не знал, что он гей.

Она поворачивает ко мне голову, все так же лежа на спине. Ничего не говорит, и я пользуюсь ее вниманием, чтобы подробно все объяснить.

– Я избил его, потому что он был урод. Я понятия не имел, что он гей.

Она без выражения смотрит на меня, потом снова поворачивается к потолку. Даю ей время обдумать мои слова. Она либо поверит мне, и ей станет стыдно, либо не поверит и будет продолжать злиться. В любом случае я не хочу, чтобы ей было стыдно или чтобы она злилась. Но в этой ситуации не остается других вариантов.

Молчу, ожидая хоть какого-то ответа.

Из кухни доносится звук, скорее напоминающий таймер духовки, чем сотовый.

– Торт!

С воплем она вскакивает и выбегает из спальни, а я остаюсь лежать в ее комнате на ее кровати. Закрываю глаза и прислоняюсь головой к спинке.

Я хочу, чтобы она мне поверила. Хочу, чтобы она мне доверяла и чтобы узнала правду о моем прошлом. Что-то подсказывает мне, что она не похожа на других людей, которых я встречал и которые разочаровывали меня. Просто я надеюсь, что не ошибаюсь на ее счет, поскольку мне нравится быть рядом с ней. Она заставляет почувствовать, что у меня есть цель. Больше года в моей жизни не было цели.

Я поднимаю взгляд: она входит с застенчивой улыбкой. Во рту у нее печенье, а другое в руке. Она протягивает его мне и плюхается на кровать рядом со мной. Со вздохом ложится головой на подушку.

– Пожалуй, мои слова о придурке, который ненавидит геев, были резковатыми. На самом деле ты никакой не темный гомофоб, отсидевший в колонии?

Миссия выполнена.

И это оказалось гораздо проще, чем я предполагал.

Я с ухмылкой растягиваюсь на кровати с ней рядом.

– Не. Вовсе нет. Весь прошлый год я жил с отцом в Остине. Не знаю, откуда взялась эта история с колонией.

– Почему ты не защищаешься от лжи?

Какой странный вопрос из уст человека, который целую неделю не защищался. Я бросаю на нее взгляд:

– А ты почему?

Она молча кивает:

– Туше.

Мы оба вновь глазеем на потолок. Я рад, что ее легко удалось переубедить и она не спорила, в особенности учитывая ее упрямство.

Рад, что не ошибся на ее счет.

– Твой комментарий по поводу окна? – спрашивает она. – Ты просто намекал на сплетни? И никакой подлости с твоей стороны?

Меня бесит, что она считала меня подлым, пусть даже на миг. Не хочу, чтобы она думала так обо мне.

– Я не подлец, Скай.

– Ты назойлив. По крайней мере, в этом я права.

– Я бываю назойливым, но не подлец.

– Ну а я не шлюха.

– И я не придурок, ненавидящий геев.

– Ну, все выяснили?

– Пожалуй, да, – смеюсь я.

На миг воцаряется тишина, а потом она делает глубокий вдох:

– Холдер, прости меня.

– Ладно, Скай, ладно.

Я пришел сюда не за извинением. Не хочу, чтобы она чувствовала себя виноватой.

Она ничего не говорит, и мы оба продолжаем глазеть на звезды. Я испытываю неловкость, потому что сейчас мы лежим на ее кровати, и, как бы я ни старался не замечать влечения к ней, это нелегко, когда она так близко.

Интересно, считает ли она меня привлекательным. Я почти уверен, что да, поскольку замечаю всякие мелочи, которые она пытается скрыть, когда я рядом. Как в тот раз, когда она пялилась на мою грудь во время пробежки. Или как у нее перехватывает дыхание, когда я наклоняюсь к ней. Или как она всегда сдерживает улыбку, когда пытается разозлиться на меня.

Не знаю, что она обо мне думает и что чувствует, но одно знаю точно: она определенно не равнодушна ко мне, как к Грейсону, что видно по ее поведению.

Думая о случае на парковке и о том, что всего несколько часов назад она целовалась с ним, кривлю губы в ухмылке. Наверное, не стоит ее об этом спрашивать, но мне ужасно претит мысль, что она кого-то целует, в особенности Грейсона. И если когда-нибудь выпадет шанс целовать ее, мне необходимо знать, что с ним у нее этого больше не будет.

Никогда.

– Хочу спросить тебя кое о чем, – начинаю я, мысленно готовясь и зная, что она наверняка не захочет об этом говорить. Но мне надо знать, что она чувствует. Делаю глубокий вдох и поворачиваюсь на бок лицом к ней. – Почему ты позволила Грейсону так обращаться с тобой на парковке?

Она морщится и слегка качает головой:

– Я уже говорила. Он не мой бойфренд, и не он подбил мне глаз.

– Я спрашиваю не из-за этого, а потому, что видел твою реакцию. Он тебя раздражал. Ты даже заскучала. Просто пытаюсь понять, почему ты позволяешь ему делать все эти вещи, если не хочешь, чтобы он к тебе прикасался.

Она на секунду умолкает.

– Неужели мое равнодушие было настолько очевидным?

– Ага. Даже с расстояния в пятьдесят ярдов. Удивляюсь, почему он не понял намека.

Она моментально поворачивается на бок и опирается на локоть:

– Сама удивляюсь. Уж сколько раз я отшивала его, но он не может остановиться. Все это жалко и неприятно.

Не могу даже описать, до чего здорово слышать эти слова.

– Да зачем же тогда позволяешь?

Она не отводит взгляда, но не отвечает мне. Мы так близко друг от друга. На ее кровати. Ее губы совсем рядом.

Так близко.

Мы оба почти одновременно поворачиваемся на спину.

– Сложно объяснить, – говорит она.

В ее голосе слышится грусть, а я пришел сюда определенно не для того, чтобы заставить ее грустить.

– Не надо ничего объяснять. Мне просто стало любопытно. Это действительно не мое дело.

Она подкладывает руки под голову.

– У тебя были серьезные отношения с девушкой?

Я не имею представления, к чему она клонит, но необходимо поддержать разговор.

– Угу. Надеюсь, ты не собираешься выспрашивать подробности…

– Я не потому спрашиваю. – Она качает головой. – Что ты чувствовал, когда целовал ее?

Определенно не понимаю, к чему она клонит, но все же стараюсь ответить. Это самое меньшее, что я могу сделать, раз уж пришел сюда без приглашения, потом едва не подпортил ее репутацию, пытаясь растолковать свою точку зрения.

– Хочешь, чтобы я ответил честно?

– Только этого я и хочу, – повторяет она мои слова.

– Хорошо, – ухмыляюсь я. – Пожалуй, испытывал сексуальное возбуждение.

При этих словах она судорожно вздыхает, клянусь! Правда, быстро приходит в себя.

– У тебя бывает нервный озноб, потные ладони, учащенное сердцебиение и все такое прочее? – спрашивает она.

– Угу. Не со всякой, но со многими.

Она наклоняет ко мне голову и вопросительно поднимает брови, что вызывает у меня улыбку.

– Не так уж много их было, – говорю я.

По крайней мере, я не считаю, что их было много. Не знаю, что в данном вопросе значит «много», и к тому же разные люди имеют разные мерки.

– В чем твоя проблема? – спрашиваю я и вздыхаю с облегчением, потому что она не просит меня уточнить, сколько именно их было.

– Проблема в том, что я не испытываю ничего подобного. Когда я встречаюсь с парнями, то совсем ничего не чувствую. На меня находит оцепенение. Поэтому иногда я даю волю Грейсону. Не потому, что мне это нравится, а потому, что приятно ничего не чувствовать.

Я совершенно не ожидал подобного ответа. Сомневаюсь, что он мне нравится. То есть прекрасно, что она ничего не испытывает к Грейсону, но какого черта она разрешает ему добиваться своего?

Не радует ее признание, что она никогда ничего не чувствует, но могу честно сказать: когда я рядом с ней, дело обстоит иначе.

– Знаю, что это полная чушь, и не думай, я не лесбиянка, – смущенно произносит она. – Просто до тебя меня ни к кому не влекло. Почему – не знаю.

Я быстро поворачиваюсь и смотрю на нее, думая, что неправильно ее понял. Но по тому, как она поспешно закрывает лицо рукой, я догадываюсь: я все понял правильно.

Ее ко мне влечет.

И она не собиралась в этом признаваться.

Но это случайное признание может изменить мою жизнь.

Беру ее за запястье и отвожу руку от лица. Знаю, что сейчас она смущена, но не собираюсь оставить ее слова без внимания.

– Тебя ко мне влечет?

– О господи! – сокрушается она. – Твоему самомнению это явно не пойдет на пользу.

– Похоже на то, – со смехом соглашаюсь я. – Давай-ка скорее обидь меня, пока оно не выросло до размеров твоего.

– Тебе нужно постричься, – выпаливает она. – У тебя волосы в жутком состоянии. Они лезут тебе в глаза, ты начинаешь косить и постоянно отводишь их с лица, как Джастин Бибер, а это очень отвлекает.

Я знаю, что у нее нет доступа к Интернету, и не придаю значения тому, что Джастин Бибер уже давно постригся. Тяну себя за волосы и снова падаю на подушку.

– Чувак! Зачем же так обижать? Похоже, ты давно об этом думаешь.

– С понедельника.

– Мы и познакомились в понедельник. Так что формально ты преисполнилась ненавистью к моим волосам с момента знакомства.

– Не говори ерунды.

Я смеюсь. Интересно, можно ли влюбиться за какое-то одно свойство, или влюбляешься сразу в человека в целом? Потому что мне кажется, я влюбился в ее ум. И резкость. И возможно, в ее губы, но я не позволю себе долго пялиться на них.

Черт! Я насчитал в ней уже три привлекательных свойства, а нахожусь здесь всего час.

– Не могу поверить, что ты считаешь меня горячим, – нарушая молчание, говорю я.

– Заткнись.

– Наверное, ты тогда притворилась, будто упала в обморок, чтобы тебя подхватили горячие, потные мужские руки.

– Заткнись.

– Могу поспорить, ты мечтаешь обо мне по ночам, прямо в этой постели.

– Замолчи, Холдер.

– Возможно, ты даже…

Она зажимает мой рот ладонью:

– Ты гораздо сексуальнее, когда молчишь.

Я умолкаю, но только потому, что хочу насладиться успехами этого вечера. Все вышло гораздо лучше, чем я мог ожидать. С каждым мгновением она нравится мне больше и больше. Мне нравится ее чувство юмора и то, как она понимает меня. Она первая девушка, которая не заставила меня пожалеть о затраченных усилиях.

– Мне скучно, – говорю я в надежде, что вместо разглядывания потолка она предложит какое-нибудь другое, более интересное занятие.

Хотя, если придется выбирать из двух вещей: ночь напролет пялиться в потолок или идти домой – я с радостью выберу первое.

– Так иди домой.

– Не хочу, – решительно говорю я. Я отлично провожу время и не хочу уходить. – Чем ты развлекаешься? У тебя нет ни Интернета, ни телевизора. Ты что, просто сиднем сидишь целый день и думаешь, какой я горячий?

– Читаю. Много. Иногда пеку. Иногда бегаю.

– Читаешь, печешь и бегаешь. И мечтаешь обо мне. Какая у тебя захватывающая жизнь.

– Мне нравится.

– Мне тоже, в общем-то, нравится.

И это правда. У нас уже есть совместные пробежки. Она может этого не осознавать, но нас объединяют мечтания. Я не пеку, но мне нравится, как печет она.

Чтение – иное дело. Я читаю по мере необходимости, но это бывает нечасто. Но у меня вдруг возникает желание узнать обо всем, что интересует ее: например, о книгах. Протягиваю руку за томом на ночном столике:

– Вот, почитай.

– Хочешь, чтобы я почитала вслух? Тебе настолько скучно?

– Чертовски.

– Это роман.

Она произносит это слово как предупреждение.

– Я уже сказал. Чертовски скучно. Читай.

Она пожимает плечами и поправляет подушку, потом начинает:

– «Через три дня после моего рождения регистратура роддома все-таки заставила их сделать выбор. Родители решили взять первые три буквы от обоих имен и сошлись на компромиссном варианте – Лейкен…»[1]

Она продолжает читать, и я не останавливаю ее. Прослушав несколько глав, я так и не понял, чем вызван мой скорострельный пульс – ее голосом или сексуальным напряжением сюжета. Может быть, тем и другим вместе. Скай реально следует подумать о карьере чтеца, озвучивающего рекламные ролики, или аудиокниги, или что-то в этом роде, потому что ее голос…

«Он бесшумно пересекает комнату…»

Ее голос замирает.

«…и наклоняется, чтобы схватить…»

И она… отключается. Книга падает ей на грудь, и я тихо смеюсь, но не встаю, потому что, если она заснула, это не значит, что я готов уйти.

Лежу рядом с ней с полчаса, снова убеждаясь, что я определенно влюблен в ее рот. Смотрю, как она спит, и тут пищит мой телефон. Немного отодвигаю ее от себя и достаю из кармана аппарат. Это пишет Дэниел.

Чувак, Вэл слетела с катушек. Кажется, я около «Беркер гинг», приезжай за мной, не могу рулить. Я напился и ненавижу ее.

Сразу же отвечаю.

Хорошая мысль. Оставайся на месте. Приеду через полчаса.

Засовываю телефон в карман, но он опять пищит, сообщая о новой эсэмэске.

Холдер?

Качаю головой и отправляю ответную эсэмэску со словом «Да?». Он немедленно отвечает.

О-о, это хорошо. Хотел убедиться, что это ты, чувак.

Боже правый! Он не просто напился.

Я встаю и беру у Скай книгу, кладу на ночной столик, заложив страницу, чтобы был предлог вернуться завтра. Потом иду на кухню и минут десять посвящаю наведению порядка. Клянусь, можно подумать, она обратила свое негодование на муку, если учесть то количество, которое мне пришлось вымести. Завернув всю еду в пищевую пленку (минус несколько конфискованных печенек), я возвращаюсь в ее спальню и сажусь на край кровати.

Она храпит.

Меня это умиляет.

Блин! Уже четыре привлекательных свойства.

Мне действительно пора.

Перед тем как уйти, я медленно наклоняюсь вперед, боясь разбудить ее. Не могу покинуть ее, не бросив пробный шар. Продолжаю медленно наклоняться к ней и, прикоснувшись губами к ее рту, целую ее.

Глава 13 1/2

Лесс…

Скай, Скай, Скай, Скай, Скай, Скай, Скай…

Ладно. Кажется, я привык, но у меня такое ощущение, что какое-то время я буду говорить только о ней. О господи, Лесс! Не могу объяснить, насколько совершенна эта девушка. А когда я говорю «совершенна», я подразумеваю «несовершенна», потому что многое в ней не так, как у людей. Но то, что в ней не так, привлекает меня, делая ее идеальной в моих глазах.

Она обращается со мной нарочито резко, и это мне нравится. Она упряма, и это мне тоже нравится. Она самоуверенна и иронична, и каждая ее остроумная фраза ласкает мой слух, потому что именно это мне и надо. Она мне нужна такой, и я совсем не хочу видеть ее другой. Я бы не изменил в ней ни единой черты.

Правда, одно меня в ней беспокоит: то, что она так бесчувственна. Это было заметно, когда я видел ее с Грейсоном, но когда она со мной, все иначе. Я почти уверен: ко мне она относится по-другому, но я покривил бы душой, если бы сказал, что не расстроюсь, если она ничего не почувствует, когда я ее поцелую. Потому что, черт подери, Лесс, я до одури хочу поцеловать ее, но слишком боюсь. Боюсь, что, если потороплюсь с этим поцелуем, он будет для нее таким же, как все прочие. То есть никаким.

А я не хочу, чтобы она ничего не почувствовала, когда я ее поцелую. Я хочу, чтобы она почувствовала все.

Х.

Глава 14

Эсэмэска Дэниела.

Что собираешься делать вечером?

Извини. Планы.

Какого хрена! Девчонки? Нет! Я. Ты. Планы.

Не могу. Скорей всего, пойду на свиданку.

Скай?

Угу.

Можно мне прийти?

Нет.

Тогда можно я буду твоей девчонкой в следующую субботу?

Конечно, детка.

Жду с нетерпением, сладенький.

Посмеявшись над посланиями Дэниела, очищаю дисплей и нахожу номер Скай. Я не общался с ней с того момента, как она заснула рядом со мной вчера вечером, так что не уверен, захочет ли она увидеть меня сегодня.

Когда приходить? Не подумай, что мне невтерпеж. Ты ужасная зануда.

Послав эсэмэску, я получаю сообщение от неизвестного мне номера.

Если ты путаешься с моей подругой, плати за время и не трать мое, козел.

Единственный известный мне человек с предоплаченными минутами – это Скай. А она сказала, что ее лучшая подруга купила ей телефон, и я всерьез надеюсь, что эта эсэмэска от лучшей подруги, а не от кого-то другого. Немедленно шлю ответ, надеясь разузнать что-то новое.

Как мне получить еще минут?

Как только я нажимаю на клавишу, приходит ответ от Скай.

Приходи в семь. И принеси что-нибудь поесть. Я не собираюсь для тебя готовить.

Грубо.

Но мне нравится.

* * *

Когда я был в продовольственном магазине, она послала мне другую эсэмэску с просьбой поспешить. Мне в самом деле нравится ее нетерпение поскорее со мной увидеться. Ужасно нравится. И она сама мне ужасно нравится. Как и все эти выходные.

Звоню в дверь, она открывается почти сразу. Едва увидев меня, Скай улыбается, и я еле слышно чертыхаюсь, потому что улыбка – еще одна ее черта, в которую я влюблен. Она бросает взгляд на пакеты с продуктами у меня в руках и вопросительно поднимает брови.

– Кто-то же должен быть гостеприимным, – пожимаю я плечами, поднимаюсь по ступеням и проскальзываю мимо нее прямо на кухню. – Надеюсь, ты любишь спагетти с фрикадельками, потому что именно это я приготовлю.

– Ты собираешься приготовить мне ужин? – скептически спрашивает она за моей спиной.

– Вообще-то, я буду готовить для себя, но, если хочешь, можешь присоединиться. – Я с улыбкой смотрю на нее, давая понять, что шучу.

– Ты всегда такой язвительный?

– А ты? – снова пожимаю я плечами.

– Ты всегда отвечаешь на вопрос вопросом?

– А ты?

Она хватает со стойки полотенце и швыряет в меня, но я увертываюсь.

– Хочешь выпить? – спрашиваю я.

– Предлагаешь мне чего-нибудь выпить в собственном доме?

Я подхожу к холодильнику и обшариваю полки, но выбор невелик.

– Хочешь поганого молока или газировки?

– У нас есть даже газировка?

Я осматриваю дверцу холодильника и улыбаюсь ей:

– Может хоть один из нас произнести фразу без вопроса?

– Не знаю, а разве может?

– И долго еще будем играть в эту игру? – Я достаю из холодильника последнюю бутылку газировки. – Тебе со льдом?

– А ты будешь со льдом?

Черт возьми, до чего сообразительная!

– Лед добавить?

– Ты любишь со льдом?

Проворная! Это впечатляет.

– У тебя хороший лед?

– Скажи, ты предпочитаешь дробленый лед или в кубиках?

Я чуть не отвечаю, что в кубиках, но спохватываюсь: это будет уже не вопрос. Прищурив глаза, смотрю на нее:

– Никакого льда тебе.

– Ха! – злорадно произносит она. – Я выиграла.

– Я позволил тебе выиграть, потому что мне жаль тебя. – Снова направляюсь к плите. – С таким храпом нужны положительные эмоции.

– Знаешь, приколы смешные только в форме эсэмэсок.

Она встает и подходит к холодильнику за льдом, а я в то же время собираюсь достать из него измельченный чеснок. Повернувшись ко мне спиной, она наполняет чашку льдом. Когда я подхожу к холодильнику, она поворачивается и смотрит на меня своими большими карими глазами, приоткрыв пухлые губы. Я делаю к ней шаг в надежде снова вызвать волнение. Мне нравится заставлять ее волноваться.

Поднимаю руку и, прижав ладонь к холодильнику, смотрю ей в глаза.

– Ты ведь понимаешь, что я шучу, да?

Судорожно вздохнув, она кивает. Я с улыбкой придвигаюсь к ней ближе:

– Ладно. На самом деле ты не храпишь. И даже чертовски очаровательна, когда спишь.

Не знаю, почему я сказал ей, что она не храпит. Может быть, не хочу, чтобы она догадалась, как долго я оставался в ее постели, глядя на нее спящую.

Она кусает нижнюю губу, беспомощно глядя на меня снизу вверх. Грудь ее поднимается, по коже бегут мурашки. Больше всего мне хочется сжать ее лицо в ладонях и поцеловать. Этот поцелуй нужен мне как воздух.

Но я уже сказал себе, что не стану этого делать.

Это, однако, не значит, что я не могу немного подшутить над ней. Приближаю губы почти к самому ее уху.

– Скай. Хочу, чтобы ты… – на секунду я умолкаю и жду, когда она затаит дыхание, – посторонилась. Мне нужно в холодильник.

Я медленно отодвигаюсь и наблюдаю за ее реакцией. Она цепляется за холодильник у себя за спиной, словно пытается удержаться на ногах.

Видя ее реакцию на мою близость, я улыбаюсь. Догадавшись, что я нарочно дразнил ее, она прищуривается, а я хохочу.

Она отталкивает меня и отходит к бару:

– Какой же ты козел!

– Извини, но блин! Ты до того на меня запала, что трудно не подразнить.

Я продолжаю смеяться, когда иду к плите с чесноком. Положив немного в кастрюлю, я украдкой смотрю на нее. От смущения она закрывает лицо руками, и мне сразу становится стыдно. Не хочу, чтобы она сомневалась в том, что интересует меня, поскольку уверен: она интересует меня гораздо больше, чем я – ее. Думаю, я не успел ей это объяснить, что несправедливо.

– Хочешь узнать кое-что?

Она поднимает на меня взгляд и качает головой:

– Пожалуй, нет.

– Тебе полегчает.

– Сомневаюсь.

Я смотрю на нее: она не улыбается, и от этого мне больно. Мне хотелось, чтобы все получилось легко, я не собирался обижать ее.

– Похоже, я тоже немного увлечен тобой, – признаюсь я в надежде, что она поймет: я не собирался смущать ее.

– Совсем немного? – лукаво спрашивает она.

Нет. Не немного. Адски сильно.

Продолжаю подготавливать продукты, чтобы начать готовку и чтобы можно было сесть и поговорить, пока еда будет вариться. Она молча сидит за барной стойкой, наблюдая, как я хожу по кухне. Мне нравится, что она наблюдает за мной без ложной скромности. Она пялится на меня так, словно не желает смотреть ни на что другое, и мне это нравится.

– Что значит «lol»?

– Ты это серьезно?

– Да, серьезно.

– Это значит «смейся громко». Пишешь это, когда считаешь что-то смешным.

– Ха, – говорит она. – Но это же глупо.

– Ага, довольно глупо. Но это всего лишь прием, и эти сокращения ускоряют набор сообщений, когда их освоишь. Например, OMG, и WTF, и IDK,[2] и…

– О боже, хватит! Тебе это щебетание не идет.

– Никогда больше не буду этого делать, – подмигиваю я. Подхожу к столешнице и вытаскиваю овощи из пакета. Потом ополаскиваю их, кладу перед собой разделочную доску и помидор. – Какой соус для спагетти ты любишь – с кусочками или однородный?

Она, задумавшись, смотрит мимо меня. Я жду, когда она очнется, но она все так же смотрит в пространство.

– Ты в порядке? – Я машу рукой у нее перед глазами. Она наконец выходит из прострации и поднимает на меня взгляд. – Ты где? Похоже, ты на время отключилась.

– Все нормально, – качает она головой.

Мне не нравится ее тон. Непохоже, чтобы у нее все было нормально.

– О чем задумалась, Скай?

Мне хочется знать, о чем она думает. А может, и не хочется: если она прикидывает, как бы избавиться от меня, то, пожалуй, постарается сделать вид, что все нормально.

– Обещаешь, что не будешь смеяться? – спрашивает она.

С облегчением перевожу дух: вряд ли она спросила бы меня об этом, если надеется, что я уйду. Но я не могу пообещать ей, что не буду смеяться, поэтому отрицательно качаю головой:

– Я говорил тебе, что всегда буду с тобой честным, поэтому – нет. Не могу обещать, потому что ты бываешь смешной, и это настраивает меня на провал.

– Ты всегда все усложняешь?

Я ухмыляюсь, но не отвечаю. Мне нравится, когда она злится на меня, поэтому нарочно молчу.

– Ну хорошо. – Она выпрямляется на стуле, делает глубокий вдох, словно готовясь к длинной речи, и я начинаю нервничать. – По правде, я ничего не понимаю в этих свиданиях – если это вообще свидание, – но знаю, что это не просто встреча двух друзей, поэтому начинаю думать о том, что случится дальше, когда тебе пора будет уходить; собираешься ты целовать меня или нет, вообще-то, я терпеть не могу сюрпризы, поэтому мне как-то неловко, ведь на самом деле я хочу, чтобы ты поцеловал меня, и это, наверное, наглость с моей стороны, но мне почему-то кажется, что ты тоже хочешь меня поцеловать, вот я и подумала, насколько было бы проще, если бы мы сейчас поцеловались и ты возился бы с ужином дальше, а я перестала бы прокручивать в голове всякие сценарии.

Не сомневаюсь, что не пришло еще время любить ее, но черт возьми! Ей бы надо перестать делать и говорить эти неожиданные вещи, которые вызывают у меня желание ускорить то, что происходит между нами. Потому что я хочу целовать ее, и заниматься с ней любовью, и жениться на ней, и чтобы она родила мне детей. И я хочу, чтобы все это произошло прямо нынешней ночью.

Но тогда мы лишим себя первого опыта, а первый опыт – это самое лучшее. Хорошо, что я терпелив.

Я опускаю нож на разделочную доску и смотрю ей в глаза:

– Это самая длинная фраза, которую мне доводилось слышать.

Мое замечание ей не нравится. Она фыркает и с недовольным видом откидывается на стуле.

– Расслабься.

Я смеюсь. Через минуту соус готов, и я ставлю на плиту пасту, чтобы мы могли спокойно поговорить. Потом вытираю руки о кухонное полотенце и кладу его на столешницу, после чего обхожу барную стойку и подхожу к Скай:

– Встань!

Она медленно встает, и я кладу руки ей на плечи, потом оглядываю комнату в поисках подходящего места, где я сообщу ей новость о том, что не собираюсь сегодня ее целовать. Несмотря на то что я очень этого хочу и знаю, что она тоже хочет, я все же намерен подождать.

Помнится, я говорил ей, что я не вредный, но не говорил, что не жестокий. И меня так забавляет, когда она взволнована, и я снова хочу заставить ее волноваться.

– Гм, – бубню я, делая вид, что ищу подходящее место, где буду ее целовать. Бросив взгляд в кухню, беру Скай за руки и тащу за собой. – Пусть холодильник снова послужит нам задником.

Прижимаю ее к холодильнику, и она не сопротивляется. Все это время она не сводит с меня пристального взгляда, и мне это нравится. Я упираюсь ладонями в холодильник с двух сторон от ее головы и медленно наклоняюсь к ней. Она закрывает глаза.

Мои глаза открыты.

Бросаю взгляд на ее губы. Благодаря поцелую, похищенному у нее прошлой ночью во сне, я имею представление, какие они мягкие. Но теперь мне любопытно узнать, каковы они на вкус. Меня одолевает сильное искушение наклониться еще на несколько дюймов и выяснить это, но я сдерживаюсь.

Это всего-навсего губы.

Я наблюдаю за ней еще несколько секунд, и она, не дождавшись поцелуя, распахивает глаза. Увидев, как близко я от нее, она вздрагивает всем телом, и это вызывает у меня смех.

Почему мне так нравится дразнить ее?

– Скай, – говорю я, глядя на нее сверху вниз, – я не собираюсь мучить тебя, но перед приходом решил: сегодня не поцелую.

В выражении ее лица почти сразу исчезает надежда.

– Почему нет?

В ее глазах видно непонимание, и мне это страшно не нравится, но я останусь верен своему решению. Однако ей следует знать, как сильно мне хочется ее поцеловать.

Я подношу руку к ее лицу и провожу пальцами по щеке. Кожа как шелковая. Мои пальцы скользят дальше по ее подбородку, потом по шее. Все мое тело напряжено, я не знаю, чувствует ли она то же, что и я. Не могу себе представить, чтобы типу вроде Грейсона так повезло и он мог прикасаться к ее лицу и ощущать вкус ее губ, не заботясь, получает ли она удовольствие.

Добравшись до ее плеча, я останавливаюсь и смотрю ей в глаза:

– Я хочу поцеловать тебя. Поверь, действительно хочу.

Очень, очень сильно.

Убираю руку с ее плеча и подношу к щеке. Она льнет к моей ладони, поднимая на меня взор, полный разочарования.

– Но если действительно хочешь, то почему не целуешь?

Фу! Ненавижу этот взгляд. Если она и дальше будет так на меня смотреть, я потеряю последние крупицы силы воли. А их совсем немного.

Я поворачиваю к себе ее лицо и шепчу:

– Потому что боюсь, ты ничего не почувствуешь.

Когда я произношу эти слова, на ее лице появляется смешанное выражение понимания и сожаления. Она понимает, что я имею в виду ее прохладное отношение к другим парням, и я не уверен, что она знает, как ответить. Она молчит, но я хочу, чтобы она поспорила со мной. Хочу, чтобы она сказала, что я не прав. Сказала, что уже чувствует то же самое, но вместо этого она лишь кивает и накрывает мою руку своей.

Жалея, что она не отвечает по-другому, я закрываю глаза. И это лишь подтверждает, что сегодня целовать ее не следует. Не понимаю, почему она так напряжена, но я буду ждать, сколько бы ни потребовалось. Теперь уйти от этой девушки никак не получится.

Я отодвигаю ее от холодильника и обнимаю. Скай робко отвечает на объятие, сомкнув руки вокруг моей талии и прижимаясь к моей груди. Она охотно льнет ко мне, и само ощущение того, что ей нравится быть у меня в объятиях, лучше всего пережитого мной за последний год. Прижимаюсь губами к ее волосам и втягиваю их аромат. Я мог бы простоять так всю ночь.

Однако звенит чертов таймер плиты, напоминая мне, что я готовлю ей ужин. Если это означает, что я должен отпустить ее, то лучше я поголодаю. Но я обещал приготовить ей ужин, поэтому разжимаю объятие и отступаю назад.

Меньше всего я ожидал увидеть на ее лице смущенное и несчастное выражение. Она опускает взгляд в пол, и я понимаю, что разочаровал ее. Очень. А я пытаюсь лишь приноровиться к подходящему для нее темпу. Не могу допустить, чтобы она думала, будто я торможу по своему желанию. Ведь не будь у нее проблем с другими парнями, мы бы не стояли сейчас на этой кухне. Мы бы лежали на ее кровати, как прошлой ночью, только в этот раз она не читала бы мне.

Я беру ее за обе руки и сплетаю наши пальцы.

– Посмотри на меня. – (Она робко поднимает лицо и устремляет на меня взгляд.) – Скай, сегодня я не буду тебя целовать, но поверь: я никогда так не хотел поцеловать девушку. Так что не думай, будто мне не хочется. Ты понятия не имеешь, как сильно я хочу. Можешь держать меня за руку, запускать пальцы мне в волосы, сидеть у меня на коленях, пока я кормлю тебя спагетти, но целовать тебя я сегодня не буду. И может быть, даже не завтра. Мне это нужно. Мне надо знать, что в тот момент, когда мои губы прикоснутся к твоим, ты почувствуешь то же самое, что и я. Потому что я хочу, чтобы твой первый поцелуй был лучшим в истории первых поцелуев. – Теперь в ее глазах нет грусти, и она даже улыбается мне. Я подношу к губам ее руку. – А теперь перестань дуться и помоги мне с фрикадельками. Хорошо? – спрашиваю я, ожидая подтверждения, что она мне верит. – Этого хватит, чтобы ты выдержала еще пару свиданий?

– Ага. – Не переставая улыбаться, она кивает. – Но в одном ты ошибся.

– В чем же?

– Ты сказал, что хочешь, чтобы мой первый поцелуй был лучшим первым поцелуем, но это будет не первый. И ты это знаешь.

Не знаю, как донести до нее это, но прежде ее не целовали. По крайней мере, если и целовали, то не так, как она того заслуживает. Обидно, что она не осознает этого, и я ставлю перед собой задачу показать ей, каким должен быть настоящий поцелуй.

Я отпускаю ее руки, беру в ладони ее лицо и веду обратно к холодильнику. Склоняюсь к ней, пока не начинаю ощущать на губах ее дыхание, и она судорожно вздыхает. Мне нравится ее беспомощный голодный взгляд, но еще больше меня волнует то, как она покусывает губы.

– Позволь мне кое-что объяснить, – вкрадчиво говорю я. – В тот момент, когда я прикоснусь к тебе губами, это будет твой первый поцелуй. Потому что, если ты никогда ничего не чувствовала, это значит, что тебя по-настоящему не целовали.

Она переводит дух, и ее руки вновь покрываются мурашками.

Она это почувствовала.

Я улыбаюсь с победным видом и, отойдя от нее, переключаю внимание на плиту. И тут слышу, как она сползает по холодильнику. Обернувшись, вижу, что она сидит на полу, ошеломленно глядя на меня. Я хохочу.

– Ты в порядке? – подмигнув ей, спрашиваю я.

Она улыбается, глядя снизу вверх, и подтягивает колени к груди.

– Ноги мне отказали. – Она смеется. – Наверное, потому, что меня так сильно к тебе тянет, – с сарказмом произносит она.

Я оглядываю кухню:

– Полагаешь, у твоей мамы есть настойка для людей, которых сильно влечет ко мне?

– У моей мамы есть настойки на все случаи жизни.

Подойдя к ней, я беру ее за руку и поднимаю. Потом кладу ладонь ей на поясницу и притягиваю к себе. Она, прищурившись, смотрит на меня и судорожно вздыхает. Приближаю губы к ее уху и шепчу:

– Знаешь, делай что хочешь… но постарайся не принимать эту настойку.

Ее грудь вздымается, и она смотрит мне в глаза с таким выражением, словно все сказанное мной не имеет никакого значения. Она хочет, чтобы я поцеловал ее, и ей наплевать на мои усилия воздерживаться от этого.

Я провожу рукой по ее спине и шлепаю по заду:

– Сосредоточься, девочка. Нам надо готовить еду.

* * *

– Ладно, один есть. – Она ставит стакан на стол.

По ее предложению мы играем в игру под названием «Обеденный квест». Ты можешь задать партнеру любой вопрос, а он не имеет права есть и пить, пока не ответит. Я не слышал о такой игре, но меня привлекает возможность спрашивать ее о чем угодно.

– Зачем ты пошел за мной из магазина?

Пожимаю плечами:

– Я уже говорил, что принял тебя за другую.

– Знаю, но за кого?

Может быть, я и не хочу играть в эту игру. Не готов рассказать ей о Хоуп. И определенно не готов рассказать о Лесс, но пути назад нет, потому что мой ответ загнал меня в ловушку. Ерзаю на месте и тянусь к стакану, но Скай выхватывает его у меня:

– Никакого питья. Сначала ответь.

Она ставит мой стакан на стол и ждет объяснения. Мне совсем не хочется вдаваться в подробности моего треклятого прошлого, поэтому я стараюсь отвечать просто.

– Я сам не знал кого, – вру я. – Только недавно понял, что сестру.

– Я напомнила тебе сестру? – Она корчит гримасу. – Это как-то неприлично, Холдер.

О, блин! Я совсем не это имел в виду.

– Нет, совсем не то. Ты на нее и вовсе не похожа. Что-то в тебе заставило вспомнить о ней. И я не знаю, зачем пошел за тобой. Все это было как-то нереально. Вся ситуация казалась странной, и потом, когда я наткнулся на тебя около своего дома…

Надо ли мне говорить ей, какие чувства у меня возникли? И что я был уверен: Лесс имеет к этому какое-то отношение, или это божественное вмешательство, или необъяснимое чудо. Ведь я искренне считаю, что все происшедшее нельзя объяснить простым совпадением.

– Было предчувствие, что это должно случиться, – наконец выговариваю я.

Она делает глубокий вдох, и я поднимаю на нее глаза, опасаясь, что говорить об этих вещах преждевременно. Она с улыбкой указывает на мой стакан:

– Теперь можешь пить. Твоя очередь спрашивать.

– О, вопрос легкий. Хочу знать, на чью мозоль я наступаю. Сегодня я получил от кого-то таинственное сообщение по электронке. Вот что там было: «Если ты путаешься с моей подругой, плати за время и не трать мое, козел».

– Это, конечно, Сикс, – с улыбкой произносит она. – Ежедневная поставщица позитивных установок.

Слава богу.

– Я так и думал. Потому что я очень ревнив, и, если бы это пришло от парня, я ответил бы не так любезно.

– Ты ответил? И что же ты написал?

– Это твой вопрос? Если нет, то я съем еще что-нибудь.

– Придержи коней и отвечай.

– Да, я ответил. Я спросил, как прикупить времени.

У нее краснеют щеки, и она ухмыляется:

– Я пошутила, этот вопрос не засчитывается. По-прежнему моя очередь.

Я кладу вилку около тарелки и вздыхаю над ее упрямством:

– У меня все остынет.

Она не обращает внимания на мою притворную досаду и, подавшись вперед, заглядывает мне в глаза:

– Мне хочется узнать о твоей сестре. И почему ты говорил о ней в прошедшем времени?

Ах, черт! Неужели я говорил о ней в прошедшем времени? Я со вздохом поднимаю глаза к потолку:

– Гм. А ты умеешь спросить!

– Такая игра. Правила не мои.

Похоже, этого объяснения не миновать. Но, честно говоря, я не против того, чтобы рассказать ей. Я предпочел бы не обсуждать определенные вещи о моем прошлом, но Лесс не кажется мне прошлым. Я по-прежнему считаю ее частью своей жизни.

– Помнишь, я говорил, что прошлый год для моей семьи выдался совсем паршивым?

Она кивает, и я с сожалением решаю прекратить разговор. Но она не любит неопределенности, так что…

– Она умерла тринадцать месяцев назад. Это было самоубийство, хотя мать предпочитает называть это «преднамеренной передозировкой».

Я не свожу с нее взгляда, ожидая обычной реплики вроде: «Сочувствую» или «Горе-то какое».

– Как ее звали? – спрашивает она.

Удивительно то, что в ее голосе звучит искренний интерес.

– Лесли. Я называл ее Лесс.

– Она была старше тебя?

Только на три минуты.

– Мы были близнецами, – говорю я и принимаюсь за еду.

Она шире раскрывает глаза и протягивает руку к стакану. На этот раз останавливаю ее я.

– Моя очередь. – Теперь, когда запретных тем нет, я спрашиваю ее об одной вещи, о которой она не пожелала говорить вчера. – Хочу узнать о твоем отце.

Она стонет, но ей приходится соответствовать. Ей нельзя отказаться отвечать, поскольку я только что выложил ей все про Лесс.

– Я уже говорила тебе, что не видела его с трех лет и ничего не помню. По крайней мере, так мне кажется. Я не знаю даже, как он выглядит.

– У мамы нет фото?

Она слегка наклоняет голову, потом откидывается на стуле:

– Помнишь, ты сказал, что моя мать очень молодо выглядит? Так оно и есть. Она меня удочерила.

Я роняю вилку.

Удочерила.

В голову моментально приходит мысль: Скай все-таки может оказаться Хоуп. Правда, есть нестыковка: Скай удочерили в три года, а Хоуп похитили, когда ей было пять. Если только ей не солгали.

Но какова вероятность этого? И возможно ли, чтобы женщина вроде Карен была способна похитить ребенка?

– Что? Ты никогда не встречал приемных детей?

Я понимаю, что испытываемое мной потрясение отражается на моем лице. Откашливаюсь и пытаюсь собраться с мыслями, но в голове у меня возникает миллион разных вопросов.

– Тебя удочерили в три года? Это была Карен?

Она качает головой:

– Когда мне было три, моя мама умерла и меня взяли в приемную семью. Отец не мог воспитывать меня самостоятельно. Или не хотел. Так или иначе, у меня все хорошо. Мне повезло с Карен, и у меня нет желания заниматься раскопками. Будь ему до меня дело, нашел бы.

Ее мать умерла? Мать Хоуп тоже умерла.

Но Хоуп не отдавали в приемную семью, и ее отец не отказался от нее. Многовато неувязок, но в то же время такую возможность исключать нельзя. Либо ей все наврали про ее прошлое, либо у меня едет крыша.

Второе более вероятно.

– Что означает твоя татуировка? – Она указывает вилкой на мою татуировку.

Я смотрю на свою руку, дотрагиваясь до букв, составляющих имя Хоуп.

Будь она Хоуп, то вспомнила бы. И только поэтому я все еще верю, что Скай не носила этого имени никогда.

Хоуп вспомнила бы.

– Это напоминание. Я сделал ее после смерти Лесс.

– Напоминание о чем?

И это будет единственный неопределенный ответ, который она получит на свои вопросы, потому что я решительно не собираюсь все объяснять.

– О людях, которых я в своей жизни подвел.

Ее лицо выражает сочувствие.

– Не очень веселая игра, правда?

– Не очень. – Я смеюсь. – Просто отстой. Но давай дальше, у меня остались вопросы. Ты помнишь что-нибудь с того времени, когда тебя еще не удочерили?

– Вряд ли. Так, какие-то обрывки. Оказывается, когда подтвердить твои воспоминания некому, они попросту стираются. Единственное, что у меня было до появления Карен, – это украшения, но я понятия не имею, от кого они мне достались. Теперь я не могу отделить реальность от снов и телепередач.

– А маму помнишь?

Скай на миг умолкает.

– Моя мать – Карен, – без выражения отвечает она. Понятно, что она не хочет об этом говорить, и я не собираюсь ее принуждать. – Все, моя очередь. Последний вопрос, а потом у нас десерт.

– Никак у нас и десерт будет? – спрашиваю я, пытаясь разрядить обстановку.

– Зачем ты избил его? – интересуется она, сводя на нет мои старания.

Мне не хочется говорить об этом. Отодвигаю тарелку. Пусть выигрывает этот раунд.

– Вот этого, Скай, тебе знать не нужно. Согласен на штраф.

– Но я хочу.

Само воспоминание об этом дне заставляет меня волноваться. Сжимаю челюсти.

– Я уже говорил: избил за то, что придурок.

– Это как-то неопределенно, – прищуривается она. – Ты ведь не любишь неопределенности.

Да, мне нравится ее упрямство, но лишь в том случае, когда она не заставляет меня ворошить прошлое. К тому же я не имею представления о том, что ей наговорили об этой ситуации. Я взял себе за правило добиваться от нее открытости: пусть спрашивает меня обо всем и услышит от меня правду. Если я откажусь отвечать ей, она не станет мне открываться.

– Это было на первой неделе, когда я вернулся в школу после смерти Лесс. Мы учились вместе, и все знали, что произошло. Проходя по коридору, я услышал, как этот парень говорит что-то про Лесс. Мне это не понравилось, и я дал ему понять. Но все зашло слишком далеко, и в какой-то момент я оказался на нем верхом. Я молотил и молотил его, и мне было на все наплевать. Паршиво то, что парень, скорее всего, оглох на левое ухо, но мне все равно пофиг.

Невольно сжимаю в кулак руку на столе. Даже воспоминания о том, как все вели себя после ее смерти, снова приводят меня в бешенство.

– Что он сказал про нее?

Я откидываюсь на стуле и упираюсь взглядом в поверхность стола. Мне совсем не хочется смотреть ей в глаза, когда меня обуревает ярость.

– Я слышал, как он, смеясь, говорил приятелю, что Лесс выбрала эгоистичный и легкий выход. Она, дескать, сдрейфила, могла бы и пережить.

– Что пережить?

– Жизненные трудности.

– Ты ведь не думаешь, что она выбрала легкий выход.

Это не вопрос, а утверждение. Она произносит это так, словно искренне пытается понять меня. Именно этого я добивался от нее на протяжении всей недели. Я хочу лишь, чтобы она понимала меня. Чтобы верила мне, а не всем прочим.

Нет, я не думаю, что Лесс выбрала легкий выход. Я совсем так не думаю.

Я тянусь через стол и сжимаю руку Скай:

– Лесс была офигенно смелой. Нужно много мужества, чтобы так поступить. Взять и покончить со всем, не зная, что будет потом. Не зная даже, наступит ли это «потом». Легче влачить существование, мало похожее на жизнь, чем послать все на хрен и уйти. Она была из немногих, которые способны послать. И каждый день, пока еще живу, я одобряю ее поступок, на который вряд ли отважусь.

Умолкнув, я смотрю на Скай: глаза у нее широко открыты. Рука, которую я сжимаю, дрожит. Мы смотрим друг на друга, и я осознаю: она не находит слов. Я пытаюсь разрядить обстановку и поменять тему. Она говорила, что это последний вопрос, а потом у нас будет десерт.

Наклонившись вперед, целую ее в макушку, потом иду на кухню:

– Что тебе принести – шоколадных пирожных или печенья?

Взяв тарелки с десертом, наблюдаю за ней из кухни. Она смотрит на меня широко открытыми глазами.

Я огорошил ее.

Только что я здорово ее огорошил.

Я подхожу, опускаюсь перед ней на колени и беру в ладони ее лицо:

– Эй, я не хотел тебя напугать. У меня нет склонности к суициду, если боишься. И я не больной на голову и не помешанный. У меня нет посттравматического стресса. Просто я брат, любивший сестру больше самой жизни, и я немного нервничаю, когда думаю о ней. И если мне легче справиться с этим, когда я говорю себе, что она поступила достойно, хотя это не так, то уже не слишком страшно. Я просто пытаюсь пережить. – Я выжидаю, пока мои слова дойдут до ее сознания, потом заканчиваю объяснение. – Я чертовски любил эту девочку, Скай. Мне надо поверить в то, что ее поступок был единственно возможным выходом, иначе никогда себе не прощу, что не помог найти другой. – Прижимаюсь лбом к ее лбу, уверенно глядя ей в глаза. – Понимаешь?

Мне надо, чтобы она поняла: я пытаюсь. Может быть, я не сумею собраться и придумать, как смириться со смертью Лесс, но я пытаюсь.

Она сжимает губы и кивает, потом отводит мои руки от своего лица.

– Мне нужно в туалет, – говорит она, поспешно обходя меня.

Потом мчится в ванную и закрывает за собой дверь.

Господи Исусе, зачем я зашел так далеко? Иду в коридор, собираясь постучать в дверь и извиниться, но решаю сначала дать ей несколько минут. Знаю, это тяжело. Может быть, ей достаточно минуты-другой.

Жду в коридоре, когда дверь ванной откроется. Непохоже, чтобы она плакала.

– Все хорошо? – спрашиваю я, делая шаг к ней.

Она улыбается и судорожно вздыхает:

– Я назвала тебя впечатлительным. Вот и доказательство.

Она опять стала собой. Мне в ней это нравится.

Пока мы идем в ее спальню, я с улыбкой обнимаю ее и упираюсь подбородком ей в макушку.

– Тебе уже можно залетать?

– Не. – Она смеется. – Не в эти выходные. К тому же, чтобы обрюхатить девушку, нужно ее сначала поцеловать.

– Небось надомное обучение исключает сексуальное просвещение? Потому что я легко могу обрюхатить тебя без всяких поцелуев. Хочешь, покажу?

Она плюхается на кровать и берет книгу, которую читала мне вчера вечером.

– Поверю тебе на слово. К тому же надеюсь, что к последней странице мы вполне просветимся по части секса.

Я ложусь рядом и притягиваю ее к себе. Она кладет голову мне на грудь и принимается за чтение.

* * *

Крепко сжав кулак, я прижимаю его к боку, изо всех сил стараясь не прикасаться к ее рту. Ничего более совершенного я до сих пор не видел.

Она читает уже более получаса, но я не услышал ни одного слова. Прошлой ночью было гораздо проще уделять внимание повествованию, потому что я не смотрел на нее. Сегодня вся моя воля без остатка уходит на то, чтобы не поцеловать ее. Она опирается на меня, положив голову мне на грудь и используя меня вместо подушки. Надеюсь, она не слышит громкого стука моего сердца. Каждый раз, как она поднимает на меня взгляд, переворачивая страницу, я еще крепче сжимаю кулаки и стараюсь держать руки при себе, но мое сопротивление резонирует в биении сердца. И дело не в том, что я не хочу прикоснуться к ней. Я так сильно желаю этого, что испытываю физическую боль.

Просто я не хочу, чтобы для нее это было несущественным. Когда я прикасаюсь к ней, мне нужно, чтобы она это почувствовала. Чтобы все, что я ей говорю и делаю с ней, было существенным.

Вчера вечером, когда она призналась, что ничего не чувствует, когда ее целуют, с моим сердцем произошла эта странная вещь: оно как будто сжалось. Я встречался со многими девчонками, хотя ей этого не говорил. И ни на одну из них мое сердце не отзывалось так, как на нее. Я сейчас не говорю о сердечном чувстве к ней, поскольку, если быть честным, почти ее не знаю. Я говорю о физической реакции моего сердца на нее. Каждый раз, как она заговаривает, улыбается или, боже сохрани, смеется, мое сердце немедленно отзывается на это. Меня это бесит, но в то же время мне нравится, и я начинаю к этому привыкать. Стоит ей заговорить, как биение в груди напоминает мне: там еще что-то есть.

Потеряв Хоуп, я лишился огромной части своей души. В прошлом году я был убежден, что смерть Лесс унесла остатки моей души. Но, проведя последние два дня со Скай, я в этом усомнился. Пожалуй, все это время внутри у меня было не так пусто, как я полагал. Что бы там ни было, моя душа спала, а Скай постепенно пробуждает ее.

С каждым словом и каждым брошенным на меня взглядом она неосознанно вызволяет меня из этого многолетнего кошмара, в котором я жил, и я хочу, чтобы она продолжала это дело.

Черт побери…

Разжимаю кулак и подношу руку к ее волосам, рассыпанным по моей груди. Беру прядь и наматываю на палец, не сводя глаз с ее рта, пока она читает. Ловлю себя на том, что то и дело сравниваю ее с Хоуп, несмотря на старания этого не делать. Пытаюсь вспомнить, какими в точности были глаза Хоуп и были ли у нее на переносице такие же четыре веснушки, как у Скай. Каждый раз, принимаясь сравнивать их, сам себя останавливаю. Теперь это не имеет значения, не стоит об этом думать. Скай доказала, что она не может быть Хоуп, и мне надо принять это. Невозможно представить себе, что девочка, которую я когда-то потерял, лежит у моей груди, и я наматываю на палец прядь ее волос… Мне необходимо мысленно разделить их, пока я не совершил какую-нибудь глупость, например не назвал Скай другим именем.

Это был бы отстой!

Замечаю, что губы ее сжимаются в тонкую линию, и она перестает читать. Это очень обидно, потому что движение ее губ меня просто гипнотизирует.

– Почему перестала говорить? – спрашиваю я, не глядя ей в глаза.

Не отрываю взгляда от ее губ, надеясь, что они снова зашевелятся.

– Говорить? – переспрашивает она, искривив губы в усмешке. – Холдер, я читаю. Это совсем другое. А тебе, похоже, и дела нет.

Досада в ее голосе вызывает у меня улыбку.

– Ну как же, есть. – Я приподнимаюсь на локтях. – До твоих губ. Может быть, не до слов, которые с них слетают, но до самих губ – точно.

Я выскальзываю из-под нее, и она оказывается на спине, потом перемещаюсь вниз и ложусь рядом с ней. Притягиваю ее к себе и снова начинаю забавляться с ее волосами. То, что она совершенно не противится, означает лишь, что весь остаток треклятой ночи мне придется бороться с собой. Она уже дала мне понять, что хочет поцелуя. И черт меня побери, если мне придется еще хуже, чем в тот момент, когда я оставил ее у холодильника!

Блин! От одной мысли об этом я завожусь почти так же, как если бы это происходило на самом деле.

Выпускаю прядь ее волос и смотрю, как мои пальцы прижимаются к ее губам. Не знаю, что происходило за последние пять секунд, но сейчас я смотрю на свою руку, которая слегка прикасается к ее губам, словно я утратил контроль над собственными конечностями. У моей руки собственный разум, но мне наплевать… и я не хочу ее останавливать.

Чувствую на кончиках пальцев ее дыхание, и, чтобы сфокусироваться на чем-то ином, помимо желания, мне приходится кусать себя за щеку изнутри. Ибо сейчас важны не мои желания, а ее. И я очень сомневаюсь, что она хочет попробовать мои губы так же сильно, как я – ее.

– У тебя красивый рот. – Я продолжаю медленно поглаживать его кончиками пальцев. – Не могу наглядеться.

– Надо попробовать на вкус, – говорит она. – Он восхитительный.

Святые угодники!

Я зажмуриваю глаза и склоняю голову к ее шее, заставляя себя не смотреть на эти губы:

– Прекрати, шалава злая.

Она смеется:

– Ни за что. Это ведь ты придумал дурацкое правило, почему я должна его выполнять?

О господи! Для нее запреты на поцелуи – это игра, и она будет бесконечно дразнить меня. Не могу этого позволить. Если я поддамся и поцелую ее, пока она еще не готова, то не смогу остановиться – я это знаю. Не представляю, что сейчас творится в моей груди, но мне в самом деле нравится быть рядом с ней. Если у меня получится затянуть все это, чтобы она почувствовала то же, что и я, то именно так я и поступлю. Даже если потребуется несколько недель, чтобы довести ее до этой точки, я буду ждать неделями. А между тем сделаю все возможное, чтобы ее следующий первый шаг стал значительным.

– Потому что ты знаешь, я прав, – объясняю я, почему ей нужно помочь мне в выполнении этого правила. – Мне нельзя тебя целовать, потому что поцелуи заводят дальше и еще дальше, а при нашем темпе к следующим выходным у нас иссякнет запас первых шагов. Разве не хочешь растянуть?

Отодвигаюсь от ее шеи и смотрю на нее сверху вниз, вполне сознавая, что между нашими губами расстояние меньше, чем между телами.

– Первые шаги? – с любопытством спрашивает она. – А сколько их?

– Не так уж много, вот почему лучше растягивать. Со дня знакомства мы уже прошли их немало.

Она наклоняет голову, и на лице ее появляется очаровательно-серьезное выражение.

– Это каких же?

– Самых простых. Первое объятие, первое свидание, первый сон вместе (правда, я-то не спал). Осталось совсем немного. Первый поцелуй. Первый сон, но уже без сна. Первая свадьба. Первый ребенок. Потом все кончится. Жизнь станет приземленной и скучной, и мне придется развестись с тобой и жениться на женщине на двадцать лет моложе, чтобы все началось сначала, а ты погрязнешь в домашних хлопотах. – Я с улыбкой прижимаю ладонь к ее щеке. – Понимаешь, детка? Все для твоего блага. Чем дольше я тяну с поцелуем, тем больше пройдет времени, прежде чем я вынужден буду оставить тебя на бобах.

Она смеется, и от этого звука мне становится трудно дышать, поскольку в горле появляется огромный комок, и я с трудом сглатываю.

– Жуткая логика, – говорит она. – Ты мне теперь не так уж и нравишься.

Вызов принят.

Плавным движением я ложусь сверху, удерживая вес на руках. Если я сейчас прикоснусь телом к любой части ее тела, то мы очень быстро перейдем ко вторым и третьим шагам.

– «Не так уж»? – глядя прямо ей в глаза, спрашиваю я. – Значит, было «очень даже»!

Ее глаза темнеют, и она качает головой. Вижу, как чуть заметно шевелится ямка у основания горла, когда она сглатывает, перед тем как заговорить.

– Ничего подобного. Меня от тебя тошнит. Пожалуй, не стоит меня целовать, иначе вырвет.

Я смеюсь, потом опираюсь на локоть, чтобы приблизиться к ее уху, по-прежнему стараясь не прикасаться к другим частям тела.

– Лгунья, – шепчу я. – Тебя ужасно тянет ко мне, и я это докажу.

Я всерьез собирался отодвинуться от нее, но, ощутив аромат ее кожи, не смог. Не успеваю принять никакого решения, а мои губы уже прижимаются к ее шее. Но сейчас я скорее ощущаю необходимость попробовать ее на вкус, чем принимаю решение. Когда я отодвигаюсь от нее, она судорожно вздыхает, и я могу лишь надеяться, что ее вздох был искренним. Мысль о том, что прикосновение моих губ к ее шее вызывает у нее то же ощущение, что и у меня, заставляет меня ликовать. Напрасно я принял вызов, потому что этот вздох подтолкнул меня к продолжению игры. Я вновь приближаю губы к ее уху и шепчу:

– Ты почувствовала это?

Глаза у нее закрыты, и она, тяжело дыша, качает головой. Я смотрю на ее грудь, вздымающуюся в опасной близости от моей.

– Хочешь, чтобы я продолжил?

Мне хочется, чтобы она умоляла меня снова сделать это, но она качает головой. Она дышит в два раза чаще, чем минуту назад, и я знаю, что достал ее. Я смеюсь над тем, как она категорично качает головой, и в то же время сжимаю простыню в кулаке. Придвигаюсь к ее рту, потому что вдруг переполняюсь желанием вдохнуть ее дыхание. У меня ощущение, что мне оно нужней, чем ей самой, и я вдыхаю, в то же время прикасаясь губами к ее шее. На этом я, правда, не останавливаюсь. Не могу остановиться. Продолжаю осыпать поцелуями ее щеку, спускаясь к уху. На миг замираю и произношу ровным голосом:

– Ну и как?

И она вновь упрямо качает головой, отклоняя ее назад и немного влево, чтобы облегчить мне доступ. Подношу руку к ее талии и, не спуская с нее глаз, просовываю руку ей под футболку и начинаю гладить по животу. Наблюдаю за ее реакцией, но у нее на лице сейчас строгое выражение, губы сжаты, словно она пытается сдержать дыхание. Не хочу, чтобы она сдерживала дыхание. Мне надо слышать его.

Когда я приближаю губы к ее скуле, она испускает сдерживаемый вздох, как я и надеялся. Вожу носом по ее щеке, вдыхая ее запах, потом опускаюсь ниже, чутко прислушиваясь к каждому легкому вздоху, слетающему с ее губ, словно это последние звуки, которые я услышу в жизни. Когда я добираюсь до ее уха, у меня активизированы четыре чувства и серьезно недостает пятого – вкуса. Знаю, что сегодня не смогу попробовать ее губы, но мне необходимо вкусить хотя бы какую-то ее часть. Прижимаю губы к ее уху, и она моментально обхватывает меня рукой за шею, притягивая к себе. Стоит мне ощутить ее отклик, и моя душа распахивается, я полностью поддаюсь ей, желая только, чтобы ее отклик не ослабевал. Сразу же раскрываю губы и начинаю скользить языком по ее коже, упиваясь ее сладостью и сохраняя ощущение в памяти. Никогда мне не доводилось испытывать подобное наслаждение.

Потом она издает стон, и, боже правый, в этом звуке тонет все, что я знал о своих желаниях или потребностях. С этого момента моей новой и единственной целью в жизни станет отыскание способа заставить ее снова издать этот звук.

Прижимаю ладонь к ее голове и отдаюсь на волю чувств, целуя и лаская каждый дюйм ее шеи, пытаясь найти то самое местечко, которое несколько мгновений назад вызвало подобную реакцию. Она откидывает голову на подушку, и я, воспользовавшись случаем, продолжаю изучать ее шею. Как только мои губы начинают приближаться к возвышению ее груди, я заставляю себя отступить, не желая дойти до момента, когда она попросит меня прекратить. Потому что я совершенно не хочу прекращать то, чем мы занимаемся.

Глаза ее по-прежнему закрыты, и я приближаю губы к ее губам, нежно целуя в уголок рта.

И вот оно. Из ее гортани вновь раздается тишайший и нежнейший звук. Не могу проигнорировать то, что в ответ на этот звук и у меня кое-что пробуждается. Продолжаю покрывать поцелуями уголки ее рта, умудряясь каким-то образом найти в себе силы отодвинуться от нее.

Мне приходится на миг притормозить, ибо если я этого не сделаю, то наверняка нарушу свое единственное на этот вечер правило: никаких контактов между губами. Знаю: поцелуй я ее прямо сейчас, и будет здорово. Но я не хочу, чтобы ей было здорово. Пусть будет неописуемо. Глядя на ее губы, я точно знаю, что для меня это будет неописуемо.

– Они у тебя восхитительны, – говорю я. – Как сердечки. Я могу глазеть на твои губы дни напролет, и мне не надоест.

Она открывает глаза и улыбается:

– Нет. Не делай этого. Если будешь только глазеть, то надоест мне.

Пропади пропадом эта улыбка. Мучительно видеть, как эти губы улыбаются, морщатся, надуваются, смеются и говорят, когда все, что мне нужно, – чтобы они целовали меня.

Но потом она облизывает губы, и все, что я знаю о страдании, начинает казаться пустяком по сравнению с толчками сердца в груди. Господи Исусе, эта девушка!

Я со стоном прижимаюсь лбом к ее лбу. Теперь, когда ее рот совсем близко от моего, я совершенно теряю самообладание. Опускаюсь на нее сверху, и в комнату словно врывается поток теплого воздуха, который окутывает нас. Мы оба чувствуем все одновременно, одновременно стонем, вместе двигаемся и вместе дышим.

И вот мы вместе отдаемся чувству. Всеми четырьмя руками мы стаскиваем мою футболку, словно две руки не могут с этим справиться. Как только футболка сброшена, она охватывает меня ногами, плотно прильнув ко мне. Я снова прижимаюсь лбом к ее лбу и раскачиваюсь над ней, найдя новый способ извлекать из ее рта эти еле слышные звуки, ставшие моей новой любимой мелодией. Мы продолжаем двигаться вместе, и чем чаще она дышит и стонет, тем ближе мои губы к ее губам в надежде сразу уловить эти звуки. Мне нужен лишь маленький образчик ее поцелуя. Маленький анонс, вот и все. Я слегка касаюсь губами ее губ, и мы оба судорожно вздыхаем.

Она чувствует это! Она в самом деле офигенно чувствует это, и я вполне удовлетворен. Не хочу ускорять ход событий, но и замедлять тоже не хочу. Пусть все остается как есть, потому что это обалденно.

Мне нравится ощущать скольжение ее губ по моим, и я немного отстраняюсь, чтобы облизнуть пересохшие губы. Затем выпрямляю ноги, перенося вес с колен, не ожидая, что это небольшое перемещение так на нее повлияет. Она выгибает спину и шепчет:

– О боже!

Чувствую, что должен ответить ей: она явно взывает ко мне, обнимая за шею и утыкаясь в меня головой. У нее дрожат руки, а ногами она обхватывает меня за талию, и я понимаю, что она не только чувствует это сейчас, но и всеми силами пытается этому противиться.

– Холдер, – шепчет она, вцепившись в мою спину.

Не знаю, хочет ли она, чтобы я ей ответил, но я потерял дар речи, так что это не важно. Я даже почти утратил способность дышать.

– Холдер.

На этот раз она более настойчиво произносит мое имя, и я целую ее в макушку, замедляя ритм движения. Она еще не попросила меня прекратить или притормозить, но я уверен, что именно это она собирается сделать. Я готов на все, лишь бы отклонить ее просьбу: она невероятно хороша, и я совершенно не хочу прекращать.

– Скай, если ты просишь меня прекратить, я прекращу. Но пожалуйста, не делай этого, потому что я совсем не хочу останавливаться.

Приподнявшись, я смотрю на нее сверху, продолжая еле заметно двигаться. Она все еще не просит меня остановиться, и, честно говоря, я этого боюсь. Боюсь, что если приторможу, то ее ощущения пропадут. Это пугает меня, поскольку знаю, что я сам буду продолжать ощущать ее в течение многих дней после этого. Мне приятно сознавать: то, что я делаю с ней сейчас, так на нее действует, что она должна попросить меня остановиться, а иначе она совершит неожиданный первый шаг.

Я глажу ее щеку тыльной стороной ладони, желая, чтобы она сделала сегодня этот первый шаг:

– Обещаю, мы не станем заходить дальше. Но пожалуйста, не проси меня прекратить на этом месте. Мне надо смотреть на тебя и слышать тебя, потому что я знаю, твои ощущения правильные, и это чертовски здорово. Ощущения просто потрясающие. И… пожалуйста.

Я прикасаюсь к ее губам легким поцелуем и моментально отодвигаюсь, пока это удивительное прикосновение не превратилось в нечто большее. Ее губы кажутся непостижимо совершенными. Чтобы овладеть собой, мне приходится приподняться над ней. Иначе в следующее мгновение я слечу с катушек. Я смотрю на нее, она смотрит на меня, пытаясь найти в моих глазах ответ на вопрос, на который может ответить только она сама. Я терпеливо жду, когда она решит, в какую сторону мы двинемся дальше.

Она качает головой взад-вперед и кладет ладони мне на грудь.

– Не надо. Что бы ты ни делал, не останавливайся.

Замираю, несколько раз мысленно повторяю ее слова, пока до меня не доходит, что она просила меня не останавливаться. Обнимаю ее за шею и прижимаюсь к ней лбом.

– Спасибо, – затаив дыхание, говорю я.

Потом опускаюсь на нее, и мы возобновляем движение в том же ритме. Чувствовать, как она прижимается ко мне, – такое неописуемое наслаждение. Вряд ли после этого я останусь прежним. Эта девушка подняла планку так высоко над головами всех прочих девчонок, что с ней никто не сравнится.

Я целую ее всюду, где к ней уже прикасались мои губы, согласуясь с ритмом ее вздохов и стонов. Почувствовав, как напрягается ее тело, я отрываюсь от ее шеи и смотрю на нее сверху вниз. Она глубже вонзает ногти в мою кожу, потом откидывает голову назад и закрывает глаза. Она прекрасна, но мне надо, чтобы она смотрела мне в глаза.

– Открой глаза, – прошу я. Она вздрагивает, но не смотрит на меня. – Пожалуйста.

Когда я произношу слово «пожалуйста», ее веки сразу же поднимаются. Ее тело начинает содрогаться подо мной, она морщит брови, пытаясь восстановить дыхание. И все это время мы не сводим глаз друг с друга. Мне остается лишь смотреть на это неописуемое зрелище, которое разворачивается перед моими глазами. Когда с ее губ слетает громкий стон, она не в состоянии больше держать глаза открытыми. Едва она закрывает их, как я вновь прикасаюсь губами к ее губам. Когда она наконец успокаивается, я перемещаюсь к ее шее, осыпая ее поцелуями, как хотел бы целовать ее в губы.

Вижу, как сильно и ей этого хочется, и ожидание становится для меня еще более значимым. После всего уже случившегося нелепо было бы не целоваться. Но я упрям, и мне приятно сознавать, что в следующий раз, когда мы будем вместе, мы испытаем очередное новое ощущение, которое сведет меня с ума еще сильнее нынешнего.

Прижимаюсь губами к ее плечу и приподнимаюсь на локте. Потом пробегаю пальцами по ее волосам и отвожу с лица выбившиеся пряди. У нее совершенно удовлетворенный вид, и от этого я тоже чувствую себя довольным.

– Ты потрясающая, – говорю я, понимая, что этим словом невозможно выразить мое восхищение ею.

Улыбнувшись, она одновременно со мной делает глубокий вдох. Валюсь на кровать рядом с ней. Моя душа теперь ожила, и единственное, чего мне недостает, – это прижаться губами к ее губам. Стараюсь выбросить из головы эту мысль, успокаивая себя тем, что приноравливаюсь к ее дыханию.

Отыскав надежную точку, чтобы прикоснуться к ней, я подношу к ней руку и зацепляюсь мизинцем за ее мизинец. Прикосновение кажется таким знакомым. Таким правильным, но слишком запоздалым. Я зажмуриваю глаза и пытаюсь не дать сознанию убедиться в своей правоте.

Она – Скай. Вот кто она такая. Я сомневаюсь в этом только потому, что она кажется такой знакомой. Этого вряд ли достаточно, чтобы убедить меня в обратном.

Надеюсь, интуиция меня подводит, потому что, если я прав, эта правда ее погубит.

Пожалуйста, пусть она будет Скай.

Меня преследует опасение, что я прав, и я сажусь в кровати, чтобы оторваться от нее. Нужно очистить голову от всего этого бреда.

– Мне пора, – заявляю я, глядя на нее сверху вниз. – Больше не выдержу ни секунды.

Я не кривлю душой. Действительно не могу оставаться с ней в кровати больше ни секунды, хотя она едва ли понимает истинную причину. А мне нужно уйти вот почему: я напуган тем, что моя интуиция меня не подвела.

Встаю и натягиваю футболку через голову. В ее взгляде вопрос: не отвергаю ли я ее? Она, наверное, думала, что я поцелую ее на прощание, однако ей предстоит еще узнать, что я держу свое слово.

Наклонившись к ней, я ободряюще улыбаюсь:

– Я не шутил, когда говорил, что сегодня не стану тебя целовать. Но, черт возьми, Скай, я понятия не имел, как ты все жутко усложнишь.

Обнимаю ее за шею и наклоняюсь, чтобы поцеловать в щеку. Она судорожно вздыхает, и я с огромным трудом отрываюсь от нее и вылезаю из кровати. Иду к окну и вынимаю из кармана телефон, не сводя с нее глаз. Послав ей короткую эсэмэску, подмигиваю, а потом вылезаю из окна. Опустив раму, отхожу на несколько шагов. Как только окно закрывается, она выскакивает из кровати и выбегает из спальни, скорей всего, чтобы взять сотовый и прочитать сообщение. Обычно ее волнение вызывает у меня смех. Но сейчас я тупо смотрю на окно ее спальни. На сердце становится тяжело, когда медленно складываются фрагменты пазла, подходящие к ее имени.

«Небо [3] всегда прекрасно…»

Воспоминания заставляют меня вздрогнуть. Опираюсь рукой о кирпичную стену и глубоко вздыхаю. Это, право, почти курьез: я стою здесь, считая возможным, что это могло случиться через тринадцать лет. Если это правда… если она действительно та самая девочка… это ее погубит. Именно поэтому я отказываюсь принять это без вещественного доказательства – чего-то такого, что я смогу потрогать и подтвердить свои догадки. Без вещественных доказательств она останется для меня Скай.

И я хочу, чтобы она была Скай.

Глава 15

Лесс,

помнишь, когда мы были детьми, я заставил всех перестать называть меня Дином? Я никогда никому не рассказывал правду о том, почему меня называют Холдером, даже тебе.

Нам было по восемь, и мы в первый и единственный раз побывали в Диснейленде. Мы ожидали в очереди на американские горки, и вы с папой стояли впереди, потому что тебе нельзя было ехать одной. Я был на несколько дюймов выше тебя, и тебя ужасно злило, что на большей части аттракционов я мог кататься сам, а ты не могла.

Когда мы подошли к началу очереди, тебя с папой усадили в первый вагончик, а мне пришлось ждать следующего. Я стоял один и терпеливо ждал. Обернувшись, я нашел глазами маму у выхода, примерно в ста ярдах отсюда. Помахал ей рукой, и она помахала мне в ответ. Вскоре подошел следующий вагончик.

И вот тогда я услышал ее.

Услышал, как Хоуп выкрикивает мое имя. Обернувшись, я поднялся на цыпочки, глядя в ту сторону, откуда раздавался голос.

– Дин! – истошно кричала она.

Даже на большом расстоянии я знал, что это она, потому что она произносила мое имя по-особому: растягивала середину, и у нее получалось больше одного слога. Мне нравилось, как она произносит мое имя, поэтому, услышав этот крик, я знал, кто зовет. Должно быть, она заметила меня и пыталась позвать на помощь.

– Дин! – снова закричала она, и теперь расстояние увеличилось.

В ее голосе слышалась паника. Я сам начал паниковать, поскольку понимал: если потеряю место в очереди, неприятностей не оберешься. Всю неделю перед поездкой мама и папа напоминали нам, чтобы мы все время были с кем-нибудь из них.

Я бросил взгляд на маму, но она не смотрела на меня, а наблюдала, как вы с отцом мчитесь по горке. Я не знал, что делать: если бы я ушел из очереди, мама потеряла бы меня. Но как только Хоуп вновь выкрикнула мое имя, я не стал больше раздумывать. Надо было найти ее.

Я побежал к концу очереди – на звук ее голоса. Стал сам звать ее в надежде, что она услышит меня и пойдет навстречу.

Господи, Лесс, я был так взволнован! Напуганный, я знал, что все наши молитвы услышаны, и теперь мне надо поторопиться и найти ее. Но я так боялся, что не смогу. Она была где-то здесь, но я не мог быстро разыскать ее.

Я все спланировал: как только найду ее, прежде всего обниму крепко-крепко, потом возьму за руку и отведу к моей маме. Мы договорились встретиться у выхода с аттракциона, поэтому сразу ее увидим.

Я знал, что ты очень обрадуешься ей. Все два года после ее исчезновения ни один из нас не был по-настоящему счастлив, а теперь у нас появился шанс. В конце концов, Диснейленд – самое чудесное место на земле, и я впервые начинал в это верить.

– Хоуп! – завопил я, сложив ладони рупором.

Я бежал уже несколько минут, все еще ожидая снова услышать ее голос. Она позовет меня, а я – ее. Мне казалось, это продолжается целую вечность, пока кто-то не схватил меня за руку и не остановил. Я очутился в маминых объятиях, но попытался вырваться.

– Дин, нельзя так убегать! – Опустившись на колени, она трясла меня за плечи, с тревогой заглядывая мне в глаза. – Я думала, ты потерялся.

Я оттолкнул ее и попытался бежать за Хоуп, но мама не отпускала меня, крепко держа за плечи.

– Перестань! – сказала она, озадаченная моей строптивостью.

Я в тревоге посмотрел на нее и энергично затряс головой, силясь отдышаться и найти нужные слова.

– Это… – Я указал в нужном направлении. – Мама, там Хоуп! Я нашел Хоуп! Надо скорей идти туда, а не то опять потеряем ее.

Глаза мамы сразу стали печальными, и я понял, что она мне не верит.

– Дин! – Она сочувственно покачала головой. – Милый мой.

Она жалела меня. Она мне не верила, ведь уже не в первый раз я думал, что нашел Хоуп. Но я знал, что на этот раз я не ошибся. Точно знал.

– Дин! – опять закричала Хоуп. – Где ты?

В этот раз она была намного ближе, и было слышно, что она плачет. Мама бросила взгляд в сторону, откуда доносился голос, и я понял: она тоже услышала.

– Нам надо ее найти! – упрашивал я. – Это она. Это Хоуп.

Мама посмотрела мне в глаза, и я увидел в них страх. Кивнув, она взяла меня за руку.

– Хоуп! – кричала она, пристально всматриваясь в толпу.

Теперь мы оба звали Хоуп. Помню, я поднял глаза на маму, видя, что она помогает мне в поисках. В этот момент я любил ее больше, чем когда бы то ни было, поскольку она поверила мне.

Мы снова услышали, как Хоуп зовет меня, и на этот раз совсем близко. Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Мы оба бросились на голос. Протолкнувшись сквозь толпу, мы увидели девочку. Она стояла одна, повернувшись к нам спиной.

– Дин! – снова выкрикнула она.

Мы с мамой оцепенели, не в силах поверить своим глазам. Она стояла прямо перед нами, и она разыскивала меня. После двух лет безвестности мы наконец ее нашли. Я направился к ней, но меня неожиданно оттолкнул в сторону какой-то подросток, бросившийся к ней. Добежав до нее, он схватил ее за руку и повернул к себе.

– Эшли! – прижимая ее к себе, сказал он. – Слава богу!

– Дин! – Она обняла мальчика за шею. – Я потерялась.

– Знаю, сестренка. – Он поднял ее на руки. – Прости меня. Теперь все хорошо.

Отвернув заплаканное лицо от его груди, она бросила взгляд в нашу сторону.

Это была вовсе не Хоуп.

А совсем другая девочка.

А я не был тем Дином, которого она искала.

Мама сжала мою руку и опустилась передо мной на колени.

– Вот незадача! Я тоже подумала, что это Хоуп.

Из моей груди вырвались рыдания, и я заплакал. Лесс, я так горько плакал. Мама обхватила меня руками и тоже принялась плакать: она не знала, что восьмилетний ребенок способен на такое сильное переживание.

А я был раздавлен. В тот день мое сердце снова разбилось.

И я не желал больше слышать имя Дин.

Х.

Глава 16

Перескакивая через две ступеньки, я спускаюсь на кухню. Это мой второй понедельник в школе, и я невольно улыбаюсь, думая о том, с каким настроением проснулся неделю назад. Мне и за миллион лет было не вообразить, что меня так сильно будет занимать мысль о девушке. С той самой минуты, как я ушел от нее в субботу ночью, я ел, дышал и спал с мыслью о ней.

– Ну, как тебе нравится Скай? – спрашивает мама.

Она завтракает за кухонным столом и просматривает газету. Я удивлен, что она помнит ее имя, ведь я упоминал его лишь однажды. Закрываю дверь холодильника и подхожу к барной стойке.

– Она отличная девушка. Очень нравится.

Мама откладывает газету и наклоняет голову.

– Девушка? – выгнув брови, спрашивает она.

Я не понимаю ее замешательства. Просто пристально смотрю на нее. Качая головой, она смеется:

– Господи! Ты меня неправильно понял.

– В каком смысле? – Я смущен. – Ты спросила, нравится ли мне Скай, и я ответил.

Она смеется еще сильней.

– Холдер, я сказала «школа». Я спросила, как тебе нравится школа.

О-о!

Может, я действительно неправильно ее понял.

– Перестань. – Я смущенно смеюсь.

Она умолкает и разворачивает перед собой газету. Я беру стакан с напитком и свой рюкзак и иду к двери.

– Ну что? – спрашивает мама. – Как тебе нравится школа?

Я возвожу очи горе.

– Очень, – говорю я, выходя из кухни. – Но Скай мне нравится больше.

Подхожу к машине и запихиваю рюкзак на сиденье. Зря я не сообразил предложить подвезти ее, но, обмениваясь эсэмэсками бо́льшую часть воскресенья, мы условились немного притормозить. Решили не бегать вместе утром. Она сказала, это уж слишком, и все так скоро, а я определенно хочу приноровиться к ее ритму, поэтому согласился. Тем не менее я не могу отрицать, что был немного разочарован ее желанием бегать в одиночку. Мне хочется быть рядом с ней каждую минуту, но я понимаю, что она права. Мы провели вместе один уик-энд, но у меня создается впечатление, будто я связан с ней гораздо сильнее, чем с другими девчонками, с которыми встречался. Это хорошее чувство, но оно меня чертовски пугает.

Перед тем как выехать с подъездной дорожки, вынимаю сотовый и посылаю ей эсэмэску.

Не знаю, стоит ли сегодня уязвлять твое самолюбие. Решу сам, когда увижу тебя через пятнадцать минут.

Положив телефон, выезжаю на шоссе. Подъехав к первому знаку остановки, снова набираю сообщение.

Четырнадцать минут.

Когда проходит еще одна минута, я посылаю очередную эсэмэску.

Тринадцать минут.

И так каждую минуту по пути на парковку.

Дойдя до классной комнаты, я заглядываю туда через застекленную дверь. Скай сидит в конце класса рядом со свободной партой. От одного ее вида у меня начинает сильнее биться сердце. Открыв дверь, я вхожу, и, когда она видит меня, ее лицо мгновенно освещается улыбкой.

Иду в конец классной комнаты и кладу рюкзак на пустую парту, а в это время какой-то чувак собирается поставить туда стаканчики с кофе. Я смотрю на него, он смотрит на меня, потом мы оба смотрим на Скай, потому что я не хочу отпихивать его, пока она не попросит.

– Похоже, у нас возникло затруднение, мальчики. – Она очаровательно улыбается, глядя на кофе в руках у парня рядом со мной. – Вижу, мормон приготовил королеве подношение в виде кофе. Весьма впечатляюще. – Посмотрев на меня, она поднимает бровь. – А где же твои дары, безнадежный отрок, чтобы я выбрала, кто будет сопровождать меня к классному трону?

Она дразнит меня. Мне это нравится. И это, похоже, тот парень, с которым она всю неделю сидела за обедом. Одного взгляда на его ярко-розовые кроссовки и соответствующие брюки достаточно, чтобы перестать воспринимать его как соперника.

Я поднимаю свой рюкзак и даю ему сесть.

– Похоже, чтобы поубавить самомнения некой особе, придется послать ей эсэмэску. – И я усаживаюсь на свободное место впереди нее.

– Мои поздравления, сэр, – говорит она чуваку с кофе. – Сегодня королева выбрала вас. Садитесь. Ну и выходные выдались!

Он садится, но с любопытством разглядывает ее. По выражению его лица понятно: он не имеет представления о том, что произошло в эти выходные между Скай и мной.

– Брекин, это Холдер. – Скай представляет меня ему. – Холдер не мой бойфренд, но если я застукаю его с другой за попыткой побить рекорд по лучшему первому поцелую, то он скоро станет бездыханным не-бойфрендом.

О-о, не волнуйся, детка. Даже и не буду пытаться побить этот рекорд с кем-нибудь, кроме тебя.

– Вот как! – Я улыбаюсь ей.

– Холдер, это Брекин. – Она указывает на парня. – Брекин – мой новый и самый лучший друг на всем белом свете.

Если он первый друг Скай, то я не сомневаюсь, что он скоро займет место моего второго друга. Я протягиваю ему руку. Брекин робко отвечает на рукопожатие, потом поворачивается к Скай и тихо спрашивает:

– Твой не-бойфренд в курсе, что я мормон?

Она с улыбкой кивает:

– Оказывается, у Холдера нет никаких проблем с мормонами. У него проблемы с придурками.

Брекин смеется, а я все пытаюсь понять, означает ли в данном случае «мормон» действительно мормона, потому что звучит это как шифр для чего-то совсем другого.

– Ну, в таком случае добро пожаловать в наш союз, – говорит мне Брекин.

Я смотрю на стаканчик с кофе на его парте. Если мормон действительно означает мормона, то лучше был бы кофе без кофеина.

– Я думал, мормонам запрещен кофеин.

Брекин пожимает плечами:

– Однажды утром, проснувшись в печали, я решил нарушить это правило.

Я смеюсь. Пожалуй, мне нравится этот мормон.

Скай откидывается на парте и улыбается мне. Так здорово почувствовать симпатию единственного друга, который у нее здесь есть. Входит мистер Маллиган, и я успеваю прошептать Скай:

– Подождешь меня после уроков?

Она с улыбкой кивает.

* * *

Дойдя до ее шкафчика, мы видим, что он опять облеплен гнусными записками.

Идиотки.

Я срываю записки и бросаю на пол, как делаю обычно, проходя мимо ее шкафчика. Она берет нужные учебники, потом поворачивается ко мне:

– Ты подстригся.

Даже не собираюсь признаваться в том, как трудно найти в воскресенье открытую парикмахерскую.

– Угу. Одна знакомая цыпочка все уши мне прожужжала. Совсем достала.

– Мне нравится.

– Это хорошо.

Она улыбается и прижимает книги к груди. Я все время думаю о субботней ночи. Отдал бы все на свете, чтобы сейчас оказаться с ней в ее комнате. Почему, черт возьми, я ее не поцеловал? Сегодня обязательно поцелую, чтоб мне провалиться. После школы. Или во время занятий, если получится. Или прямо сейчас.

– Наверное, пора на урок, – глядя в сторону, говорит она.

– Ага, – соглашаюсь я.

Нам, пожалуй, действительно пора идти на урок, но следующие уроки у нас разные, и меня совершенно не тянет в класс.

Она смотрит на меня еще какое-то время, и я успеваю мысленно разработать план. Сегодня понедельник, но я хочу пригласить ее куда-нибудь, чтобы потом проводить до дому. И тогда у двери ее дома я стану до умопомрачения целовать ее – не меньше получаса, как должен был в субботу вечером.

Она отталкивается ногой от шкафчика и идет прочь, но я хватаю ее за руку и тяну к себе. Потом прижимаю к шкафчику и загораживаю путь руками. Она ловит ртом воздух.

Она опять взволнована.

Подношу руку к ее лицу и провожу под подбородком, потом прикасаюсь большим пальцем к ее нижней губе. Чувствую, как часто вздымается ее грудь рядом с моей.

– Жаль, не поцеловал тебя в субботу, – шепчу я, уставившись на ее рот. Она приоткрывает губы, и я продолжаю водить по ним пальцем. – Все время думаю, какие они на вкус.

Я прижимаю большой палец к середине ее губ, потом быстро наклоняюсь и целую ее. Затем так же быстро отстраняюсь, потому что эта игра просто убивает меня. Глаза у нее закрыты. Отпускаю ее и ухожу.

Не сомневаюсь, что становлюсь человеком с железной волей, потому что оторваться от этих губ было неимоверно трудно.

* * *

– Привет, кискалюб! – В очередь передо мной влезает Дэниел.

– Кискалюб?

Со вздохом я качаю головой. Клянусь, не знаю, откуда он берет все эти словечки.

– Ну, ты не любишь, когда я называю тебя Безнадежным. Или кискализом. Или задницей. Или…

– Можешь называть меня просто Холдером.

– Все прочие называют тебя Холдером, а я их ненавижу, так что нет, не могу. – Он берет два пустых подноса и вручает мне один. Потом кивает в сторону стола, где сидит Скай. – Что ж, надеюсь, стоило бросить меня в субботу вечером ради той телки.

– Ее зовут Скай, – уточняю я.

– Ну, я не могу называть ее Скай. Все называют ее Скай, а я их ненавижу, так что…

Я смеюсь:

– Ну, почему тогда ты называешь Валери по имени?

– Кто такая Валери? – Он оборачивается и глядит на меня как на умалишенного.

– Вэл, твоя бывшая подружка. Или теперешняя, как она там?

– Нет, мужик. – Дэниел смеется. – Ее зовут не Валери, а Тесса.

Какого черта!

– Я называю ее Вэл, поскольку это краткая форма от «валиума», и я всегда говорю ей, пусть принимает эту дрянь. Я не зря говорил, что она помешанная.

– Ты хоть кого-то называешь настоящим именем?

Он на секунду задумывается, потом смущенно смотрит на меня:

– А зачем мне это нужно?

Я сдаюсь.

– Сегодня я сижу со Скай. Хочешь сесть с нами?

– Не-а. – Дэниел качает головой. – У Вэл сегодня хороший день, так что воспользуюсь этим. – Он берет сдачу у кассира. – Увидимся, жополиз.

Испытываю некоторое облегчение оттого, что он обедает с Вэл. Не знаю, готова ли Скай воспринимать Дэниела. Я плачу за еду и направляюсь к их столу. Подходя к ним, слышу, что Скай, похоже, вкратце рассказывает Брекину о нашем уик-энде. Брекин видит, что я подхожу к ней сзади, и подмигивает мне, не говоря ей, что я слушаю.

– Он появился у меня в доме в пятницу, и после нескольких недоразумений мы установили, что просто неправильно поняли друг друга. Потом мы пекли печенье, я читала ему какую-то чепуху, и он ушел. Вернулся в субботу вечером и приготовил мне ужин. Потом мы пошли ко мне в комнату и…

Я с грохотом ставлю поднос рядом с ней и сажусь:

– Продолжай. Хочется выяснить, что мы делали потом.

Увидев мой поднос рядом с собой, она одаривает меня мимолетной улыбкой, закатывает глаза и поворачивается к Брекину:

– Потом мы выиграли приз за лучший первый поцелуй в истории первых поцелуев, но даже не целовались.

– Это впечатляет, – замечает Брекин.

– Выходные выдались невероятно скучными, – заявляю я.

Во взгляде Брекина горит желание врезать мне за то, что я обидел Скай. Он только что выиграл у меня очки.

– Холдер любит скуку, – поясняет Скай. – Он хочет сказать, что было здорово.

Брекин берет вилку, переводя взгляд с одного из нас на другого:

– Мало что может меня смутить. Но вы исключение.

Не он один смущен всем этим. Я тоже. Никогда мне не было так хорошо с девушкой, а мы еще даже не встречаемся. Мы еще даже не целовались. Правда, я и без поцелуя довел ее до исступления. Одна только мысль об этом заводит меня.

– Ты сегодня занята?

– Может быть, – с улыбкой произносит она, вытирая рот салфеткой.

Я подмигиваю ей, понимая, что говорит она это из упрямства, а на самом деле не занята.

– Читала ли она тебе ту отстойную книгу, которую я ей дал? – спрашивает Брекин.

– Отстойную? – хохочу я. – Не думаю, что это отстой, но я мало уловил, поскольку меня кое-что отвлекало.

Скай хлопает меня по руке:

– Ты заставил меня читать три часа подряд, а сам и не слушал?

Я обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе, потом целую в висок.

– Я уже говорил тебе, что делал, – шепчу я ей на ухо. – Только не внимал словам, слетающим с твоих губ. – Я поворачиваюсь к Брекину. – Все же я кое-что уловил. Неплохая книга. Не думал, что когда-нибудь меня заинтересует роман, но любопытно все же, как этот чувак собирается выпутаться из всего дерьма.

Брекин соглашается и излагает часть сюжета. Мы говорим о романе, и я не могу не заметить, как притихла Скай. Время от времени я бросаю на нее взгляды, но она в отключке – точно так же, как на кухне в субботу вечером. Проходит время, а она молчит и не притрагивается к еде. Начинаю волноваться: с ней что-то не так.

– Ты в порядке? – переключая на нее внимание, спрашиваю я. Она даже не мигает. Щелкаю пальцами перед ее лицом. – Скай! – чуть громче произношу я. Наконец она переводит на меня глаза и приходит в себя. – Ты где? – в тревоге спрашиваю я.

Она улыбается, но ей неловко оттого, что она отключилась. Желая успокоить, дотрагиваюсь до ее щеки:

– Перестань отключаться. Меня это немного пугает.

Она пожимает плечами:

– Извини. Меня легко отвлечь. – Улыбнувшись, она отодвигает мою руку от своего лица, слегка сжав ее. – Со мной все хорошо, правда.

Я опускаю взгляд на ее руку, которая сейчас держит мою. Из-под рукава свисает половинка знакомого серебряного сердечка, и я сразу же начинаю крутить ее запястье из стороны в сторону.

На ее руке браслет Лесс.

Почему, к дьяволу, она носит браслет Лесс?

– Откуда у тебя это? – Я смотрю на браслет, который ну никак не должен быть сейчас на ее руке.

Она смотрит на свою руку и пожимает плечами, как будто это все ерунда.

И она просто пожимает плечами?

Словно ей совершенно наплевать на то, что она буквально выбила почву у меня из-под ног. Откуда у нее может быть этот браслет? Это браслет Лесс. Последний раз я видел его на запястье сестры.

– Где ты это взяла? – допытываюсь я.

Она смотрит на меня с ужасом, напуганная моим видом. Я крепко держу ее за руку, но потом отпускаю, и она отодвигается от меня.

– Ты думаешь, мне его подарил парень? – в замешательстве спрашивает она.

Нет, я так не думаю. Господи! Я думаю совсем не об этом. А думаю я о том, что на ней браслет моей умершей сестры, и она отказывается рассказать мне, как он ей достался. Ей просто нельзя сидеть и, пожимая плечами, вести себя так, словно это простое совпадение, потому что этот браслет самодельный, и во всем чертовом мире есть только еще один такой же. Так что, если она не Хоуп, тогда она почему-то носит браслет Лесс, и я хочу знать, какого лешего она его носит!

Если только она Хоуп.

Правда бьет меня прямо по башке, и мне кажется, я сейчас вырублюсь. Нет, нет, нет.

– Холдер! – Брекин подается вперед. – Полегче.

Нет, нет, нет! Это не может быть браслет Хоуп. Как он мог сохраниться у нее после всех этих лет? В моей голове проносятся ее слова, сказанные в субботу вечером.

Единственное, что у меня было до появления Карен, – кое-что из украшений, но я понятия не имею, от кого это мне досталось.

Я наклоняюсь вперед, молясь о том, чтобы она говорила о каких-то других украшениях.

– Скай, кто подарил тебе этот чертов браслет?

Она судорожно вздыхает, не в состоянии ответить. Потому что не имеет об этом понятия. Она смотрит на меня так, словно я только что раздавил ее, и черт побери… думаю, так оно и есть.

Знаю, она не представляет, что сейчас творится у меня в голове. Но как мне рассказать ей об этом? Как объяснить, что я знаю происхождение этого браслета – чего не знает она сама? Как сказать, что браслет достался ей от Лесс? От лучшей подружки, которую она даже не помнит? И как признаться, что она получила браслет всего за несколько минут до того, как я отошел от нее? За несколько минут до того, как вся ее жизнь необратимо изменилась?

Я не могу этого рассказать. Не могу, потому что она не помнит нас и то, как получила этот чертов браслет. Глядя на нее, я сомневаюсь, что она помнит Лесс. Не помнит даже себя. В субботу вечером она сказала, что ничего не помнит о жизни до Карен.

Как она может не помнить? Как человек может не помнить, что его похитили из родного дома? Оторвали от лучших друзей?

Как может она не помнить меня?

Я зажмуриваю глаза и отворачиваюсь. Потом прижимаю ладони ко лбу и делаю глубокий вдох. Мне надо успокоиться. Я сильно напугал ее, а этого мне хочется меньше всего. Чтобы занять руки и не стукнуть по столу, я хватаюсь за свой загривок.

Она – Хоуп. Скай – это Хоуп, а Хоуп – Скай.

– Черт!

Я не собирался говорить это вслух, поскольку знаю, что пугаю ее. Но сейчас мне не удается успокоиться окончательно. Надо уйти отсюда. Мне надо придумать, как ей все это объяснить.

Ничего больше не говоря, я встаю и мчусь к выходу. Оказавшись один в коридоре, приваливаюсь к ближайшему шкафчику и подношу к лицу дрожащие руки.

– Черт, черт, черт!

Глава 17

Лесс,

жаль, я не нашел ее раньше. Поневоле начинаешь думать, что от этого все изменилось бы. Мне так жаль.

Х.

Глава 18

Лесс,

она носит твой браслет, представляешь? Это должно для тебя что-то значить.

Х.

Глава 19

Лесс,

не знаю, что делать. Прошло уже шесть часов, а я все размышляю над тем, стоит ли пойти к ней домой и все рассказать или немного подождать.

Думаю, немного подожду. Мне надо разобраться в этом.

Х.

Глава 20

Лесс,

а что, если зайти к Карен и все ей объяснить? Похоже, у них со Скай хорошие отношения. Может быть, Карен придумает, что делать.

Х.

Глава 21

Лесс,

черт! А вдруг именно Карен во всем виновата?

Х.

Глава 22

Лесс,

может быть, сказать маме? Я мог бы сказать маме, и она могла бы придумать, что делать и надо ли вызывать полицию. Она юрист. Уверен, она часто сталкивается с такого рода делами.

Х.

Глава 23

Лесс,

я не могу сказать маме. Она работает с законом об интеллектуальной собственности и не больше моего знает, что делать.

Х.

Глава 24

Лесс,

уже почти полночь. Прошло двенадцать часов, и я никак не объяснил ей, что произошло сегодня за обедом. Господи, надеюсь, я не заставил ее плакать.

Х.

Глава 25

Лесс,

сейчас она, наверное, спит. Скажу ей утром. Она бегает по утрам, и я просто побегу с ней, а потом скажу. Затем мы решим, что делать.

Х.

Глава 26

Лесс,

мне не уснуть.

Не могу поверить, что я действительно нашел ее.

Х.

Глава 27

Лесс,

почему, как ты думаешь, она называет себя Скай?

Когда мы были маленькими, то делали одну вещь. Правда, всего несколько раз: вскоре после этого ее похитили. Она все время плакала, и мне это очень не нравилось. И вот мы ляжем, бывало, на подъездную дорожку и смотрим на небо, а я держу ее за палец. Помню, мне казалось неприличным держать девочку за руку, поэтому я всегда держал ее за мизинец. Потому что, хотя я был ребенком и считал, что держать девочку за руку неприлично, мне очень этого хотелось.

Когда она грустила, я просил ее подумать о небе, и она всегда обещала мне делать это. И вот теперь она здесь. И зовут ее Скай.

Сейчас три часа ночи. Все это совершенно бессмысленно. Пора ложиться спать.

Х.

Глава 28

Лесс…

Что ж, я с ней бегал. Типа того. Больше это было похоже на преследование. Мне никак было не заставить себя заговорить с ней. А после пробежки мы так сильно умотались, что оба повалились на траву.

Я надеялся, что вчерашнее происшествие в кафетерии пробудит в ней какие-то воспоминания. И что при моем сегодняшнем появлении она точно будет знать причину моего вчерашнего смятения. Пусть бы она сказала мне, что помнит, и мне не пришлось бы рассказывать ей об этом.

Лесс, как можно рассказать человеку о чем-то в этом роде? Как рассказать ей, что мать, вырастившая ее, вполне может оказаться похитительницей детей?

Если я скажу ей нечто подобное, то ее жизнь навсегда изменится. А ей нравится ее жизнь. Нравится бегать, и читать, и печь, и… Черт возьми!

До сих пор запрет пользоваться Интернетом казался бессмысленным. И сотовым тоже. Значит, ее похитила Карен. Ее забрала Карен – мать вашу! – и принимает меры, чтобы Скай не нашли.

Не знаю, что мне делать. Понимаю, сейчас я не могу быть с ней. Невозможно быть рядом и притворяться, что все хорошо, когда это не так. Но невозможно также сказать ей правду, потому что это перевернет ее мир.

Не знаю, что принесет больше мучений: не встречаться с ней, чтобы она ничего не узнала, или сказать правду, тем самым вновь разрушив ее жизнь.

Х.

Глава 28 1/2

Лесс,

сейчас вечер четверга. Я не разговаривал с ней с понедельника. Не могу даже смотреть на нее, потому что от этого очень больно. По-прежнему не знаю, что делать, и чем больше тяну, тем больше чувствую себя подонком. Но каждый раз, как я собираюсь с духом поговорить с ней, не знаю даже, с чего начать. Я обещал ей, что всегда буду с ней честным, но в этом я как раз не могу быть с ней честным.

Пытался придумать, зачем Карен понадобилось бы делать что-то в этом роде, но на всем свете не найдется ни единого веского оправдания для похищения ребенка. Я даже подумал, что, возможно, Хоуп не очень-то нужна была отцу и он отдал ее. Но я знаю, что это неправда: ведь он много месяцев искал ее всеми силами.

Просто ничего не могу придумать. Не знаю даже, надо ли мне это. Она была счастлива, пока две недели назад я не возник на ее пути. Если сейчас я не отойду в сторону, то разрушу все это.

Нелепо, правда? Тринадцать лет назад я отошел от нее и разрушил ее жизнь. А сейчас разрушу ее жизнь снова, если останусь рядом.

Это лишь доказывает: все, что я делаю, безнадежно. Охренительно безнадежно.

Х.

Глава 29

– Эй, хрен моржовый! Погуляем? – говорит Дэниел, подходя к моему шкафчику.

Сегодня у меня совсем нет настроения гулять. Дэниелу, вероятно, удастся отвлечь меня всей этой белибердой, которая слетает с его губ, но я на самом деле не хочу отвлекаться от мыслей о Скай. Я не говорил с ней с понедельника, но раз уж я не решаюсь на встречу, мне хочется быть одному и упиваться жалостью к себе.

– Может быть, завтра. Сегодня у меня нет настроения.

Дэниел упирается локтем в шкафчик и, опустив голову, наклоняется ко мне:

– Ты все-таки мудило. Ты ведь даже не встречаешься с этой телкой. Блин, забей ты на это и… – Не закончив фразу, Дэниел бросает взгляд через мое плечо. – В чем проблема, пупсик?

Он обращается к кому-то, стоящему за моей спиной. По его тону ясно: это Грейсон. Опасаясь, что я могу получить тумак в спину, резко оборачиваюсь.

Это не Грейсон.

На меня смотрит Брекин, и вид у него недовольный.

– Привет, – говорю я.

– Мне надо с тобой поговорить, – объявляет он.

Я знаю: он хочет говорить о Скай, а я совершенно этого не хочу. Ни с Брекином, ни с Дэниелом, ни даже с ней самой. Никто из них ничего в этом не понимает, и, честно говоря, это никого не касается.

– Извини, Брекин. У меня нет настроения говорить о ней.

Брекин стремительно шагает ко мне, а я быстро отступаю, потому что не ожидал такого наскока. Упираюсь спиной в шкафчик, а Дэниел заливается смехом. Брекин на добрые пятьдесят фунтов легче меня и на несколько дюймов ниже, и Дэниел, наверное, удивляется, почему я не положил этого соперника на лопатки. Но это не мешает Брекину придвинуться еще ближе ко мне и ткнуть меня пальцем в грудь:

– Холдер, мне начхать, в каком ты настроении, потому что я сам в хреновом настроении. Ведь не тебе придется на этой неделе приводить в чувство Скай. Не знаю, что такое, на фиг, произошло в понедельник в кафетерии, но этого хватило, чтобы понять: ты мне не нравишься. Ты совсем мне не нравишься, и я понятия не имею, что нашла в тебе Скай… потому что ты ужасно с ней обошелся. Как ты мог заморочить ей голову, а потом просто смылся, будто она для тебя ничего не значит? – Продолжая кипеть, Брекин качает головой, потом опускает глаза на мою руку с татуировкой и вздыхает. – Мне тебя жаль. Мне тебя жаль, потому что люди вроде нее встречаются раз в жизни. Она заслуживает человека, понимающего это. Человека, способного ее оценить. Такого, кто никогда… – Он покачивает головой, разочарованно глядя на меня. – Который никогда не разрушит ее надежду, чтобы потом уйти.

Умолкнув, Брекин отступает назад, и Дэниел бросает на меня взгляд, выражающий готовность к драке. Я не успеваю его остановить и кидаюсь между ними. Отталкиваю Дэниела к шкафчику, прижимая руку к его груди.

– Не надо!

– Пусть он врежет мне, – громко произносит Брекин из-за моей спины. – Или еще лучше, почему бы тебе не сделать это самому, Холдер? В понедельник ты доказал Скай, какой ты подонок. Давай!

Отпускаю Дэниела и поворачиваюсь к Брекину. Меньше всего мне хочется его бить. Зачем, если все сказанное им – чистая правда? Он разозлился на меня из-за того, что я так обошелся со Скай. Он взбешен и защищает ее, и я бы очень хотел сказать ему, как важно для меня то, что у нее есть такой друг.

Я поворачиваюсь, открываю свой шкафчик, беру рюкзак и ключи от машины. Дэниел пристально наблюдает за мной, недоумевая, почему я не врезал Брекину. Я поворачиваюсь к Брекину, и он смотрит на меня с таким же замешательством, как и Дэниел. Иду прочь, но приостанавливаюсь рядом с Брекином:

– Я рад, что у нее есть ты.

Он не отвечает. Я вешаю рюкзак на плечо и ухожу.

Глава 29 1/2

Лесс,

я не разговариваю с ней уже две недели. В школу, правда, хожу, потому что мне нестерпима мысль не видеть ее каждый день. Просто наблюдаю за ней издалека. Мне очень больно, что теперь она грустит.

Я надеялся, что мое поведение в кафетерии в прошлый понедельник разозлит ее. Но когда я решил, что лучше не буду вторгаться в ее жизнь, то надеялся, что ее гнев поможет ей быстрее забыть меня. Но она не кажется разгневанной. Она выглядит такой несчастной, и это убивает меня.

В выходные я составил перечень всех «за» и «против» того, чтобы сказать ей правду о том, кто она такая. Хочу поделиться с тобой, чтобы ты лучше поняла мое решение, поскольку я знаю, что все это какая-то чепуха.

За то, чтобы сказать Скай правду:

• Ее родные заслуживают того, чтобы узнать, что с ней произошло и что с ней все в порядке.

• Она заслуживает того, чтобы узнать, что произошло.

Против того, чтобы сказать Скай правду:

• Правда разрушит ее теперешнюю жизнь.

• В детстве она никогда не казалась счастливой, а сейчас она счастлива. Мне кажется, неправильно принуждать ее вернуться к той жизни, которую она даже не помнит.

• Если она поймет, что я все время знал, кто она такая, она не простит меня за то, что я скрывал это.

• Я знаю, она считает, что ее день рождения будет на следующей неделе, но на самом деле до восемнадцати ей осталось несколько месяцев. Если она выяснит это прямо сейчас, то решение о ее дальнейшей судьбе будет принимать ее отец и штат. Я хочу, чтобы она, когда узнает правду, была достаточно взрослой и принимала самостоятельные решения.

Мне не хочется верить, что это сделала Карен, но вдруг это все же она? Если всплывет правда, Карен понесет наказание. И это, возможно, следует отнести в список аргументов «за», но вряд ли заключение ее в тюрьму пойдет на пользу Скай.

Так что, как видишь, «против» выигрывают, и поэтому я решил не говорить ей правду. По крайней мере, не сейчас. Я не стану рассказывать ей о событиях детства, однако неплохо попытаться извиниться перед ней за мое поведение во время того обеда. Буду держать все в секрете до окончания школы, а пока мы можем быть вместе. Больше всего на свете я хочу снова быть с ней, но есть много причин, почему этого делать не следует.

За то, чтобы быть со Скай:

• Я дико по ней скучаю. По ее резким замечаниям, по ее смеху, улыбке, сердитому взгляду, ее печенью, ее поцелую. (Несмотря на то что по-настоящему ее еще не целовал).

• Если я просто извинюсь, она не будет чувствовать себя такой несчастной. Мы может вернуться к тому, чем занимались, и я могу делать вид, что она не Хоуп. Это будет жестоко, но она, по крайней мере, останется довольна.

Против того, чтобы быть со Скай:

• Если мы будем вместе, она может что-то вспомнить. А я не уверен, что уже готов к тому, чтобы она вспомнила меня.

• Узнав правду, она возненавидит меня за то, что я ее обманывал. По крайней мере, если я не буду с ней, она оценит то, что я не лгал ей, когда позволил влюбиться в меня.

• Если я буду проводить с ней все время, то обязательно совершу какую-нибудь ошибку. Назову ее Хоуп, или вспомню что-нибудь из нашего детства, или стану много говорить про тебя, и она начнет вспоминать.

• Как мне вообще познакомить ее с нашей мамой? Раньше Хоуп столько времени проводила у нас, и мама сразу же ее узнает.

• Я сделаю что-нибудь такое и все испорчу. Это, пожалуй, единственное, на что я способен в этой жизни – к черту все испортить для тебя и Хоуп.

• Если я совсем уйду с ее пути, она сможет продолжать нормально жить, как последние тринадцать лет.

• Если же я останусь, то неизбежно должен буду сказать ей правду. И не важно, насколько ей нужна эта правда, – она перевернет ее жизнь. Я не могу допустить этого, Лесс. Просто не могу.

• Пишу тебе это жирными буквами. Я не стану говорить ей правду и не позволю простить меня. Пусть уж лучше обходится без меня. Пусть лучше прошлое остается в прошлом, и пусть она держит меня на расстоянии.

Х.

Глава 30

Поднимаю с пола машины пакет, подхожу к двери и звоню. Не знаю, правильно ли я поступаю. Пожалуй, нет, но почему-то не могу удержаться.

Открывается дверь, и я вижу стоящую на пороге женщину, скорей всего его мать.

– Брекин дома? – спрашиваю я.

Она медленно оглядывает меня с головы до ног, остановив взгляд на моих ботинках. Это не тот взгляд, которым женщина может изучать парня. В нем чувствуется неодобрение.

– Брекин не ждет сегодня гостей, – холодно произносит она.

О’кей, я не ожидал этого препятствия.

– Мама, все в порядке, – слышу я голос Брекина, который шире открывает дверь. – Он пришел ко мне не как к гею.

Мать Брекина фыркает, возводит очи горе и выходит, а я пытаюсь сдержать смех. На ее месте стоит теперь Брекин, окидывая меня таким же неодобрительным взглядом, как и она:

– Что тебе надо?

Я переступаю с ноги на ногу, чувствуя неловкость от недружелюбного приема.

– Мне нужны две вещи. Во-первых, я пришел, чтобы извиниться. Но, кроме того, хочу кое о чем тебя попросить.

Брекин изгибает брови:

– Я сказал матери, что ты пришел не по мою душу. Валяй, извиняйся, но на мою благосклонность особо не рассчитывай.

Я смеюсь. Мне нравится, что он хотя и злится на меня, но в то же время относится к себе с иронией. Это вполне в духе Лесс.

– Можно войти?

Жутко неловко стоять сейчас на пороге и разговаривать с ним. Брекин отступает и открывает дверь шире.

– Надеюсь, ты принес дары в знак примирения. – Он указывает на мой пакет.

Потом уходит по коридору, не оглядываясь и не приглашая с собой, так что я закрываю дверь и следую за ним. Потом он открывает дверь в свою спальню, и я вхожу туда.

– Садись, – твердо произносит он, подходя к своей кровати и садясь на край лицом ко мне.

Я медленно опускаюсь на стул, а он опирается локтями на колени и сжимает перед собой руки, глядя мне прямо в глаза:

– Полагаю, потом ты извинишься перед Скай? После того как уйдешь отсюда? Потому что извиниться тебе надо именно перед ней.

Я кладу пакет на пол и откидываюсь на стуле:

– Ты всерьез защищаешь ее, верно?

Брекин с равнодушным видом пожимает плечами:

– Ну, учитывая, как с ней обращаются всякие уроды, кто-то должен оберегать ее.

Я плотно сжимаю губы и киваю, но пока ничего не говорю. Он пристально смотрит на меня, пытаясь, вероятно, разгадать, с чем я пришел. Коротко выдыхаю и начинаю излагать:

– Брекин, послушай. Возможно, все это выглядит чепухой, но выслушай меня, ладно?

Брекин выпрямляется и закатывает глаза:

– Пожалуйста, скажи, что собираешься объяснить то, что произошло в кафетерии. Мы много раз пытались проанализировать твое поведение, но не нашли в нем ни капли здравого смысла.

– Не могу объяснить тебе то, что произошло. – Я качаю головой. – Не могу. Скажу только, что Скай значит для меня больше, чем ты можешь вообразить. Я напортачил, и теперь слишком поздно возвращаться и что-то исправлять. Мне не нужно ее прощение, потому что я его не заслуживаю. Мы оба понимаем, что ей лучше не быть со мной. Но мне надо было прийти сюда и извиниться перед тобой, потому что я заметил, как хорошо ты к ней относишься. Меня убивает, что я обидел ее, но я знаю, что тебя это тоже травмирует. Поэтому прости меня. – Я смотрю ему прямо в глаза. Слегка наклонив голову и покусывая нижнюю губу, он изучает меня. – В следующую субботу у нее день рождения. – Я поднимаю с пола пакет. – Это я приготовил для нее и хочу, чтобы ты ей передал. Ей не нужно знать, что он от меня. Просто скажи: это для нее. Я знаю, ей понравится.

Вынимаю из пакета электронную книгу и бросаю ему. Он ловит ее и смотрит на гаджет.

Он рассматривает его несколько мгновений, потом переворачивает и смотрит на оборотную сторону. Затем бросает на кровать рядом с собой, вновь сплетает пальцы и упирается взглядом в пол. Я выложил все, что хотел, и теперь жду ответа.

– Можно, я скажу одну вещь? – Он поднимает глаза.

Я киваю, предполагая, что он собирается сказать гораздо больше.

– Наверное, сильнее всего меня разозлило то, что мне понравилось смотреть на вас вдвоем. Меня радовало, что она была так счастлива в тот день. И хотя я наблюдал за вами не больше получаса, пока ты не сделал ручкой, – он машет рукой, – это казалось правильным. Ты как будто создан для нее, а она – для тебя, и… не знаю. Холдер, в твоих действиях нет логики. Не было логики, когда ты в тот день ушел от нее, и сейчас нет логики. Но я знаю, что она тебе не безразлична. Я просто тебя не понимаю. Я совсем тебя не понимаю, и это меня бесит, потому что единственное, в чем я силен, – это в понимании людей.

Да уж, это явно больше, чем «одна вещь». Хотя я не считал.

– Можешь поверить мне на слово, что она мне действительно не безразлична? Я желаю ей только самого хорошего, и хотя меня убивает то, что я для нее не лучший вариант, я хочу видеть ее счастливой.

Брекин улыбается и берет с кровати электронную книгу.

– Что ж, полагаю, когда я вручу ей этот потрясающий подарок, на который потратил все свои сбережения, она совершенно позабудет Дина Холдера.

Глава 30 1/2

Лесс,

а Брекин – крутой парень. Он бы тебе понравился. Я пришел к нему в пятницу вечером и принес подарок для Скай. Мы с ним немного поговорили, и, пожалуй, сейчас он уже не хочет надрать мне задницу. Вряд ли это у него получилось бы, но это даже укрепило мое уважение к нему. Он так разозлился, что собирался драться со мной, хотя осознавал свои слабые шансы.

Непонятно было, что получится из этого визита, но в конце концов я засиделся у него почти до полуночи. Я никогда по-настоящему не увлекался видеоиграми, и мы играли в «Современные методы ведения военных действий». Хорошо было просто дать мозгам передышку. Правда, не знаю, надолго ли хватило этой передышки. Брекин считает, что я слишком много говорю про Скай. Он не понимает, почему бы мне просто не извиниться перед ней, если уж она мне так нравится. К сожалению, я не могу объяснить ему все, поэтому он никогда меня не поймет. Но он, кажется, смирился с этим.

Мы оба считаем, что лучше Скай не знать о нашей встрече. Не хочу, чтобы она расстраивалась из-за Брекина, думая, что я обманываю ее, заводя с ним дружбу. Но клянусь, Лесс, я приходил к нему не как к гею.

Х.

Глава 31

– Чем собираешься заниматься? – спрашиваю я.

– Мне все равно, чем заниматься, – отвечает Дэниел.

– Мне тоже.

Мы сидим в машине на его подъездной дорожке. Я откинулся на сиденье, положив ноги на приборную доску. Он сидит в том же положении на водительском месте, рука свешивается с руля, а голова опирается на подголовник. Смотрит из окна отсутствующим взглядом.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю я.

Продолжая смотреть в окно, он испускает тяжелый подавленный вздох и разочарованно произносит:

– Опять поругался с Вэл. Она полоумная. Она действительно полоумная.

– Я думал, за это ты ее и любишь.

– Но и не люблю тоже из-за этого. – Он опускает ногу на пол и двигает сиденье вперед. – Уедем отсюда.

Он включает передачу и задним ходом выдвигается с подъездной дорожки.

Я пристегиваю ремень безопасности и опускаю темные очки со лба на глаза.

– Чем хочешь заняться?

– Все равно.

– Мне тоже все равно.

* * *

– Брекин дома? – спрашиваю я у его матери, которая теперь оглядывает Дэниела точно так же, как оглядывала меня в прошлую пятницу вечером.

– Ну, ты что-то к нам зачастил, – говорит она мне.

В ее голосе нет никакой иронии, и, честно сказать, она меня немного пугает.

Мы молчим несколько неловких мгновений, и она так и не приглашает нас войти. Дэниел склоняет ко мне голову:

– Караул. Я боюсь.

Дверь открывается шире, и на месте матери появляется сам Брекин. Теперь уже он подозрительно оглядывает Дэниела.

– Ты от меня ничего не получишь, – говорит ему Брекин.

Дэниел с недоуменным видом поворачивается ко мне:

– И ты в вечер пятницы привозишь меня в дом этого пупсика? – Он сокрушенно качает головой. – Что, черт подери, с нами случилось, чувак? Что с нами, блин, сделали эти сучки?

Я смотрю на Брекина и сочувственно киваю в сторону Дэниела:

– Проблемы с девчонкой. Я подумал, игра в войнушку может помочь.

Брекин со вздохом закатывает глаза, потом отходит в сторону, давая нам пройти. Мы входим в дом. Брекин закрывает за нами дверь, потом встает перед Дэниелом:

– Ты снова назвал меня пупсиком, и мой новый лучший друг номер два на всем белом свете надерет тебе задницу.

Дэниел ухмыляется, потом скашивает на меня глаза. У нас происходит один из наших молчаливых разговоров, когда он говорит мне, что этот парнишка не так уж плох. Я улыбаюсь, полностью соглашаясь с ним.

* * *

– Давай разберемся. – Брекин пытается уяснить только что сделанное Дэниелом признание. – Ты не знаешь даже, как эта девушка выглядела?

– Нет. – Дэниел хвастливо улыбается.

– Как ее звали? – спрашиваю я.

– Без понятия. – Он пожимает плечами.

Брекин кладет пульт управления игрой и поворачивается к Дэниелу:

– Как же ты оказался с ней в кладовке?

С лица Дэниела не сходит самодовольная ухмылка. Похоже, он так гордится этим, и меня удивляет, что он мне впервые об этом рассказывает.

– Правда, забавная история. В прошлом году на пятом уроке у меня были «окна». Это было упущение со стороны администрации, но я не хотел, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Каждый день во время пятого урока, когда все шли на занятия, я прятался в чулане уборщицы и спал. Та часть коридора убиралась только после занятий, так что никто туда не ходил. Думаю, это было шесть или семь месяцев назад, как раз перед окончанием учебного года. Я, как обычно, спал в чулане на пятом уроке, и вдруг кто-то открывает дверь, проскальзывает внутрь и спотыкается о меня. Я не видел, кто она такая, потому что не включал свет, но она приземлилась прямо на меня. Мы оказались в весьма рискованном положении, но от нее так хорошо пахло, и она была довольно легкой, так что я особо не возражал. Я обнял ее, не делая попыток оттолкнуть, потому что это было очень приятно. Правда, она плакала, – добавляет Дэниел без прежнего энтузиазма. Откидывается на стуле и продолжает: – Я спросил, что случилось, и она сказала только: «Я их ненавижу». Я спросил, кого она ненавидит, и она сказала: «Всех. Ненавижу всех». Это было сказано с такой болью, что я пожалел ее. Ее дыхание было обалденно душистым, и я прекрасно понимал ее чувства, потому что я тоже всех ненавижу. Поэтому, не разжимая объятий, я сказал: «Я тоже всех ненавижу, Золушка». Мы по-прежнему были в…

– Постой-постой, – прерывая рассказ, говорит Брекин. – Ты назвал ее Золушкой? На кой черт?

– Мы были в чулане уборщицы. – Дэниел пожимает плечами. – Я не знал ее имени, а там были все эти тряпки, швабры и прочая хрень. Мне это напомнило о Золушке, понятно? Дай передохнуть.

– Но зачем тебе вообще понадобилось как-то ее называть? – спрашивает Брекин, не подозревающий о склонности Дэниела давать людям странные прозвища.

Дэниел закатывает глаза:

– Я на хрен не знаю ее имени, Эйнштейн! Перестань меня перебивать, сейчас будет самое интересное. – Он наклоняется вперед. – Итак, я сказал ей: «Я тоже всех ненавижу, Золушка». Мы оставались все в той же позе, было темно, и, честно говоря, я завелся. Понимаешь, не знать, кто она и как выглядит. Загадочно. Потом она смеется, наклоняется и целует меня. Конечно, я ответил на поцелуй, потому что выспался, и у нас оставалось еще минут пятнадцать. Мы целовались до конца урока. Ничем другим мы и не занимались: не произнесли ни слова, только целовались. Когда прозвенел звонок, она вскочила и вышла. Я не успел даже рассмотреть, какая она.

Дэниел с улыбкой смотрит в пол. Честно говоря, никогда не слышал, чтобы он так говорил о девушке. Даже о Вэл.

– Но мне показалось, ты говорил, что с ней у тебя был лучший в твоей жизни секс, – напоминает Брекин, возвращаясь к тому, с чего начался наш разговор.

– Так и есть. – Дэниел снова хвастливо ухмыляется. – Теперь-то она знала, где меня найти, и снова появилась через неделю. Свет в кладовке был выключен, она вошла и закрыла за собой дверь. Она опять плакала. Она спросила: «Ты здесь, малыш?» По тому, как она назвала меня, я подумал, что она может быть учительницей, и это здорово завело меня. За одним последовало другое, и, скажем так, я на час стал ее Прекрасным Принцем. И это был действительно лучший секс в моей жизни.

Мы с Брекином смеемся.

– Так кто она была? – спрашиваю я.

– Я ее так и не нашел. После этого она больше не появлялась, а через несколько недель занятия в школе закончились. Потом я познакомился с Вэл, и моя жизнь вышла из-под контроля. – Он с силой выдыхает и поворачивается к Брекину. – Ты сочтешь меня расистом, если я не захочу слушать про секс у геев?

Брекин со смехом швыряет пульт от игры в Дэниела:

– «Расист» – неподходящий термин, дубина. Гомофоб – да. Так или иначе, я бы тебе ничего не сказал.

Дэниел смотрит на меня:

– Нетрудно догадаться, с кем у тебя был лучший секс в жизни. Это очевидно, учитывая, как Скай тебя обломала.

Я качаю головой:

– А ты ошибаешься, потому что у нас не только не было секса, но мы даже не целовались.

Дэниел смеется, но мы с Брекином серьезны, и Дэниел быстро затыкается.

– Ну, скажи, что шутишь.

Я опять качаю головой.

Дэниел поднимается и бросает пульт на кровать.

– Почему же, блин, ты с ней не целовался? – повышая голос, говорит он. – Наблюдая за тобой последнее время, я подумал, что она офигенная любовь всей твоей жизни.

Я наклоняю голову:

– Почему же тебя это бесит?

Он крутит головой.

– Серьезно? – Подойдя ко мне, он наклоняется и кладет ладони на подлокотники моего кресла. – Потому что ты мудак. М-У-Д-А-К. – Потом он выпрямляется. – Господи, Холдер. Мне тебя по-настоящему жаль. Расслабься, чувак. Иди к ней домой, поцелуй ее и в кои-то веки позволь себе быть счастливым.

Дэниел плюхается на кровать и берет пульт. Брекин натянуто улыбается и пожимает плечами:

– Мне не очень нравится твой друг, но он высказал правильную мысль. Я по-прежнему не понимаю, почему ты так рассердился на нее и ушел, но единственный способ загладить вину – не избегать ее.

Он поворачивается к телевизору, и я, лишившись дара речи, пялюсь на них обоих.

В их устах все так просто, так легко, словно вся ее жизнь не висит на волоске. Они сами не понимают, какого хрена говорят.

– Отвези меня домой, – говорю я Дэниелу.

Не хочу больше здесь оставаться. Выйдя из комнаты Брекина, я иду к машине Дэниела.

Глава 32

Лесс,

каждому нравится иметь свое мнение, правда? Дэниел и Брекин понятия не имеют, что мне пришлось пережить. Что пришлось пережить каждому из нас.

А пошли они! Я даже не хочу рассказывать тебе об этом.

Х.

* * *

Я закрываю тетрадь и пялюсь на обложку. Какого черта я вообще все это пишу? Какого черта я стараюсь, когда она, блин, мертва? Я швыряю тетрадь через комнату, она ударяется в стену и падает на пол. Швыряю следом ручку, потом выхватываю подушку из-под головы и отправляю ее туда же.

– Черт бы все это побрал! – в отчаянии рычу я.

Я злюсь, что Дэниел считает мою жизнь такой простой. Злюсь, что Брекин по-прежнему советует мне извиниться перед Скай, как будто от этого станет лучше. Бешусь, что продолжаю писать Лесс, хотя она мертва. Она не сможет этого прочитать. Никогда! Я просто переношу на бумагу всю эту хрень, которую приходится переживать, по той простой причине, что во всем мире нет ни одного человека, с которым я мог бы поговорить.

Я ложусь, потом, разозлившись, колочу по кровати, потому что моя чертова подушка на другом конце комнаты. Встаю и поднимаю подушку. Мой взгляд падает на лежавшую под ней раскрытую тетрадь.

Подушка выскальзывает из моей руки.

У меня подгибаются колени.

Сжимаю тетрадь, которая раскрылась на самой последней странице.

Судорожно листаю страницы, покрытые записями. Это почерк Лесс. Нахожу первые слова. Стоит мне увидеть эти строчки в верхней части страницы, как сердце замирает.

Дорогой Холдер!

Прости меня, если прочтешь это. Если ты читаешь это, значит я плохо с тобой обошлась…

Я захлопываю тетрадь и швыряю ее через комнату.

Она написала мне письмо?

Дурацкое прощальное письмо?

Я задыхаюсь. О господи, я задыхаюсь! Поднявшись, я распахиваю окно и высовываю голову наружу. Делаю глубокий вдох, но воздуха все равно не хватает. Мне не хватает воздуха, и я не могу дышать. Захлопываю окно и бегу к двери спальни. Распахиваю дверь и сбегаю вниз, перепрыгивая через три ступени. Пробегаю мимо матери, и у нее от удивления округляются глаза.

– Холдер, уже полночь! Ты куда?

– Бегу! – кричу я, захлопнув за собой дверь.

Именно это я и делаю. Бегу. Бегу прямо к дому Скай, потому что лишь рядом с ней сумею вздохнуть.

Глава 33

Эти последние несколько недель, когда я изо всех сил старался избегать ее, совершенно вымотали меня, и я так больше не могу. Я думал, что проявил твердость, но вдали от нее я становлюсь слабее, чем когда бы то ни было. Понимаю, мне не следует быть здесь, и знаю, она не захочет меня видеть, но я-то должен ее увидеть. Должен ее слышать, должен прикасаться к ней, чувствовать ее тело, потому что в тот проведенный с ней уик-энд мне впервые за тринадцать лет захотелось заглянуть в будущее.

Прежде я никогда не заглядывал в будущее. Всегда оглядывался на прошлое. Я чересчур много думал о прошлом: что должен был сделать, что сделал неправильно, и никогда не пытался смотреть вперед. Встреча с ней заставила меня подумать о завтра, и о послезавтра, и о послепослезавтра, и о следующем годе, и о вечности. Теперь я нуждаюсь в этом праве, потому что если мне не приведется еще раз заключить ее в объятия, то, боюсь, я снова оглянусь назад и прошлое поглотит меня целиком.

Ухватившись за подоконник, я закрываю глаза. Пытаясь успокоить сердцебиение и дрожь в руках, несколько раз глубоко вдыхаю.

Мне так не нравится, что она не запирает окно. Поднимаю раму и отодвигаю штору, а потом забираюсь внутрь. Раздумываю, как бы предупредить ее о своем присутствии, не напугав, если она уже спит.

Я опускаю окно и подхожу к кровати, потом медленно сажусь на постель. Она смотрит в другую сторону, и, приподняв одеяло, я проскальзываю под него. Она сразу напрягается и подносит руки к лицу. Я знаю, она не спит, и она знает, что это я залез к ней в постель. Меня поражает то, что это приводит ее в ужас.

Она меня боится. Я не ожидал такой реакции. Лучше бы она разозлилась, а не испугалась.

Пока она не просит меня уйти, и вряд ли я сделал бы это, даже если бы она попросила. Мне так хочется ее обнять. Придвинувшись к ней, я засовываю руку под ее подушку. Другой рукой я обнимаю ее, сплетаю пальцы с ее пальцами и приникаю лицом к ее шее. Ощущать запах ее кожи и чувствовать под рукой ее сердцебиение – как раз то, что мне нужно, особенно сегодня ночью. Лишь знать, что я не один, пусть даже она не представляет себе, как здорово, что она позволяет обнимать себя.

Нежно целую ее в висок и прижимаю к себе теснее. После того, как я с ней обошелся, я не заслуживаю счастья лежать в ее постели и вообще присутствовать в ее жизни. Сейчас она позволяет мне быть здесь. Не хочу думать о том, что может случиться в следующие минуты. Не собираюсь также думать о прошлом. Ничего не надо: ни прошлого, ни будущего. Просто я держу ее в объятиях и думаю об этом. Именно сейчас.

Она молчит уже почти полчаса, и я тоже. Я не извиняюсь перед ней, потому что не заслуживаю прощения, и я здесь не для этого. Не могу сказать ей, что произошло в тот день за обедом, поскольку пока не хочу, чтобы она это знала. Понятия не имею, что сказать, поэтому просто обнимаю ее. Целую ее волосы и молча благодарю за то, что она вновь дала мне возможность дышать.

Прижимаю ее крепче к себе, боясь, что развалюсь на куски. Она глубоко вздыхает, потом заговаривает со мной впервые едва ли не за месяц.

– Я ужасно злюсь на тебя, – шепчет она.

Зажмуриваю глаза и в отчаянии прижимаюсь губами к ее коже.

– Знаю, Скай. – Стараюсь еще ближе прижать ее к себе. – Знаю.

Она сжимает мою руку. Она всего-навсего сжала мою руку, но этот неприметный жест для меня в этот момент важнее, чем то, что я мог бы дать ей в ответ. Я не заслуживаю такого поощрения с ее стороны, пусть даже и неприметного.

Нежно целую ее плечо.

– Знаю, – вновь шепчу я, продолжая осыпать поцелуями ее шею.

Она отвечает на мои поцелуи, и мне хочется остаться здесь навсегда. Хорошо бы задержать время, чтобы это мгновение длилось вечно.

Она обхватывает меня рукой за затылок и еще сильней прижимает к себе. Она хочет, чтобы я остался здесь. Ей нужно, чтобы я был здесь, в неменьшей степени, чем это нужно мне. Одной мысли об этом достаточно, чтобы ненадолго остановить время.

Я приподнимаюсь на кровати и осторожно надавливаю на ее плечо, чтобы она оказалась на спине. Она смотрит на меня снизу вверх. Отвожу волосы с ее лица и смотрю на нее. Я так скучал по ней, и я очень боюсь, что она придет в себя и попросит меня уйти. Господи, как же я скучал по ней! Как я мог подумать, что, уйдя от нее, сделаю благое дело для нас обоих?

– Знаю, что ты злишься. – Я провожу пальцами по ее шее. – Мне надо, чтобы ты сердилась на меня, Скай. Но еще нужнее, чтобы ты хотела видеть меня рядом.

Не отрывая взгляда от меня, она слегка кивает. Прислоняюсь лбом к ее лбу и беру ее лицо в ладони. Она делает то же самое со мной.

– Да, я злюсь на тебя, Холдер, – говорит она. – Но это не важно, потому что я ни на миг не переставала желать, чтобы ты был рядом.

От этих слов у меня перехватывает дыхание, и в то же время легкие наполняются свежей порцией воздуха. Она хочет, чтобы я был рядом, и это самое офигенное чувство на свете.

– Господи, Скай, я так скучал по тебе.

Она для меня – та соломинка, за которую хватается утопающий, и если я сейчас не поцелую ее, то умру.

Наклонив голову, я прижимаюсь губами к ее губам. В то мгновение, когда наши губы встречаются, мы оба испускаем глубокий вздох. Она привлекает меня к себе, радуясь моему возвращению в свою жизнь. Мы отчаянно прижимаемся губами к губам, но при этом наши губы остаются неподвижными, и каждый из нас ловит ртом воздух. Я слегка отстраняюсь от нее, потому что меня переполняет ощущение того, как ее жадные губы прижимаются к моим. За все мои восемнадцать лет я не испытывал ничего более потрясающего. Едва я отрываю губы от ее рта, как она поднимает на меня глаза и обвивает руками мою шею. Слегка приподнявшись на кровати, она вновь прижимается ко мне ртом. На этот раз целует меня она сама, осторожно раздвигая мои губы. Когда соприкасаются наши языки, она стонет, и я подталкиваю ее на спину.

В следующие несколько минут мы совершенно поглощены этими упоительными ощущениями. Время остановилось, и я размышляю над тем, что именно эти вещи спасают людей. Подобные мгновения стоят всех страданий. Эти мгновения помогают людям смотреть в будущее. Не верится, что я на целый месяц лишил себя их.

Помню, я говорил ей, что она никогда прежде не целовалась по-настоящему. Но до этого момента я понятия не имел, что и я прежде не целовался по-настоящему. Не так, как сейчас. Каждый поцелуй, каждое движение, каждый стон, каждое прикосновение ее руки к моей коже. Она моя спасительная благодать. Моя Надежда.

И я никогда больше не покину ее.

* * *

Я слышу, как закрывается дверь спальни, и знаю, что сейчас Скай застукает меня на кухне, где я готовлю для нее завтрак. Я до сих пор не объяснил, почему так странно вел себя весь месяц, и не уверен, что смогу объяснить, но сделаю все возможное, чтобы она приняла это. Не имеет значения, что случилось между нами прошлой ночью, но я все же не заслуживаю ее прощения, и, честно говоря, она не такая девушка, чтобы смириться с мучениями, которые я ей доставил. Если она простит меня, то ей придется пожертвовать своей выдержкой. А я не хочу, чтобы ради меня она чем-то жертвовала.

Знаю, она стоит у меня за спиной. Пока она не осознает всего, что я ей сделал, пытаюсь оправдать свое появление в ее кухне.

– Я ушел рано утром, – говорю я, не поворачиваясь к ней лицом. – Боялся, что войдет твоя мама и подумает, будто я пытаюсь тебя обрюхатить. Потом, когда я отправился на пробежку и пробегал мимо твоего дома, увидел, что ее машины нет, и вспомнил, что ты говорила о торговых днях. Вот я и решил купить продуктов, чтобы приготовить тебе завтрак. И на обед купил, и на ужин, но можно умять все это и в один присест.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Не знаю, оттого ли это, что последние несколько недель я был вдали от нее, или что-то еще, но она кажется мне красивее всех на свете. Оглядываю ее с головы до ног: ну вот, теперь список фактов, которые вызывают мою влюбленность в нее, пополнил предмет одежды. Такое со мной впервые. Какого лешего она пытается со мной сделать?

– С днем рождения, – небрежно говорю я, стараясь показать, как меня восхищает ее наряд. – Мне очень нравится это платье. Я купил настоящего молока, хочешь?

Взяв стакан, наливаю ей молока. Она с опаской смотрит на молоко, но я не даю ей возможности выпить его. Видя эти губы, этот рот… Блин!

– Мне надо поцеловать тебя. – Я стремительно придвигаюсь к ней и беру ее лицо в ладони. – Вчера твои губы просто покорили меня. А вдруг мне все приснилось?

Жду, что она будет сопротивляться, но этого не происходит. Напротив, она с полным самозабвением обеими руками вцепляется мне в футболку и целует меня. Сознавая, что после всего случившегося она все же хочет меня, я начинаю ценить ее еще больше. Неужели у меня еще есть шансы?

И я могу вот так целовать ее?

Это уж чересчур.

Отодвигаюсь от нее и с улыбкой отступаю назад:

– Нет. Не приснилось.

Вновь поворачиваюсь к плите, чтобы перестать пялиться на ее губы и успеть приготовить еду. Мне так много надо ей сказать, но я даже не знаю, с чего начать. Накладываю еду на тарелки и приношу их к стойке, за которой она сидит.

– Сыграем с утра в «Обеденный квест»? – спрашиваю я.

Скай кивает:

– Чур я первая.

Она не улыбается. Она больше месяца не улыбалась мне. Нестерпимо сознавать, что я тому виной.

Опускаю вилку и складываю руки под подбородком:

– Если хочешь, пусть все вопросы будут твои.

– Мне нужен ответ только на один.

Вздыхаю, точно зная, что «одним ответом» дело не ограничится. Скорее всего, та единственная вещь, что сейчас у нее на уме, – это браслет. А об этом я еще не готов говорить.

Она подается вперед, и я внутренне сжимаюсь.

– Холдер, давно ты употребляешь наркотики?

Бросаю на нее быстрый взгляд: вот это да! От неожиданности еле сдерживаю смех. Может, мне следовало бы обеспокоиться тем, что мое поведение навело ее на столь нелепую мысль, но я испытываю лишь облегчение.

Я пытаюсь. Изо всех сил пытаюсь не рассмеяться, но выражение гнева в ее глазах просто восхитительно. Восхитительно, прекрасно и искренне, и я испытываю несказанное облегчение. Мне приходится отвести взгляд, потому что адски хочется рассмеяться. Она сейчас такая серьезная и искренняя, но черт побери! Не могу.

В конце концов мои губы растягиваются в улыбке, и я заливаюсь смехом. Она сердится еще больше, отчего я хохочу только сильней.

– Наркотики? – Пытаюсь остановиться, но чем больше я думаю о том, как все это повлияло на нас за последний месяц, тем сильней меня разбирает. – Ты думаешь, я сижу на наркотиках?

Выражение ее лица совсем не меняется. Она взбешена. Я сдерживаю дыхание, пытаясь остановить приступ смеха и делая серьезное лицо. Наклонившись вперед, беру ее за руку и смотрю ей прямо в глаза:

– Я не сижу на наркотиках, Скай. Честно. Не понимаю, почему тебе это взбрело в голову, но клянусь, что говорю правду.

– Тогда что, черт возьми, с тобой творится? – выпаливает она.

Вот дерьмо! Ненавижу это выражение на ее лице. Она обижена. Разочарована. Измучена. Не знаю, о каких сторонах моего необъяснимого, непредсказуемого поведения она говорит, но я честно не имею понятия, как ответить на этот вопрос.

– А поточнее нельзя?

Она пожимает плечами:

– Конечно. Что произошло и почему ты ведешь себя так, будто ничего не было?

Черт! Это обидно. Неужели она думает, что я пытался отмахнуться от того, что произошло между нами? Мне хочется все ей рассказать: как много она для меня значит и какой это был для меня трудный месяц. Рассказать про Лесс, про нее и меня, и как, черт возьми, обидно, что она ничего не помнит. Как она могла забыть столь важную часть своей жизни?

Возможно, мы с Лесс не были так важны для нее, как я считал. Я смотрю на свою руку и провожу пальцем по буквам ее прежнего имени, желая, чтобы она вспомнила. Но если она вспомнит, то поймет и значение моей татуировки. Поймет, что я подвел ее. Вспомнит, что все происшедшее в ее жизни за минувшие тринадцать лет – прямое следствие моего поступка.

Смотрю ей прямо в глаза и даю самый честный ответ, какой могу себе позволить:

– Я не хотел разочаровывать тебя, Скай. Я успел разочаровать всех любивших меня людей, и после того случая за обедом знал, что и тебя тоже. Поэтому… я ушел, пока ты не полюбила меня. Иначе всякая попытка не разочаровать тебя была бы безнадежной.

Ее глаза затуманиваются. Знаю, я опять выражаюсь неопределенно, но не могу сказать ей прямо. Не сейчас. Скажу, когда точно буду знать, что с ней все в порядке.

– Почему ты не можешь просто сказать это, Холдер? Почему не можешь извиниться?

Боль, звучащая в ее голосе, заставляет сжиматься мое сердце. Я смотрю ей прямо в глаза, чтобы она поняла, как для меня важно, что она не хочет смириться с моим отношением.

– Я не извиняюсь перед тобой… потому что не хочу, чтобы ты меня простила.

Она быстро зажмуривается, стараясь сдержать слезы. Никакие другие слова не могли бы лучше помочь ей справиться с тем, что произошло между нами. Отпустив ее руку, я встаю, подхожу к ней и приподнимаю с пола. Потом сажаю ее на барную стойку, чтобы глаза у нас были на одном уровне. Пусть она не верит словам, но мне необходимо, чтобы она чувствовала мое настроение. Чтобы видела искреннее выражение моих глаз, слышала мой голос и знала: я не хотел ее обидеть, лишь защитить ее от ненужных переживаний. Но только все испортил.

– Детка, я облажался. Знаю, что даже не один раз. Но поверь: то, что в тот день случилось за ланчем, не было ревностью, гневом или еще чем-то страшным. Хотелось бы мне рассказать, что произошло на самом деле, но не могу. Когда-нибудь объясню, но не сейчас, и мне надо, чтобы ты приняла это. Ну пожалуйста. Я не извиняюсь, потому что не хочу, чтобы ты забыла об этом. И ты не должна прощать меня за это. Никогда, Скай.

Она внимательно слушает меня, и это так приятно. Наклонившись, я целую ее, а потом продолжаю говорить, пока она согласна меня слушать.

– Я говорил себе, что должен держаться от тебя подальше, – и пусть ты даже будешь злиться. У меня полно проблем, которыми я еще не готов поделиться. Я очень старался избегать тебя, но ничего не вышло. Я не такой сильный, чтобы отказаться от того, что может быть у нас впереди. А вчера в кафетерии, когда ты обнимала Брекина и смеялась вместе с ним? Мне было так приятно видеть тебя счастливой, Скай. Но как хотелось быть тем человеком, который заставляет тебя от души смеяться! Я мучился оттого, что ты думала, будто мне нет до нас дела или что те выходные не были лучшими в моей жизни. Потому что мне есть до нас дело, а тот уик-энд действительно был лучшим. Лучший гребаный уик-энд в истории всех уик-эндов.

Провожу ладонью по ее волосам от макушки до шеи и глажу большим пальцем ее скулу. Мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы продолжить разговор, потому что я не хочу напугать ее. Просто хочу быть с ней честным.

– Это убивает меня, Скай, – тихо говорю я. – Убивает, потому что я хочу, чтобы ты каждый день помнила, какие чувства я к тебе испытываю. Но я еще не готов сказать, что я влюблен. Пока нет. Но то, что я чувствую, больше, чем просто «нравишься». Намного больше. За последние несколько недель я пытался разобраться. Понять, почему не найти другого слова. Мне хочется в точности описать тебе мои чувства, но во всем словаре не найдется, зараза, ничего между «нравиться» и «любить». А мне это слово нужно. Мне оно нужно, потому что я хочу, чтобы ты услышала его от меня.

Я целую ее, потом отстраняюсь, но она по-прежнему смотрит на меня с недоумением. Целую ее снова и снова, останавливаясь после каждого раза в надежде, что она как-то отреагирует. Мне все равно – ударит она меня, поцелует или скажет, что любит. Я хочу лишь, чтобы она приняла все сказанное мной. Но она, не отрываясь, смотрит на меня, и от этого я страшно нервничаю.

– Скажи что-нибудь, – прошу я.

Она еще долго смотрит на меня. Я стараюсь сохранить терпение. Она всегда терпелива со мной, несмотря на быстроту реакции. Сейчас ей следует пустить в ход свою сообразительность. Мне нужен ее отклик.

Хоть какой-то. Любой.

– Жить, – наконец шепчет она.

Я не ожидал, что с ее уст слетит это слово, но, по крайней мере, хоть что-то. Я смеюсь и качаю головой, не понимая, что она хочет этим сказать.

– Что?

– Жить. Если переставить буквы в словах «like» и «love», то получится «live» – жить. Можешь пользоваться.

Она не только понимает меня и улыбается, но и подсказывает то единственное слово, которого я доискивался с первой минуты нашего знакомства в магазине.

Я не заслуживаю ее. Не заслуживаю ее понимания и уж точно не заслуживаю тех чувств, которые у нее вызываю. Я смеюсь и заключаю ее в объятия, прижимаясь губами к ее губам.

– Я живу тебя, Скай, – говорю я прямо ей в губы. – Я так живу тебя.

И как бы прекрасно ни звучало это слово, я знаю: это ложь.

Потому что на самом деле я люблю ее. Люблю с самого детства.

Глава 34

Лесс,

я не стану читать это письмо. Никогда и ни за что. И я больше не собираюсь писать в этой гребаной тетради. Так что, выходит, наша переписка закончена.

Х.

Глава 35

Звонит телефон, и я не успеваю даже поздороваться, как Дэниел начинает тараторить:

– Хочешь вечером прийти ко мне и Вэл со своей телочкой и посмотреть киношку?

– Я думал, ты поссорился с Вэл.

– Не сегодня.

– Сомневаюсь, что это хорошая идея.

Я достаточно наслышан о Вэл и не знаю, удобно ли будет привести туда Скай. Мы встречаемся всего две недели.

– Нет, это хорошая идея, – настаивает Дэниел. – Родители уйдут в восемь. Будьте у меня в восемь часов одну минуту.

Он сразу же вешает трубку, и я набираю Скай эсэмэску.

Хочешь вечером посмотреть кино с Дэниелом и Вэл?

Отправив сообщение, бросаю телефон на кровать. Потом подхожу к шкафу, чтобы выбрать футболку, но вспоминаю, что выбирать особенно не из чего. Наугад достаю какую-то и натягиваю через голову, когда приходит сообщение от Скай.

Два условия. (От Карен.) Я должна быть дома к полуночи и вернуться не беременной.

Смеюсь и посылаю ей ответ.

Принимая во внимание твое занудство, не сомневаюсь, ты уже вновь будешь дома меньше чем через час.

Но от внеплановой беременности это меня не гарантирует?

Чертовски прямолинейно.

Можешь хохотать во все горло.

Я действительно хохочу, засовываю телефон в карман и направляюсь к машине.

* * *

Мне не приходилось раньше разговаривать с Вэл, и сегодняшний вечер не исключение. Мы со Скай сидим на диване перед телевизором в подвальном помещении дома Дэниела. Дэниел с Вэл, устроившись в кресле, непрерывно обжимаются, и у меня возникает вопрос: зачем Дэниел пригласил сюда нас, если они собираются заниматься только этим?

Мы со Скай смущенно наблюдаем за ними. Громкое чмоканье сильно мешает сосредоточиться на фильме.

Рука Дэниела залезает под футболку к Вэл. Я швыряю в них пульт и попадаю ему в колено. Он отмахивается от меня, не отрываясь от губ Вэл. Каким-то образом он умудряется бросить на меня взгляд, и я знаком предлагаю ему убраться из комнаты или прекратить этот спектакль.

Он поднимается вместе с Вэл, которая виснет на нем, и без единого слова уносит ее вверх по лестнице в спальню.

– Спасибо тебе. – Скай испускает вздох облегчения. – Меня чуть не стошнило.

Она свернулась калачиком на диване рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я чуть сползаю по дивану, чтобы нам было удобней, и мы снова смотрим на экран. Но на деле почти ничего не видим. С уходом тех двоих атмосфера изменилась. Мы со Скай начали встречаться две недели назад, но с тех пор еще ни разу не были наедине. Наши сомкнутые руки лежат на ее бедре. Она сейчас не в том платье, которое умилило меня в первый раз, как я увидел ее в нем, но все же в платье. И это мне нравится ничуть не меньше, чем первое.

Правда, я бы предпочел, чтобы она была в джинсах. Однажды, когда нам было по шестнадцать, я услышал разговор Лесс с подругой. Они собирались на свидание вчетвером, и подруга объясняла Лесс правило одежды «для интима». Дескать, если намерена только целоваться, то нужно надеть джинсы, чтобы парень не мог засунуть руку куда не следует. Если же девушка планирует позволить чуть больше, то предпочтительней юбка или платье. Чтобы обеспечить легкий доступ, как она выразилась. Помню, после этого разговора я ждал в гостиной, чтобы посмотреть, какая одежда будет на Лесс. Она спустилась в юбке, и я отправил ее обратно, заставив переодеться в джинсы.

Сейчас я предпочел бы, чтобы на Скай были джинсы: у меня начинают потеть руки, и я знаю, через ладонь она ощущает мой пульс. Ее платье наводит меня на мысль, что сегодня она хочет продвинуться на шаг вперед, и я никак не могу выбросить это из головы. Я-то точно хочу сделать следующий шаг, но что, если Скай просто не знает правила одежды «для интима»? Что, если она надела это платье без всякой задней мысли? Может, у нее сломалась стиральная машина, а все джинсы грязные? Или не успела переодеться в джинсы, когда я появился у ее дома? Или потому что ходила в церковь, в которой бывают службы по субботам?

Хотелось бы мне знать, что у нее сейчас происходит в голове. Я прислоняюсь затылком к спинке дивана и, перед тем как заговорить, с усилием сглатываю.

– Классное у тебя платье, – хрипло шепчу я.

Похоже, ей понравилось, как я это сказал, потому что она наклоняет голову и смотрит на меня, потом медленно переводит глаза на мой рот. Мы сидим рядом, и ее губы так близко от меня. Но ни один из нас еще не воспользовался этим преимуществом. Пока.

– Спасибо, – шепчет она.

Душистое дуновение от ее слов достигает моих губ, наполняя меня теплом.

Напряжение сгущается, я едва дышу.

– Не за что, – шепчу я в ответ, уставившись на ее рот так же, как она смотрит на мой.

Несколько мгновений мы молча глазеем друг на друга. Она смыкает губы и облизывает их, и я еле слышно шепчу: «Блин!»

Ей нравится смущать меня, и она ухмыляется.

– Хочешь заняться любовью? – шепчет она.

О да, черт возьми!

Она не успевает закончить фразу, а я уже прижимаюсь губами к ее губам. Опускаю руки ей на талию и притягиваю к себе на колени.

Она усаживается на меня верхом. В платье.

Крепко прижимаю ладони к ее бедрам, а она в это время нежно гладит меня по шее и волосам. Ее грудь прижимается к моей груди, и от ее ласки у меня кружится голова. Спасаясь от этого, я прижимаю к себе Скай еще сильней и целую еще крепче. Она постанывает и вцепляется мне в волосы. Одна моя рука лежит у нее на талии, помогая совершать ритмичные движения, а другая скользит вверх по ее спине и забирается в волосы. Я жадно впиваюсь в ее губы, а сам выпрямляюсь и наклоняюсь вперед, оторвав спину от дивана. Только от этого моя голова начинает кружиться еще сильней. Мы целуемся все более бурно, она стонет все громче. Я вновь беру ее за бедра, и мы двигаемся в такт. Не сомневаюсь, с ней вскоре повторится то же самое, что было в наш первый вечер любви.

Пока я не хочу продолжения, потому что на ней это изумительное платье, но я и не собираюсь этим воспользоваться. Взяв за плечи, я отодвигаю ее от себя и снова опускаюсь на диван.

Мы оба тяжело дышим. И улыбаемся. Мы смотрим друг на друга с таким выражением, словно это лучший вечер в нашей жизни, потому что еще только десять и у нас в запасе добрых два часа. Отпустив плечи Скай, я беру ее лицо в ладони и медленно приближаю к своим губам. Потом перемещаю руки, чтобы поддержать ее, и, поднявшись, опускаю ее на диван. Коленом одной ноги опираюсь о диван между ее ног, а другой – рядом.

Похоже, Дэниел выбрал этот громадный диван по тем же причинам, по каким девушки выбирают одежду «для интима». Из соображений удобства для такого рода вещей.

Я осыпаю поцелуями ее подбородок, шею и спускаюсь к тому месту, где кончается вырез платья и начинается ложбинка. Медленно поглаживаю через платье все ее тело и дохожу до груди. Рука через ткань ласкает ее грудь, которая твердеет под моими пальцами.

О господи! Это офигенный вечер для любви!

Со стоном сжимаю ее грудь немного сильней, и она тоже стонет, выгибая спину и наваливаясь на мою руку. Прижимаю губы к ее рту и продолжаю целовать ее. Но нам приходится прерваться, чтобы отдышаться. Прикасаюсь щекой к ее щеке и приближаю губы прямо к ее уху.

– Скай! – шепчу я.

Она судорожно вздыхает:

– А?

Я медленно выдыхаю:

– Я живу тебя.

– Я живу тебя, Дин Холдер, – со вздохом произносит она.

Стараюсь размеренно вдыхать и выдыхать.

Мысленно повторяю сказанную ей фразу.

Впервые слышу, как она произносит мое имя – Дин.

К списку оснований для влюбленности добавляется слово. И тоже впервые.

Приподнимаюсь и смотрю на нее:

– Спасибо.

– За что? – Она улыбается.

«За то, что ты жива», – думаю я.

– За то, что ты – это ты, – говорю я вслух.

Ее улыбка гаснет, и, клянусь, она смотрит прямо мне в душу.

– Мне удается быть собой. В особенности когда я с тобой.

Несколько мгновений я пристально смотрю на нее, потом снова прижимаюсь к ней щекой. Тянет поцеловать ее, но я крепко прижимаюсь щекой к щеке, потому что не хочу, чтобы она увидела мои слезы.

Не хочу, чтобы она видела, как больно сознавать, что она может быть настолько близка ко мне и тем не менее не вспомнить меня.

Глава 35 1/2

Дорогие покойники – все, кроме Лесс, поскольку я больше не пишу писем к Лесс.

С детства я любил Хоуп.

Но сегодня вечером?

Сегодня я влюбился в Скай.

Х.

Глава 36

Лесс,

помнится, я говорил, что не буду больше тебе писать. Заткнись. Я действительно не пишу в той тетради, потому что не хочу к ней прикасаться, – ведь там письмо от тебя. Я не в силах его прочитать, поэтому купил новую тетрадь. Проблема решена. Надо наверстать упущенное.

Я уже месяц встречаюсь со Скай. Она по-прежнему ничего не вспоминает обо мне, тебе или нашем общем детстве. С трудом сдерживаюсь, чтобы не сорваться.

Помнишь того парня, за избиение которого меня арестовали в прошлом году? Того, кто говорил про тебя пакости? Ну и сегодня наконец его брат кое-что сказал мне. С первого дня возвращения в школу я ожидал, что он или кто-то другой ко мне прицепится. Было бы отлично, если бы он сам вызвал меня на драку, но вышло по-другому. Чтобы отомстить мне, он вовлек в это Скай, Брекина и даже тебя. За обедом он принялся говорить мне про них всякие пакости, и, клянусь, Лесс, мне хотелось врезать ему ничуть не меньше, чем его брату. На самом деле я, пожалуй, отмолотил бы его посильней, чем брата, не будь там Скай.

Она разгадала ход моих мыслей и моментально вытащила меня из кафетерия. Когда мы дошли до машины на парковке, я не выдержал и набросился на нее. Как будто весь прошедший год непрерывно выматывал мне кишки, и мои эмоции потребовали выхода. Я рассказал Скай о своих чувствах и впервые после того происшествия… признался себе, и вслух тоже, что поступил плохо. И также впервые признался, что ты тоже поступила плохо. Я рассказал Скай, как злился на тебя. Как был взбешен с той самой минуты, как вошел к тебе и увидел тебя на кровати без признаков жизни. Я так сердился на тебя, Лесс, за разные вещи.

Но больше всего меня бесило то, что у тебя даже не возникло мысли о том, что будет со мной, когда я найду тебя. Ты знала, что именно я тебя обнаружу, и все же убила себя?

Как бы то ни было, меня ужасало то, что ты сделала, и я знал, что умерла не ты одна. Я злился, потому что ты заставила умереть и меня.

Скай права. Мне надо освободиться от чувства вины. Но пока Скай не узнает правду, боюсь, я не смогу простить себя. Я не готов даже простить и тебя.

Х.

Глава 37

Я никогда раньше не приводил ее домой, хотя мы встречаемся уже месяц. Когда мы были детьми, Хоуп проводила у нас много времени, поэтому я боюсь, моя мать узнает ее и скажет что-нибудь такое. И пока Скай не знает правду о своем прошлом, я не хочу допустить, чтобы ей открыл глаза кто-то другой, кроме меня.

Пусть Скай не думает, что я не приглашаю ее домой, потому что не хочу пускать в свою жизнь. И вот я воспользовался случаем привести ее к нам сегодня вечером, поскольку матери не будет. И хотя мы наконец-то одни, целуемся на моей постели, меня не покидает тревожное чувство. Вечер начался не очень удачно, и мне не отделаться от чувства вины за былое. Ведь я предпочел бы, чтобы мои мысли были заняты только настоящим моментом.

Весь день она была сдержанной, и я чувствовал, что в этом и моя вина. После того как мы ушли из художественной галереи, куда ходили поддержать Брекина и его бойфренда Макса, Скай не сказала мне и двух слов. Я спрашивал себя, имеет ли это отношение ко вчерашнему вечеру, и понял, что да, самое прямое отношение.

Вчера в фирме моей матери была вечеринка по случаю Хеллоуина. Там я, пожалуй, выпил лишнего, а потом отправился к дому Скай и влез к ней в окно. Все было хорошо, и мы в конце концов заснули, но среди ночи я проснулся от ее истеричного плача. Она плакала и вся дрожала, и я никогда не видел, чтобы человек так реагировал на ночной кошмар.

Я дико перепугался: не знал, как ей помочь, совершенно не понимал, где нахожусь, когда проснулся рядом с ней. Я еще не совсем протрезвел и смутно помнил, как ушел из дому и прокрался в ее спальню. Меня смущало, что она видела меня таким. А что, если я проговорился? Я держал ее в объятиях, пока она не успокоилась, но потом ушел, поскольку до конца так и не очухался и не хотел ляпнуть что-нибудь и все испортить.

Но, очевидно, я все-таки проболтался, потому что чуть раньше, когда мы были внизу, она упомянула имя Хоуп. Это ошеломило меня, едва не вышибло дух. И если бы я изо всех сил не прикидывался, будто не понимаю, о чем речь, это сразило бы меня окончательно.

Но я даю ей высказаться, и оказывается, я не напрасно себе не доверял. Очевидно, вместо имени Скай я пробормотал «Хоуп», и всю оставшуюся часть дня она переживала из-за этого. Она подумала, что Хоуп – это другая девушка. Сама мысль о том, что она думает, будто я способен помыслить о ком-то другом, надрывает мне сердце.

Поэтому в данный момент я делаю все возможное, чтобы показать ей, что она единственная девушка, о которой я думаю.

Только она.

Опершись на руки и колени, я целую ее, стараясь дать ей понять, что привез ее сюда только для того, чтобы провести с ней время.

Но на ней опять платье.

После тех двух часов в подвале Дэниела мы оба были поражены тем, как хорошо мои руки познакомились с ее платьем, а также и с бельем.

Но сейчас она снова в платье. Две недели назад на том диване Дэниела мы сделали немало первых шагов. Так много, что на сегодняшний вечер остается лишь один, и то, что мы оба об этом знаем, а на ней опять платье, вносит сумятицу в мои чувства и заставляет бешено колотиться сердце.

Есть еще одна причина. Прежде чем подняться в спальню, мы обжимались на лестнице, и Скай призналась, что она девственница. Я и раньше знал, но сам факт, что она думала об этом, когда я целовал ее, заставляет предположить, что она хотела предупредить меня заранее. Пока не стало поздно.

И тогда я возблагодарю и ангелов, и богов, и птиц, и пчел, и сладчайшего младенца Иисуса за то, что она надела это платье. Она в нем так прекрасна, что хоть на какое-то время я забываю свое чувство вины и просто любуюсь.

– Боже правый, Скай, – произношу я в паузах между безумными поцелуями. – Господи, ты просто супер. Спасибо, что надела это платье. Я правда… – Целую ее в губы, потом в подбородок и шею. – Ты правда мне нравишься. Твое платье.

Продолжаю целовать ее в шею, и она откидывает голову назад. Опустив руку к ее бедру, глажу ее под платьем. Дохожу до верха ее бедра, отчаянно желая продолжения. Но то, что она однажды разрешила мне это, не означает, что разрешит и сейчас.

Но, очевидно, мне это разрешают, потому что она выгибается в мою сторону, направляя мою руку туда, куда она намеревалась попасть. Ее ладони скользят по моей спине снизу вверх, в то время как моя рука добирается до ее трусиков. Я просовываю руку под край трусиков, а она тянет за мою футболку.

Она начинает стаскивать с меня футболку через голову, и мне приходится убрать руку. Я стискиваю ее бедро, не желая отступать, но в то же время я не меньше хочу избавиться от футболки.

Как только я встаю на колени и отодвигаюсь от нее, она тоненько воет. Этот звук заставляет меня улыбнуться, и, когда футболка с меня уже снята, я наклоняюсь и целую ее в уголок губ. Подношу руку к ее лицу и нежно глажу по волосам, не сводя с нее глаз. Знаю, мы приблизились к самому важному первому шагу из всех, и мне хочется запомнить все, касающееся этого момента. Сейчас, когда она лежит подо мной, мне хочется запомнить в ней все до мелочей. Как она будет стонать в тот момент, когда я войду в нее. Какая она на вкус, на ощупь и…

– Холдер, – затаив дыхание, произносит она.

– Скай, – передразнивая ее интонацию, откликаюсь я.

Не знаю, что именно она собирается сказать, но это может немного подождать, потому что я должен поцеловать ее. Наклонив голову, я впиваюсь в ее губы, чувствую языком ее язык. Мы медленно целуемся, и я стараюсь запомнить каждый миллиметр ее рта.

– Холдер… – Она снова отодвигается от моих губ и проводит ладонью по моей щеке, заглядывая мне в глаза. – Я хочу этого. Сегодня. Прямо сейчас.

Прямо сейчас. Она сказала «прямо сейчас». Это хорошо, потому что в данный момент у меня нет никаких других дел. Можно не откладывать.

– Скай… – Мне нужно убедиться, что она собирается сделать это не ради меня. – Нам не стоит этого делать. Понимаешь? Не хочу вовлекать тебя ни во что такое.

Она с улыбкой проводит пальцами вверх-вниз по моей руке:

– Я знаю. Но говорю тебе: я этого хочу. Никогда прежде ни с кем не хотела, а с тобой хочу.

Я точно знаю, что хочу ее. Прямо сейчас, и она, очевидно, тоже хочет меня. Но помимо своей воли я испытываю чувство вины, зная, что все же обманываю ее. Я еще не рассказал ей правду о нас, и, пожалуй, знай она об этом, не решилась бы на этот шаг.

Я уже собираюсь отодвинуться от нее, но она прижимает ладони к моим щекам и, приподнявшись в кровати, касается моих губ:

– Я не говорю «да», Холдер. Я говорю «пожалуйста».

О чем это я только что подумал? Собирался подождать?

К черту ожидание!

Наши губы сливаются, и я со стоном прижимаю ее к постели.

– Мы действительно собираемся это сделать? – сам не веря этому, спрашиваю я.

– Да. – Она смеется. – Мы действительно собираемся это сделать. Никогда и ни в чем я не была так уверена.

Моя рука возвращается на прежнюю позицию, и я начинаю стаскивать с нее трусики.

– Но прежде обещай мне одну вещь, – говорит она.

Я отодвигаю руку, подумав, что она, может быть, попросит меня замедлить темп.

– Все, что угодно.

Взяв мою руку, она возвращает ее на свое бедро.

– Я хочу. – Она твердо глядит мне в глаза. – Но только если ты пообещаешь, что мы побьем все рекорды в истории по части первого раза.

Я улыбаюсь. Чертовски прямолинейно.

– У нас с тобой, Скай… иначе и быть не может.

Просовываю руку ей под спину и чуть приподнимаю ее. Потом зацепляю пальцами бретельки платья и медленно снимаю с плеч. Она запускает руку мне в волосы, прижимаясь ко мне щекой, а я прикасаюсь к ее плечу губами. Продолжаю держать бретельки платья.

– Я сейчас сниму его.

Она кивает, я захватываю свободную ткань у талии и начинаю стягивать платье через голову. Когда платье снято, опускаю Скай на кровать, и она открывает глаза. Вглядываюсь в ее тело, пробегая пальцами по руке сверху донизу, дотрагиваясь до живота и остановившись на изгибе бедра. Впитываю все увиденное, потому что очень хочу это запомнить. Хочу запомнить, как она выглядит в те мгновения, когда вручает мне свое сердце.

– Боже правый, Скай, – шепчу я, поглаживая ее кожу. Потом наклоняюсь и нежно целую ее в живот. – Ты просто потрясающая.

Я смотрю, как моя рука скользит по ее телу. Ползет по животу и доходит до груди. Вот мой большой палец исчезает под ее бюстгальтером. Как только вся моя рука проникает под бюстгальтер, Скай обхватывает меня ногами за талию. Я издаю стон, жалея в этот момент, что у меня только две руки, потому что руки хотят быть везде и сразу. И явно ни к чему, чтобы на их пути была какая-то тряпка.

Опустив руку, я стаскиваю с нее трусики, а потом лифчик. Все время продолжаю целовать ее, даже когда спускаюсь с кровати, чтобы самому раздеться. Потом снова залезаю в кровать и опускаюсь на Скай.

Прижавшись к ней, я начинаю понимать, что никогда прежде не испытывал ничего подобного. Вот как люди должны проходить этот первый шаг. Именно такие ощущения должны быть у них, и это просто потрясающе.

Протянув руку, я достаю из ящика ночного столика презерватив. Мы ни на секунду не прекращаем целоваться, но мне надо увидеть ее лицо. Надо убедиться: она хочет, чтобы я вошел в нее, так же сильно, как я хочу это сделать.

Беру презерватив и приподнимаюсь на коленях. Разрываю пакетик, но, прежде чем натянуть резинку, опускаю глаза на Скай. Ее веки плотно сжаты, брови нахмурены.

– Скай? – окликаю я. Мне нужен от нее один одобрительный взгляд, но она отказывается открыть глаза. Я вновь опускаюсь на нее и глажу ее по щеке. – Детка, – шепчу я. – Открой глаза.

У нее начинают дрожать губы, и, подняв руки, она прикрывает ими глаза.

– Слезь с меня, – шепчет она.

У меня падает сердце, но я не знаю, что сделал не так. Я старался изо всех сил, чтобы было хорошо, но, очевидно, что-то пошло не так, но что именно – понятия не имею. Поднимаюсь на колени и отодвигаюсь от нее; в этот момент она разражается рыданиями. Отворачивается от меня, закрываясь руками.

– Пожалуйста, – плачет она.

– Скай, я перестал. – Я поглаживаю ее.

Она отталкивает мою руку и дрожит всем телом. У нее двигаются губы, но я не могу разобрать слов. Наклонившись вперед, вслушиваюсь.

– Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один…

Она быстро считает, свернувшись калачиком на моей кровати и истерически рыдая.

– Скай! – пытаясь успокоить ее, громче произношу я.

Не знаю, какого черта происходит и что такого я сделал, но это не похоже на нее, и я начинаю психовать. Она словно забыла о моем присутствии. Пытаюсь отнять ее руки от глаз, чтобы она взглянула на меня, но она принимается бить меня по руке, истерически плача.

– Черт побери, Скай! – вне себя ору я.

Снова тяну ее за руку, но она отталкивает меня. Не знаю, что делать и почему она никак не может прийти в себя, поэтому беру ее на руки и прижимаю к груди. Она продолжает считать и плакать, и мне кажется, я сейчас тоже заплачу, потому что она вне себя и я не знаю, как ей помочь. Качаю ее взад-вперед и глажу по волосам, пытаясь привести в чувство, но она продолжает плакать. Вытаскиваю простыню и заворачиваю нас, потом целую ее в висок.

– Прости, – шепчу, не зная, что делать дальше.

Она распахивает глаза и смотрит на меня, всем своим видом выражая страх.

– Прости меня, Скай. – Я по-прежнему не понимаю, что пошло не так и почему она сейчас боится меня. – Я не хотел ничего плохого.

Продолжаю качать ее, все еще не понимая причины ее расстройства. Никогда прежде я не видел глаз, в которых выражался бы подобный ужас, и я, блин, не представляю, как ее успокоить.

– Что случилось? – кричит она, глядя на меня полными ужаса глазами.

Она совершенно потеряла контроль над собой и даже не помнит, что с ней было!

– Не знаю, – качаю я головой. – Просто ты начала считать вслух, плакать и дрожать, а я пытался остановить тебя, Скай. Но это не проходило. Ты была в ужасе. Что я такого сделал? Скажи, ведь мне так жаль! Очень жаль! Что я сделал, блин?

Она качает головой и ничего не может ответить. Меня бесит, что я так и не понял: по моей ли вине она выпала из реальности?

Зажмурившись, я прислоняюсь лбом к ее лбу:

– Ну прости меня. Нельзя было заходить так далеко. Не знаю, в чем дело, но ты еще не готова, верно?

Она кивает, продолжая крепко прижиматься ко мне.

– Так у нас не было… не было секса? – робко спрашивает она.

Сердце у меня падает. Как бы я ни пытался защитить ее, что-то продолжает ее мучить. Никогда прежде я не видел, чтобы человек полностью потерял над собой контроль, и не в моих силах было это прекратить. Я подношу ладони к ее щекам:

– Где ты, Скай?

Она смущенно смотрит на меня:

– Здесь. Я тебя слушаю.

– Нет, я имею в виду, раньше. Где ты была? Тебя со мной не было, потому что… Нет, ничего не произошло. Я понял по твоему лицу: что-то не так – и не стал ничего делать. Но теперь тебе надо хорошенько проанализировать свои мысли, потому что ты запаниковала. У тебя была истерика, и мне надо знать, в чем дело, чтобы этого никогда не повторилось.

Я крепко обнимаю ее и целую в лоб. Сейчас ей надо прийти в себя. Поднявшись, я надеваю джинсы и футболку и помогаю ей натянуть платье.

– Пойду принесу воды. Скоро вернусь.

Наклоняюсь вперед, не зная наверняка, хочет ли она сейчас видеть меня, но все же я целую ее в губы.

Выйдя из комнаты, я отправляюсь прямо на кухню. Поставив локти на столешницу, прячу лицо в ладонях и собираю всю свою волю, чтобы не сорваться. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь ради нее быть сильным. Каково это – видеть ее беспомощной, сознавая, что ты не в силах помочь?

Я сильно разочаровался в себе.

Глава 38

Я продолжаю стоять, опустив голову, когда сверху доносится звук закрываемой двери. Я уже несколько минут нахожусь внизу и не хочу, чтобы она подумала, будто я избегаю ее, поэтому иду наверх. Заглядываю в спальню и ванную, но ее там нет. Потом смотрю на дверь спальни Лесс, но не сразу поворачиваю ручку.

Скай сидит на кровати с фотографией в руке.

– Что ты делаешь?

Не знаю, зачем она здесь. Мне не хочется оставаться здесь, лучше нам обоим вернуться ко мне в комнату.

– Я искала ванную, – тихо произносит она. – Прости. Мне просто надо было побыть одной.

Киваю, поскольку мне тоже надо было побыть одному. Оглядываюсь: я не был здесь с того дня, когда нашел тетрадь. Джинсы Лесс по-прежнему лежат на полу посередине комнаты – там, где она их оставила.

– Кто-нибудь был здесь? С тех пор как…

– Нет, – отвечаю, не дожидаясь конца фразы. – Зачем? Ее больше нет.

Она кивает, потом кладет снимок обратно на ночной столик:

– Она встречалась с ним?

Вопрос на миг обескураживает меня, потом я соображаю: Скай, вероятно, увидела фотографию, где Лесс снята с Грейсоном. Я не говорил ей, что они встречались. А надо было.

Я вхожу в спальню впервые за год с лишним. Подойдя к кровати, сажусь рядом со Скай. Медленно оглядывая комнату, я недоумеваю, почему после смерти Лесс мы с мамой решили просто закрыть дверь, не избавившись от ее вещей. Наверное, ни один из нас еще не готов отпустить ее.

Искоса я бросаю взгляд на Скай: она все еще смотрит на фотографию в рамке на ночном столике Лесс. Обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Она кладет ладонь мне на грудь и вцепляется в футболку.

– Он бросил ее перед тем, как она это сделала, – объясняю я.

На самом деле мне не хочется говорить об этом, как и о том, что было между нами сегодня. Я понимаю: Скай нужно какое-то время, прежде чем мы сможем затронуть эту тему.

– Ты считаешь его виновником? Поэтому так ненавидишь?

Я качаю головой:

– Я ненавидел его и раньше. Он причинил ей много горя, Скай. Нет, я не думаю, что она сделала это из-за него. Возможно, это как-то повлияло на ее намерение, которое она уже долго вынашивала. У нее были проблемы еще до того, как Грейсон появился на горизонте. Нет, я его не виню. Никогда не винил. – Я встаю и беру ее за руку. Не хочу об этом говорить. Думал, что смогу, но нет. – Пошли. Не хочу здесь оставаться.

Она встает, и мы идем к двери. Уже возле порога она выдергивает у меня свою руку, и я оборачиваюсь. Она пристально смотрит на фотографию, где мы с Лесс сняты детьми.

Она улыбается, но у меня сразу же начинает учащенно биться сердце. Она видит нас именно такими, какими знала тогда. Я не хочу, чтобы она сейчас что-то вспомнила. Тогда она начнет задавать вопросы, а после недавнего срыва ей меньше всего надо знать правду.

На секунду Скай зажмуривается, и выражение ее лица вызывает у меня шок.

– С тобой все хорошо? – Я пытаюсь отобрать у нее снимок.

Но она вновь хватает его и поднимает на меня глаза.

Впервые я вижу у нее на лице узнавание, и на меня наваливается слабость.

С трудом делаю к ней шаг, но она отступает назад. Переводит взгляд со снимка на меня. Меня так и подмывает схватить фотографию, швырнуть ее через проклятую комнату и вытащить Скай отсюда. Но похоже, уже поздно.

Она подносит руку ко рту, сдерживая рыдание, и смотрит на меня, словно желая что-то вымолвить, но не в силах.

– Скай, нет, – шепчу я.

– Как это возможно? – снова посмотрев на снимок, с болью произносит она. – Там есть качели. И колодец. И ваша… кошка. Она упала в колодец. Холдер, я знаю эту гостиную! Она зеленая, а в кухне есть столешница, которая была для нас чересчур высока… и твоя мама. Твою маму зовут Бет. – Поток ее слов на миг прерывается, и она вновь бросает на меня взгляд. – Холдер… ведь твою маму зовут Бет? – задыхаясь, произносит она.

Не сегодня, не сегодня. Господи, сегодня ей этого не нужно.

– Скай…

Совершенно потрясенная, она смотрит на меня. Потом мчится по коридору в ванную и захлопывает за собой дверь. Я иду вслед за ней и пытаюсь открыть, но она заперлась изнутри.

– Скай, открой дверь. Пожалуйста.

Нет ответа. Она не шевелится и молчит.

– Детка, прошу тебя. Нам надо поговорить, а я не могу отсюда. Пожалуйста, открой дверь.

Проходит еще несколько мгновений, но дверь закрыта. Я держусь за косяк и жду. Теперь уже поздно отступать. Мне остается лишь ждать, когда она будет готова услышать правду.

Дверь распахивается. Скай смотрит на меня скорее рассерженным, чем испуганным взглядом.

– Кто такая Хоуп? – спрашивает она громким шепотом.

Как сказать ей об этом? Как вымолвить ответ на этот вопрос, ведь стоит мне это сделать, и весь ее мир рухнет.

– Кто, черт возьми, эта Хоуп? – говорит она, на этот раз гораздо громче.

Не могу. Не могу ей этого сказать. Она меня возненавидит, и я погибну.

Ее глаза наполняются слезами.

– Это я? – едва слышно спрашивает она. – Холдер… я и есть Хоуп?

Я начинаю часто дышать, подступают слезы. Чтобы сдержать их, поднимаю глаза к потолку. Потом зажмуриваюсь и прижимаюсь лбом к предплечью, выдавливая единственное слово, которое вновь погубит ее:

– Да.

Она широко раскрывает глаза, медленно покачивая головой. Не могу даже представить, что сейчас творится у нее в голове.

Она вдруг протискивается мимо меня и выходит в коридор.

– Скай, подожди! – кричу я, когда она сбегает по лестнице.

Я бегу за ней, пытаясь удержать ее. Едва встав на нижнюю ступеньку, она падает на пол.

– Скай! – Я опускаюсь на колени и пытаюсь поднять ее на руки, но она отталкивает меня.

Нельзя позволить ей убежать. Прежде чем уйти отсюда, она должна узнать правду.

– На улицу, – задыхаясь, говорит она. – Мне просто надо на улицу. Прошу тебя, Холдер.

Я знаю, каково это, когда трудно дышать. Отпустив ее, я заглядываю ей в глаза:

– Не убегай, Скай. Иди на улицу, но не уходи, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Она кивает, и я помогаю ей встать. Она выходит на лужайку перед домом, закидывает голову и смотрит на звезды.

На небо.

Все это время я смотрю на Скай, мечтая лишь обнять ее. Но понимаю, что это – последнее, что ей сейчас нужно. Она знает, что я ей лгал, и она имеет право ненавидеть меня.

Через некоторое время она поворачивается и возвращается в дом. Не глядя, проходит мимо меня прямо на кухню. Достает из холодильника бутылку воды, отпивает несколько глотков и только после этого смотрит мне в глаза:

– Отвези меня домой.

Я увезу ее из моего дома, но только не к ней домой.

* * *

Мы сейчас около аэропорта. Я не смог придумать другого спокойного места, но отказался везти ее домой, пока она не спросит меня обо всем, о чем следует. Но по пути сюда она поинтересовалась только одним: зачем я сделал себе татуировку? Я ответил то же, что и в прошлый раз, только теперь, думаю, она поняла меня правильно.

– Ты готова услышать ответы?

Уже несколько минут мы в молчании смотрим на звезды. Просто я хочу дать ей шанс успокоиться. Разобраться в своих мыслях.

– Готова, если по-честному, – немного сердито говорит она.

Поворачиваюсь к ней лицом: в ее глазах отчетливо читается обида. Приподнимаюсь на локте и смотрю на нее.

Совсем недавно я точно так же смотрел на нее сверху вниз, стараясь запомнить каждую черточку. Когда мы лежали в моей постели, я смотрел на нее с такой надеждой. Я чувствовал, что она принадлежит мне, а я принадлежу ей и что этот миг и это чувство будут длиться вечно. Но теперь, глядя на нее, я понимаю, что все может скоро кончиться.

Дотрагиваюсь до ее лица:

– Я хочу тебя поцеловать.

– Нет! – твердо произносит она, качая головой.

Мне кажется, сегодня все у нас может закончиться, и, если она не позволит мне поцелуй, это меня убьет.

– Мне надо тебя поцеловать, – снова говорю я. – Прошу тебя, Скай. Я боюсь, что после того рассказа… мне больше не удастся. – Я сжимаю ее лицо в ладонях и притягиваю к себе. – Ну пожалуйста.

Она в отчаянии вглядывается в мои глаза, выискивая в этих словах крупицы правды. Она ничего не говорит, а лишь кивает, но этого достаточно. Наклонив голову, я решительно прижимаюсь губами к ее губам. Она вцепляется мне в плечо и приоткрывает губы, позволяя более страстно целовать себя.

Мы целуемся несколько минут, потому что, пожалуй, ни один из нас не хочет пока продолжать разговор. Не отрываясь от ее губ, я поднимаюсь на колени и наваливаюсь на нее сверху. Запустив пальцы мне в волосы, она притягивает меня ближе к себе.

Сдерживая рвущиеся из горла рыдания, она вцепляется мне в футболку. Я нежно целую ее в щеку, потом приближаю губы к ее уху.

– Мне так жаль, – шепчу я, обнимая ее свободной рукой. – Прости меня. Я не хотел, чтобы ты узнала.

Оттолкнув меня, она садится и, подтянув колени к груди, прячет в них лицо.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты все рассказал, Холдер. По дороге сюда я спросила обо всем, что можно. Ответь – и я поеду домой, – подавленным тоном говорит она.

Я глажу ее по волосам и начинаю рассказывать:

– В первый раз я не был уверен, что ты Хоуп. Она мерещилась мне в каждой девчонке нашего возраста, и несколько лет назад я перестал искать. Но когда я увидел тебя в магазине и заглянул в твои глаза, то мне показалось, что ты – это действительно она. Когда же ты сунула мне под нос свои права и я понял, что ошибся, у меня было странное чувство. Словно прозвучал сигнал-напоминание, чтобы я выбросил из головы память о ней. В течение года мы жили по соседству с тобой и твоим отцом. Ты, я и Лесс… были закадычными друзьями. Правда, очень трудно вспомнить лица из прошлого. Я принял тебя за Хоуп, но при этом подумал, что, будь ты ею, я бы не сомневался. Наверное, если бы я снова ее увидел, то знал бы наверняка. В тот день я сразу стал искать в Интернете твое имя, но ничего не нашел, даже в «Фейсбуке». Рылся целый час и так разволновался, что отправился на пробежку, чтобы отвлечься. Завернув за угол, увидел, что ты стоишь перед моим домом, и у меня перехватило дыхание. Ты просто стояла там, отдыхала от бега, но… Господи, Скай, ты была так красива! Я все еще сомневался, Хоуп ты или нет, но в тот момент вообще об этом не думал. Мне было наплевать, кто ты такая, главное – узнать тебя. Проведя с тобой неделю, я не удержался и в пятницу пришел к тебе домой. Я не собирался копаться в твоем прошлом и даже не надеялся, что между нами что-то произойдет. Я пришел, чтобы ты узнала меня настоящего, а не того, о котором слышала. Проведя с тобой вечер, я не мог думать ни о чем другом, как только о новых свиданиях. Никто и никогда не действовал на меня так. Я гадал, возможно ли… чтобы ты была ею. Я сразу насторожился, узнав, что ты приемный ребенок, но это опять-таки могло быть совпадением. Но когда я увидел браслет… – Мне необходимо видеть ее глаза, и я поднимаю ее лицо за подбородок. – Сердце мое разбилось, Скай. Я не хотел, чтобы ты была ею. Я ждал слов, что браслет подарила подруга или что ты нашла его или купила. Все эти годы я искал тебя в каждой девочке и наконец нашел… И был опустошен.

Едва произнеся это слово, я начинаю жалеть об этом. Потому что знаю: это неправда. Я был подавлен. Потрясен. Но даже не знал значения слова «опустошен». Вздохнув, заканчиваю свое признание:

– Я не хотел, чтобы ты была Хоуп. Я хотел, чтобы ты была собой.

Она качает головой:

– Но почему ты не сказал? Что плохого в том, что мы знали друг друга? Не понимаю, почему ты лгал!

Господи, как же это трудно!

– Что ты помнишь о своем удочерении?

– Немного. Я знаю, что, после того как отец отказался от меня, я жила в приемной семье. Меня удочерила Карен, и, когда мне было пять, мы переехали сюда из нашего штата. Больше ничего не помню. Так, какие-то обрывки.

Она не понимает. Это совсем не то, что помнит она. Это то, что ей рассказывали. Я передвигаюсь, сажусь прямо напротив нее и кладу ладони ей на плечи:

– Всю эту чушь рассказала тебе Карен. Я хочу знать, что помнишь ты сама. Что ты помнишь, Скай?

Задумавшись, она отводит взгляд, потом вновь смотрит на меня:

– Ничего. Самые ранние воспоминания связаны с Карен. Единственное, что я помню до нее, – это как мне подарили браслет, но только потому, что он у меня сохранился. Я даже не помню точно, кто мне его подарил.

Я дотрагиваюсь губами до ее лба, понимая, что продолжение моей речи ей вряд ли понравится. Словно чувствуя, как это меня задевает, она обвивает руками мою шею, забирается ко мне на колени и крепко обнимает. Я тоже обнимаю ее, не совсем понимая, как она находит в себе силы утешать меня сейчас.

– Ну, расскажи, – шепчет она. – Что там такое?

Я опускаю голову, крепко зажмурившись. Она думает, что хочет узнать правду, но это не так. Если бы она догадывалась, к чему это приведет, то не стремилась бы узнать.

– Ну, скажи, Холдер.

Со вздохом отодвигаюсь от нее.

– В тот день, когда Лесс подарила тебе браслет, ты плакала. Я помню каждую мелочь, будто это было вчера. Ты была во дворе своего дома. Мы с Лесс долго сидели с тобой, но ты никак не могла успокоиться. Отдав тебе браслет, Лесс пошла домой, но я не мог уйти. Мне было стыдно оставлять тебя одну, потому что я думал, ты опять сердишься на своего отца. Ты всегда плакала из-за него, и я ненавидел его. Не помню ничего про этого мужика, кроме того, что ненавидел его за твои слезы. Мне было всего шесть, и я не знал, как тебя утешить. Кажется, в тот день я сказал что-то вроде: «Не беспокойся…»

– «…он не будет жить вечно». – Она заканчивает мою фразу. – Я помню тот день. Как Лесс подарила мне браслет, а ты сказал, что отец не будет жить вечно. Эти две вещи я помнила всегда. Просто не знала, что это был ты.

– Ага, так я и выразился. – Я сжимаю ее лицо в ладонях. – А потом сделал вещь, о которой жалею всю жизнь.

– Холдер, ты ничего не сделал. Ты просто ушел.

– Именно, – киваю я. – Я пошел к себе, хотя понимал, что должен быть рядом с тобой. Я стоял у себя во дворе и смотрел, как ты плачешь, закрыв лицо руками, хотя должна была плакать у меня на плече. Я просто стоял… и глядел, как к обочине подъезжает машина. Я увидел, как с пассажирской стороны опустилось стекло, и услышал, как кто-то тебя позвал. Я смотрел, как ты поднимаешь взгляд на машину и вытираешь глаза. Ты встала, отряхнула шорты и пошла к ней. Я смотрел, как ты залезаешь внутрь, понимая: что бы ни случилось, мне не следовало стоять столбом. Но я лишь смотрел, хотя должен был быть с тобой. Если бы я остался, ничего не случилось бы.

Она тяжело вздыхает:

– Чего не случилось бы?

Я поглаживаю большими пальцами ее скулы, стараясь смотреть на нее со спокойствием и уверенностью, потому что знаю: это ей может понадобиться.

– Они забрали тебя. Те, кто был в машине, похитили тебя у отца, у меня и у Лесс. Ты пропадала тринадцать лет, Хоуп.

Глава 39, глава 39 1/2 и глава 39 3/4

Она закрывает глаза и кладет голову мне на плечо. Еще крепче обнимает меня, и я крепко обнимаю ее в ответ. Я жду. Жду, когда она осознает сказанное мной. Жду ее слез. Жду бурной реакции, потому что знаю, что она последует.

Мы молча сидим несколько минут, но слезы так и не приходят. Я удивляюсь, почему ее лицо ничего не выражает.

– Ну, скажи что-нибудь, – прошу я.

Она не произносит ни звука. Даже не шевелится. Меня начинает беспокоить ее равнодушие, и я кладу ладонь ей на затылок и наклоняюсь к ней:

– Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Она медленно поднимает ко мне лицо и смотрит на меня сухими глазами.

– Ты назвал меня Хоуп. Не называй меня так. Это не мое имя.

Я этого даже не заметил.

– Прости, Скай.

Ее глаза становятся холодными, и она высвобождается из моих объятий, а потом встает:

– Так тоже не называй.

Я поднимаюсь и беру ее за руки, но она отнимает их и поворачивается к машине. Я еще не придумал, что сделаю или скажу после того, как она наконец узнает от меня правду. Я совсем не готов к тому, что произойдет дальше.

– Мне нужен пропуск в главе, – на ходу произносит она.

– Не понимаю. – Я пускаюсь за ней следом.

Ей, конечно, нужна длительная передышка, а не просто пропуск в главе. Не могу даже представить, насколько она сейчас потрясена.

Она продолжает удаляться, и я хватаю ее за руку, но она сразу же отдергивает ее. Потом резко оборачивается и смотрит на меня расширенными от страха и смятения глазами. Словно пытаясь сдержать приступ паники, Скай начинает глубоко и часто дышать. Не знаю, что ей сказать, но ясно: сейчас ее не следует трогать.

Вдруг она делает два быстрых шага ко мне и, поднявшись на цыпочки, протягивает ко мне руки и касается лица. Потом с каким-то отчаянием целует меня, но я не в состоянии ответить. Понимаю, что сейчас она напугана и смущена, потому и пытается отвлечься.

Почувствовав мое безразличие, она отрывается от моих губ, а потом бьет меня по щеке.

Пожалуй, сейчас чернейший час в ее жизни. Стараюсь помнить об этом, когда она протягивает ко мне руку и снова бьет меня по щеке, потом толкает в грудь. Ее охватывает истерика, она визжит и колотит меня. Я могу лишь повернуться и прижать ее к груди. Обхватив ее руками сзади, я прижимаю губы к ее уху.

– Дыши, – шепчу я. – Успокойся, Скай. Я знаю, ты шокирована и напугана, но я с тобой. Я здесь. Просто дыши.

Держу ее так несколько минут, давая время собраться с мыслями. Я знаю, она хочет о чем-то спросить. Мне нужно, чтобы она была в состоянии вынести мои ответы.

– А собирался ли ты вообще говорить, кто я такая? – Она отодвигается от меня. – А вдруг я бы так и не вспомнила? Сказал бы хоть когда-нибудь? Ты, наверное, боялся, что я брошу тебя и тебе не представится случай меня трахнуть? Ты поэтому постоянно лгал?

Именно таких вопросов я и боялся. Так боялся, что она не поймет, почему я ничего ей не говорил.

– Нет. Дело не в этом. Я молчал, потому что боялся последствий. Если я сообщу об этом, тебя заберут у Карен. Вполне вероятно, что ее арестуют, а тебя отправят до восемнадцатилетия к отцу. Тебе это нужно? Ты любишь Карен и счастлива. Не хочу усложнять тебе жизнь.

Она качает головой и горестно смеется:

– Во-первых, Карен не тронут, потому что она ничего об этом не знает. Я уверена. Во-вторых, мне уже исполнилось восемнадцать в сентябре. Смущай тебя мой возраст, ты бы уже все выложил.

Я смотрю в землю, потому что слишком тяжело смотреть ей в глаза.

– Скай, мне еще много надо тебе объяснить. Твой день рождения не в сентябре, а седьмого мая. Восемнадцать тебе исполнится через полгода. А Карен? – Я делаю к ней шаг и беру ее за руки. – Она должна знать, Скай. Должна. Подумай об этом. Кто еще мог это сделать?

Она тут же рывком отнимает у меня свои руки и отступает назад, словно я ее оскорбил.

– Отвези меня домой. – Она недоверчиво качает головой. – Я больше ничего не хочу слышать, никаких откровений.

Я хватаю ее за руки, но она отталкивает меня:

– ОТВЕЗИ МЕНЯ ДОМОЙ!

* * *

Припарковавшись на подъездной дорожке у их дома, мы молча сидим в машине. Пока мы ехали, я заставил ее пообещать, что она не станет объясняться с Карен. Она сказала, что до нашей новой встречи завтра не станет ничего предпринимать. Но мне не дает покоя сама мысль, что я оставлю ее в таком состоянии.

Она открывает дверь машины, но я хватаю ее за руку:

– Подожди. Ночью выдержишь? Все будет хорошо?

Она со вздохом откидывается на сиденье.

– Как? – подавленно произносит она. – Как может быть хорошо после сегодняшнего?

Я заправляю ей волосы за ухо. Мне не хочется покидать ее. Она должна знать, что на этот раз я не исчезну.

– Это ужасно… отпускать тебя в таком состоянии. Не хочу оставлять тебя одну. Можно, я вернусь через час?

Она качает головой.

– Не надо, – говорит она срывающимся голосом. – Слишком тяжело сейчас быть с тобой. Мне надо подумать. Увидимся завтра, ладно?

Я киваю и берусь за руль. Несмотря на всю боль, необходимо дать ей то, в чем она сейчас нуждается. А для осознания всех этих вещей нужно время. Честно говоря, мне тоже.

Глава 40

Лесс,

она знает.

Не могу поверить, что я высадил ее у дома и уехал. Пусть она не хочет быть сейчас рядом со мной, но нельзя, блин, оставлять ее одну. До чего жаль, что тебя здесь нет: я совершенно не соображаю, как теперь быть.

Х.

* * *

Рядом раздается ее пронзительный крик, и я резко вскакиваю. Она задыхается.

Очередной ночной кошмар.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Я бросаю взгляд на часы, потом тру глаза, пытаясь понять, что за прошедшие несколько часов было реальностью, а что – сном.

К несчастью, все это было реальностью.

Кладу ладонь на ее ногу и придвигаюсь ближе. Ее глаза полны ужаса.

– Я не мог оставить тебя одну. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке. – Я дотрагиваюсь до ее шеи: под пальцами пульсирует жилка. – Твое сердце. Ты испугалась.

Она смотрит на меня широко открытыми глазами. Грудь у нее вздымается, и ее страх передается мне. Она берет меня за руку и сжимает ее:

– Холдер… я вспомнила.

Поворачиваю ее к себе лицом, вглядываясь в глаза:

– О чем?

Я с тревогой ожидаю ответа, но она решительно качает головой, не желая говорить. Мне необходимо знать, что же она вспомнила. Киваю, молча поощряя ее продолжать. Она делает глубокий вдох:

– В той машине была Карен. Это сделала она. Она забрала меня с собой.

Именно этого я и опасался. Обнимаю ее:

– Я знаю, детка. Знаю.

Она вцепляется в мою футболку, и я обнимаю ее крепче. Но тут дверь спальни распахивается, и я отталкиваю ее.

– Скай? – С порога на нас смотрит Карен.

Смотрит на меня, пытаясь понять, почему я здесь. Потом переводит взгляд на Скай:

– Скай? Что… что ты делаешь?

Скай поворачивается, с отчаянием смотрит мне в глаза и шепчет:

– Забери меня отсюда. Пожалуйста.

Кивнув, я встаю и направляюсь к встроенному шкафу. Не знаю, куда она хочет ехать, но ей потребуется одежда. На верхней полке я нахожу холщовую сумку и подхожу к кровати.

– Положи туда одежду. А я заберу все нужное из ванной.

Скай кивает и идет к шкафу, а я направляюсь в ванную. Когда я выхожу из ванной с полными руками, Карен стоит, положив руки на плечи Скай:

– Что ты делаешь? Что с тобой случилось? Ты не уйдешь с ним.

Я обхожу Карен, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие:

– Карен, отпустите ее.

Шокированная моими словами, Карен резко оборачивается:

– Ты не заберешь ее. Как только выйдешь с ней из этого дома, я вызову полицию.

Я молчу, ибо не знаю, желает ли Скай, чтобы Карен сейчас узнала о том, что Скай известна правда. Поэтому изо всех сил стараюсь сдержаться и не сказать тех слов, которые собирался сказать Карен с тех пор, как понял, что это она в ответе за все. Застегнув холщовую сумку, беру Скай за руку:

– Ты готова?

Она кивает.

– Я не шучу! – кричит Карен. – Я вызову полицию! Ты не имеешь права ее уводить!

Скай залезает ко мне в карман и вынимает мой сотовый, потом делает шаг в сторону Карен.

– На, – говорит она. – Позвони.

Она проверяет Карен. Как и у меня, у нее в голове быстро поворачиваются колесики, и она надеется, что Карен окажется непричастной ко всему этому. А у меня надрывается сердце, потому что я знаю: Карен виновата. Все это плохо кончится.

Женщина отказывается взять телефон, и Скай сует его ей в руку:

– Позвони! Позвони в полицию, мама! Пожалуйста! – Брови Скай разлетаются, и она в последний раз с отчаянием шепотом произносит: – Пожалуйста.

Я больше не в силах смотреть на это, а потому хватаю Скай за руку и подвожу к окну, а потом помогаю вылезти наружу.

Глава 41

Я отрываю голову от подушки и сразу прикрываю глаза. Яркий полуденный свет ослепляет. Вынимаю из-под нее руку и тихо поднимаюсь с кровати.

Ночью мне удалось проделать весь путь до Остина. К концу у меня буквально слипались глаза, поэтому мы остановились у первой попавшейся гостиницы. Уже рассвело, когда мы наконец добрались до номера, по очереди приняли душ и мгновенно вырубились. К этому моменту Скай проспала чуть больше шести часов, и я понимаю, как она нуждается во сне.

Осторожно отвожу волосы с ее щеки, наклоняюсь и целую ее. Она вытаскивает руку из-под одеяла и смотрит на меня утомленными глазами.

– Привет, – шепчет она.

Даже умудряется улыбнуться после всего, что с ней случилось.

– Ш-ш! – Я не желаю, чтобы она просыпалась. – Я ненадолго выйду и принесу что-нибудь поесть. Разбужу тебя, когда вернусь, ладно?

Кивнув, она закрывает глаза и поворачивается на бок.

* * *

Покончив с едой, она подходит к кровати и надевает туфли.

– Куда ты собралась?

Она завязывает шнурки, встает и обнимает меня за шею.

– Хочу прогуляться. И хочу, чтобы ты пошел со мной. Я готова задавать вопросы.

Я чмокаю ее в щеку, беру ключи и иду к двери:

– Тогда пошли.

* * *

Мы проходим через внутренний двор гостиницы и садимся у бассейна в кабинке для переодевания. Я привлекаю Скай к себе.

– Хочешь, расскажу, что помню? Или спросишь сама?

– То и другое. Но сначала послушаю.

Я целую ее в висок, потом склоняю голову к ее голове, и мы оба устремляем взгляды куда-то вдаль.

– Все это кажется нереальным, Скай. Поверь. Последние тринадцать лет я ежедневно гадал, что с тобой случилось. Подумать только – семь из них я жил в двух милях от тебя. До сих пор в голове не укладывается. А теперь, когда ты здесь и я рассказываю тебе обо всем, что произошло… – Я вздыхаю, припоминая подробности того дня. – Как только машина скрылась, я пошел в дом и сказал Лесс, что ты с кем-то уехала. Она все спрашивала с кем, но я не знал. Мама была на кухне, и я пошел туда и повторил. Она не обратила на меня никакого внимания – готовила ужин, а мы были всего лишь детьми. Она научилась не замечать нас. Кроме того, я не знал, случилось ли что-то вообще, и в моем голосе не было страха. Мать велела идти на улицу играть с Лесс. Ее невозмутимость уверила меня, что все в порядке. В свои шесть лет я не сомневался, что взрослые знают все, и заткнулся. Мы с Лесс вышли играть. Прошло еще два часа, когда появился твой отец и стал звать тебя. Я сразу оцепенел. Остановился посреди двора и смотрел, как он стоит на пороге и зовет. В тот момент я сообразил, что он понятия ни о чем не имел. Я знал, что поступил плохо.

– Холдер, – прерывает меня Скай, – ты был ребенком.

Угу. Маленьким мальчиком, достаточно взрослым, чтобы понимать разницу между «хорошо» и «плохо».

– Твой отец зашел к нам во двор и спросил меня, куда ты делась. Скай, ты должна кое-что понять. Я боялся твоего отца. Мне было всего шесть лет, но я понимал, что натворил бед, оставив тебя одну. И вот надо мной стоит твой отец, шеф полиции, с пистолетом в кобуре. Я запаниковал, помчался домой, в свою комнату, и заперся. Они с моей матерью ломились полчаса, но я был слишком напуган, чтобы открыть и признаться. Моя реакция встревожила их, и твой отец немедленно вызвал подкрепление. Услышав, как подъехали полицейские машины, я решил, что это за мной. Я по-прежнему не понимал, что с тобой произошло. К тому времени, как мать выманила меня из комнаты, с твоего исчезновения прошло уже три часа.

Она чувствует, как тяжело мне говорить об этом. Протягивает руку и сплетает ее с моей.

– Меня отвезли в полицейский участок и долго расспрашивали. Им надо было знать, запомнил ли я номер, что была за машина, как выглядел водитель, что он тебе говорил. Скай, я не знал ничего. Я не мог даже вспомнить цвет машины. Я смог рассказать лишь о твоей одежде, потому что ты была единственным существом, которое я мог себе мысленно представить. Твой отец очень сердился на меня. Я слышал, как он вопил в коридоре, что, если бы я сразу сообщил о происшедшем, они бы тебя нашли. Он винил меня. Когда офицер полиции обвиняет тебя в пропаже дочери, ты склонен верить ему. Лесс тоже слышала его крики и думала, что это я во всем виноват. Она даже несколько дней не разговаривала со мной. Мы оба пытались понять, что же произошло. Шесть лет мы жили в идеальном мире, где взрослые всегда правы и с хорошими людьми не случается ничего плохого. Потом тебя за считаные минуты увезли, и мир, казавшийся таким привычным, обратился в подделку, созданную нашими родителями. В тот день мы поняли, что даже взрослые совершают ужасные вещи. Пропадают дети. У вас отнимают лучшего друга, и вы даже не представляете, жив ли он еще. Мы постоянно смотрели новости, ожидая сообщений, – продолжал я. – Твою фотографию показывали по телевизору несколько недель. Последний снимок был сделан как раз перед смертью твоей матери, когда тебе было только три. Помню, как меня это злило, и я удивлялся, что за два года никто не сделал нового. Показывали фотографии твоего дома, а иногда и нашего. То и дело упоминали соседского мальчика, который видел, как это случилось, но не вспомнил подробностей. Был один вечер… последний, когда мать позволила нам посмотреть репортаж. Один из репортеров показывал оба наших дома. Упоминался единственный свидетель, которого называли «мальчик, потерявший Хоуп». Это сильно разозлило маму. Она выбежала во двор и налетела на репортеров, требуя оставить нас в покое. Меня. Отцу пришлось силой затаскивать ее в дом. Мои родители изо всех сил старались вернуть нашу жизнь в нормальное русло. Через пару месяцев репортеры исчезли. Бесконечные походы в полицию наконец прекратились. Для всех в округе жизнь понемногу налаживалась. Для всех, кроме Лесс и меня. Казалось, с исчезновением нашей Хоуп мы утратили всякую надежду.

Когда я заканчиваю рассказ, Скай вздыхает и некоторое время молчит.

– Я много лет ненавидела отца за то, что он отказался от меня. Не могу поверить, что она просто забрала меня у него. Как она могла? Как можно вообще это сделать?

– Не знаю, милая.

Она выпрямляется на стуле и заглядывает мне в глаза:

– Мне надо увидеть этот дом. Я хочу вспомнить что-то еще, а то почти ничего не помню, особенно его. Просто проехать мимо. Я должна.

– Прямо сейчас?

– Да. Пока не стемнело.

Глава 42

Нельзя было разрешать ей приезжать сюда. Как только мы подъехали к дому, стало понятным, что ей мало будет просто посмотреть. Стоит ли удивляться, что она выбралась из машины и потребовала, чтобы мы вошли внутрь. Я пытался отговорить ее, но безуспешно.

Я стою во дворе у окна ее комнаты и жду. Не хочу, чтобы она туда совалась, но на другое она не согласна. Прислонившись к стене дома, я надеюсь лишь, что она поторопится. Похоже, соседей дома нет, но ведь ее отец может явиться в любую минуту.

Опускаю глаза в землю, потом смотрю на дом у себя за спиной. Это то самое место, на котором я оставил ее тринадцать лет назад. Закрываю глаза и прислоняюсь головой к стене. Никак не ожидал, что когда-нибудь вернусь сюда с ней.

В ее спальне раздается грохот, а потом пронзительный крик. Открываю глаза, выпрямляюсь и бросаюсь в дом, не задаваясь вопросом, какого черта происходит.

Врываюсь через заднюю дверь и бегу по коридору в ее бывшую спальню. Она кричит в истерике и швыряет вещи через комнату. Обхватываю ее сзади, пытаясь успокоить. Понятия не имею, что случилось и как ее остановить. Она яростно сопротивляется, стараясь вырваться из моих рук, но я крепко держу ее.

– Перестань, – шепчу я.

Она по-прежнему в ярости, и мне надо унять ее, пока кто-нибудь не услышал.

– Не трогай меня! – пронзительно кричит Скай.

Она царапается, но я не уступаю. Постепенно силы ее иссякают, и она сдается. Обмякает в моих руках. Надо увести ее отсюда, но нельзя допустить, чтобы на улице она вела себя так же.

Ослабив хватку, я поворачиваю ее к себе лицом. Она с рыданиями падает ко мне на грудь и, вцепившись в мою футболку, пытается взять себя в руки. Приближаю губы к ее уху:

– Скай, надо уходить. Сейчас же.

Стараюсь поддержать ее, но в то же время хочу дать понять, что оставаться здесь нельзя. В особенности после того, как она разгромила всю комнату. Он поймет, что кто-то здесь был, так что нам надо уходить.

Подняв на руки, я выношу ее из спальни. Пока я несу ее к машине, она прячет лицо у меня на груди. С заднего сиденья достаю свой пиджак:

– Возьми, вытри кровь. Я вернусь в дом и немного приберусь.

Я смотрю на нее, пытаясь убедиться, что истерика миновала, потом закрываю дверь машины и возвращаюсь в ее спальню. Прибираю что могу, но разбитое зеркало спрятать трудно. Надеюсь только, что ее отец не часто заходит в эту комнату. Если все в доме будет как обычно, он не сразу заметит.

Расправляю одеяло на кровати и вешаю карнизы со шторами, потом иду на улицу. Она сидит в машине, и вид ее меня шокирует.

Скай сама не своя. Она напугана. Раздавлена. Она дрожит и плачет, и я впервые сомневаюсь, что в эти сутки принимал разумные решения.

Включаю зажигание и отъезжаю от дома, не желая больше вспоминать о нем. Надеюсь, и она не будет вспоминать. Скай сидит, поджав под себя ноги и уткнувшись головой в колени. Кладу ей ладонь на затылок, перебираю волосы, и так всю дорогу до гостиницы. Мне необходимо, чтобы она знала: я рядом. И не важно, какие чувства ее обуревают, – она не одна. Потеряв ее много лет назад и недавно утратив Лесс, я научился не оставлять человека в одиночестве.

* * *

По возвращении в гостиничный номер я помогаю ей лечь, беру влажную салфетку и осматриваю свои раны:

– Немного поцарапала. Ничего страшного.

Снимаю обувь и ложусь в постель рядом с ней, потом накрываю нас одеялом и кладу голову все еще плачущей Скай себе на грудь.

Она плачет долго, с отчаянием прижимаясь ко мне, и я ненавижу себя за то, что позволил этому случиться. Вчера вечером я по своему легкомыслию не позаботился о том, чтобы она не заходила в комнату Лесс. Если бы Скай не увидела тот снимок, ей бы не пришлось так страдать. И она никогда не попала бы в тот дом.

Она поднимает на меня печальные глаза. Я смахиваю ее слезы и нежно целую ее:

– Прости меня. Не надо было пускать тебя в дом.

– Холдер, ты все сделал правильно. Перестань извиняться.

– Я не должен был везти тебя туда. Это чересчур после всего, что ты узнала.

Она приподнимается на локте:

– Чересчур не быть там, а вспомнить то, что я вспомнила. Тебе ничего не поделать с вещами, которые творил со мной отец. Перестань корить себя за все грехи мира.

Вещи, которые делал с ней отец? Я дотрагиваюсь до ее шеи:

– О чем ты говоришь? Какие вещи он творил?

Она плотно зажмуривает глаза и опускает голову мне на грудь, а потом вновь начинает плакать. Ответ, который она отказывается произнести, рвет на части мое сердце.

– Нет, Скай, – шепчу я. – Нет.

Меня обуревают эмоции. Никогда так сильно не хотелось прибить кого-то, как ее мерзавца-отца. Если бы она сейчас не нуждалась во мне, я бы уже направлялся к нему.

Я закрываю глаза, и передо мной встает ее образ, когда она была маленькой девочкой. Сам будучи маленьким мальчиком, я чувствовал, что она несчастна. Она была первым существом, которое мне хотелось защитить. И сейчас, когда она в слезах приникла ко мне, больше всего на свете я хочу защитить ее от него, но не могу. Не могу оградить ее от всех нахлынувших воспоминаний. А если бы мог, то отдал бы за это что угодно.

Продолжая рыдать, она вцепляется в мою футболку. Я крепко сжимаю ее в объятиях, понимая, что не в силах прогнать эту боль, поэтому просто обнимаю ее, как обнимал Лесс. Ни за что не отпущу ее.

Она все плачет, а я обнимаю ее, пытаясь поддержать, но уже начинаю сдавать. То, что случилось с ней, и то, с чем ей пришлось жить, совершенно лишает меня душевного равновесия. Не представляю, как она вообще все это выдерживает.

Через несколько минут она плачет уже тише. Наконец отрывает лицо от моей груди и ложится на меня сверху. Закрыв глаза, приближает свои губы к моим, потом начинает стаскивать с меня футболку. Не имею понятия, зачем она это делает, и переворачиваю ее на спину.

– Что ты делаешь?

Она обнимает меня за шею и тянется к моим губам. Как бы я ни любил целовать ее, сейчас это кажется неуместным. Когда ее руки снова вцепляются в мою футболку, я отвожу их:

– Перестань! Зачем?

Она смотрит на меня с отчаянием:

– Займись со мной сексом.

Какого хрена!

Я вскакиваю с кровати и начинаю вышагивать по комнате. Не знаю, блин, как отвечать на это, в особенности учитывая, какие вещи она вспомнила сейчас о своем отце.

– Скай, не могу. – Останавливаюсь и смотрю на нее. – Не понимаю, зачем ты сейчас об этом просишь.

Она подползает к краю кровати, где я стою, и, поднявшись на колени, хватает меня за футболку.

– Пожалуйста, – упрашивает она. – Пожалуйста, Холдер. Мне это необходимо.

Я отодвигаюсь от нее:

– Я не стану делать этого, Скай. Мы не будем этого делать. У тебя шок или что-то в этом роде… Не знаю. Не нахожу слов.

Она валится на кровать, опять принимаясь плакать.

Черт побери! Не знаю даже, как ей помочь. Я совершенно не готов к такому повороту.

– Прошу тебя! – Она заглядывает мне в глаза.

Ее голос и звучащая в нем боль потрясают меня до глубины души. Она опускает взгляд на свои руки, сложенные на коленях.

– Холдер… он единственный, кто сделал это со мной. – Она медленно поднимает глаза. – Надо, чтобы ты отнял это у него. Пожалуйста.

Моя душа рвется на части. К глазам подступают слезы, и мне больно за нее. Я так сильно переживаю за нее, потому что не хочу, чтобы она когда-нибудь вспоминала об этом мерзавце.

– Ну пожалуйста, Холдер, – повторяет она.

Черт!

Не знаю, что делать и как со всем этим совладать. Если я откажу ей, то обижу еще больше. Если соглашусь, то не знаю, смогу ли простить себя.

Совершенно надломленная, она смотрит на меня с кровати. Ее умоляющие глаза ждут моего решения. И хотя мне не нравится ни один из вариантов, я сделаю то, что ей кажется сейчас необходимым. Если бы я мог поменяться с ней жизнями, то сделал бы это немедленно, чтобы ей не пришлось испытывать то, что она сейчас чувствует. Я сделаю все, что угодно, лишь бы утишить ее боль.

Все, что угодно.

Я возвращаюсь к ней и опускаюсь на колени. Потом пододвигаю ее к краю кровати и снимаю футболки с нас обоих. Поднимаю Скай, отношу к изголовью кровати и осторожно опускаю, а сам ложусь сверху и вытираю ее слезы.

– Ладно, – говорю я.

Знаю, что она, скорее всего, просто хочет покончить с этим. Этот момент не получится таким, каким должен быть. Я достаю из бумажника презерватив и снимаю брюки, не сводя с нее глаз. Не хочу, чтобы она впала в истерику, как это было прошлой ночью, поэтому стараюсь не пропустить момент, если она передумает. Она и так достаточно натерпелась. Просто я хочу сделать все возможное, чтобы помочь ей.

Раздеваю ее, не переставая целовать. Даже не пытаюсь быть романтичным, а даю своим мыслям о ней такое направление, которое помогло бы мне поскорей разделаться с этим.

Когда мы оба остаемся без одежды, я натягиваю презерватив и осторожно опускаюсь на нее.

– Скай…

Я молю Бога, чтобы она попросила меня остановиться.

Не хочу, чтобы с ней это произошло именно так.

Она открывает глаза и качает головой:

– Нет, не думай ни о чем. Просто сделай это, Холдер.

Ее голос ничего не выражает. Я закрываю глаза и зарываюсь лицом в ее шею:

– Не знаю, как быть. Не понимаю, неправильно это или ты впрямь нуждаешься. Я боюсь, что будет хуже.

Крепко обняв меня за шею, она вновь заливается слезами. Но не разжимает объятия, а притягивает меня к себе и приподнимает бедра в молчаливой мольбе продолжать.

Поцеловав ее в висок, я даю ей то, о чем она просит. Когда я вхожу в нее, на мои глаза наворачиваются слезы. Она не издает ни звука, а лишь крепко обвивается вокруг меня. Я продолжаю двигаться, отчаянно пытаясь не думать о том, что представлял себе это совсем по-другому.

Стараюсь не думать о том, что с каждым движением как будто использую ее в своих интересах.

О том, что сейчас я ничем не лучше ее отца.

От этой мысли я цепенею. Я по-прежнему внутри ее, но не могу больше двигаться. Не могу продолжать ни секунды больше.

Я отрываюсь от ее шеи и смотрю на нее сверху вниз, потом окончательно отстраняюсь, сажусь на край кровати и запускаю пятерню в волосы.

– Не могу. Это нехорошо, Скай. Нехорошо, потому что быть с тобой здорово, но я сожалею о каждом долбаном мгновении.

Я встаю и швыряю презерватив в корзину для мусора, одеваюсь и подхожу к двери, понимая, что опять разочаровал ее.

Выхожу на улицу и, оказавшись один на парковке, испускаю вопль отчаяния. Потом начинаю вышагивать по тротуару, пытаясь придумать, что делать. Поворачиваюсь и принимаюсь колотить кулаками по стене дома, потом прислоняюсь к кирпичной стене, спрашивая себя, какого черта я привез ее сюда. Какого хрена я допустил, чтобы все зашло так далеко? Последние двадцать четыре часа моей жизни были одним грандиозным обломом.

И вот теперь я вновь ухожу от нее. Делаю то, что у меня получается лучше всего. Оставляю ее в полном одиночестве.

Желая исправить хотя бы один из своих неправильных поступков, я поспешно возвращаюсь в гостиничный номер. Скай в ванной. Я сажусь на кровать и, взяв футболку, заматываю свою кровоточащую руку.

Дверь ванной открывается, я поднимаю глаза, Скай замирает на пороге. Ее взгляд падает на мою руку, и она моментально бросается ко мне, разматывает футболку и осматривает повреждения.

– Холдер, что ты наделал? – Она крутит мою руку из стороны в сторону.

– Все нормально. – Я возвращаю импровизированный бинт на место.

Встаю и смотрю на нее, удивляясь, какого черта она может сейчас беспокоиться обо мне.

– Прости, – тихо произносит она. – Не следовало просить тебя об этом. Просто мне надо было…

Господи Исусе! Она извиняется передо мной?

– Замолчи! Тебе абсолютно не за что извиняться. Я не ушел раньше, потому что злился на тебя. А ушел, потому что злился на себя.

Кивнув, она отодвигается от меня и идет к кровати.

– Ладно. – Она откидывает одеяло. – Я не жду, что в этой ситуации ты испытаешь ко мне влечение. С моей стороны было неправильно, эгоистично и неуместно просить тебя об этом, и мне правда очень жаль. Давай просто поспим, ладно?

Она залезает в постель и укрывается одеялом.

Пытаюсь осмыслить ее слова, но не получается. Я совсем не так отношусь к ее просьбе. Откуда вообще у нее в голове возникли такие бредовые мысли?

– Ты считаешь, я мучаюсь, потому что не хочу тебя? – Я подхожу к кровати и опускаюсь на колени рядом с ней. – Скай, я мучаюсь, потому что все, что случилось с тобой, разбивает мое чертово сердце и я не имею понятия, чем помочь. – Забираюсь на кровать и сажаю ее рядом с собой. – Я хочу быть с тобой и помочь тебе справиться с этим, но вечно говорю невпопад. Дотрагиваясь до тебя или целуя, я боюсь, что ты этого не хочешь. Ты попросила секса, потому что хочешь отнять это у отца, и я согласился. Я хорошо понимаю, откуда ноги растут, но мне от этого не легче заниматься с тобой любовью – ты прячешь глаза. И это очень обидно, потому что ты не заслуживаешь такой жизни, а я, блин, не знаю, как сделать ее лучше. Я отчаянно хочу помочь, но не могу и чувствую себя совершенно беспомощным. – Я заключаю ее в объятия, и она обхватывает меня ногами, внимая каждому моему слову. – И пусть я остановился, не доведя до конца, – не надо было даже и начинать, не сказав тебе сначала, как я тебя люблю. Я очень тебя люблю. Я не заслуживаю прикасаться к тебе, пока ты не поймешь, что я трогаю тебя только потому, что люблю.

Я с отчаянием прижимаюсь губами к ее губам, желая доказать, что говорю только правду. Каждое мое слово и каждое прикосновение полны искренности.

Она немного отодвигается от меня и покрывает поцелуями мой подбородок, лоб и щеки, а потом снова целует в губы:

– Я тоже люблю тебя.

Эти слова – еще один повод влюбиться в нее.

Но мне больше не нужно влюбляться в нее постепенно, шаг за шагом. Я люблю эту девушку целиком. Каждую ее частичку.

– Не знаю, что бы я делала одна, Холдер. Я очень тебя люблю, и мне отчаянно жаль. Я хотела, чтобы ты был у меня первым, и до чего обидно, что он отобрал это у тебя.

– Никогда больше не говори этого. И никогда не думай об этом. Твой отец немыслимым образом отнял у тебя этот первый шаг, но уверяю тебя, это все, что он отобрал. Потому что ты очень сильная, Скай. Ты удивительная – и забавная, и умная, и красивая. В тебе полно силы и мужества. То, что он с тобой сделал, не умаляет лучших твоих качеств. Ты пережила это однажды и переживешь снова. Я это знаю. – Я кладу ладонь ей на грудь, там, где сердце, потом прижимаю ее руку к своему сердцу. Смотрю ей прямо в глаза, добиваясь того, чтобы она проживала этот момент со мной. – На хрен первые шаги, Скай! Нам главное – не расставаться, остальное не важно.

Она вздыхает с облегчением, потом впивается в мои губы горячим поцелуем. Я опускаю ее на спину и ложусь сверху.

– Я люблю тебя, – шепчу я ей в губы. – Уже очень давно, просто не мог сказать. Мне казалось неправильным, чтобы ты тоже меня любила, раз я столько от тебя скрывал.

Она снова плачет, одновременно пытаясь улыбнуться.

– Наверное, лучшего времени и не выбрать. Я рада, что ты подождал.

Склонив к ней голову, я целую ее. Целую так, как она того заслуживает. И обнимаю так, как она заслуживает. И я хочу любить ее такой любовью, какую она заслуживает. Развязываю пояс ее халата и поглаживаю пальцами ее живот.

– Господи, как я люблю тебя! – Моя рука скользит от ее талии к бедру. Я чувствую, что она немного напрягается, а потому отодвигаюсь и смотрю на нее. – Помни… я прикасаюсь к тебе, потому что люблю, и только по этой причине.

Кивнув, она закрывает глаза, и я ощущаю, как ее тревога постепенно исчезает. Я подношу руку к ее лицу:

– Открой глаза. – (Она открывает полные слез глаза.) – Ты плачешь.

– Все нормально. – Она кивает и улыбается мне. – Это хорошие слезы.

Я молча наблюдаю за ней, оценивая, стоит ли заняться этим прямо сейчас. Хочу доказать, как сильно люблю ее, и хочу вычеркнуть из памяти то, что произошло между нами час назад, потому что этого не должно было произойти. Хочу сделать это для нее. Физическая любовь всегда была для нее такой мерзкой, но она заслуживает узнать, как это может быть прекрасно.

– Я хочу заняться с тобой любовью, Скай. – Я сплетаю наши пальцы. – И думаю, ты тоже этого хочешь. Но мне надо, чтобы сначала ты кое-что поняла. – Я склоняюсь к ней, целуя слезинку. – Я понимаю, тебе трудно дать волю чувствам. Ты уже давно приучена сдерживаться. Но знай: то, что физически сделал с тобой отец, не самое ужасное. Хуже всего разрушение твоей веры в него. Ты испытала самую жуткую для ребенка вещь, совершенную твоим героем… человеком, которого ты боготворила… Я не в силах даже представить, что ты чувствовала. Но помни: все это никоим образом не относится к нам. Когда я дотрагиваюсь до тебя, то дотрагиваюсь, потому что хочу сделать тебя счастливой. Когда я целую тебя, то целую, потому что у тебя самые потрясающие на свете губы и я не могу не целовать их. А когда занимаюсь любовью, то это значит, что я люблю тебя. Ты боишься телесных контактов, они вызывают у тебя отторжение, но это не про нас. Я трогаю тебя, потому люблю, и только по этой причине. – И я нежно целую ее. – Я люблю тебя.

Она начинает целовать меня горячей, чем когда бы то ни было, притягивая меня к себе. Мы продолжаем целоваться, а она позволяет мне исследовать губами и руками каждый уголок ее тела. Надев презерватив, я опускаю на нее глаза и вижу, что она наконец-то смотрит на меня с безмятежным выражением. Ее глаза, несомненно, выражают любовь, но я все же хочу услышать это от нее.

– Скажи, что любишь меня.

Она еще крепче сжимает меня в объятиях, глядя мне прямо в глаза:

– Я люблю тебя, Холдер. Очень люблю. И знаешь… Хоуп тоже тебя любила.

И как только с ее губ слетают эти слова, на меня накатывает умиротворение. Впервые с того момента, как ее забрали у меня, я осознаю, что такое прощение.

– Знала бы ты, что со мной сейчас сделала.

Наши губы сливаются в страстном поцелуе, и она полностью завладевает моим сердцем.

Глава 43

Включив сотовый, я вижу множество эсэмэсок. Несколько от Брекина, несколько от матери. Есть пропущенные звонки с телефона Скай: надо думать, от Карен. Я не стану прослушивать голосовую почту. Знаю, что все за нас тревожатся, особенно Карен. Я по-прежнему уверен, что она нарушила закон, хотя, пожалуй, не из дурных побуждений.

Скай ворочается в постели и ложится на спину. Я наклоняюсь, чтобы ее поцеловать, но она отворачивает лицо, и я целую ее в щеку.

– Утреннее дыхание, – бормочет она, выползая из постели.

Она идет в душ, а я смотрю на часы. Скоро нам выписываться из гостиницы, пора собирать вещи.

Она выходит из ванной, когда я почти все упаковал.

– Что ты делаешь?

– Мы же не можем остаться здесь навсегда, Скай. Надо придумать, что тебе делать дальше.

Она бросается ко мне:

– Но… но я пока не знаю. Мне некуда идти.

В ее голосе слышится паника, и я подхожу к ней, чтобы успокоить.

– У тебя есть я, Скай. Успокойся. Мы можем вернуться ко мне и все обдумать. Кроме того, мы оба еще ходим в школу. Нельзя просто взять и бросить учебу. И всяко немыслимо жить в гостинице.

– Еще один день. Прошу тебя, давай останемся еще на день, а потом уедем. Мне надо разобраться и снова съездить туда.

Не понимаю, как ей в голову могла прийти мысль вернуться в тот дом. Ей там абсолютно нечего делать.

– Ни за что. Незачем тебе мучиться. Не пойдешь.

– Мне это необходимо, Холдер, – умоляющим тоном произносит она. – Клянусь не выходить из машины. Но дом я увидеть должна. Там я вспомнила много всего. И нужно еще кое-что, а потом увезешь меня, и я начну решать, что делать.

Господи, до чего она непреклонна! Я расхаживаю по комнате, не зная, как уговорить ее не делать этого.

– Ну пожалуйста! – вновь просит она.

Тьфу ты! Не могу сказать «нет», когда слышу этот голос.

– Хорошо, – рычу я. – Я обещал сделать все, что захочешь. Но я не собираюсь вешать одежду в шкаф.

Она со смехом бросается ко мне и обвивает руками мою шею:

– Ты самый лучший, самый чуткий бойфренд на всем белом свете.

– Нет, это не так. – Я со вздохом обнимаю ее в ответ. – Я самый ручной бойфренд на всем белом свете.

* * *

Мы сидим в моей машине через улицу от ее старого дома. Я так сильно сжимаю руль, что боюсь сломать. На подъездную дорожку только что заехал ее отец. Меня и раньше иногда обуревал гнев, но лишь сейчас у меня возникло непреодолимое желание убить человека. Только от одного его вида у меня закипает кровь и все внутри переворачивается. Я протягиваю руку к ключу зажигания, зная, что, если не уеду прямо сейчас, это может плохо кончиться.

– Не уезжай. – Она отводит мою руку от ключа зажигания. – Хочу посмотреть на него.

Я со вздохом откидываюсь на сиденье. Она стремится скорей получить то, что ей нужно. Но это плохо, очень, очень плохо.

– О господи! – шепчет она.

Поворачиваюсь к ней, желая узнать, что вызвало у нее такую реакцию.

– Ничего, – объясняет она. – Просто он кажется… знакомым. Я зрительно не помнила его, но встреть на улице – узнала бы.

Мы смотрим, как он, закончив разговор по сотовому, подходит к почтовому ящику.

– Ну, довольна? Еще секунда – и я выскочу и врежу ему.

– Почти. – Она перегибается через сиденье, чтобы лучше видеть.

Не понимаю, почему она не выскакивает из машины, чтобы оторвать ему яйца. Лично мне сейчас только этого и хочется.

Наконец он исчезает в доме. Поворачиваюсь и смотрю на нее:

– Что теперь?

– Угу, теперь можем ехать, – кивает она.

Я берусь за ключ зажигания и включаю передачу, потом с ужасом наблюдаю, как она распахивает дверь и выскакивает из машины.

Какого хрена!

Выключив зажигание, я распахиваю свою дверь и бегу за ней вдогонку через лужайку. Хватаю ее посреди лестницы, ведущей на крыльцо. Потом беру на руки и поворачиваю к машине. Она вырывается и лягается, и я стараюсь поскорей унести ее от дома, чтобы он не услышал.

– Что ты делаешь, черт возьми? – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Сейчас же отпусти меня, Холдер, или я закричу! Клянусь Богом, закричу!

Я отпускаю ее и поворачиваю к себе лицом. Крепко держу ее за плечи и трясу, пытаясь привести в чувство.

– Не надо, Скай. После того, что он сделал, вам незачем видеться. Дай себе время немного переждать.

Она смотрит на меня, качая головой:

– Мне надо знать, делает ли он это с кем-то еще. Не завел ли других детей. Я не могу оставить все как есть, зная, на что он способен. Мне надо его увидеть и поговорить. Прежде чем сесть и уехать, я должна убедиться, что он уже не тот человек.

Я пытаюсь ее урезонить:

– Не делай этого. Не сейчас. Мы можем справиться по телефону. Сначала узнаем о нем все, что возможно. Прошу тебя, Скай. – Я подталкиваю ее к машине, и она вздыхает. Наконец уступает и идет со мной к машине.

– У вас проблемы?

Мы оба поворачиваемся на звук голоса. Пристально глядя на меня, ее отец стоит перед крыльцом. Если бы мне сейчас не надо было поддерживать Скай, чтобы она не упала, я бросился бы к нему.

– Девушка, он пристает к вам?

В тот момент, как он заговаривает с ней, Скай обмякает в моих руках. Я притягиваю ее к груди.

– Пойдем, – шепчу я, подталкивая ее к машине. Мне надо увести ее отсюда. Надо лишь усадить ее в машину.

– Не двигайтесь! – кричит он.

При звуках его голоса Скай цепенеет, но я продолжаю подталкивать ее к машине.

– Повернитесь!

Дальше я не в силах заставить ее двигаться, и ситуация становится безвыходной. Не выпуская ее из объятий, поворачиваюсь вместе с ней. Она заглядывает мне в глаза, и я вижу в них непередаваемый ужас.

– Отбой, – шепчу я. – Он может не узнать тебя.

Она кивает, и теперь мы оба оказываемся перед ним. Меня не волнует, что он может узнать меня: он и разговаривал-то со мной только в тот день, когда пропала Хоуп. Я очень рассчитываю на то, что он не узнает ее, но понимаю: напрасно. Сколько бы времени ни прошло, родитель узнает своего ребенка.

Он направляется к нам, и чем ближе подходит, тем заметней в глазах проступает узнавание. Он все понял.

Черт!

Оказавшись в нескольких футах от нас, он останавливается, пытаясь заглянуть ей в глаза, но она сильнее прижимается ко мне, глядя в землю.

– Принцесса? – произносит он.

Она потихоньку выскальзывает у меня из рук. Глаза у нее закатились, и она падает. Крепко придерживая, я опускаю ее на землю, чтобы потом взять на руки. Мне надо поскорее увезти ее отсюда.

Подхватив под руки, я пытаюсь приподнять Скай. Ее отец подходит ближе и хватает дочь за руки, чтобы помочь мне.

– Не трогай ее, мать твою! – истошно кричу я.

Ошеломленно взглянув на меня, он сразу же отступает.

Я приподнимаю ее голову, пытаясь привести в чувство:

– Детка, очнись. Пожалуйста.

Веки ее трепещут, и она поднимает на меня взгляд.

– Все хорошо, – успокаиваю я ее. – Ты просто потеряла сознание. Тебе надо встать, и мы поедем.

Я поднимаю ее на ноги и прижимаю к себе, дожидаясь, когда она придет в себя. Прямо перед ней маячит ее отец.

– Это ты. – Он таращится на нее в упор. Потом переводит взгляд на меня и снова на Скай. – Хоуп? Ты помнишь меня?

Его глаза наполняются слезами.

– Пойдем. – Я пытаюсь увести ее.

Если бы она знала, как трудно мне не броситься на него с кулаками. Нам. Надо. Уйти.

Она сопротивляется мне, а ее отец делает к ней еще шаг, и я подталкиваю ее в сторону.

– Помнишь? – повторяет он. – Хоуп, ты помнишь меня?

Скай напрягается всем телом.

– Как я могу тебя забыть? – раздраженно произносит она.

Он прерывисто вздыхает.

– Это ты. – Он суетливо двигает руками. – Ты жива. С тобой все хорошо.

Он вынимает рацию, но я делаю шаг вперед и вышибаю ее у него из рук:

– На твоем месте я не стал бы распространяться, что она здесь. Тебе же не хочется прочесть на первой полосе о том, что ты долбаный извращенец.

Он заметно бледнеет.

– Что? – Он смотрит на Скай, качая головой. – Хоуп! Тебя обманули… те, кто похитил! Порассказали обо мне небылиц. – Он подходит ближе, и нам приходится отодвинуться в сторону. – Кто похитил тебя? Кто это был?

Она трясет головой из стороны в сторону.

– Я помню все, что ты сделал со мной, – произносит она, уверенно шагнув к нему. – Дай мне то, за чем я приехала, и я клянусь, что уеду и ты больше никогда обо мне не услышишь.

Он качает головой, не в силах поверить, что она помнит, и молча смотрит на нее. Я понимаю, что он, как и мы, захвачен врасплох.

– Чего ты хочешь?

– Получить ответы. И что-нибудь из маминых вещей.

Скай сжимает мою руку, которой я обвиваю ее талию. Она напугана.

Ее отец вскользь смотрит на меня, потом опять на Скай.

– Можем поговорить в доме, – тихо предлагает он.

И нервно осматривается по сторонам – нет ли свидетелей. Это не к добру. Как знать, на что способен этот человек.

– Оставьте пушку! – требую я.

Помедлив, он вынимает пистолет из кобуры и кладет на крыльцо.

– Обе.

Наклонившись и приподняв штанину, он вынимает второй пистолет, кладет его на порог и входит в дом. Я поворачиваю Скай лицом к себе:

– Я останусь здесь, дверь будет открыта. Не доверяю ему. Дальше гостиной не ходи.

Она кивает. Я чмокаю ее в щеку и смотрю, как она входит в гостиную. Подходит к дивану и садится, все время настороженно глядя на отца.

Он поднимает на нее взгляд:

– Прежде чем ты что-нибудь скажешь, ты должна знать, что я любил тебя и каждую минуту сожалею о том, что сделал.

– Я хочу знать, зачем ты это делал?

Он откидывается на стуле, принимаясь тереть глаза:

– Не знаю. После смерти твоей мамы я снова сильно запил. Прошел год, и однажды ночью я сильно напился, а утром проснулся с чувством, что совершил нечто ужасное. Я надеялся, это был страшный сон, но, когда я пошел будить тебя, ты была… другой. Не той счастливой малюткой, какой была раньше. За одну ночь ты превратилась в существо, которому я внушал ужас. Я ненавидел себя. Я даже не помнил в точности, что совершил, потому что был слишком пьян. Но я знал, это было нечто ужасное, и мне очень, очень жаль. Это больше не повторилось, и я делал все, что мог, чтобы загладить вину. Все время покупал тебе подарки и давал все, что ты просила. Мне хотелось, чтобы ты забыла ту ночь.

Скай стискивает руками колени, и по ее прерывистому дыханию можно догадаться, что она изо всех сил старается сохранить самообладание.

– Это продолжалось вечер… за вечером… вечер за вечером.

Я немедленно бросаюсь к дивану и опускаюсь на колени рядом с ней. Обняв за спину, стискиваю ее руку.

– Я боялась ложиться спать, боялась просыпаться, боялась принимать ванну и говорить с тобой. Обычно маленькие девочки боятся монстров в шкафу или под кроватью. В меня вселял ужас монстр, который должен был любить меня! Ты должен был защищать меня от таких, как ты!

Страдание в ее голосе разрывает мне сердце. Хочу, чтобы она ушла отсюда. Не хочу, чтобы она слушала его.

– У тебя есть другие дети?

Он опускает голову и прижимает ладонь ко лбу, не в силах ответить ей.

– Есть? – пронзительно выкрикивает она.

Он качает головой:

– Нет. После твоей матери я не женился.

– Значит, занимался этим только со мной? – (Он по-прежнему смотрит в пол, избегая ответа.) – Отвечай, – теперь уже тихо произносит она. – Делал это до меня с кем-то еще?

Наступает долгая пауза. Он упирается взглядом в пол, не в силах признаться. Она пристально смотрит на него, ожидая ответов, за которыми сюда пришла.

После долгого молчания она поднимается. Я хватаю ее за руку, но она, качая головой, смотрит мне в глаза:

– Все в порядке.

Мне не хочется отпускать ее, но придется позволить ей сделать так, как она считает нужным.

Она подходит к отцу и опускается перед ним на колени:

– Я болела. Мы с мамой… были в постели, а ты вернулся с работы. Она сидела со мной всю ночь и очень устала, и ты велел ей пойти отдохнуть. – (Он смотрит ей в глаза, как будто раскаивается. Даже не знаю.) – В тот вечер ты обнимал меня, как подобает отцу. И пел мне. Я помню, ты любил песню про луч надежды. До смерти мамы… пока ты еще не страдал… ты ведь не делал этого со мной?

Он качает головой и дотрагивается до ее лица.

У меня возникает желание оторвать ему руку, как это было и с Грейсоном. Только на этот раз я не собираюсь ограничиться рукой. Мне хочется оторвать ему голову, открутить яйца и…

– Нет, Хоуп. Я очень тебя любил. И до сих пор люблю. Я любил тебя и твою маму больше жизни, но когда она умерла… самое лучшее во мне умерло вместе с ней.

– Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, – холодно произносит она. – Знаю, ты любил ее. Я помню. Но мне от этого ничуть не легче найти душевные силы, чтобы простить тебя. Не знаю, чем ты так уж отличаешься от других людей… настолько, что позволил себе такие выходки. Но все равно я знаю, ты меня любишь. И, как ни трудно в этом признаться… я тоже когда-то тебя любила. Все хорошее в тебе. – Она поднимается и отступает назад. – Я знаю, ты не такой уж плохой. Я понимаю. Но если ты любишь меня, как говорил… если любил мою мать… то сделаешь все, чтобы помочь мне исцелиться. За тобой должок. Будь искренним, и тогда я уеду с неким подобием покоя в душе. Поэтому я здесь, понимаешь? Только ради покоя.

Теперь ее отец плачет. Она снова подходит ко мне, и я, честно говоря, потрясен ее решимостью. Смелостью. Выдержкой. Провожу по ее руке, нащупываю мизинец и хватаюсь за него своим мизинцем.

Тяжело вздохнув, отец вновь поднимает на нее глаза:

– Когда я впервые запил… это случилось только один раз. Я сделал что-то со своей маленькой сестрой… но только однажды. Это было за несколько лет до знакомства с твоей мамой.

Она шумно выдыхает:

– А после меня? С тех пор как меня забрали, ты делал это с кем-то еще? – (По виноватому выражению его лица понятно, что да.) – Кто? Сколько их было?

Он еле заметно качает головой:

– Только одна. Несколько лет назад я бросил пить и с тех пор никого не трогал. Клянусь. Всего их было три, и это случалось в самые трудные минуты. Трезвый я контролирую свои желания. Вот почему я больше не пью.

– Кто она была?

Он кивает направо, в сторону соседнего дома.

В сторону дома, где жил я.

А еще там жила Лесс.

После этого я уже не слышу ни единого слова.

Глава 44

Вы можете подумать, что самый страшный час в моей в жизни был тот, когда я обнаружил тело своей сестры.

Это не так. Самое страшное произошло в тот вечер позже, когда мне пришлось сказать матери, что ее дочь мертва.

Я помню, как положил тело Лесс себе на колени, изо всех сил пытаясь осмыслить происходящее. Пытался осмыслить, почему она не отвечает. Почему не дышит, не разговаривает, не смеется. Как-то в голове не укладывалось, почему в один момент человек здесь, а в следующий – его уже не существует. Просто… не существует.

Не знаю, сколько времени я держал ее на руках. Могли пройти секунды. Или несколько минут. Черт, я настолько отключился, что могли пройти часы. Я помню, что, когда внизу хлопнула входная дверь, я все еще держал ее на руках.

Помню, как запаниковал в ожидании того, что должно было произойти. Мне предстояло спуститься вниз и посмотреть в глаза маме. Предстояло сообщить ей, что ее дочь умерла.

Не знаю, как я это сделал. Не знаю, как отпустил Лесс, чтобы подняться на ноги. Не знаю, как нашел в себе силы встать. Когда я подошел к лестничной площадке наверху, они с Брайаном снимали куртки. Он взял ее куртку и повернулся, чтобы повесить на вешалку. Мама с улыбкой подняла на меня глаза, но почти сразу перестала улыбаться.

Я начал спускаться к ней. Я так ослаб, что шел очень медленно, со ступеньки на ступеньку, и не сводил с нее глаз.

Не знаю, было ли дело в материнской интуиции, или по выражению моего лица она догадалась о случившемся, но она затрясла головой и попятилась от меня.

Я заплакал, она запаниковала, продолжая пятиться, пока не уперлась спиной во входную дверь. Брайан переводил взгляд с одного на другого, совершенно не понимая, что происходит.

Повернувшись, она вцепилась в дверной косяк и прижалась щекой к двери, зажмурив глаза. Она словно пыталась отгородиться от меня, чтобы не пришлось узнать правду.

Ее тело сотрясали беззвучные горестные рыдания. Помню, как дошел до нижней ступени и смотрел на нее оттуда, думая о том, что она придает новое значение слову «потерянный». В тот момент я полагал, что слово «потерянный» может относиться только к матерям.

Больше я так не думаю.

Слово «потерянный» можно приберечь также и для братьев.

* * *

– Лесс, – шепчу я, отворачиваясь от Скай и ее отца. – О господи, нет!

Я упираюсь головой в дверной косяк, крепко ухватившись обеими руками за шею сзади. Мое тело сотрясается от беззвучных рыданий. Грудь горит огнем, горло саднит, а сердце совершенно разбито.

Ко мне сзади подходит Скай. Она обнимает меня, пытаясь успокоить, но я ничего не чувствую. Не чувствую ее присутствия и больше не чувствую себя потерянным, потому что ощущаю лишь кипящую во мне ярость и ненависть. Пытаюсь сдержаться и не наброситься на него, но боюсь, у меня не хватит выдержки. Обхватив руками Скай, прижимаю ее к себе, надеясь, что ее присутствие успокоит меня, но напрасно. Я только тогда успокоюсь, когда этот человек позади меня перестанет дышать.

Это он виноват. Виноват во всем.

Из-за него Лесс больше нет на свете. Из-за него была сломлена Хоуп. Из-за него моя мать знает, что такое быть опустошенной. Этот негодяй лишил мою сестру жизненной силы, и я желаю ему смерти. Но я сам хочу уничтожить его.

Я убираю руку с плеча Скай и отодвигаю ее от себя. Потом поворачиваюсь к ее отцу, но она встает между нами, упираясь мне в грудь и глядя на меня умоляющими глазами. Она понимает, что я хочу с ним сделать, и пытается вытолкать меня за дверь. Я отпихиваю ее в сторону, потому что сам не понимаю, на что сейчас способен, и боюсь навредить ей.

Делаю к нему шаг, но он тянется за диван и быстро достает пистолет. Честно говоря, меня не волнует, что у него пистолет, но при мысли о Скай у меня срабатывает защитный инстинкт, и я останавливаюсь. Свободной рукой он подносит к губам рацию и все время, пока говорит, держит пистолет наведенным на меня.

– Погиб офицер полиции на Оук-стрит, тридцать пять дробь двадцать два.

Его слова сразу же отпечатываются у меня в мозгу, и я понимаю, что именно он собирается сделать.

Нет.

Нет, нет, нет.

Не на глазах у Скай.

Он наводит пистолет на себя, потом бросает взгляд на Скай и шепчет:

– Прости, принцесса.

Я закрываю глаза и протягиваю к ней руку. В этот самый миг раздается выстрел. Скай истерично визжит, я прикрываю ей ладонью глаза. Но она отталкивает мою руку в тот момент, когда он падает на пол, и продолжает кричать еще громче.

Зажав ей рукой рот, вытаскиваю за дверь. Нести ее на руках в таком состоянии невозможно, и я просто волочу ее за собой.

Единственная мысль, пульсирующая у меня в голове: как нам сесть в машину? Черт, необходимо выбраться отсюда, пока никто нас не увидел. Потому что, если кто-нибудь застанет нас здесь, жизнь Скай перевернется навсегда.

Пока мы добираемся до машины, я зажимаю ей рот рукой. Потом притискиваю ее к двери машины, твердо глядя в глаза:

– Прекрати. Ты должна перестать кричать. Немедленно.

Широко раскрыв глаза, она решительно кивает.

– Слышишь? – говорю я. – Это сирены, Скай. Они будут здесь меньше чем через минуту. Сейчас я уберу руку, и тебе надо сесть в машину и вести себя тихо, потому что нам пора сматываться.

Она опять кивает, я убираю руку и быстро заталкиваю ее в машину. Потом проворно забираюсь на водительское место, включаю передачу и отъезжаю. Она наклоняется вперед, опустив голову к коленям. Всю дорогу до гостиницы она еле слышно повторяет:

– Нет, нет, нет…

Глава 45

Как только мы оказываемся в гостиничном номере, я подвожу Скай к кровати. Она почти в полной отключке, и я не пытаюсь привести ее в себя. Пожалуй, лучше будет, если она еще какое-то время пробудет так.

Я стаскиваю футболку, забрызганную кровью. Снимаю носки, ботинки и джинсы и швыряю в сторону. Подхожу к застывшей Скай и снимаю с нее куртку. Скай тоже вся в пятнах крови, и я спешу скорей отвести ее в душ. Она наконец поворачивается ко мне с безучастным выражением лица. Я кладу ее куртку на стул, потом через голову снимаю с нее футболку.

Расстегиваю ее джинсы и спускаю их. Она стоит неподвижно. Поднимаю на нее глаза:

– Ну-ка, милая, вылезай.

Она смотрит на меня сверху вниз и держится за мои плечи, пока я поочередно вынимаю ее ноги из штанин. Запускает пальцы мне в волосы. Я отбрасываю ее джинсы и снова поднимаю на нее взгляд. Тряся головой, она смотрит на свои руки, которыми яростно размазывает по животу кровь отца, пытаясь стереть ее. Ловит ртом воздух, но из горла не доносится ни звука. Я выпрямляюсь и, подхватив ее, несу в душ. Пока она совсем не слетела с катушек, надо смыть с нее все это.

Я ставлю ее под душ и включаю воду. Потом задергиваю занавеску, хватаю Скай за руки и притягиваю к себе. Едва вода попадает ей на лицо, как у нее перехватывает дыхание, зато взгляд начинает проясняться.

Взяв мыло и мочалку, я принимаюсь смывать кровь с лица Скай.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, глядя ей в глаза. – Я сейчас смою это, ладно?

Она зажмуривается, и я усердно смываю с ее лица каждую капельку крови. Потом снимаю заколку с ее конского хвоста.

– Посмотри на меня, Скай. – Она открывает глаза, и я прикасаюсь пальцами к ее плечу. – Я сниму лифчик, хорошо? Надо вымыть волосы, и нельзя, чтобы на него что-то попало.

От моих слов у нее округляются глаза, и, схватившись за бретельки лифчика, она яростно стаскивает его через голову.

– Убери это, – быстро произносит она, имея в виду кровь у себя в волосах. – Просто убери.

Я снова хватаю ее за руки и кладу к себе на пояс:

– Сейчас уберу. Держись за меня и постарайся расслабиться.

Наливаю шампунь ей на волосы и несколько раз промываю их, пока вода не становится чистой. Потом принимаюсь за свои волосы. Стараюсь изо всех сил, но не знаю, смыл ли все, поскольку не вижу себя. Не хочется просить ее о помощи, но мне надо убедиться, что я все смыл.

– Скай, посмотри, все ли я смыл? Если что-то пропустил, смой, пожалуйста.

Кивнув, она берет у меня мочалку. Осмотрев мои волосы, спину и плечи, начинает тереть мочалкой у меня над ухом. Потом промывает мочалку под струей воды.

– Больше ничего не осталось, – шепчет она.

Беру мочалку и швыряю ее на край ванны.

«Больше ничего не осталось», – повторяю мысленно.

Обхватываю Скай руками и закрываю глаза. Чувствую, как они накапливаются – вопросы, воспоминания. Все те вечера, когда я обнимал Лесли, и она плакала, а я не имел понятия, что он с ней сделал. Не представлял, через что ей пришлось пройти.

Ненавижу его. Черт возьми, как долго ему удавалось скрывать содеянное зло! Он ускользнул от наказания, причинив зло Скай, своей сестре, Лесс. А теперь его уже нет в живых, и я не могу прикончить его – это хуже всего.

Скай поднимает на меня глаза, полные сострадания. Поначалу до меня не доходит, но потом я осознаю, что плачу… Она так же сильно переживает за меня, как я за нее. Ее плечи начинают сотрясаться, и она разражается рыданиями. Она зажимает рот рукой и зажмуривает глаза.

Я притягиваю ее к груди и целую в висок.

– Холдер, мне так жаль. О господи, мне так жаль.

Я еще ближе привлекаю ее к себе и прижимаюсь щекой к ее макушке. Потом закрываю глаза и плачу. Плачу о ней. О Лесс. О себе.

Скай обвивает меня руками за шею, крепко обнимая, потом прижимается губами к моей шее:

– Прости. Он бы не тронул ее, если бы я…

Я хватаю ее за плечи и отстраняю, чтобы заглянуть в глаза.

– Не смей так говорить! – Я сжимаю ее лицо ладонями. – Не смей извиняться за дела этого человека. Слышишь? Это не твоя вина, Скай. Поклянись, что никогда не будешь думать об этом.

– Клянусь, – кивает она.

Я по-прежнему смотрю ей в глаза, желая удостовериться, что она говорит правду. Эта девушка не сделала ничего такого, за что следует извиняться, и я не хочу, чтобы ее посещали подобные мысли.

Она вновь обнимает меня за шею, и теперь мы оба плачем. Мы сжимаем друг друга в объятиях изо всех сил, она осыпает мою шею поцелуями, желая подбодрить единственным известным ей способом.

Я дотрагиваюсь губами до ее плеча. Она прижимается ко мне все сильнее. Мы продолжаем обмениваться поцелуями, постепенно приближаясь к губам. Перед тем как поцеловать ее в губы, я отодвигаюсь и заглядываю ей в глаза. По ее взгляду, честно скажу, я вижу, что впервые нашел человека, который понимает мое чувство вины. Человека, разделяющего мою боль. Единственного, принимающего меня таким, какой я есть.

Я привык считать, что вместе с Лесли умерла лучшая часть меня, но сейчас она вновь стоит передо мной.

Одним быстрым движением я впиваюсь в ее губы, запуская руку ей в волосы. Потом притискиваю к стене душа и целую с таким пылом, чтобы она ни на миг не усомнилась в моей любви. Провожу руками по ее бедрам и приподнимаю ее, а она смыкает ноги вокруг моей талии.

Я прижимаюсь к ней и, не переставая целовать, стремлюсь почувствовать всю ее, а не ту боль, которая почти поглотила нас обоих. Сейчас мне хочется лишь стать ее частью, чтобы забыть обо всем на свете.

– Скажи, что это нормально, – говорю я, отрываясь от ее рта и стараясь заглянуть ей в глаза. – Скажи, что это нормально – хотеть быть внутри тебя… после всего, что мы вынесли… Наверное, это плохо, чтобы так сильно…

Она обвивает руками мою шею и запускает пальцы мне в волосы, вновь приникает к моему рту и тем самым показывает, что нуждается во мне не меньше, чем я в ней. Со стоном я отношу ее из ванной в спальню. Потом кладу на кровать и стаскиваю с нее трусики. Впившись в ее губы, снимаю с себя промокшие боксеры. Думаю лишь о том, как бы поскорей оказаться внутри ее. На секунду отстраняюсь, чтобы надеть презерватив, потом подтягиваю ее за бедра к краю кровати и развожу ей ноги.

Мы смотрим в глаза друг другу. Не сводя с нее взгляда, я толчком вхожу в нее. Но в тот же миг чувствую, что мне этого недостаточно. Прижимаясь губами к ее губам, я пытаюсь найти то, чего мне не хватает. Двигаюсь все более исступленно, отчаянно пытаясь достичь ощущений, которые, возможно, и не существуют. В ответ на мои движения ее тело расслабляется, позволяя мне быть ведущим.

Но сейчас мне этого не хочется.

Вот что со мной не так.

Разум мой совершенно изможден, нестерпимо болит сердце, и я хочу, чтобы она помогла мне хотя бы на время выйти из образа героя.

Я отстраняюсь от нее, и она поднимает на меня глаза, даже не спрашивая, почему я замедлил темп. Она подносит руки к моему лицу и нежно пробегает пальцами по глазам, губам и щекам. Я целую ее в ладонь, потом, окончательно остановившись, валюсь на нее. Не отрывая от нее взгляда, притягиваю ее к себе и приподнимаюсь вместе с ней. Не разжимая объятий, поворачиваюсь спиной к кровати и соскальзываю на пол. Наклонившись вперед, нежно целую ее нижнюю губу, потом весь рот.

Положив руку на ее бедро, я начинаю двигаться под ней, медленно направляя ее рукой и желая, чтобы она перехватила инициативу. Надо, чтобы она захотела утешить меня точно так же, как я всегда хочу утешить ее.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь. – Я гляжу в ее глаза. – Знаешь, как я люблю тебя. Ты понимаешь, я сделаю что угодно, лишь бы унять твою боль. – (Она кивает, ни на миг не отрывая от меня взгляда.) – Сейчас мне охренительно нужна твоя любовь, Скай.

Черты ее лица проясняются, глаза полны сочувствия. Она сплетает наши руки и прижимает их к сердцу. Поглаживая меня пальцем по руке, Скай слегка приподнимается, потом медленно опускается.

Невероятное ощущение, пронизывающее мое тело, заставляет меня откинуть голову назад. Не в силах поднять веки, я издаю стон.

– Открой глаза, – шепчет она, продолжая двигаться. – Хочу, чтобы ты смотрел на меня.

Я поднимаю голову и смотрю на нее. Это самое простое, о чем меня когда-либо просили, потому что сейчас она офигенно красива.

– Не отворачивайся, – приподнимаясь, говорит она.

Когда она снова опускается на меня, я с трудом держу голову. Особенно когда с ее губ слетает стон и она еще сильней сжимает мои руки.

– Помнишь наш первый поцелуй? – спрашивает она. – Тот миг, когда твои губы коснулись моих? В тот вечер ты похитил частичку моего сердца.

А ты похитила частичку моего сердца.

– Первый раз, когда ты сказал, что любишь меня? Этим ты заполучил еще одну.

И я действительно уже любил тебя. Я так сильно тебя любил.

Я прижимаю ладонью то место на груди, где бьется ее сердце.

– А когда я узнала, что была Хоуп? Я сказала, что хочу остаться одна. Когда я проснулась и увидела тебя в своей постели, мне захотелось реветь, Холдер. Удариться в слезы, потому что ты мне был отчаянно нужен. В тот момент я поняла, что влюблена в тебя и твою любовь. Когда ты обнял меня, мне стало ясно: что бы со мной ни случилось, ты – мое прибежище. В тот вечер ты похитил огромную часть моего сердца.

Я ее не похищал. Ты сама отдала ее мне.

Она приближает ко мне губы, и я снова роняю голову на постель и позволяю ей целовать себя.

– Не закрывай глаза, – шепчет она, отодвигаясь от моих губ. Мне удается все же открыть глаза, и я неотрывно смотрю на нее. – Хочу, чтобы они были открыты… потому что ты должен увидеть, как я отдам тебе последнюю.

Вот тот самый момент, который стоит каждой крупицы боли, которую мне пришлось испытать.

Я сильней стискиваю ее руки и склоняюсь к ней, но не целую в губы. Не закрывая глаз до самой последней секунды, мы вжимаемся друг в друга. До того момента, когда она полностью растворяется во мне, а я полностью растворяюсь в ней, и я даже не имею представления, где кончается моя любовь и начинается ее.

Как только я начинаю содрогаться и стонать под ней, моя голова откидывается назад, и на этот раз она позволяет мне закрыть глаза. Она продолжает двигаться, пока я не замираю окончательно.

Я даю время сердцу успокоиться, потом поднимаю голову и смотрю на нее. Разомкнув объятия, я запускаю руку ей в волосы. Прижавшись губами к ее губам, я целую ее, а потом укладываю на пол возле себя. Глажу ее по животу, пока не нахожу то самое место, прикосновение к которому исторгает мой любимый звук. Впитываю каждый стон и каждое дыхание, слетающее с ее уст. И хотя ее глаза закрыты, я своих не закрываю и смотрю, как она похищает самую последнюю частичку моего сердца.

Глава 46

Лесс,

мне хочется о многом тебе рассказать, и я даже не знаю, с чего начать.

Все у Скай получилось лучше, чем мы ожидали. Она вернулась в свой родной дом к Карен.

Я знал, что Карен не могла причинить Скай зла. Пробыв с ними совсем недолго, я убедился, что Карен любила ее так же сильно, как я. Оказывается, я был прав. Карен забрала Скай у отца, поскольку знала, что он с ней делал. Карен была его сестрой – тетей Скай. И она прошла через все то, что пришлось испытать Скай. Она забрала девочку, потому что просто не могла допустить продолжения этого. Теперь, когда Скай знает всю правду, она решила остаться с Карен. Ради этой девочки Карен рисковала своей жизнью. Она рисковала своим будущим, и я бесконечно благодарен ей.

Я говорил об этом Скай и скажу то же самое тебе. Жаль только, что Карен не забрала и тебя тоже.

Я не знал этого, Лесс. Не имел понятия, что он делал с тобой. Мне так жаль.

Завтра я расскажу тебе что-то еще, но сегодня мне необходимо было сказать тебе, что я люблю тебя.

Х.

Глава 47

С праздником Хеллоуин! Надеюсь, ты в кои-то веки наденешь что-нибудь сексуальное.

Я отправляю эсэмэску и кладу телефон на ночной столик, а потом вылезаю из постели. Я ушел из дома Скай в четыре часа утра, потом вернулся домой, написал Лесс письмо и лег спать. Это было время бессонных ночей и сильных эмоций.

Достаю из шкафа футболку и натягиваю на себя. Звучит сигнал с моего телефона, и я читаю сообщение.

Привет, Холдер. Это Карен. Я пока еще не вернула Скай ее сотовый, но передам ей сообщение. А может, и нет.

Ох, блин! Я смеюсь и посылаю Карен ответное сообщение.

Просто ухохочешься… Прошу прощения. Пока я пишу вам, как она сегодня?

Жду ответа, и он вскоре приходит.

Все в порядке. Ей пришлось многое вынести, но я надеюсь, со временем она придет в себя. Она очень храбрая девушка, и я безоговорочно верю в нее.

Я улыбаюсь и посылаю Карен ответную эсэмэску.

Угу. Она немного напоминает мне свою мать.

Карен посылает сердечко мне в ответ. Я прокручиваю телефонную книгу и нахожу номер отца.

Привет, папа. Скучаю. Подумываю о том, чтобы привезти к вам на День благодарения свою девушку. Хочу, чтобы ты с ней познакомился. Скажи Памеле, что я обещаю не приближаться к ее дивану.

Послав эсэмэску, я понимаю, что этого недостаточно, поэтому набираю еще одно сообщение.

Очень жалею, что так вышло. Прости.

Я опускаю телефон и смотрю на тетрадь, лежащую на полу на том конце комнаты, куда я ее зашвырнул. Ту самую тетрадь с моими письмами к Лесли.

По-прежнему не хочется читать послание сестры, но я чувствую, что должен это сделать. Встаю, подхожу к тетради и поднимаю ее, а потом опускаюсь на пол. Прислонившись к стене и подтянув к себе колени, я открываю тетрадь на последних страницах.

Глава 47 1/2

Дорогой Холдер!

Прости меня, если прочтешь это. Если ты читаешь это, значит я плохо с тобой обошлась.

Надеюсь только, что ты так и не увидишь это письмо. Надеюсь, что человек, обнаруживший эту тетрадь, выбросит ее, не найдя в ней проку, потому что я не хочу разбивать твое сердце. Но мне так много нужно рассказать тебе, и я не сумела бы сделать это с глазу на глаз, поэтому делаю это сейчас.

Хочу начать с того, что произошло в нашем детстве. С Хоуп.

Я знаю, ты винил себя за то, что бросил ее тогда. Но пойми: ты был там не один. Я ведь тоже ушла от нее. Ты поступил так же, как любой ребенок в этой ситуации. Ты считал, что взрослые обходятся с ней хорошо. Как мог ты предугадать, что с ней случится, когда она подойдет к машине? Не мог, и не надо думать, что ты был бы в состоянии что-то изменить. И честно говоря, тебе не следовало что-то менять. Хоуп не могла сделать ничего лучше, чем сесть в ту машину.

Через несколько недель после похищения ее отец спросил меня, не помогу ли я ему сделать несколько объявлений о пропаже. Конечно, я захотела ему помочь. Я сделала бы что угодно, чтобы помочь вернуть Хоуп.

Войдя в его дом, я почувствовала: что-то не так. Он повел меня в ее спальню: дескать, материалы для объявлений лежат в комнате Хоуп. Потом закрыл за нами дверь, тем самым полностью разрушив мою жизнь.

Это продолжалось несколько лет до того момента, когда я не смогла этого выносить и наконец сказала маме.

Она немедленно обратилась в полицию. В тот же день со мной разговаривал психолог, и мои признания были записаны. Мне было всего лишь девять или десять, и я многого не помню. Помню только, что проходили недели, и маме с папой пришлось несколько раз заходить в полицейский участок. За все это время отец Хоуп так и не вернулся домой.

Позже я узнала, что его арестовали. Было проведено расследование, и началось даже судебное разбирательство. Помню тот день, когда мама пришла домой и сказала, что мы переезжаем. Папа не мог бросить работу, а она отказалась остаться в Остине и перевезла нас. Не уверена, что ты об этом знаешь, но они пытались как-то договориться. Папа пытался найти работу в нашем новом городе, но неудачно. Думаю, в конце концов они решили, что легче быть врозь. Может быть, они винили друг друга в том, что произошло со мной.

Теперь, когда я вспоминаю курс психотерапии, который мама заставила меня пройти, я сожалею, что она сама не нашла нужным посещать доктора. Мне казалось, их брак можно было бы спасти, если бы они поговорили с кем-то о своих проблемах. Но и мне психотерапевт особо не помог. Может быть, я сама виновата. Лечение лишь дало мне возможность продержаться несколько лет, но не спасало от себя самой, когда я ночью закрывала глаза. И как бы ни пыталась спасти меня мама, ей это тоже не удавалось. Я не стремилась к тому, чтобы меня спасали.

Хотела лишь, чтобы меня оставили в покое.

Через несколько лет я узнала, что отец Хоуп так и не заплатил за то, что сделал со мной. За то, что сделал с Хоуп. Он умел хорошо манипулировать людьми и заставил всех поверить, что я виню его в исчезновении Хоуп и хочу таким образом отомстить ему. Его поддерживала вся община. Люди не могли поверить, что кто-то может обвинить человека в подобном злодеянии после того, как у него похитили дочь.

Итак, он ускользнул от наказания. Он был волен делать, что ему заблагорассудится, и у меня возникло ощущение, что я навечно заточена в преисподней.

Мама не хотела, чтобы ты знал о случившемся со мной. Она боялась, что это плохо на тебя подействует. Мы обе видели, как сильно ты винишь себя за Хоуп, и она не хотела вновь увидеть твои страдания.

Я тоже не хотела.

Начинается самая тяжелая часть этого письма. Мне безумно трудно об этом писать, поскольку меня одолевает чувство вины. Каждый день, видя боль в твоих глазах, я понимала, что мое признание облегчит твои муки.

Но я не могла. Не могла найти способ сказать тебе, что Хоуп жива. Что с ней все в порядке и что мы с мамой однажды встретили ее, примерно три года назад.

Мне было четырнадцать, и мы с мамой обедали в ресторане. Я пила что-то и, подняв глаза, увидела, как она входит в дверь.

Я повернулась к маме и, наверное, побледнела как привидение, потому что она потянулась через стол и схватила меня за руку:

– Лесли, что случилось, милая?

Я лишилась дара речи и не мигая смотрела на Хоуп. Мама обернулась и сразу узнала ее. Мы обе ошарашенно молчали.

Официантка подвела их к столу по соседству с нашим. Мы с мамой продолжали молча глазеть на нее. Хоуп, садясь, мельком взглянула на меня, а потом, словно не узнав, отвернулась. Я очень обиделась на то, что она меня не узнала. Наверное, я заплакала. Меня переполняли эмоции, и я не знала, что делать. Я стала теребить браслет у себя на запястье, шепча ее имя и надеясь, что она услышит меня и обернется.

Она меня не услышала, но услышала бывшая с ней женщина – она резко повернула голову в нашу сторону, лицо у нее было испуганное. Это смутило меня, как и маму.

Женщина взглянула на Хоуп.

– Кажется, я забыла выключить плиту. – Она поднялась. – Придется уйти.

Хоуп смутилась, но тоже встала. Мать повела ее к выходу. В этот момент мама тоже встала и бросилась за ними. Я тоже.

Выйдя на улицу, мы увидели, как женщина втолкнула Хоуп в машину и сразу же закрыла дверь. Мы с мамой подошли, и, когда женщина увидела маму, глаза ее наполнились слезами.

– Ну пожалуйста, – стала умолять она, ничего не пытаясь объяснить.

Не говоря ни слова, мама некоторое время смотрела на нее. А я стояла, пытаясь понять, что происходит.

– Зачем вы ее забрали? – наконец спросила мама.

Женщина плакала, все время качая головой.

– Прошу вас, – рыдала она. – Ей нельзя к нему возвращаться. Пожалуйста, не делайте с ней этого. Пожалуйста, ну пожалуйста.

Моя мать кивнула. Шагнув вперед, она ободряющим жестом положила руку на плечо женщины.

– Не волнуйтесь. – Мама взглянула на меня, и глаза ее наполнились слезами. Потом она вновь посмотрела на женщину. – Я сделала бы что угодно, чтобы уберечь свою дочь от беды.

Женщина в замешательстве посмотрела на маму. Вероятно, она в точности не знала, что именно известно нашей маме, но оценила ее честность. Наклонив голову, она вздохнула.

– Спасибо. – Она отступила назад. – Спасибо.

Открыв дверь машины, она уселась на водительское место, и они уехали.

Я не знаю, где она живет. Мы так и не выяснили, как зовут эту женщину и какое имя теперь носит Хоуп. После этого дня я не надевала браслет, потому что поняла: она не хочет быть найденной. Но мне надо было, чтобы ты об этом узнал, Холдер. Мне необходимо, чтобы ты знал, что она жива и у нее все хорошо. И что ты оказал ей самую добрую услугу, оставив ее в тот день одну.

Что до меня, ну… Я пропащий человек. Последние восемь лет были для меня непрекращающимся кошмаром, и я просто устала. Психотерапия и лекарства помогают притупить боль, но я не хочу пребывать в этом оцепенении. Вот почему я собираюсь сделать то, что мне необходимо, и поэтому ты читаешь это письмо. Я совершенно измучена, и меня тошнит от той жизни, которую я не хочу больше влачить. Я устала притворяться для тебя счастливой, потому что я несчастна. Каждый раз, улыбаясь, я чувствую, что лгу тебе, но не знаю, как жить по-другому. И я знаю, что, совершив это, разобью твое сердце. Знаю, что разрушу жизнь мамы и папы. Знаю, что ты меня возненавидишь.

Но, даже понимая все это, я не могу передумать. Я потеряла способность переживать, поэтому мне трудно проникнуться тем, что вы испытаете после моего ухода. Не припомню, каково это – быть привязанным к жизни и испытывать ужас от мысли о смерти. Хочу, чтобы ты знал: мне очень жаль, но я ничего не могу с этим поделать.

Эта жизнь слишком часто разочаровывала меня, и мне надоело терять надежду.

Лесли

P. S. Надеюсь, ты не станешь думать, что я довела дело до конца, потому что ты в чем-то меня подвел. Все эти вечера, когда ты обнимал меня, давая выплакаться… ты даже не представляешь, сколько раз ты меня спасал.

Глава 48

Я роняю тетрадь на пол.

И плачу.

Глава 49

Когда я вхожу в кабинет матери, она разговаривает по телефону. Поднимает на меня глаза, и я закрываю за собой дверь. Подхожу к ней, забираю у нее трубку и кладу на рычаг.

– Ты об этом знала? Знала, что этот мерзавец сделал с Лесли?

Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. Она встает, и ее глаза тоже наполняются слезами.

– И ты знала, что Хоуп жива и у нее все хорошо? Ты все это знала?

Мать в страхе трясет головой, думая, что я сошел с ума и сейчас накинусь на нее.

– Холдер… Мы не могли тебе сказать. Я знала, что с тобой будет, если ты узнаешь, что с твоей сестрой случилась такая вещь.

Я падаю в кресло: меня не держат ноги. Она обходит письменный стол и опускается передо мной на колени:

– Холдер, прости меня. Прошу тебя, не надо меня ненавидеть. Прости.

Она плачет, сочувственно и виновато глядя на меня. Я нахожу в себе силы встать и поднимаю ее вместе с собой.

– Господи, нет. – Я обнимаю ее за шею. – Мама, я так рад, что ты знаешь. Мне легче оттого, что Лесли рассказала тебе. А Хоуп? – Я отстраняюсь от нее и заглядываю ей в глаза. – Мама, Скай – это и есть Хоуп. Теперь ее зовут Скай. У нее все хорошо, и я люблю ее. Я так ее люблю, и я понятия не имел, как тебе сказать, поскольку боялся, что ты ее узнаешь.

Она широко раскрывает глаза и отодвигается от меня, опускаясь в кресло.

– Твоя девушка? Хоуп – твоя девушка?

Я киваю, понимая, что для нее это звучит дико.

– Помнишь, как несколько месяцев назад я познакомился со Скай в магазине? Я узнал ее. Я подумал, что это Хоуп, но позже стал сомневаться. Потом я по уши влюбился в нее. Не буду сейчас рассказывать тебе обо всех жутких вещах, которые мы пережили на прошлой неделе. – Я говорю очень быстро, и она, наверное, не все улавливает. Пододвигаю свой стул ближе к ней и, подавшись вперед, беру ее за руки. – С ней все в порядке. Со мной тоже. И я знаю, мама, ты сделала для Лесли все, что могла. Надеюсь, ты это знаешь. Ты сделала все, что могла, но подчас всей материнской и братской любви на свете недостаточно, чтобы вытащить человека из кошмара. Нам надо принять вещи такими, какие они есть, и вся вина и все сожаления на свете не в силах этого изменить.

Она разражается рыданиями. Я обнимаю ее.

Глава 49 1/2

Оставшиеся два дня занятий в школе мы со Скай прогуляли. Подумали, что раз пропустили три, то еще два не в счет. Кроме того, Карен решила присмотреть за Скай до конца недели. Она обеспокоена тем, как все случившееся может на нее повлиять.

Я согласился на несколько дней дать Скай свободу, но Карен не догадывается, что через окно Скай посреди ночи проходит регулярный трафик. В моем лице.

Последние дни я провел в разговорах с мамой. Она пожелала узнать все, что я выяснил про Лесли и Хоуп, и, разумеется, о том, что произошло в выходные в Остине. Мои отношения со Скай ее тоже очень интересовали, и я рассказал о последних событиях. Потом она сказала, что хочет с ней познакомиться.

И вот мы здесь. Скай только что вошла в дом, и мама обняла ее. Мама почти сразу заплакала, и Скай тоже немного всплакнула. Сейчас они стоят в прихожей, и мама никак не отпускает ее.

– Не хочу мешать вашей встрече, – говорю я. – Но если ты не отпустишь ее, мама, то она испугается.

Мама смеется и сопит носом, отодвигается от Скай и улыбается:

– Ты такая красивая. – Потом мама поворачивается ко мне. – Она красивая, Холдер.

– Ну да, ничего себе, – пожимаю я плечами.

Скай смеется и хлопает меня по руке:

– Помнишь? Приколы смешные только в эсэмэсках.

Я обнимаю ее, притягиваю к себе и шепчу в ухо:

– Скай, ты не красивая.

В ответ она обвивает меня руками:

– Да ты и сам неплох.

Мама берет Скай за руку, оттаскивает от меня, ведет в гостиную и там начинает засыпать вопросами. Молодец мама: она не затрагивает дела прошлого и настоящего. Обычные темы: в какой колледж Скай собирается поступать, на какую специальность. Я оставляю их в гостиной, а сам иду в гараж и беру несколько коробок. Мы с мамой заранее договорились, что приберемся в комнате Лесли. Теперь, когда здесь Скай, я, пожалуй, смогу этим заняться.

Я возвращаюсь в гостиную и вручаю каждой коробку:

– Пойдемте. – Я направляюсь к лестнице. – Надо прибраться кое-где.

Оставшуюся часть вечера мы занимаемся уборкой в комнате Лесс. В одну коробку складываем фотографии и вещи, которые были ей дороги, а всю одежду пакуем в коробки, которые отвезем в благотворительную организацию. Я беру обе тетради, заворачиваю их в джинсы, которые пролежали на полу больше года, и кладу в ту коробку, которая останется у нас.

Окончив уборку, моя мать вместе со Скай спускаются вниз. Я ставлю коробки в коридоре, затем поворачиваюсь, чтобы закрыть дверь. Бросаю взгляд на кровать Лесс. Меня больше не преследует картина ее смерти. Я вижу, как она улыбается.

Глава 49 3/4

– Мне казалось, она не собиралась уезжать на эти выходные, – говорю я Скай, когда мы входим к ней в дом.

– Я упросила ее уехать. Последние дни она не отходит от меня ни на шаг, и я сказала ей, что, если она не уедет на свою ярмарку, я сбегу.

Мы входим в спальню Скай, и я закрываю за нами дверь.

– Значит ли это, что сегодня я могу тебя обрюхатить?

Обернувшись, она смотрит на меня и пожимает плечами.

– Думаю, можно попрактиковаться, – с улыбкой говорит она.

И мы практикуемся. До полуночи успеваем сделать как минимум три захода.

* * *

Лежим в ее постели, переплетясь телами под простыней. Скай поднимает наши сплетенные руки и смотрит на них.

– Знаешь, а я ведь помню, – тихо произносит она.

Поворачиваю к ней голову:

– Что помнишь?

Она высвобождает пальцы и зацепляется своим мизинцем за мой.

– Это. Помню, как ты в первый раз вот так держался за мою руку. И помню все, что ты сказал в тот вечер. – (Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.) – Вскоре после того, как Карен привезла меня сюда, она попросила меня забыть старое имя и все плохое, что было с ним связано. И я подумала о тебе… и сказала ей, что хочу носить имя Скай. – Она поднимается на локте и смотрит на меня сверху вниз. – Знаешь, ты всегда был здесь. Даже если я не могла ничего вспомнить… Ты всегда был здесь.

Я заправляю ей волосы за ухо и целую ее, потом немного отодвигаюсь:

– Я так люблю тебя, Скай.

– Я тоже люблю тебя, Холдер.

Я вытаскиваю из-под нее руку и переворачиваю Скай на спину, глядя на нее сверху вниз:

– Выполнишь мою просьбу? – (Она кивает.) – Я хочу, чтобы с этого момента ты называла меня Дином.

Завершающая глава

Лесс,

я давно не писал тебе. Сегодня я наткнулся на эти письма, когда искал коробки для упаковки вещей в колледж. А еще наткнулся на джинсы, которые больше года валялись на полу твоей спальни. Засунул их в бельевую корзину. Добро пожаловать.

Итак… ага. Колледж. Я поступаю в колледж. Круто, да?

До моего отъезда остался примерно месяц, но Скай живет там уже пару месяцев. Она получила все зачеты по домашнему обучению, поэтому сразу после окончания школы уехала, опередив меня на старте.

Она такая честолюбивая.

Но меня это не беспокоит, потому что я рассчитываю перегнать ее, когда приеду. Я в деталях разработал коварный план. Каждый раз, застав ее за выполнением домашнего задания или другими занятиями, я буду шептать ей на ушко какие-нибудь сексуальные словечки или поиграю ямочками на щеках. Тогда она будет отвлекаться и, распалившись, забьет на учебу, запустит занятия, и я получу степень первым!

Или позволю ей выиграть. Мне даже нравится иногда дать ей выиграть.

Я страшно скучаю по ней, но меньше чем через месяц мы окажемся в одном и том же городе.

Без родителей.

Без комендантского часа для легкомысленных дочерей.

И я постараюсь сделать так, чтобы ее шкаф был заполнен исключительно платьями.

Черт! Если так пойдет, мы оба можем пролететь с учебой.

С тех пор как я последний раз тебе писал, произошло много всякого, но, с другой стороны, ничего особо важного. По сравнению с первыми месяцами после моего возвращения из отцовского дома в Остине, остаток года выдался довольно скучным. Когда Скай узнала правду, Карен ослабила ограничения по части высоких технологий. На настоящий день рождения Скай я подарил ей айфон, а теперь у нее есть ноутбук, и мы каждый вечер общаемся по скайпу.

Я люблю скайп. Очень.

Мама с папой в порядке. Папа, увидев Скай, не узнал ее, что неудивительно. Когда мы были детьми, он проводил с нами мало времени, поскольку много работал. Но, конечно, он любит ее. А мама? Боже правый, Лесс! Мама на нее не надышится. Меня даже немного шокирует их близость, но это в общем хорошо. Хорошо для мамы. Пожалуй, то, что Скай стала частью нашей семьи, помогает маме справиться с горем от потери дочери.

Да, наша печаль не проходит. Все, кто тебя любил, ощущают эту печаль. А я, хотя больше не переживаю заново твою смерть, жутко скучаю по тебе. Я так по тебе скучаю. Особенно когда случается что-то смешное. Я ловлю себя на том, что смеюсь, а потом вдруг осознаю, что смеюсь один, но жду, когда ты тоже засмеешься. Мне не хватает твоего смеха.

Я могу бесконечно рассказывать, в каких случаях мне тебя недостает, и в конце концов снова начинаю себя жалеть. Но за прошедший год я узнал, что такое на самом деле – скучать по кому-то. Если скучаешь по человеку, это значит – тебе повезло, что этот человек вообще встретился на твоем жизненном пути.

И хотя семнадцать лет – небольшой отрезок жизни, это на семнадцать лет больше, если сравнивать с людьми, которые тебя не знали. Так что у меня такой подход… Я везучий просто до чертиков.

И я самый счастливый брат на всем белом свете.

А теперь, Лесли, я собираюсь прожить свою жизнь. Жизнь, от которой многого жду, хотя полагал, что никогда не смогу этого сказать. Честно говоря, я думал, что потерял всякую надежду, но теперь нахожу ее каждый день.

А иногда и по вечерам тоже… с помощью скайпа.

Я люблю тебя.

Дин.

Благодарности

Прежде всего выражаю огромную благодарность Гриффину Петерсону за оформление обложки книги «Потерявший надежду».

Мне бы вновь хотелось выразить признательность всем блогерам за их постоянную поддержку. Без вас эти книги не вышли бы в свет.

Я никак не ожидала, что в процессе написания обеих книг – «Без надежды» и «Потерявший надежду» – получу подобную поддержку и отклик читателей. Многие поделились со мной своими историями, признаваясь, что эти книги помогли им преодолеть собственные трудности. За это благодарю каждого, кто писал мне. Вот почему я продолжаю писать… потому что вы продолжаете меня поддерживать.

Примечания

1

Колин Гувер. Ключи от твоего сердца. Перевод Н. Пресс.

2

OMG, WTF, IDK (англ.) – аббревиатуры, часто употребляемые в эсэмэсках и чатах. OMG – боже мой, WTF – черт побери! IDK – я не знаю.

3

Скай (англ. sky) – небо. – Прим. перев.

Content

Колин Гувер
Потерявший надежду

Глава 1

Глава 2

Глава 2 1/2

Глава 2 3/4

Глава 3

Глава 31/2

Глава 3 3/4

Глава 4

Глава 5

Глава 5 1/2

Глава 6

Глава 6 1/2

Глава 7

Глава 8

Глава 8 1/2

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 12 1/2

Глава 13

Глава 13 1/2

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 28 1/2

Глава 29

Глава 29 1/2

Глава 30

Глава 30 1/2

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 35 1/2

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39, глава 39 1/2 и глава 39 3/4

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 47 1/2

Глава 48

Глава 49

Глава 49 1/2

Глава 49 3/4

Завершающая глава

Благодарности

Примечания