Ульяна Соболева

Пусть любить тебя будет больно

© У. Соболева, текст

© ООО «Издательство АСТ»

1 глава

Последний раз, когда я смотрела в окно автомобиля на такие до боли знакомые пейзажи, я даже не думала о том, что покидаю эти места навсегда. Меня пожирала совсем иная тоска. Я потеряла намного больше, чем возможность просто оставаться в родном городе и в родной стране. Гораздо страшнее не чувствовать эту горечь эмигранта, который покидает родину, потому что иная потеря затмевала все эмоции, делая их ничтожными. Какая разница, на каком краю света грызть подушку, выть по ночам? Особенно если особо и выбора не оставалось.

Сейчас, глядя в окно такси, я снова ловила себя на мысли, что думаю только о том, успею ли я на похороны и почему Руслан не отвечает мне на звонки. В который раз я набирала его номер и слушала монотонный голос на автоответчике. Еще нет паники, но есть то самое предчувствие, от которого сердце болезненно сжимается и уже не разжимается, а начинает саднить в груди. Я написала несколько сообщений Руслану и закурила, глядя, как проносятся перед глазами деревья, однотипные здания, так сильно отличающиеся от красочных строений Валенсии. Все-таки человек счастлив совсем не там, где его родина, а там, где он чувствует себя, как дома. Для меня дом был рядом с Русланом и детьми. Да, я наивно предполагала, что могу быть уверенной в завтрашнем дне, как и в мужчине, который находился рядом со мной.

…Как трудно рассказывать кому-то о счастье. Вдруг ловишь себя на мысли, что и говорить особо нечего. Это о горе можно писать целые трактаты, а счастье оно настолько воздушно, невесомо и мимолетно, что о нем лучше молчать, чтобы не спугнуть. Да и зачем разговаривать, если оно настолько оплетает твой мир, что со стороны кажется – ты светишься невидимыми неоновыми вспышками эйфории. Когда просто хочется сжимать ЕГО руку, сплетая пальцы, и смотреть на мир безумными глазами, и беззвучно кричать: «Разве вы не видите, как мне хорошо, как я летаю? Это вам кажется, что я хожу, а на самом деле я лечу. Высоко-высоко».

Первое время боишься этот полет спугнуть, неправильно взмахнуть крыльями или вдруг понять, что просто спишь, и тебе все это снится, а потом привыкаешь парить и взлетаешь все уверенней и уверенней, выше и выше, забывая о набранной высоте и о том, что стихия неба над тобой непредсказуема.

Но как можно о чем-то думать, если слепит солнце и небо кристально чистое?

Я открывала глаза по утрам и еще несколько минут лежала в тишине, вдыхая его запах, слушая биение сердца или рассматривая каждую черточку лица, трогая скулы кончиками пальцев, пока он не открывал глаза и не опрокидывал меня на спину, жадно сминая мою кожу горячими ладонями, накрывая собой и врываясь в мой полет приземленно-прекрасной пошлостью неутомимой молодости. Меня шатало от усталости, я замазывала тональным кремом синяки под глазами и все равно видела в зеркале неприлично счастливую женщину, которую беспощадно имели всю ночь напролет и непременно отымеют в следующую и в ту, что последует за ней.

Иногда я засыпала чуть ли не стоя с Русей на руках или помешивая кашку у плиты, на диване у телевизора, за компьютером в процессе очередной работы над новыми проектами. Руслан открыл для меня компанию по дизайну интерьера, и теперь я целыми днями занималась только фирмой, искала новые кадры, запускала проекты, ездила на объекты. Мама нянчилась с нашими детьми, а сам Руслан вкладывал все силы в свой бизнес по перевозкам, который только начинал набирать обороты в Испании и в России. Он сдержал слово – ничего нелегального. С прошлым покончено. По крайней мере, с тем прошлым, от которого тянутся кровавые следы и тени от решеток на окнах.

Рядом с ним я забывала сколько мне лет, мне казалось, что я моложе, глупее и наивнее школьницы. Все стереотипы были разрушены, сломлены и бесполезным грузом отправлены в чулан к приметам и суевериям. Я забыла о своих страхах насчет нашей разницы в возрасте и о молодых девушках, которые окружали его на работе и плотоядно заглядывали в глаза в надежде заполучить в свою постель перспективного босса. Руслан заставлял меня верить, что для него я единственная и неповторимая. Женщина остается женщиной, пока она желанна. Она остается молодой и красивой, пока рядом есть тот, кто в любом возрасте скажет ей: «Я люблю тебя, маленькая». И не просто скажет, а докажет тысячи, сотни тысяч раз: взглядами, яростными толчками внутри её разгоряченного тела, хриплыми стонами и голодным «я хочу тебя сейчас». Везде. В любую секунду. Требовательно и властно без малейшего шанса на сопротивление. Иногда посреди рабочего дня врываясь в дом, сбрасывая на ходу одежду и жадно глядя, как я кормлю Русю грудью, чтобы потом терзать набухшие соски голодным ртом и рычать от наслаждения, когда капли молока будут попадать ему на язык. Иногда присылать за мной машину, чтобы я приехала к нему немедленно, и, закрыв кабинет на ключ изнутри, остервенело трахать меня на рабочем столе, расшвыряв папки и ценные бумаги, или, пока в банкетном зале молодого владельца компании ждали партнеры по бизнесу, я, стоя на коленях, ласкала его член ртом. А иногда, зажав сотовый между ухом и плечом, я яростно растирала себя между ног дрожащими пальцами так, как он говорил мне вкрадчивым голосом в трубку, пока я не начинала кричать ему в ухо от беспощадного оргазма и не слышала в ответ его хриплый стон, представляя, как сильные мужские пальцы пачкаются спермой, когда он кончает, едва заслышав мои крики. На расстоянии тысяч километров от меня и все же со мной, и мысленно во мне.

Я начала забывать о его прошлом, о том, почему мы живем в Валенсии, и я так ни разу и не съездила на Родину, почему у него новые документы, и почему он целый год прятался вдали от меня и даже не мог сообщить, что он жив. Счастье не любит задавать вопросы, ему не нужны ответы. Оно живет здесь и сейчас, оно живет в завтра и послезавтра, но не в прошлом. Счастье не любит, чтобы его омрачали, оно слишком эгоистично и слепо. То, что когда-то с Сергеем казалось мне серой рутиной, рядом с Русланом играло какими-то мистическими красками счастья.

Я иногда задумывалась об этом и понимала, что дело не в быте и не в привычке, а дело в выборе. Жить нужно только с тем человеком, с которым хочется по утрам открывать глаза и улыбаться, когда первые мысли, которые приходят в голову, это о его запахе, о том, как забавно он натягивает носки, когда опаздывает в офис, и как трогательно целует спящую дочь перед уходом. Как смешно выглядит пена для бритья на его скулах и как обворожительно на мне смотрится его футболка.

Представлять, каким он будет через десять, двадцать лет, и понимать, что буду любить его любым. Даже лысым, толстым и старым. И меня не раздражает поднятая крышка унитаза, недоеденный сэндвич, футбольный матч и пустые бутылки из-под пива на журнальном столике.

Ты доедаешь этот самый сэндвич, запивая ЕГО чаем, на ходу засовывая пустые бутылки в мусорный пакет и проверяя в программе передач, когда будет очередной матч, чтобы сказать ему об этом, запастись любимыми острыми чипсами и выучить имена всех игроков сборной, за которую он болеет, а потом засовывать в стиральную машину его рубашки, футболки и сожалеть, что через пару часов они будут пахнуть порошком, а не запахом его тела. Вот из чего состоит счастье.

Кто-то скажет, что, возможно, с Сергеем нам многое не позволяли финансы, тогда как Рус обеспечил нам безбедное существование, но я тысячи раз думала о том, что, не будь у меня и копейки, я все равно чувствовала бы то же самое.

Этой ночью я проснулась в постели одна, потянулась и приподнялась, натягивая повыше одеяло и вглядываясь в силуэт Руслана за прозрачными гардинами. Курит на веранде. Бесшумно встала, натянула трусики, халат и босиком пошла к нему, нежно обняла Руслана сзади, запуская руки под его майку, наслаждаясь прикосновением к гладкой, горячей коже:

– Почему не спишь? Еще так рано.

Обхватил мои руки своими и крепко сжал.

– Отец звонил, просил, чтобы я приехал.

– Когда?

Тревожно забилось сердце, и я напряглась. Так бывало всегда, когда Руслан должен был уехать. Мне становилось страшно, что Царев-старший снова втянет его в какую-нибудь авантюру и что там, где нет меня, Руслану обязательно грозит опасность. Это глупое чувство, что, пока любимый человек рядом, ты можешь что-то контролировать и предотвратить, а стоит ему отдалиться, и ты уже ничего не контролируешь.

– Как можно быстрее. У него возникли проблемы с предвыборной кампанией.

Руслан вдруг резко развернулся вместе со мной так, что теперь я стояла у перил спиной к нему, а он сзади, опираясь на руки и преграждая все пути к отступлению.

– Что-то случилось? – осторожно спросила я, пытаясь увернуться от его губ, которые оставили влажную дорожку на моем плече и переместились по шее к затылку.

– Да, – шепнул мне на ухо и провел кончиками пальцев по ключицам, – случилось. Ты вылезла из постели и надела на себя эти тряпки.

Его руки заскользили по моим бедрам, поднимая шелк халата до пояса, но я хотела, чтобы он ответил на мой вопрос, и поэтому сжала его запястья.

– Я серьезно. Ты ездил туда месяц назад и говорил, что теперь отец приедет к нам.

Руслан провел языком по моему затылку по кромке корней волос, пробираясь к мочке уха, и, закусив чувствительную кожу, пустил по моим венам заряд электричества.

– Говорил, – ответил хрипло, заставляя покрыться мурашками, когда его язык прошелся по моей шее снова, оставляя влажные следы. Стиснул ладонями ягодицы и прижался к ним пахом, давая почувствовать его возбуждение, – говорил, чтобы спала голая, – схватил за волосы на затылке, погружая в них пальцы, и заставил наклонить голову вперед, продолжая жадно ласкать губами мой затылок, – говорил, чтобы не надевала трусики, – разорвал тонкий шелк и в тот же момент прикусил затылок, заставив охнуть и схватиться за перила, – говорил, что не люблю, когда ты, вместо того, чтобы стонать, много разговариваешь, – раздвинул мне ноги коленом и проник в меня сразу тремя пальцами, вырывая из груди стон, – говорил?

Сильно сжал волосы и потянул на себя, накрывая второй рукой грудь, сжимая сосок сквозь тонкий шелк и заставляя снова застонать ему в губы.

– Говорил? Не слышу!

Погрузил пальцы глубже, выскальзывая наружу и дразня пульсирующий клитор, я начала забывать обо всем, отдаваясь ласке, пока она вдруг не прекратилась, и я жалобно не простонала:

– Говорил…

– Что говорил, сладкая? – сжимает пальцами бугорок плоти и тут же отпускает пальцы, заставляя тереться о них инстинктивно, другой рукой обхватывая за шею.

– Говорил, – насаживаясь на его руку и закатывая в изнеможении глаза, когда пальцы снова находят клитор, – только не останавливайся… пожалуйста.

Чуть позже, когда я лежала опрокинутая навзничь на постели, обессиленная, тяжело дыша и глядя ему в глаза, все еще наполненная им до краев, тихо спросила:

– Почему отец позвал тебя?

– Подписать какие-то бумаги на месте по передаче бизнеса. Это ненадолго. Пару дней максимум.

Но он всегда так говорил, а мог задержаться и на неделю.

Скатился с меня и привлек к себе на грудь.

– Не переживай, я обещал, что с прошлым покончено, значит, ты должна мне верить. Засыпай. До рассвета еще три часа, а Руся не даст тебе поспать.

И я верила. Мне безумно хотелось верить, как любой влюбленной, счастливой женщине, которая смотрит на мир сквозь призму розовых очков, и не важно, сколько ей лет. Любовь делает идиотами как малолеток, так и стариков, как политиков, так и преступников. Нет никаких законов или критериев. Словно болезнь. Без разбора. Скосить под корень все трезвые мысли и взгляды на реальность, обнажая только эмоции, делая беззащитными.

Я проводила его в аэропорт поздно вечером, долго целовала и ерошила его волосы, поправляла воротник куртки и снова целовала.

– Я позвоню тебе, как только доеду.

Я кивнула и наконец-то разжала пальцы. Где-то там фантомно заболели крылья, словно их слегка надрезали у основания.

Вечером этого же дня в новостях передали, что накануне ночью, в своем автомобиле найдены мертвыми известный бизнесмен Царев Александр Николаевич и его супруга.

Никаких подробностей не сообщалось. Меня трясло, как в лихорадке, целую ночь, я перерыла весь интернет в поисках дополнительной информации, но нашла лишь короткие заметки. Звонила Руслану, но его сотовый был постоянно закрыт. Дождавшись утра, я купила билет и первым же рейсом вылетела из Валенсии.

И сейчас я думала только о том, как там Руслан? Держится ли он после этого страшного известия? Что произошло на самом деле? Мне хотелось быть рядом с ним немедленно, убедиться, что все в порядке, поддержать его своим присутствием. Ведь я ни разу с тех пор, как уехала в Валенсию, не приезжала на родину. Несколько раз Руслан предлагал съездить, говорил о том, что все страсти давно улеглись, и нам с детьми ничего здесь не грозит, но мне всегда было страшно вернуться, словно заставить себя окунуться в то самое чувство безысходности и сомнений.

Мне было проще оставить прошлое Руслана за тысячи километров от нас, словно в какой-то уверенности, что именно расстояние гарантирует мне уверенность в том, что с этим покончено.

Я ошибалась. Где бы ты ни был, страхи неизменно следуют за тобой. Пусть они блекнут, и ничего о них не напоминает, но это не значит, что их больше нет. Они, как маленькие, кровожадные демоны, дремлют в глубине сознания, истощенные и голодные, ожидая той самой проклятой пищи, от которой начнут увеличиваться в размерах.

Потому что каждый раз, когда Руслану звонили с заграничных номеров, внутри что-то замирало, и демоны открывали глаза.

Я снова нажала кнопку вызова и снова услышала голос с автоответчика. Растерянно посмотрела на дисплей, словно в который раз убеждаясь, что номер набираю верно. Никогда раньше не бывало такого, чтобы Руслан не отвечал и не перезванивал. Меня почему-то всегда пугало чье-то исчезновение больше, чем самое страшное известие. Вот эта глухая тишина по всем фронтам, когда мечешься от бессилия и прокручиваешь в голове самое ужасное.

Внезапно таксист повернулся ко мне и спросил:

– Вы уверены, что не ошиблись адресом?

Я посмотрела на мужчину через зеркало заднего обзора:

– Абсолютно уверена. Это верный адрес. Сколько нам еще ехать?

Таксист пожал плечами:

– По идее, мы давно приехали, но, как видите, здесь пустырь и заброшенная стройка. Я сделал несколько кругов по району, но мне кажется, что-то не так с тем адресом, что вы мне дали.

Я посмотрела в окно. Действительно, пустырь. Ни одного жилого дома. Вдалеке виднеется новостройка. Перепроверила адрес – все верно. Руслан давал мне его еще, когда ездил сюда первый раз. Сказал, что купил квартиру в новом районе и что, если я когда-нибудь решусь приехать в родной город, нам будет где остановиться. Присылал также фото той квартиры.

– Это верный адрес. Может быть, вы плохо знаете это место. Район-то новый.

– Я хорошо знаю город, кроме того, я еду по навигатору. Улицы, которую вы мне назвали, не существует, но я нашел сам район и кручусь здесь уже несколько минут.

Я набрала Руслана в очередной раз и в отчаянии отключилась, как только снова услышала автоответчик.

Возможно, я и правда что-то неверно записала, да и Руслан, скорее всего, сейчас в доме отца.

– Тогда отвезите меня по другому адресу, пожалуйста.

Таксист кивнул, а я опять почувствовала, как сжалось сердце.

2 глава

Услышав новый адрес, таксист как-то сразу подобрался, выпрямился за рулем и поправил воротник рубашки. Я увидела, как он затушил сигарету в пепельнице и сделал тише радио. Невольное дежа-вю словно отшвырнуло назад, в тот самый день, когда я впервые приехала к Цареву-старшему, и моя жизнь вывернулась наизнанку. Реакция у того таксиста была очень похожа, словно я назвала адрес в резиденцию дьявола. Впрочем, Царев-старший для многих был похлеще этого самого дьявола. Я мало задумывалась об этом раньше, но ведь и меня он пугал, когда я только познакомилась с ним.

– Вы журналистка? – таксист откашлялся и вцепился в руль, вглядываясь вперед. В морось октябрьского дождя, который монотонно бил в стекло мелкими каплями, зачеркивая лето штрих-кодом приближающихся холодов. В воздухе насыщенно пахло осенью, мокрыми опавшими листьями и свежестью, смешанной с запахом костров и сырости. Я невольно поймала себя на мысли, что вдыхаю этот запах полной грудью. Я соскучилась по нему. Есть иногда крохотные мелочи, которые вызывают бурю эмоций и воспоминаний. И если еще полчаса назад я думала о том, что мой дом там, где Руслан и дети, то сейчас я отчетливо поняла, что на самом деле только дом пахнет именно так, что у тебя сводит скулы, и перед глазами проносятся образы из детства, а в груди щемит тоскливое чувство странного удовлетворения и понимания, как сильно мне всего этого не хватало.

– Нет, я разве похожа на журналистку?

– А черт их знает, на кого они похожи. Мы там спокойно не проедем, все дороги перекрыты из-за этого убийства олигарха. У Крутиков свои развлечения. Воюют между собой, отстреливают мозги друг другу, а нам, обычным людям, страдай. Я сегодня утром вообще не мог проехать по тому району. Словно не бизнесмена пристрелили, а самого президента. Бандюки и есть бандюки. Возомнили себя царями.

Прозвучало настолько двусмысленно, что мне стало не по себе. Я судорожно сглотнула.

– А его застрелили? В новостях этого не передавали.

– Кто ж вам такое в новостях передаст? Но такие своей смертью не умирают, притом вместе с супругами. Заказное, видать. Ничего никто не найдет, как всегда. Суета для вида. Потом сами найдут и сами линчуют, а менты им задницы прикроют. Эх. Все продажные. Куда мир катится?

В такие моменты мне хотелось ответить небезызвестной цитатой, автора которой я, к сожалению, не помню, что мир катят те, кому на это хватает ума и сил, а остальные бегут следом и спрашивают, куда же он катится, вместо того чтобы потеть и толкать с остальными. Как быстро мы меняемся под давлением обстоятельств. Где-то полтора года назад я бы с ним согласилась, а сейчас это слишком касалось меня самой, чтобы не почувствовать раздражение за эту тираду, которая была более чем справедливой. Только теперь я тоже относилась к миру «бандюков», как выразился таксист. Точнее, я относилась к любимому мужчине и приняла его мир, а этот проклятый мир принял меня… Или не принял.

Таксист свернул возле указателя к первым «крутым» постройкам, больше похожим на мини-дворцы, от взгляда на которые почему-то вспоминались нищие кварталы и бомжи под лавками городских парков, контрастом, как плевок в лицо, словно это я и обирала несчастных, отстраивая себе особняки. Рядом с роскошью, как и рядом с убожеством, чувствуешь себя неуютно.

Таксист сбавил скорость.

– Поедем в объезд. Там менты кругом, а эти твари найдут к чему придраться.

Мне было все равно, как он поедет, мне хотелось, чтобы это было быстрее. Хоть по воздуху. Увидеть Руслана и понять, что с ним все в порядке. От нетерпения я нервно стучала зажигалкой по колену, кусая губы. Таксист покрутился между шикарными постройками и свернул к обочине.

– Дальше не поеду, – назвал сумму за проезд, явно завышая цену, а мне было уже все равно, сколько ему заплатить.

Когда вышла из машины, в лицо подул сильный ветер, и я поежилась от холода, сжала сумочку ледяными пальцами. Таксист выгрузил мой чемодан на дорогу и быстро сдал назад.

Я взялась за ручку чемодана, выдвинула ее вверх и покатила его за собой, вглядываясь в вереницу машин у высокого забора. Словно на охоте, повсюду виднелись репортеры с камерами, нацеленными на окна дома. Полиция обосновалась чуть дальше. Я видела, как они разливают кофе из термоса в пластиковые стаканы. Меня вначале не заметили, да я и привыкла. Никогда не любила бросаться в глаза, и это не изменилось. Я часто поражалась, насколько мы с Русланом разные. Он – в неизменных футболках и рваных джинсах, татуированный, с серьгой в ухе, ия – в элегантных костюмах, блузках, платьях, и поскромнее, понезаметнее. Никогда не понимала стремления к вычурности и яркости. Бывало, одевалась ему под стать, но все же это было не мое.

– Вы к Царевым?

Я резко обернулась и, завидев камеру, тут же отвернулась:

– Да, к Царевым.

Репортер бросил взгляд на мой чемодан и с любопытством осмотрел меня с головы до ног.

– Родственница?

– Можно и так сказать.

– На похороны приехали? Вы опоздали, церемония началась двадцать минут назад.

Я проигнорировала его слова, и так знала, что опоздаю. Направилась к домофону, нажимая знакомую комбинацию цифр. Мне ответили не сразу. Я назвалась и снова обернулась на журналистов, потом на полицейских – первые заинтересованно смотрят на мой чемодан, а вторым вообще фиолетово, кто пришел к дому. Скорее всего, им просто приказано здесь дежурить. Перевела взгляд на домофон, мне все еще не открыли, и я снова нетерпеливо набрала цифры.

– Ожидайте, – немного раздраженно.

Черт бы их всех побрал с этой охраной.

– Руслана Александровича нет дома, он уехал на похороны. Сейчас не лучшее время для визитов, – спустя пару секунд, – вы можете приехать в другой день или передать ему сообщение. Я не могу сейчас его тревожить, а впустить вас в дом без его ведома не положено.

Я нахмурилась. Что, черт возьми, происходит? Получается, в этом доме даже не знают о моем существовании. А как же фотографии, которые Царев-старший увозил с каждой поездки к нам и говорил, что нашими лицами увешан весь его дом? То, что начальник охраны прекрасно видел меня на мониторе, было понятно сразу. Значит, для него моя физиономия чужая.

– Руслан будет очень недоволен, если вы меня не впустите. Я устала с дороги.

– Простите, но мне не велено никого впускать.

Снова отключился, а я от злости выдохнула и снова набрала.

– Женщина, не вынуждайте меня принять меры.

Женщина! Как резануло слух. Звучит, как бабушка. Какое-то очередное напоминание о том, что далеко не девочка. Менталитет нашей страны неискореним. После двадцати уже старая кляча, вышедшая в тираж, и никаких церемоний. В Валенсии я начала забывать об этом. Там никто не смотрит на возраст, классовые различия, и всем совершенно наплевать, во что ты одет и какая у тебя прическа.

– Это вы не вынуждайте меня принять меры, – ответила зло, почти срываясь на крик. Как же я ужасно устала и сейчас близка к истерике, в ярости выпустила ручку чемодана, понимая, что привлекаю внимание журналистов, но мне уже было наплевать. Я провела в дороге слишком много времени, перенервничала так, что сейчас у меня срывало все тормоза, и я хотела поговорить с Русланом. Самое обычное, черт возьми, желание, которое вдруг стало напоминать недосягаемую фантазию. Да, и войти в его дом оказалось равносильно попытке проникнуть в Кремль во времена коммунизма.

В этот момент к дому подъехала машина. Я даже не обратила внимание, а прожигала взглядом домофон. Еще секунда, и я устрою скандал. Плевать, что на меня это не похоже. Мне посигналили, и я резко обернулась – стекло со стороны водителя опустилось, я увидела Серого, он подался вперед:

– Садись в машину, Оксана.

Повернулась к дому и снова перевела взгляд на Серого.

– Оксана, прошу тебя, давай без истерик. Я потом все объясню. Поехали!

Я не успела возразить, а Серый уже грузил мой чемодан в багажник под щелканье фотокамер и любопытные взгляды.

* * *

– Что происходит? – спросила я, как только он отъехал от дома, выруливая на дорогу.

– Убили Александра Николаевича и Ирину Максимовну. Руслан на похоронах. Он в ужасном состоянии. Непрекращающиеся вопросы полиции, его осаждают журналисты, кредиторы отца…

– Сергей! Я знаю о гибели отца и матери Руса! Иначе меня бы здесь не было! – я выдохнула и посмотрела на парня. – Это я! Оксана! Не какая-то там непонятно кто! Он не отвечал мне на звонки два дня! Два чертовых дня я сходила с ума, пока ехала сюда, оставив детей в Испании. Для чего? Чтобы мне даже не открыли дверь? Охрана меня не узнала!

Серый протянул мне сигарету:

– Покури и успокойся. Руслан прежде всего думает о тебе и о детях. Он не хочет, чтобы ты мелькала перед домом и тебя видели журналисты. Это ради твоей безопасности. Еще неизвестно, кто убил Царя и зачем. Приезд близких может стать еще одним способом достать Руслана, надавить на него.

Я сунула сигарету в рот, и Серый чиркнул зажигалкой. Звучало более чем убедительно. Но по спине пробежал холодок. Я снова окуналась в это болото, где каждый шаг мог быть последним.

– Куда мы едем?

– Я снял квартиру, как только Русу сказали, что ты вышла из самолета.

Черт возьми! Получается, Руслан прекрасно знал, что я приехала! И не отвечал мне? Намеренно?

– А что с его квартирой? – спросила я, нервно постукивая подушечками пальцев по сумочке.

– Какой квартирой?

Серый наконец-то выехал на трассу и прибавил скорости.

– С той, что он купил.

– Не помню, чтобы Бешеный покупал хату. Может, он не сказал мне. Оксан, ты успокойся. Сейчас не самое лучшее время для выяснения отношений. Мы все в шоке, с этим нужно разобраться, и это не произойдет так быстро, как мы хотим! Поверь, на Бешеного столько навалилось, что я еще удивляюсь, как он не сломался и не сидит на водяре с утра до вечера. Я оставлю тебя в квартире и поеду на похороны. Рус вечером приедет к тебе. В хате все есть. Я скупился. Но если что-то надо – там наличка в ящике трюмо в спальне.

Мы въехали в новый район, и Серый притормозил.

Через пару минут он уже открывал входную дверь в шикарную квартиру в центре города. Сунул ключи мне в руки и уехал. А я так и осталась стоять посередине комнаты с чемоданом и в полном недоумении, чувствуя, что напряжение не только не отпускает, а начинает набирать обороты.

Я позвонила маме, чтобы немного успокоиться, поговорила с Ваней, который взахлеб рассказывал мне о новой компьютерной игре и как бабушка разрешает ему играть в нее, в отличие от меня, а Руся требует конфет и мультики. Я слушала рассеянно, постоянно думая о том, что сказал Сергей – об убийстве родителей Руслана, и понимала, что мне страшно. Словно я вдруг выдернула голову из песка, как тот страус, и увидела, что опасность не просто не миновала, а смотрит мне прямо в глаза, заставляя содрогаться от ужаса.

* * *

Руслан одернул простынь и сжал челюсти с такой силой, что показалось, по зубам пошли трещины. Боль от потери бывает разной, как и реакция на нее, им овладевала ярость. Глухая, черная ярость, она заволакивала сознание, продираясь сквозь слепоту и глухоту шока после страшного известия. Руслан никогда не знал, как мог бы отреагировать на подобное горе, но он и предположить не мог, что вместо саднящего, опустошающего чувства потери у него возникнет это дьявольское желание убивать. Смотрел на круглое отверстие во лбу отца, переводил взгляд на мать, которая казалась неестественно хрупкой и маленькой под белоснежной простыней, и понимал, что у него крошатся кости и впиваются в мясо от дикого желания найти того, кто это сделал, и выпустить ему кишки в полном смысле этого слова. Взгляд застыл, как стекло… вместо синеватых лиц покойников он видел, как отец что-то кричит ему и указывает пальцем на дверь. До дикости захотелось вернуться в те дни, когда это было возможно. Оказывается, когда человек уходит навсегда, начинаешь тосковать даже по скандалам, даже по самым болезненным словам, но только бы этот человек говорил, ходил, дышал, жил. Все кажется таким мелким, незначительным, пустым в сравнении с пониманием, что больше никогда не услышишь даже слова или собственного имени.

– Вы уверены, что не хотите провести вскрытие, при насильственной смерти…

Руслан резко посмотрел на следователя. Ленивая, тупая задница с наглухо отмороженным взглядом и прилизанными к полулысому черепу волосками серо-буро-поцарапанного цвета. Понимает, что ни хрена не сделает, и создаёт видимость работы, оправдывая жирный конвертик, полученный несколькими часами ранее у себя в кабинете, чтоб сильно не дергался и не усердствовал свыше меры, где не надо.

– Более чем уверен. Вам это ничего не даст, как и мне, прекратите ломать комедию. Займитесь видимостью работы и не путайтесь под ногами.

Хотел добавить, что ему достаточно за это платят, но не стал. Руслан вышел из комнаты для опознания и почувствовал, как предательски саднит в груди, как першит в горле и хочется послать всех на хрен, чтобы позволить отчаянью рвануть наружу.

У него было чувство, что его швырнули в холодную воду, под лед, и заставили плыть со связанными руками, он, бл**ь, нахлебался и идет ко дну. Притом идет ко дну не сейчас, а уже давно. А сейчас страховку подрезали, и он прекрасно понимает, что барахтаться бесполезно, все равно утянет, на ногах уже свинцовые гири в виде Оксаны и детей, драгоценные гири, которые не скинуть и скидывать не хочется, лучше сдохнуть. Не будь этих гирь, взял бы ствол и всех порешил. Виноватых, не виноватых. На том свете разберутся – кого, куда и за что, и никакого правосудия. Только высшая мера.

А так – на шее гребаная удавка, он ее тянет за середину, пытаясь вздохнуть, а она, сука, захлестывает все туже. Сплошная ложь, как болото.

Сто раз смотрел на входящие от Оксаны и не знал, что ответить. Как ей объяснить, что они, мать его, по уши в дерьме. Точнее, он, и притом давно. Откладывал разговор, трусливо, с жалкой надеждой, что проблема рассосется.

Серый вбил последний гвоздь в крышку его гроба намертво, когда сообщил, что Оксана вышла из самолета и взяла такси. Приехала, а он, идиот, мог бы и предвидеть, что она так поступит, но его парализовало после того, как увидел трупы отца и матери, мозг атрофировался наглухо. Внутри росло непонятное чувство вины, словно это он сам спустил курок.

Твою ж мать! Руслан несколько раз врезал по рулю так, что пальцы свело и суставы захрустели. Ну куда ее принесло? В самое пекло. Его самого перемалывает, как в жерновах, а теперь и ее начнет ломать. Вопрос времени – когда?

Приказал Серому снять ей квартиру и резко выдохнул, когда пальцы стиснули смартфон, погладили дисплей после ее эсэмэски.

Дрожат руки. Суки. Предательски, как у пацана. Дрожат, потому что страшно. Потому что терять не хочется, до боли, до тошноты не хочется. Уже потерял. Детские игры окончились, империя Царева рухнула ему на голову, как проклятая египетская пирамида, вместе с мумиями и крысами. Придавило костями и золотом. Это не тачки угонять и не стволом на рынке размахивать. Это взвалить на себя все дело отца и попытаться сделать вид, что у него не рвутся связки и пупок не развязывается, а заодно внимательно смотреть по сторонам, потому что кто-то обязательно захочет отыметь неоперенного Царева-младшего во все отверстия, стоит только прогнуться под тяжестью груза.

Втянул носом воздух и скривился, сплевывая в окно. Сотовый снова зазвонил, и Бешеный ответил, сунув в рот сигарету:

– Да!

– Знаю, что тебе сейчас не до этого, Руслан, но нам нужно все обсудить. Дела не терпят отлагательства. Люди уходят, а проблемы остаются, и кому-то их нужно решать.

Усмехнулся криво, зло и затянулся сигаретой. Люди уходят. Да, бл***ь, родные люди! Его, Руса, семья! И не уходят, а их отстреливают, как скот, безнаказанно отстреливают и продолжают жить и дышать после этого. А Руслану кажется, что он поджаривается на углях собственного бессилия и ничтожности.

– Решим, Дмитрий Олегович, – стараясь держать себя в руках… в тех самых руках, которые ходуном ходят от желания пристрелить падлу на том конце линии.

– Кредиторы телефоны обрывают.

– Вызовите техника – починят.

– Что?

– Ничего. Говорю, что порешаем проблемы, отца с матерью дайте похоронить, и порешаем, может, на кладбище папочки разложите?

– Ты не кипятись, Рус. Я добра тебе желаю. Поди, не чужие.

«Да с такими близкими чужие сиамскими близнецами покажутся».

– Встретимся на кладбище. Надеюсь, ты со своей любовницей разберешься, и она не устроит нам неприятности?

Руслан стиснул смартфон с такой силой, что еще секунда – и по дисплею расползется паутина трещин. Мать его, держит Руса за яйца и прекрасно об этом знает.

– Вас это не касается. Не лезьте не в свое дело.

– Касается! Еще как касается. Там журналистов будет как собак нерезаных, и все они жаждут сенсаций, я не хотел бы огорчать…

– Все! Хватит! Займитесь кредиторами и бумагами. После похорон я буду занят, а завтра поговорим.

– Надо бы сегодня.

– У меня, бл***ь, траур. Подождете!

Отключил звонок и сжал переносицу двумя пальцами.

«Что ж ты, папа, так меня подставил?! И ничего… не сказал?!»

Не успел… Видимо, не успел. Кому-то очень надо было закрыть Царю рот до того, как тот смог бы поговорить с сыном.

3 глава

Я не заметила, как уснула, вот так, в одежде, на диване, под тиканье настенных часов, в гробовой тишине ожидания. Когда ждешь, время вдруг становится словно бесконечной бездной океана, это как видеть берег в момент отлива, плыть изо всех сил и не приблизиться ни на миллиметр. От пребывания в воде ноги сводит судорогами, и, хватая воздух, понимаешь, что легкие наполняются водяными секундами, минутами, запаса кислорода катастрофически не хватает. Обратный отсчет покалывает в висках, саднит в груди, а легкие разрываются от естественного желания вздохнуть. Тот, кто хоть раз в жизни тонул, знает, что будет дальше – паника. Она заставит лихорадочно молотить руками по безжалостной глади времени и идти ко дну все быстрее, следя остекленевшим взглядом за секундной стрелкой, которая упорно показывает все тот же берег во время отлива. Берег, к которому ты так и не можешь доплыть, а ведь вчера еще твердо стояла на нем обеими ногами и смотрела на время-океан, как просто на красивую стихию.

Я проснулась от прикосновения. Очень осторожного, по щеке, вдоль скулы кончиками пальцев. Распахнула глаза и несколько секунд смотрела в темно-карие омуты, на дне которых плавился мой личный бесконечный запас кислорода. Слегка подернуты дымкой, под нахмуренными бровями, на осунувшемся небритом лице. А вот и он, берег! Всхлипнула, рывком обняла Руслана за шею, прижалась всем телом и сделала первый вздох, мучительно болезненный, все еще с отголосками паники. Наслаждение на пару минут, пока его горячие ладони гладят мою спину, волосы, а потом пришла ярость. Оттолкнула его от себя:

– Три чертовых дня! ТРИ! Ни ответа, ни звонка!

Перехватил мои руки, притягивая к себе, а я уперлась ладонями ему в грудь, все еще пожирая тот самый кислород в его наглых глазах, которые так хочется одновременно и выцарапать, и целовать до изнеможения: веки, ресницы, захлебываясь от идиотской нежности на грани с безумием. Проклятый мальчишка. Самоуверенный, бескомпромиссный, упрямый. Тянет к себе, игнорируя сопротивление.

– Нет! – отталкивая, уворачиваясь от голодных поцелуев и пальцев, лихорадочно скользящих по моему телу. – Просто скажи – почему? Какого черта молчал? Я же с ума сходила!

Сжал мои плечи до хруста в костях, набрасываясь на мой рот горячими губами, а я верчу головой, впиваясь ногтями в его запястья, не позволяя утянуть в безумие.

– Лжец! Никакой квартиры нет! Ты мне врал!

Обхватил мое лицо ладонями и, сильно сжимая скулы, посмотрел в глаза.

– Врал.

– Почему?

Прозвучало жалобно, и я себя возненавидела за то, что почувствовала, как внутри ярость сменяет восторг ощущать его так близко, вдыхать запах сигарет, одеколона и его тела.

– Так было нужно, – смотрит на губы и водит по нижней большим пальцем, словно в прострации, словно сам себе, и взгляд потерянный, отрешенный.

Я даже не представляла себе, сколько раз потом я услышу от него это проклятое «так было нужно».

– Кому?

– Мне! И тебе! НАМ! – посмотрел в глаза и дернул блузку за воротник, отрывая все пуговки, которые, как горошины, покатились на ковер, – просто запомни, Оксана, все, что я делал, делаю или сделаю, прежде всего нужно НАМ.

Разве можно устоять, когда мужчина говорит это слово «НАМ»? Почему-то женский идиотизм заключается именно в способности зацикливаться на том, что мы хотим услышать. Еще одна попытка вырваться, а губы уже сами ищут его рот, чтобы проглотить это «нам», ощутить, как оно растекается по телу электрическим током возбуждения, как от голода начинает сосать под ложечкой, сводить скулы, и нестерпимая боль ломит все тело. Боль от жажды убедиться, что он рядом каждой клеточкой внутри и снаружи.

– Ты не отвечал на звонки, – прямо в его губы, постанывая, чувствуя, как большими пальцами гладит соски, стянув лифчик на пояс.

– Не мог, – скользит по шее приоткрытым ртом, задирая юбку, раздвигая мне ноги коленом, спускаясь губами к напряженным соскам, дразня их кончиком языка.

– Просто, черт тебя раздери, сказать, что ты в порядке? Не мог? – всхлипнула от резкого проникновения пальцев внутрь моего разгоряченного тела.

– Да… – выскользнул наружу и снова вошел, давая прочувствовать каждую фалангу, пожирая меня горящим взглядом черных глаз. – Не мог!

– Ты исчез, – выгибаясь и всхлипывая, пытаясь то ли вырваться, то ли впустить глубже наглые пальцы, – ненавижу, когда исчезают! Слышишь? Я ненавижу, когда исчезают!

Перехватила его руку за запястье, сжимая, мешая ласке.

– Мне становится страшно!

– Я бы никогда не исчез, – ускоряя толчки пальцами, закрывая мне рот жадными поцелуями, – я не мог!

Устал от моего сопротивления, перевернул на живот, подминая под себя, стягивая блузку, срывая лифчик и сминая ладонями спину, прошелся языком вдоль позвоночника, заставляя все волоски на теле стать дыбом. Быстрыми поцелуями до затылка, прикусывая нежно кожу, накрывая ладонями грудь, дразня большими пальцами соски и потираясь членом о мои ягодицы.

– Запомни – я исчезну, только если сдохну. В остальных случаях – я просто не мог. Хотел… – Скрип расстегиваемой ширинки, и его плоть скользит по моим ягодицам, заставляя прикусить губы в предвкушении, но в тот же момент упираться, сжимая ноги. – Хотел зверски, разламывался на части и, бл***ь, не мог.

Сильно сжал соски, погружаясь в меня на миллиметры, заставляя закричать, изнемогая от нетерпения, но все же отстраниться.

– Оксанааа! – выдохнул мне в затылок, сильно сжимая бедра пальцами. – Как смог – приехал.

Удерживать у самого края, не давая проникнуть и доводя до безумия и его, и себя. Скользнул пальцами между моих ног, отыскивая клитор, сжимая слегка…

– Ну же! – хрипло на ухо. – Впустиии. Сейчас!

– Нет!

А сама прогнулась, запрокинув голову, он словно только этого и ждал, ворвался резким толчком каменной плоти, до упора, выбивая протяжный стон и первые судороги наслаждения, погружая пальцы мне в рот.

– Какое сладкое «нет», ты покричишь его для меня снова?

Кивнуть и закусить пальцы при первом долгожданном толчке под его стон и шумное дыхание, обжигающее затылок.

– Давай еще раз – «НЕТ», и громче.

– Нет, – всхлипнула и обхватила пальцы губами, закатывая глаза.

– Что «нет»? Отпустить?

– Нет, – выгибаясь, срываясь на крики, чувствуя, как уносит, как плавится и горит сознание, я уже не иду ко дну, а взорвалась там, внизу, на миллиарды звезд наслаждения, агонизирую, содрогаясь в конвульсиях счастья и похоти, затмевающей и рассудок, и логику. Где есть любовь, логика отсутствует напрочь. Только голые эмоции и дикое желание не ошибиться, верить, не соскочить с крючка, а намертво на нем повиснуть, забывая о том, что еще ни один улов не остался на удочке, как, впрочем, и не остался в живых…

* * *

Пускает кольца дыма в потолок, прижимая меня одной рукой к себе, а я смотрю на его профиль, и чувство тревоги внутри не проходит. Злость витает в воздухе запахом секса и адреналина, оставляя после себя только горечь и понимание, насколько он истощен за эти дни. Как будто повзрослел на несколько лет. Куда-то отходит обида, за черту, где сердце сжимается, потому что начинаешь ощущать его боль, спрятанную за какой-то каменной стеной сдержанности. Провела пальцами по его щеке.

– Я хотела быть рядом.

Повернулся ко мне и поцеловал в глаза.

– Я знаю. Прости.

И все равно не со мной, где-то там далеко в своих мыслях. Прижимаюсь сильнее, чтобы почувствовал – насколько я рядом. Не физически, а эмоционально.

– Что теперь будет?

Нахмурился и молчит, а мне страшно еще что-то спрашивать, потому что ответы могут по камню воздвигнуть стену между нами.

– Отца и мать убили. Их застрелил какой-то ублюдок за считанные часы до моего прилета. Приедь я на сутки раньше…

Теперь молчу я… тот самый момент, когда интуиция подсказывает, что пока он говорит, надо слушать… Та самая тонкая ниточка близости, умение держать паузу, где иногда соло все равно продолжает оставаться дуэтом, потому что даже тот, кто молчит, участвует не меньше того, кто говорит.

– Кто и почему, не знаю. Пока не знаю. Я должен в этом разобраться. Отец оставил много нерешенных вопросов, непогашенных кредитов.

И мы оба понимали, что он сейчас говорит лишь о вершине айсберга.

– Он знал, что ты отошел от дел, – тихо напомнила я.

– Я не могу отойти от дел, Оксана. Это не просто – взять и уволиться с опостылевшей работы.

Напряглась, чувствуя, как быстрее начинает биться сердце.

– А что это, Руслан?

– Это империя Царева, которая теперь принадлежит мне целиком и полностью со всем легальным и нелегальным бизнесом, – ответил Руслан. Спокойно, но пальцы сжали мои голые плечи сильнее.

– Ты говорил, что все это тебя не интересует, что ты далек от этого с того момента, как я появилась в твоей жизни. Ты… обещал мне, Руслан.

Затянулся сигаретой, все так же глядя в потолок.

– Есть обещания, которые невозможно сдержать, и не потому, что не хочешь, а потому что они обесцениваются, Оксана.

– Обещания, данные мне и детям, обесценились? Обещания, от которых зависит наша жизнь и твоя?

Освободилась от его рук и села на постели, потянулась сама за сигаретой, чувствуя, как меня начинает знобить. Уже не предчувствие, а понимание того, что ничего не осталось в прошлом, даже хуже: прошлое – сказка по сравнению с тем, что надвигается на меня. На нас.

– Именно потому, что от этих обещаний зависит ваша жизнь.

Я нервно усмехнулась. Наша жизнь была бы в безопасности, если бы Руслан никогда больше не возвращался сюда и окончательно отошел от криминального мира, в котором увяз его отец по горло. Не может быть, чтобы он этого не понимал.

– Я должен во всем разобраться, найти ту тварь, что убила отца и мать. Это мое единственное желание на данный момент, и твое присутствие здесь может помешать мне.

– Найдешь, а дальше, Руслан? Спустишь курок? Как на той парковке полтора года назад? – от его слов, что мое присутствие только помеха, в горле запершило. – Или это все же твое давнее желание прийти к власти наравне с отцом? Извечная конкуренция, в которой раньше ты был просто сыном Царя, а теперь сам стал Царем?

После этих слов повисла тишина. Бывают фразы, сказав которые сразу же жалеешь о том, что они вырвались, но уже поздно. То самое оружие, которое люди дают нам сами, доверяя свои эмоции, не предполагая, что мы используем их в тот момент, когда они меньше всего этого ожидают. Пощечина звонко рассыпалась резонансом по комнате. Моя пощечина ему. Скрипнула кровать, и я скорее поняла, чем услышала, что он встал.

– Это мое желание разобраться в том, кто убил моих родителей, мое желание оградить вас от последствий этого убийства и, да, мое желание продолжить дело отца, а не трусливо отойти в сторону. Ты или не понимаешь этого, или упорно не хочешь понимать, устраивая истерику.

Обернулась к нему, натягивая на себя одеяло.

– Трусливо? А как же мы, Руслан? Мне теперь бояться каждого шороха? Ты приставишь ко мне охрану, к Ване и Русе? Чего ожидать мне? Я надеялась…

Он резко дернул воротник рубашки, поправляя его и начиная застегивать пуговицы. Такой родной и в то же время сильно изменившийся за эти дни, словно даже немного чужой.

– На что ты надеялась? Это был твой выбор. Добровольный. Я не тянул тебя за собой насильно, я предоставил тебе право выбора. Ты знала, кто я, чем дышу, чем живу.

– Нет, – я отрицательно качала головой, чувствуя, как глаза наполняются слезами от бессилия, – ты не оставлял мне выбора. Это был твой…

Противно. Самой. Скатиться в упреки, кто и кого выбирал. Осеклась на полуслове. Руслан вдруг подошел ко мне и рывком поднял с кровати.

– Посмотри на меня, Оксана. Я не могу сейчас поступить иначе, не смогу поступить иначе и завтра, и через год. Это больше не зависит только от меня. И от отца уже тоже не зависит, – его голос слегка дрогнул, – но я смогу позаботиться о нас, доверься мне. Ты же моя женщина. Я не мог в тебе ошибаться. Ты доверяешь мне?

А в глазах тоска и отрешенность. Ни слова о том, как ему больно после смерти родителей, а я снова чувствую, как саднят надрезанные крылья и как сильно натянута невидимая нить между нами. Выдохнула и прижалась к Руслану, пряча лицо у него на груди.

– Да, я доверяю тебе.

И в эту секунду я действительно ему доверяла, очень хотела доверять.

– Оставайся в этой квартире до завтра. На тумбочке новый сотовый, в нем три номера в памяти – мой, Серого и Валенсии. Звони по нему. Свой отключи.

Я кивнула и судорожно выдохнула.

– Если что, Серый на связи всегда. Лучше бы ты не приезжала, Оксана.

Долго смотрел мне в глаза.

– Завтра вечером я отвезу тебя в аэропорт. Так будет намного спокойней.

Ему, но не мне!

– Я приехала не для того, чтобы завтра уехать.

– Ты уедешь, Оксана. Уедешь именно завтра.

Металлические нотки в голосе, и, подняв голову, я вдруг вижу совсем другого Руслана, его уже нельзя назвать мальчишкой, и Бешеным уже тоже не назовешь.

Он вдруг зарылся пальцами в мои волосы, сжимая мне виски:

– Уедешь и будешь ждать меня дома вместе с детьми. Пока ты здесь, я, бл***ь, ничем спокойно не смогу заниматься, – потом быстро поцеловал в губы, – мне сейчас нужно уйти решить несколько вопросов, я позвоню тебе сам.

Он ушел, а я захлопнула за ним дверь и подошла к окну, увидела, как сел за руль БМВ и сорвался с места… заскрипели покрышки, а я невольно усмехнулась – все же машину он по-прежнему водит как Бешеный.

Я подобрала свои разбросанные вещи с пола, кинула в кресло и, завернувшись в одеяло, вышла в гостиную. Автоматически, как дома, нажала на пульт от телевизора, намереваясь пойти на кухню и сделать себе кофе, но так и застыла, глядя на экран, потому что с плоского, жидкокристаллического монитора на меня смотрело лицо Руслана. Потеки дождя на кожаном плаще, морось по черному капрону зонта и судорожно сжатые челюсти Руса крупным планом.

Кадры сменились, и теперь я увидела его уже возле вереницы машин, он придерживал зонт над головой молодой женщины во всем черном, которая садилась в автомобиль, а внизу бегущая строка: «Новый владелец многомиллионного бизнеса по транзитным перевозкам. Сын кандидата в депутаты Александра Николаевича Царева, убитого двумя днями ранее вместе с женой на углу улицы… покинул кладбище сразу после церемонии вместе с молодой супругой. На вопросы журналистов Руслан Александрович отвечать не пожелал, а вот Лариса Дмитриевна охотно поведала, что в ближайшие дни её муж, Царев-младший, намерен огласить свое решение о продаже компании…»

Я почувствовала, что оседаю на пол… словно сквозь вату услышала стук пульта о паркет, проследила остекленевшим взглядом, как медленно он раскололся на две части, и крышка вместе с батарейками покатились по ковру.

4 глава

Руслан зашел в дом и швырнул куртку в кресло, взъерошил волосы, а от рук Оксаниным шампунем пахнет, как и от рубашки. Навязчиво пахнет, так, что начинает ломать и хочется обратно мчать, без тормозов, по встречной, чтобы убедиться – он все там же, этот оригинал ядовитого запаха счастья. Все вдруг стало казаться зыбким, как замки из песка. Проходящим сквозь пальцы.

Подошел к бару, распахнул дверцы, достал рюмку и графин с водкой, плеснул до краев, залпом выпил и даже не скривился, только глаза прищурил, медленно выдыхая ядерное испарение алкоголя. Дежавю… Словно это и не он вовсе, а сам Царев-старший. На этом же месте с этим же графином. Потянулся за сигаретами, бросив взгляд на часы. Олегович, падла, припрется четко по времени. Никогда, тварь, не опаздывает. Пунктуальная, скользкая сволочь. Руслан ненавидел этот тип людей, они напоминали ему психически больных ублюдков, которые наводят стерильность вокруг себя и поднимают кончиками пальцев волоски с ковра, но запросто могут расчленить кого-то в своей ванной, аккуратненько разложив потом кусочки в полиэтиленовые пакеты, и, самое интересное, не забрызгать кровью ни миллиметр вокруг себя. Отец был знаком с Олеговичем еще с далеких девяностых, особо не посвящал Руса в историю этой дружбы, троицы, которая подмяла под себя все столичные районы. Царь, Ворон и Леший. Рус знал, что они поддерживают связь на протяжении всех этих лет, но особо не вникал в дела отца. Бывали встречи в доме Царя, но чаще на нейтральной территории. Все уже давно имели солидные должности, политическую карьеру, а прошлое осталось в прошлом. По крайней мере так говорилось в их биографиях для широкой общественности.

А сам Рус их не изучал, и напрасно, но кто тогда думал о биографиях корешей Царя, если жизнь малиной сказочной казалась. Секс, бабки, стволы. Власть немереная, собственное дело маячило. Сейчас ему казалось, что тогда это была не жизнь, а какой-то марафон в погоне за сукой-удачей. Поймать, отыметь во все дыры, поднять руки повыше и заорать триумфально – я оттрахал эту шлюху первым, а она юбку одернула и помахала ручкой. Потом на могилы отца с матерью смотрел и понимал, что продажная тварь отворачивается даже от тех, кто исправно платит ей проценты кровью и золотом. Свалила, словно проститутка, которая нашла себе сутенера покруче. Например, такого, как Лешаков Дмитрий Олегович, народный депутат автономного округа N, будущий мэр города. Тесть Руслана, чёрт его подери!

В кабинете скрипнула дверь, но Руслан даже не обернулся, он узнал ее по терпкому запаху духов и шагам. Раздраженно повел плечом.

– Мило, – голос томный, низкий, – изволил и дома появиться.

Плеснул еще водки и снова залпом. Напиться не получалось вот уже несколько дней. Иногда стресс выбивает любое восприятие к алкоголю, и чем больше хочется упиться в хлам, тем недостижимей эта идиотская, но такая необходимая цель.

– С утра пораньше Ван Гога стаканами.

– Предлагаешь кокса?

Усмехнулся, зная, что она сейчас зажала переносицу двумя пальцами и задумалась о том, видно ли по ее зрачкам, что уже с утра успела «заправиться топливом для богатых». А ему, Русу, и смотреть ей в глаза не нужно, чтобы почуять смрад разлагающейся сердцевины.

И дело не в наркоте, нет, Ларка умная сучка, она если и нюхает, то редко, бережет себя, любимую. Но такие всегда отдают мертвечиной, как в морге, а запах ее духов напоминал стойкий и едкий запах формалина.

– Я тебе уже давно ничего не предлагаю.

– А что ты можешь предложить интересного? – ухмыльнулся и посмотрел на нее через стекло: кутается в халат. Красивая, как картинка глянцевая, и такая же неживая. Таких «копипастов», словно на одной фабрике наштампованных, в богемной столице пачками.

– Можно подумать, тебя хоть что-то интересует, Бешеный.

– В тебе? Нет. Невкусно, пресно, серо.

– Я по делу.

– Естественно.

Усмехнулся и по-прежнему продолжал смотреть в окно на проезжающие автомобили и грязь, брызгающую из-под колес. Чем мощнее и шикарнее тачка, тем больший столп вязкой черной жижи разлетается от покрышек. На людей похоже. Чем выше забрались, тем больше вокруг них брызг показушного дерьма и сильнее резонанс от звона пустоты внутри. Ему самому казалось, что его заляпало дерьмом по уши.

– Слышала, твоя приехала.

– Правильно слышала, – постучал сигаретой по подоконнику и сунул в рот. Поднес зажигалку.

Лариса не торопилась уходить, а ему хотелось, чтоб свалила и дверь за собой прикрыла поплотнее.

– И что теперь?

– А что теперь?

Поморщился болезненно, скривился, как от зубной боли, сильно затянулся сигаретой, пуская дым на запотевшее стекло.

– Она все узнает, естественно, – сказала Лариса и приблизилась на пару шагов.

– Не узнает. Завтра домой поедет.

– Так и будет продолжаться? Ты туда жить свалишь снова, а сюда раз в три месяца приезжать?

Резко обернулся и наконец-то посмотрел на молодую женщину. Очень худая, с длинными белыми волосами, блестящими, как у куклы. Похожа на супермодель, страдающую латентной анорексией. Дань моде – тарахтеть костями и выглядеть как при последней стадии туберкулеза, но сиськи силиконовые, чтоб весили больше, чем она вся вместе взятая.

– Когда ты и твой папаша повесили на меня этот брак, вы прекрасно знали, что мне на хрен не нужны ни ты, ни эта долбаная игра, которую вы затеяли с твоим отцом.

– А секс со мной тоже мой отец тебе навязал?

Бешеный криво усмехнулся.

– С таким же успехом у тебя был секс со всеми, кто ошивался в радиусе пары метров, имел связи, бабки и перспективное будущее, пока не появился я – более перспективный для Лешего, чем все остальные кандидаты.

– Никого не было, кроме тебя.

Бешеный засмеялся. В лучших традициях классики жанра.

– Еще скажи, что целкой была и свою невинность мне подарила… Счастливая или несчастливая случайность, когда дочка Лешакова решила скрасить отравленное алкогольными парами одиночество Царева-младшего и забраться к нему в штаны как раз в тот момент, когда ее папе потребовалась поддержка в предвыборной кампании и огромный кредит за бугром.

Снова отвернулся. Санта-Барбара, бл***ь, в стиле мыльных опер.

– Когда отец прикрывал твой зад и вытаскивал тебя из дерьма, а ты отлеживался у нас дома, как на курорте, эта случайность показалась тебе счастливой, разве нет?

– Скорее удобной, Лариса. Для него и для тебя. Ты раздвигала ноги, отсасывала и давала мне во все отверстия вовсе не из великой любви ко мне, а с определенной целью, которую твой отец озвучил ровно после пары месяцев моего пребывания на его даче и в твоей постели.

– Что ты знаешь о любви? – вдруг взвизгнула она. – Ты приезжал раз в полгода, когда отсиживался после очередных тупых косяков, потрахивал меня периодически, а потом сваливал. Это тоже было удобно. Я, может, ждала тебя!

– Лариииисааа, я трахал тогда все, что шевелится, носит юбку и имеет дырку между ног, – сделал шаг к ней и схватил за худое плечо, – девочка, не парь мне мозги. Драли тебя все, кто хотел. А ты давала или из любви к искусству, или под парами своего сраного кокаина, потом решила завязывать со всем этим дерьмом, и на мне круг замкнулся…

– Скотина, – прошипела ему в лицо.

– Бл***ь, – спокойно парировал он.

– И тем не менее твоя жена, – прищурившись процедила Лара и повела плечом.

– Ненадолго.

– На столько, на сколько будет нужно мне.

– Точнее, на столько, на сколько это будет нужно мне, милая.

Она отвернулась и нахмурила тонкие брови. Холеная стерва, чистенькая, ухоженная и умная. Заработали шестеренки. Боится, что Бешеный не блефует. Правильно боится. Планы поменялись. Никакой продажи компании не будет. Ему, Русу, нужна крыша и поддержка, и скоро он ее получит.

– Задумалась?

– Да, задумалась, – повернулась и посмотрела на Руса своими светло-голубыми миндалевидными глазами, – а что скажет твоя Оксана, когда я ей отправлю наше свадебное фото? Что скажет твоя старая кляча, на которую ты молишься, как на святую? Думаешь, если мужу рога наставила, тебе не наставит? Не боишься возле нее держать молодых охранников, вдруг ей наскучит, и она переключится на кого-то помоложе?

Руслан вдруг сильно сжал тонкую шею женщины. Еще секунда, и он мог бы сломать ей шейные позвонки.

– Ты ничего ей не отправишь. Или это будет последнее, что ты сделаешь в своей жизни. И язык прикуси. Еще раз заговоришь о ней в таком тоне – вырву на хрен.

Лариса перехватила его руку за запястье.

– Кишка тонка, Бешеный. Никто ты, и звать тебя никак. Пыф! – Она сделала жест руками, напоминающий лопающиеся мыльные пузыри. – Пустое место, нолик без палочки. И без Царя ты вообще просто быдло.

Руслан сжал пальцы сильнее, с удовольствием наблюдая, как расширились ее глаза:

– Ты ведь не дура, Лара, не зли меня, а то руки марать об тебя раньше не хотелось, – Рус демонстративно вытер пальцы о ее тонкий халат. – Запомни, милая, говорю последний раз – мне срать на твоего папу, на тебя. Мне по хрен, какие дела имел мой отец с твоим. Лариса, – он приставил к ее лбу указательный палец, имитируя дуло пистолета, – будешь мне угрожать или мешать, я отстрелю тебе башку. Твои розовые гламурные мозги будут гармонично смотреться с итальянскими бордовыми обоями. Поняла меня? Я не Царь. Церемониться не умею и не стану.

Она кивнула и судорожно сглотнула, дыхание участилось. Боится. Бешеный перевел взгляд на ее тонкую шею и подумал о том, что напрасно не свернул её год назад, когда обнаружил эту сучку в своей постели, стоящую над ним, пьяным вдрызг, на коленях и усердно поднимающую его член силиконовыми губами.

– А теперь пошла отсюда. Твой папа приехал, видно, с быдлом договор заключать. Ты лучше съезди к маме, Лар, так нам с тобой спокойнее будет.

Она скрылась за дверью, а Рус стиснул кулаки и выматерился сквозь зубы. Тварь тупая. Дернуло его отыметь ее пару раз, пока отлеживался у Лешакова на даче, раны зализывал и обрастал новым мясом, пока Леший с Царем алиби ему состряпывали и откупы платили кому надо. Пока думал, что Оксана к мужу вернулась… Пока, бл***ь, не узнал о том, что Руся родилась. Только к тому времени Лариса уже окопалась в его постели.

Отец тогда сам приехал к Русу поговорить, сказал, что надо грешки прикрывать и знать, в кого членом тыкать. Трахать дочку народного депутата, а заодно и лучшего друга отца, безнаказанно не получится. Кроме того, им очень выгодно дружить с Лешаковым. Тридцать процентов акций у Лешего, и связи в верхушке ментовской. Руса и отмажет, и прикроет, и кого надо там прикормит, чтоб про Азиата да составы с цистернами забыли. Списали на террористический акт, повесили на «Аль-Каиду», и дело с концами. Рус должен думать не только тем, что болтается между ног, но и мозгами.

Какими, на хрен, мозгами, если у него крышу снесло от боли и от алкоголя? Он вообще амебой был пару месяцев, потом ползал, согнувшись, по даче в поисках пойла, когда с утра выворачивало, корежило от ломки, и не от водки, а от тоски по Оксане. Отец нарочно ничего о ней не говорил, а Рус уже видел перед глазами картинки, в которых Оксана вернулась домой и забыла о нем, как о страшном сне.

Разве нужен ей такой, как Руслан? И тут Ларка, сучка, смотрит как на бога, чуть что, на острые коленки падает и за ширинку тянет, на все готовая подстилка с точеным телом. Ну вставил ей пару раз, чтоб забыться, и то Оксаной каждый раз называл, а та бесилась, но терпела.

Потом Серый сказал, что Ксюха никуда не вернулась, а у матери с Ваней живет. Только пасут ее узкоглазые постоянно, ведут плотным хвостом, видать, Бешеного отследить хотят, а не отследят, могут и Оксану прихватить снова, чтоб Рус из подполья вылез. Страшно стало, позвал отца и поставил условие – Оксану в безопасное место, а он, так и быть, женится на Лариске.

Тогда казалось, что это верный выход из положения. Лешаков не только отмазал Руса, но и полностью прикрыл дело. После выборов об инциденте было забыто, потом разборки между братками, и невзначай с десяток узкоглазых на встречу с Аллахом отправили. Про Азиата и цистерны больше никто не вспоминал.

– Руслан.

Бешеный обернулся – тесть с улыбочкой Чеширского Кота вошел в кабинет и прикрыл дверь. Одет с иголочки, в элегантном костюме, с папочкой под мышкой.

– Ну как? Все дела порешал, сынок?

От его «сынок» передернуло и захотелось всадить Лешакову всю обойму «Макарова», лежащего в верхнем ящике отцовского стола, промеж глаз.

– Порешал.

– Все, кроме нашего и самого важного, – сказал Олегович и уселся за стол, надел очки и открыл одну из папок. – Я документы на подпись принес. Подпишешь в двух местах, и компания будет продана. Больше никакого головняка. Ее правильные люди выкупят и на ноги поставят.

– А что, сейчас компания не на ногах? – спросил Рус, внимательно наблюдая за Лешаковым, который что-то усердно перечитывал в папке.

– Мы с твоим отцом обсуждали это дело. Он хотел избавиться от компании. Зачем ему проблемы, если доходы приносит и игорный бизнес, и горючее? Кроме того, отец твой отказывал важным людям в перевозках, а теперь никакой ответственности – продадим и пусть возят, что хотят. Одними врагами меньше.

– Про продажу компании отец мне ничего не говорил.

– Конечно, не говорил, мы не так давно пришли к такому решению. Компания не приносит прибыль, стоит на месте. Конкуренция бешеная. Не нужна она нам, сынок, а сейчас так тем более, когда управлять некому. Ты своим бизнесом занят в Испании по европейским линиям, а восточные все равно простаивать будут.

Руслан медленно сел в кресло и придвинул к себе бумаги. Вертел шариковую ручку и поглядывал на Лешего – нервничает. Правильно нервничаешь, мудак, видать бабла тебе за эти подписи пообещали немерено. Только прокололся ты, Леший, ох, как прокололся. Отец-то весь контрольный пакет акций мне отдал и бизнес мне завещал. А вот ты об этом точно не знаешь. Потому что не хотел отец, чтоб ты его бизнес просрал.

Руслан перевел взгляд на тестя, положил ручку на стол, и та медленно покатилась в сторону Лешакова. Олегович поднял голову и поймал ручку у самого края.

– Я не буду ничего подписывать – компания не продается. Она теперь принадлежит мне, и я ее возглавлю.

5 глава

– Даже так? Я не ослышался?

Дмитрий Олегович поджал губы и прищурился. Руслан откинулся на спинку стула, наслаждаясь этим явным недоумением. Давно он хотел увидеть именно такое выражение, как после удара под дых. Есть люди, которые внушают неприязнь. Лешаков не нравился Руслану всегда. Вот с первого взгляда. Казался ему кем-то вроде шакала-лизоблюда, который знал – чьи задницы надо лизать, как лизать, и только за счет этого умения поднялся столь высоко. Очень захотелось окунуть его мордой в дерьмо или в грязь и смотреть, как по очкам стекает жижа. Как он брезгливо морщится. Лешаков был похож на жирного паука, который плетет свою паутину везде, куда дотягиваются его непропорционально длинные по сравнению с туловищем ручонки. Лешаков имел привычку перебирать пальцами, пока говорил с собеседником, чем усиливал это мерзкое сходство. У Бешеного всегда возникало желание перебить эти пальцы.

– Не ослышались. Я передумал продавать компанию.

Скривился? Не вкусно, кисло, совсем не те сливки, которые ты ожидал получить, верно?

– И можно узнать – почему вдруг? – занервничал – быстрее перебирает пальцами.

– Потому что я хочу продолжить дело отца, и после его смерти мне это кажется более чем логичным.

– То есть ты прекрасно понимаешь, что бизнес убыточен, но хочешь все равно этим заниматься?

– Бизнес не убыточен, и мы с вами это прекрасно знаем, Дмитрий Олегович. Бизнес настолько не убыточен, что его готовы выдрать с мясом, – Руслан подался вперед, – более того, именно поэтому вы его и продаете за баснословную цену, из которой озвучиваете мне лишь четверть стоимости, верно?

– Я имею полное право, твой отец…

– Переписал весь бизнес на меня, и вам сей факт хорошо известен, но это не должно было быть известно мне, верно?

Лешаков дернул узел галстука. «А вот теперь уже не кисло, а душно. Окошко открыть?»

– Ты к чему клонишь, Руслан?

– К тому, что компания принадлежит мне, и я ничего не подпишу. Так и передайте вашим друзьям, которым срочно понадобился мой бизнес.

Лешаков со всей силы ударил кулаком по столу, а Руслан даже не вздрогнул, лишь закинул ногу на ногу и покрутился в кресле.

– Щенок. Я хотел говорить по-хорошему. Я надеялся, что ты поумнел за это время. Но не-ет. Как был глупым и самоуверенным сопляком, так и остался. На хрена тебе компания? Есть люди, которым она нужнее, и они готовы заплатить.

Руслан ухмыльнулся, достал сигарету, закурил, подвинул к себе пепельницу, глядя на покрасневшее лицо тестя.

– Возить дурь? Как же! Я хорошо помню. Но ни один пакетик герыча не въедет на территорию этой страны в моих контейнерах. Я не играю в эти игры, как и мой отец.

Лешаков резко наклонился к Руслану.

– Ты понимаешь, что это война, Руслан? Им нужны эти гребаные цистерны, вагоны, и они их получат, но не мирно, а иными путями. Я пытаюсь разрулить эту ситуацию с наибольшей выгодой. Ты мой зять и…

Руслан резко отодвинул пепельницу, и та издала скрипящий звук, скользя по столешнице. Лешаков осекся.

– Ненадолго. Я разведусь с вашей дочерью в ближайшее время и компанию не продам. Я даже решил расширить сферу деятельности.

Лешаков демонстративно расхохотался. Нервно и злобно, фальшиво.

– А кто твои долги погасит, а, сынок? Кто все то дерьмо, что навертел твой отец, расхлёбывать будет? Тебя кредиторы на счетчик поставят. По миру пустят. Давай, Руслан, начистоту? Что за принципы? Какая, на хрен, разница кто? Не мы, так другие. Наркота сюда рекой льется. Ты ничего не изменишь своим отказом. Если бы ты согласился, то и продавать ничего не надо. Нужные люди долги ваши закроют, и все в шоколаде, Руслан. Подумай сам, какими деньгами можно вертеть с твоими цистернами, вагонами, фурами? У меня менты и пограничники прикормлены с ручки.

– Я. Не. Продам. Компанию.

Встал из-за стола и задвинул стул. Его начинал раздражать этот разговор.

– Документы о разводе получите в ближайшее время, Дмитрий Олегович. Мне больше не интересно ни наше сотрудничество, ни этот идиотский брак.

– Значит так, Руслан. Ты не горячись, а мозги включи.

Бешеный обернулся к Лешакову.

– Включил. Дальше что? Не будет сделки.

Лешаков начинал терять терпение, поправил очки, придавив к переносице.

– Я ведь попросил по-хорошему, могу и по-плохому.

Руслан резко обернулся и усмехнулся. Его явно забавляла эта ситуация.

– О, даже угрозы? И чем вы хотите меня напугать? Долгами?

– Я по миру тебя пущу, оберу до нитки, и мне в этом помогут.

– Не сомневаюсь, что у вас много помощников. Рискните.

– Борзый ты, Бешеный, но запомни хорошо – ты представляешь для меня интерес по двум причинам: моя дочь тебя любит, и мне нужна компания. Если двух этих факторов не станет, ты перестанешь представлять собой ценность, и я избавлюсь от тебя. Бабу твою навестят… тогда ты иначе заговоришь! Вот так.

Лешаков щелкнул пальцами, и в этот же момент Руслан схватил его за шиворот и впечатал в стену.

– А теперь ты слушай меня внимательно, Леший. Забудь все свои правила игры – я играю без правил. Без снайперов, кредиторов и политики. Приблизишься к Оксане – я просто растворю тебя в серной кислоте. Живьем. Однажды ночью ты проснешься в вонючем подвале, привязанным к экскаватору, который аккуратно опустит тебя в чан. Ты будешь подыхать очень медленно. Поэтому молись, чтоб с сегодняшнего дня она не упала, не подвернула ногу и даже не заболела гриппом. Потому что все, что с ней произойдет, я буду считать твоей провокацией.

Лешаков побледнел до синевы, над верхней губой выступили капли пота.

– Руки убери, сопляк. Совсем охренел!

Руслан медленно разжал пальцы.

– Пошел вон из моего дома и дочь свою шлюху-наркоманку прихвати.

– Ты очень сильно об этом пожалеешь, Бешеный, – сказал Леший и поправил пиджак, подхватил со стола папку. – Очень сильно.

Когда он вышел, зазвонил сотовый, и Руслан, схватив аппарат, рявкнул:

– Да!

– У нас неприятности!

– Неужели? Что еще, на хрен, случилось?

– Оксана твоя съехала с квартиры час назад.

Твою ж мать! Руслан грязно выругался.

– Куда?

– Ищем. Она выкинула телефон, и мы теперь не можем отследить. Думаю, она уже знает о том, что ты немного женат. Вчера несколько коммерческих каналов транслировали похороны Царева, и тебя с Ларисой там показали несколько раз.

– Бл***ь! Только этого мне сейчас… Чтоб через полчаса сказал мне, где она. Обзвони гостиницы. Она въехала под своими именем и фамилией.

– И еще. Сараевских положили. Всех.

– Кто?

– Вороны. Метку кинули, как они это любят.

– Ясно. Пухом земля Сараевским. Довыеживались.

– Говорят, отец твой дружен был с Вороном.

– Говорят. Ты Оксану найди, Серый. Насчет Ворона потом поговорим.

Руслан накинул куртку, хлебнул еще виски и закурил на ходу, спускаясь в машину.

Проклятье, как же некстати сейчас все это. Черт, он должен был отправить Оксану раньше. Не давать ни одного дня, не рисковать. Представил себе, как она сейчас, наверное, с ума сходит, и сжал челюсти до скрежета. Надо было ей раньше сказать. Самому. А он трусил. Просто элементарно трусил. Думал, что вот еще немного, еще чуть-чуть, и все решится. Насчет долгов Леший загнул, конечно, либо не знал обо всех счетах Царя. Нужно перевести деньги и покрыть кредиты хоть частично. Провернуть несколько операций по перевозкам. Снова зазвонил сотовый.

– Да! Ну, что там?

– Есть, Бешеный. Пиши адрес.

– Купи билеты, Серый. Я сейчас не могу. Первый же рейс на Валенсию.

* * *

Я пребывала в странном состоянии. Я не плакала, не била посуду. Я просто медленно встала с пола и на автомате собрала пульт от телевизора. Вставила батарейки, закрыла крышку, положила его на стол. Прошлась по гостиной. Ни одной мысли в голове, только картинка на паузе – Руслан и эта девочка. Именно девочка по сравнению со мной. Я одевалась и думала о том, что внутри какая-то дикая тишина. Ни крика, ни рыдания. Ничего. Какое-то глухое злорадство и ненависть. К себе. Жалкая идиотка, а ведь мне удалось убедить себя, что все будет не так, как у других. Не так, как в тех статьях о неравных отношениях, где мужчина всенепременно находил себе другую женщину помладше. Но ведь всегда есть неискоренимое «со мной этого не произойдет. Он меня любит. Он не такой, как все». Какая глупость. Наивная и жалкая глупость, опускающая меня на уровень безмозглой курицы, которая слишком самоуверенна и не видит дальше своего клюва. Ведь всё говорило об этом. Кричало. Взрывалось. А я не видела в упор. Отъезды, звонки за закрытой дверью, код на смартфоне, стертые эсэмэски, исчезновения.

Остановилась посреди комнаты, застегивая пуговицы на кофточке, и расхохоталась. Все это время у Руслана была жена. Не девка, не любовница, а законная жена. С которой он просыпался в постели, как и со мной, говорил по утрам за чашкой кофе, звонил ей. Я не чувствовала боли. Нет. Ни грамма боли. Я погрузилась в болото злорадной ненависти к себе. Презрения на грани.

Подошла к ноутбуку, нашла номер телефона гостиницы, заказала себе номер. Для начала съехать и побыть наедине с собой. Мне нужно время пережить этот удар. Я не могу такая вернуться к детям. Мне нужны дни и ночи в полной тишине для принятия решения. Я знала, что взрыв будет, и меня еще разорвет от боли. На ошметки. Пока что я в каком-то трезвом шоке, который вынуждает лихорадочно собирать вещи, вызвать такси, отключить телефон.

Я вышла из квартиры и швырнула ключи от нее так далеко, как только видела сама. Подумала несколько секунд, достав сотовый из кармана, а потом зашвырнула его туда же. Села в такси, не обращая внимание на вытянувшееся лицо таксиста. Назвала адрес и, откинувшись на спинку сиденья, закрыла глаза. Такие, как Руслан, не меняются. Бабники не становятся святыми, как бы мы в это ни хотели верить. И это не просто измена. Нет. Это высший уровень лжи, высший пилотаж, виртуозный обман. Самое ужасное, что я его не осуждала. Я понимала, что это верный поступок. Он должен думать о себе прежде всего, а не обо мне. О женщине, с которой лет через десять будет стыдно выйти на улицу.

Я настолько погрузилась в свои мысли, что даже не увидела, что за мной следят. Это потом я пойму, что слишком наивно было предположить, что все, что меня связывает с Русланом, – это сим-карточка в новом телефоне. Такие, как он, контролируют намного больше, чем кажется на первый взгляд.

Я поднялась в номер, сбросив пальто, села на пол у стены, не раздеваясь. Где-то глубоко в душе я понимала, что ожидала этого. Чего-нибудь – подвоха, обмана. Я так и не поверила в это счастье до конца. Потому что какая-то часть меня шептала внутри: «А ведь ты знала, что так может быть. Ты знала, на что он способен, знала, что сказок не бывает, и повелась. Как дура. Как идиотка. Ну, как тебе сейчас? Ты живая? Сдохнуть не хочешь?»

Нет, сдохнуть не хочу. У меня есть дети. Я просто права не имею сдыхать. Я даже не имею права приехать к ним в том состоянии, в котором нахожусь сейчас. А потом? Что я скажу им потом? А маме?

Я должна буду вернуться и, забрав детей, уйти от Руслана. Возможно, даже приехать сюда. У мамы осталась квартира, жить есть где, да и у меня кое-какие сбережения.

В такой момент вся жизнь вдруг кажется бесполезной. Словно обманула сама себя, и все, что сделала, вдруг обнулилось. Развод, нервотрепки, эмиграция, отправка Вани к Сереже раз в месяц. Все эти фитнес-клубы, маски для лица, визажисты. Стремление выглядеть моложе. Смешно до истерики.

Говорят, в каждых отношениях кто-то из двоих любит больше. Это закон жизни. Какой бы ни была безумной любовь, всегда есть тот, кто после неё соберется, будет жить дальше, а есть тот, от кого останется только пепел. Или тот, кто через время начнет остывать, а другой все еще полыхает, как факел, и холодность второго – как ожоги азотом. Или тот, кому станет скучно, и он захочет новых свершений, горизонтов, сексуального разнообразия, а другой рефлексирует на месте. Зациклен на своей любви и не замечает, что чувств-то, по сути, уже и не осталось. Все двигается по инерции и скоро встанет, как часы, в которых села батарейка.

Я не изменилась, я уже в том возрасте, когда не меняются внутренне, только внешне. Я останусь сама собой. А он меняется. И этого следовало ожидать от разницы в десять лет.

Отставила тарелку в сторону, потянулась за сигаретами дрожащими пальцами.

Одного только не понимаю – зачем мы нужны ему? Жил бы себе с женой. Зачем было играть эти ненужные роли? Так отвратительно лгать.

В дверь номера постучали, я поднялась с пола и пошла к двери, открыла и, тяжело вздохнув, посмотрела на Руслана. Этого следовало ожидать. Пропустила его в номер и закрыла дверь. Сегодня или через неделю. Нам бы пришлось поговорить. Пусть будет сегодня. Так даже лучше… А вот смотреть на него больно. Смотреть и думать о том, как давно прикасался к ней. Что говорил? Когда ушел от неё и пришел ко мне? Именно поэтому не остался со мной вчера на ночь?

Руслан осмотрел номер, потом поднял с пола мое пальто и протянул мне.

– Почему не заказала номер покруче этого гадючника? Кредитку потеряла? Одевайся – мы уходим. Я уже за все заплатил.

Я усмехнулась, не обращая внимания на его протянутую ко мне руку.

– Уходим? Неужели?

Отошла к столу, откупорила бутылку с вином, налила себе в бокал, но Руслан отобрал и выпил сам залпом, глядя мне в глаза. Иногда за какие-то часы человек вдруг становится совсем не близким. Вот так по щелчку пальцев внутри что-то перегорает. Между нами выстроились слои отчуждения, как стены. Вот еще вчера я могла протянуть руку и погладить его по щеке, а уже сегодня я не могу даже прикоснуться к нему. Разочарование. Даже хуже, чем ревность и боль. Разочарование не в нем, а в себе. В том, что ошиблась.

– Мне все равно, что ты сейчас думаешь, Оксана. Для тебя же лучше поехать со мной. Завтра ты улетаешь в Валенсию.

Я расхохоталась ему в лицо. Какая самоуверенность.

– Конечно, тебе все равно. Я в этом даже не сомневалась. Ты ведь ТАК решил. Только я не твоя девочка-жена, которая заглядывает тебе в рот. Понятно? Дальше сидеть одной задницей на двух стульях не выйдет.

– Значит, сделала свои выводы?

– Никаких выводов, любимый. Зачем? Все и так понятно. Удивляюсь только твоей виртуозности. А она про нас знает?

Руслан смотрел мне в глаза долго, молча, и я чувствовала, что рванет очень скоро. Внутри уже нарастает шквальный ветер.

– Знает с самого начала.

– Как удобно, не правда ли? Есть такие женщины, которые ради тебя готовы мириться с другой. Только почему ты решил, что и я такая же? Давай, скажи мне: «Она ничего для меня не значит, это чисто бизнес, она хуже, чем ты». Давай.

Схватил меня под локоть и дернул к себе.

– Именно так, Оксана. Ничего не значит. Вообще ничего. Именно бизнес. Не хуже, а вообще никак. Не женился бы – не приехал бы к тебе, а отматывал десяточку в «строгаче».

– И я должна это проглотить?

– Не должна, но проглотишь, потому что тебе нельзя здесь оставаться. Ты обязана уехать!

– Аааа, – протянула я и выдернула руку, захотелось вцепиться ему в лицо. Захотелось что-то разбить, ударить. Причинить боль, – конечно, нельзя. Я мешаю тебе, да? Твоя жена нервничает, Руслан? Или все же она не знает обо мне? Не переживай – не узнает. Я не пойду к ней. Это слишком унизительно.

– Не усложняй сейчас. Все и так хреново, Оксана. Просто поверь, и все. Это не лучшее время, и тебе надо уехать отсюда.

– А когда будет лучшее? Руслан? Когда ты приедешь к нам – через пару месяцев? Когда порешаешь тут дела и натрахаешься со своей женой? Тогда будет лучшее время?

Я вцепилась в воротник его куртки и сильно тряхнула:

– Не переживай, я уеду. Только прилетать к нам не надо и выяснять ничего не надо. Все и так ясно! Настолько ясно, что ослепнуть можно. Это конец, Руслан. Без всяких выяснений. Конец! Я ясно выражаюсь?

Отпустила и подошла к столу, демонстративно взяла бутылку с вином и отпила из горла. Руслан выхватил ее и швырнул о стену, красные потеки растеклись по кремовым обоям, и осколки засверкали на полу.

– Какой, на хрен, конец? Это ты так сейчас решила? Сегодня?

Его глаза загорелись безумным блеском, но я была сейчас не в том состоянии, чтобы бояться.

Я пожала плечами и отошла к окну, доставая еще одну сигарету.

– Ничего пока не решила, кроме того, что никуда с тобой не поеду. А в Валенсию я сама вылечу, но лишь за тем, чтобы забрать детей.

– Забрать у кого, Оксана? У меня? То есть вот так все просто? Узнала, решила, забрала, ушла?

Я резко повернулась к нему:

– Не просто, Руслан! Это у тебя все просто: жена, любовница, две семьи, бизнес. А у меня все сложно! У меня двое детей и полная неизвестность завтра. Но лучше неизвестность без тебя, чем быть для тебя запасным аэродромом.

– Как легко у тебя получается уходить от мужиков. Во второй раз легче, да?

Я сама не поняла, как замахнулась, но он перехватил мою руку за запястье.

– Я никогда не думала, что пожалею о первом разе.

Стало больно. Обоим. Я даже увидела, как он поморщился и стиснул челюсти.

– Жалеешь, да? О чем ты еще жалеешь, а? О том, что живешь в Валенсии, а не где-то в зачуханной хрущевке? Или что ни в чем себе не отказываешь? О чем еще ты жалеешь? Соскучилась по нему? Нашла повод?

Руслан вдруг сгреб меня за шиворот и рванул к себе, сильно сжимая за плечи.

– Не от всех можно уйти, Оксана. Жаль, ты этого не поняла раньше, да? Так вот – сейчас ты поедешь вместе со мной, и мне насрать, хочешь ты этого или нет. Ты вылетишь в Валенсию завтра утром и никого и никуда не заберёшь. Ты будешь сидеть дома! Да! – процедил сквозь зубы. – В НАШЕМ доме, Оксана! И ждать, черт тебя раздери, пока я решу все проблемы и приеду к вам. И мы поговорим. Обо всем поговорим. Я расскажу тебе всё, но не здесь и не сейчас!

– Ты меня не удержишь насильно, – вцепилась в его руки, чувствуя, как внутри нарастает рев безумной ярости и слезы вот-вот хлынут из глаз, от его пальцев наверняка останутся синяки, – я не боюсь тебя и никогда не боялась.

Руслан наклонился к моему лицу и прорычал:

– И слава Богу, Оксана. Слава Богу, что не боялась. Не заставляй меня сделать так, чтобы ты испугалась.

6 глава

Лешакову всегда нравилось контролировать каждую секунду своей жизни. Он любил расписывать наперед все свои планы, просчитывать шаги и точно знать, на какую почву ступает. Его пугала неизвестность. Он должен быть уверен в завтрашнем дне. Проклятый бешеный ублюдок спутал ему все карты. Не так должен был реагировать, по его мнению, Руслан. Леший недаром учился на психиатра в свое время, чтобы так ошибиться. Но разве не отошел он от дел, разве не завис со своей сучкой в Валенсии? Царь убеждал Лешакова в том, что Руслан больше не вмешивается в дела компании, даже жаловался, что, по сути, и оставить-то империю некому. Царев потерял хватку после перестрелки на вокзале, когда испугался за сына и понял, что ввязался в войну с кланом Нармузиновых. Ахмед и Камран очень опасные противники с иным менталитетом и моральными ценностями, понять логику их действий довольно проблематично. Лешаков решил эту проблему иначе, он работал на два фронта – и вашим, и нашим. Быть хорошим для всех – это всегда выгодно. При заварушке он якобы не при делах, но всегда прикроет любую из сторон, собирая вокруг себя своеобразных должников. Люди любят, когда кто-то живо принимает участие в их проблемах. Запутываются в благодарности, как в паутине, а Лешаков любил эту паутину вить. Как удобно было потом наказывать того, кто не оправдал ожидания Димы, не оценил его таланты, не отблагодарил должным образом, и наказывать руками более благодарного. Всего лишь жалобно поныть начальнику популярной газеты, дочь которого недавно отмазал от скандала с продажей наркотиков: «Вы знаете, я столько сделал для господина N, а он не оценил, я так уважал его, со всей душой, вот, как к вам, а он… тварь неблагодарная, меня так, и сяк, и пересяк… Да, очень опасный человек, очень. От него можно ожидать чего угодно. Надо наказать зазвездившегося. У нас свобода слова». И вот уже местные СМИ вовсю льют грязь на обидчика, а Лешаков с попкорном на диванчике наблюдает сам спектакль. Вроде и не при делах, и дерьма ушат вылил. А еще высший пилотаж – это обос***ому господину N позвонить и искренне посочувствовать. Правда, есть риск, что господин N вернет с три короба. Когда-то такое тоже было – отдача отшвырнула Димочку на обочину жизни, поперли его как-то с госслужбы, да еще и с позором, еле оклемался и сопли подтер, правда, быстро устроился в другое место, не менее тепленькое, а потом и свое дело открыл, а связи везде остались.

Правда, здесь все совсем иначе, и азиаты были ему нужны самому позарез. Выход на рынок, который он обеспечивал им и получал сам, не шел ни в какое сравнение с доходами от компании Царева, где тот отдавал партнеру всего лишь тридцать процентов прибыли. А ведь не честно так – вдвоем бизнес поднимали. Не додал Царь Лешакову по заслугам, зазнался и взлетел слишком высоко, не оценил всего, что Леший сделал для бизнеса и для семьи Царева. Бескорыстно, так сказать, от всей души. Правда, Олегович не брал в расчет, что бескорыстие не ждет отдачи. Всё, что требует возврата, уже коммерция в чистом виде. Ты мне – я тебе, и если ты мне – мало, по моим понятиям и ожиданиям, то я тебе – пулю между глаз или нож в спину. Вот и все бескорыстие. Лешаков ведь не последний человек, чтобы ему куски с барского стола подкидывать. Разве он не старался помочь другу в течение всех этих лет? И ожидал, что будет сидеть за барским столом рядом, а не бегать в шестерках. Задницу Царю лизал и подставлялся. Прикрывал, если надо. Недаром должность такая – с ментурой связан. Крыша, взятки, откупы. Зато с Вороном Царь – как с братом родным. Какого хера, непонятно. Подфартило Лешакову не сразу, но все же подфартило. Сынка Царева отмазал, на дочке потом женил. Царев в благодарность доверенность написал генеральную. Вроде все на мази, вот он – барский стол, накрыт скатертью-самобранкой, и Леший уже приготовился сливки собирать. В этот момент Ахмед и надавил с перевозками. Еще один друг, мать его… Но пообещал такие бабки, которые Лешакову и не снились в ближайшее время даже от Царева. Лариска и Эдик, сученыши, все поспускали, долги со всех сторон. Не отвертеться, не спрятаться. Машину кредиторы недавно спалили, Ларка, зараза, с наркоты никак не слезет, а Эдик только и тянет бабло на телок да на казино.

Лешаков по-хорошему хотел, думал, Царев согласится компанию продать, но тот заартачился, и они повздорили. Сильно. Царев вышвырнул Лешего с дачи и сказал, чтоб ноги его ни здесь, ни в компании не было. Пронюхал про дела с Ахмедом и психанул. Олегович почуял, что Царев может доверенность переделать, и тогда сделка с Нармузиновым лопнет как мыльный пузырь, а Лешаков уже аванс взял, дыры свои позакрывал, сынку круглую сумму перечислил, жене новую тачку купил, а любовнице квартирку подарил. Ахмед пострашнее Царева будет, не простит кидалова. У Лешакова вскипели мозги. Цифры там, в голове, одна за одну цеплялись и выстраивались в какой-то забор с колючкой, в тюрьму и вышки с автоматчиками, и у каждого – рожа Нармузинова. Оставался только один выход, и он им воспользовался. Думал, что потом Руса легко уломает. Так нет, и этот уперся, словно чует, сученок проклятый, как это важно Лешему, и назло делает. Если б не Ларка, давно б замочил, но эта дура сказала, руки на себя наложит, если отец Руслана тронет. Все ему прощает, идиотка бесхребетная, на коленях ползает, а тот ноги об нее вытрет и к своей в Валенсию скачет. Недавно Ларку еле после передоза откачали после того, как этот ублюдок сказал ей о разводе и из дома выгнал.

Зазвонил сотовый, и Лешаков схватил аппарат, глянул на дисплей и слегка побледнел.

– Да, Ахмед, дорогой.

– Это ты становишься очень дорогим, Леший. Настолько дорогим, что скоро я тебя в золото закатаю и как статую у себя во дворе поставлю. Что с перевозкой? У меня горит! Мне вчера еще надо было, а ты канитель тянешь, Леший. Что там у тебя не срастается, мать твою? И не заливай мне, что справляешься.

– Бешеный, сука, заартачился. Не хочет компанию продавать. В последний момент отказался.

Лешаков дернул воротник рубашки и распахнул настежь окно.

– Так надави, Леший. За яйца прижми. Мозгами думай, а не задницей. Или я твоей заднице сделаю очень-очень больно, и мозги тут же заработают. У каждого есть болевые точки, Леший! У твоего зятя они тоже имеются. И одна из этих точек сейчас здесь, остальные две в Валенсии. Начинай шевелиться. Ручки марать придётся снова, Дима. Поздно задний ход давать. Ты уже в деле. Если помощь с болевыми точками Царева-младшего нужна – говори. Я их быстро превращу в пробелы.

Ахмед отключился, а Лешаков швырнул сотовый на стол и несколько секунд смотрел в никуда. Не любил он такие методы, до сих пор трясло после того, как Царя слил. Боялся, Руслан узнает и на ленточки живьем порежет. Но Ахмед прав, отступать некуда, надо что-то менять, иначе он так и будет не у дел. Схватил сотовый и набрал чей-то номер.

– Новикову скажи, пусть ко мне заедет. Немедленно. Разговор есть. Лично привези. Дело его ко мне перешли и подумай, как поощрить и поднять можем. Давай, да побыстрее. Не тяни. Чтоб через полчаса у меня были.

Отключился и сел в кресло, хлебнул холодный кофе.

«Трусливый ты, Леший, и яйца у тебя голубиные, все боишься, что прищемят их. Не лезь туда, где звери за кусок дерутся, там чуют слабаков и башку тебе отгрызут в два счета. Довольствуйся тем, что имеешь. А я твой зад трусливый прикрою, если надо».

Ворон – смертельно опасная тварь, никогда его близко не подпускал к серьезным делам. Не доверял, сволочь, до конца, как, впрочем, и Царев. Трусливый, говорите? Он вам устроит трусливого. Надо будет, и Ворона сольет с сынком его. Уверенности добавляла сомнительная дружба с Ахмедом. Нет, Лешаков не был идиотом и понимал, насколько опасен Нармузинов, но если правильно себя вести с Шерханом, то Табаки останется и сыт, и жив, не так ли? Олеговичу это по жизни всегда помогало. Он не гнушался грязных делишек и подлостей. Зачем марать руки самому, если можно сделать так, что враги сами друг друга поубивают?

Итак, что он имеет – Новиков Сергей Васильевич. Разработчик проектов зданий. Под началом Кускова. Взял его на работу год назад. Тогда еще искал ниточки, за которые можно будет Царева-младшего подергать, и об Оксане справки наводил, когда тот в Валенсию укатил, а Ларка от депрессии загибалась.

Новикова нашел сам, пригласил на встречу и, как только увидел, сразу понял – такого на крючок посадить легче легко. Длительный запой, алкогольная ломка, работу потерял. Квартиру вот-вот пропьет, а бывшей жене алименты все равно платит, чтоб не думала, что так скатился, и концы с сыном не обрезала. Лешаков вывел Новикова из запоя, причесал, прилизал и к себе на работу взял. С условием: будет бухать – вылетит ко всем чертям, а так – перспективы. Глядишь, Бешеному Оксана надоест, и будет ей куда вернуться. В общем, прикормил мужа бывшего. Авось понадобится. И правильно сделал – вот и настал момент, когда пригодился.

Лешаков открыл дело Новикова на ноутбуке и просмотрел все фотографии, биографию. Счастливая семья была у этого Новикова, и как он так жену профукал, непонятно. Вообще точку пересечения Оксаны и Бешеного даже сам Лешаков не прослеживал, но жизнь та еще сука. Нагадит в самое неподходящее время в самом неподходящем месте. Новикову просто не повезло, а баба его – шлюха. Мишуру деньжат увидела и ноги раздвинула перед козлом молодым. Променяла хрен на хрен. Сергей лохом оказался, отпустил её и сына отдал. Хотя… сам Лешаков тоже пинка б под зад отвесил, если б Светка его с кем-то шашни закрутила. Но Светик не такая, хоть и потрахивает он молоденьких любовниц, но Светка – это Светка. Она – жена. Этим все сказано. Светке дорогие шмотки, заграничные поездки, тачки и все самое лучшее. Светку Леший любит. Годами обхаживал, пока заполучить удалось и жениться. До сих пор смотрит на нее, и сердце колотится от радости, что она его.

Новиков вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Дмитрий Олегович пристально на него посмотрел, оценивая шансы. Несомненно, от того полубомжа-забулдыги, которого взял на работу год назад, Новиков отличался, и очень сильно, но нет в нем какого-то лоска, шарма, на который бабы западают. Скучный этот Новиков, на корпоративы не ходит, с девками из отдела шашни не крутит, правильный какой-то, спокойный. Явно проигрывает Бешеному по всем параметрам. Но работник более чем толковый. Все проекты шикарные, занимают первые места среди строительных компаний вот уже третий квартал благодаря Новикову.

– Дмитрий Олегович, вызывали? – Поправил пиджак, замялся на пороге.

– Вызывал. Садись, Новиков. Кофе будешь?

– Нет, спасибо…

– Новиков, когда тебе что-то предлагают – бери. Второй раз вряд ли предложат. Так и в жизни – не отказывайся от подарков. Неудобно спать на потолке, Новиков. Остальное удобно, если тебе это нравится и приносит удовольствие. Так что – кофе будешь?

Сергей снова поправил ворот пиджака и кивнул:

– Да, черный. Две ложки кофе и одну сахара.

Лешаков нажал кнопку селектора:

– Аллочка, два кофе – мне как обычно, а Сергею Васильевичу две ложки кофе и одну сахара.

Поднял голову и посмотрел на Новикова снова – костюм дешевый, несмотря на хорошую зарплату, и какой-то безвкусный. Надо ему любовницу оформить, чтоб взбодрила и уверенности в себе придала. Пусть потрахается от души и воспрянет наконец-то. А потом можно и в дело вводить. Пусть бывшей своей займется. Если хочет, конечно… это надо прощупать. Но Лешаков редко в людях ошибался – Сергей хочет свою бывшую до нервного тика, бухает до сих пор именно из-за нее и мастурбирует в ванной на ее фотки каждый вечер, оплакивая, как мог бы трахать, но смелости не хватило, а у выродка Бешеного получилось. Ненавидит Руса, только сделать ничего не может и не умеет. Вот Леший и научит.

– Сергей Васильевич, я слышал, что все три ваших проекта заняли первое место. Вы знаете, я тут подумал и решил, что вас нужно повысить в должности. Собираюсь отдать в ваше распоряжение весь отдел. Назначить вас директором. Кусков на пенсию выходит с завтрашнего дня. Будете отвечать за все проекты корпорации, набирать штат дизайнеров, которые будут эти проекты осуществлять.

Новиков выпрямился на стуле, явно пребывая в состоянии шока. Зашла Алла с подносом, поставила чашки на стол, улыбнулась Лешакову, и тот подумал, что после рабочего дня поставит ее на колени и, пока та будет работать ртом, даст ей задание соблазнить Новикова. Расслабить парня.

– Вы не рады?

– Рад, конечно… но это такая ответственность.

Лешаков усмехнулся:

– Опять отказываетесь от шансов, Новиков? Скажите, я слышал, вы женаты и у вас маленький сын?

Сергей резко отпил горячий кофе с маленькой чашечки и поморщился.

– Нет. Мы в разводе. Сын с бывшей женой и её новым мужем в Валенсии живут.

– Ясно.

Лешаков прикидывал, как преподнести этому неудачнику новость о том, что Руслан женат на дочери Лешакова, а не на Оксане Новиковой.

– Значит, вы думаете, что бывшая жена снова вышла замуж. А с сыном вы видитесь?

– Да. То есть нет… Я стараюсь раз в месяц. Он прилетает ко мне, и мы проводим время вместе. Не всегда получается и…

– Потому что вы пьете, Новиков, поэтому не получается.

– Я давно уже… нет. С тех пор, как у вас работать начал.

Лешаков взял фото в рамке, стоящее напротив него на письменном столе. Фото со свадьбы Ларисы. Где они все вместе: дочь, зять и сам Лешаков. Повернул фотографию и подтолкнул к Новикову.

– Посмотрите.

Тот отставил чашку и взял фото в руку.

– Узнаете?

Сергей медленно поставил фото на стол и посмотрел на Лешакова.

– Что это значит?

– Это значит, что Руслан Царев, с которым живет ваша бывшая жена, женат на моей дочери Ларисе.

Воцарилась тишина. Новиков смотрел на чашку и помешивал в ней давно растворившийся сахар. Лешаков наслаждался моментом. Неприятно быть лохом вдвойне, да, Новиков? Мало того что тебе рога наставили, сына лишили, так еще и на женатого променяли. Настолько ты был паршивым мужем.

– Вы ее всё ещё любите, Новиков?

Мужчина не ответил, отвернулся к окну. Сжал челюсти с такой силой, что заскрипели зубы, и Лешаков довольно усмехнулся.

– Это личное.

– Как видите, не такое уж личное, Сергей. Моя дочь тоже любит своего мужа, который живет на две семьи. И с этим надо что-то делать, Новиков. Вы так не считаете?

– А что можно с этим сделать, Дмитрий Олегович? Оксана свой выбор сделала и ушла от меня к этому…

Он ткнул пальцем в фото, и оно проехалось по столешнице. Лешаков хлопнул по снимку ладонью, останавливая.

– Когда она делала свой выбор, то не знала, что он женат. Не знала целый год, Сергей Васильевич… и вот недавно узнала. Как вы думаете, не пришло ли время возобновить ваше общение? Ей сейчас плохо, она страдает, может, ей даже некуда пойти. Вы в курсе, что она здесь, а не в Валенсии?

Сергей резко посмотрел на Лешакова.

– Не в курсе.

– Вы позвоните ей, пообщайтесь… может, это ваш шанс.

– А зачем все это вам? Только из-за дочери?

– Конечно. Если ваша Оксана вернется к вам, то Руслан вернется к моей дочери, и всем будет счастье. Вы так не считаете? Я ведь могу вам помочь в этом нелегком деле, Новиков. Мне нужно понять, как далеко вы готовы зайти в своем желании вернуть бывшую жену.

– Так далеко, как только можно, – глухо ответил Сергей и наконец-то посмотрел в глаза Лешакову, и тому стало не по себе. Он даже поежился. Некоторые бабы делают из мужиков психов, а Оксана с виду не была похожа на ту, из-за кого сносит крышу… но сейчас Леший понимал, что реально упустил что-то важное в этой маленькой женщине с неброской внешностью.

– Тогда мы с вами поладим, Сергей Васильевич.

Протянул Новикову руку, и тот пожал его ладонь очень крепко. «Херовый из тебя психиатр, Лешаков, и мент ты был херовый. Вот политик из тебя выйдет что надо. Марионеточный и коррумпированный. То что доктор прописал». Слова Царева прозвучали в ушах и резанули по нервам. «А ты мертвый политик, потому что много из себя строил». Когда Сергей вышел из кабинета Лешего, тот вызвал Аллочку, и пока та, стоя на коленях, делала ему минет, а он, откинувшись на спинку кресла, смотрел на мозаику, выложенную на потолке, и говорил, срываясь на стоны:

– Ты завтра Новикову сама позвони или… ох да, детка, соси сильнее… или оттрахай этого в туалете у нас… чтоб искры из глаз…

После того как кончил, сунул секретарше деньги в лифчик и щелкнул пальцем по курносому носу.

– Не строй из себя обиженную, девочка. Я ведь и сам обидеться могу и найти на твое место более сговорчивую. Все поняла?

Та кивнула и, достав деньги, нагло пересчитала при Лешакове, потом приподняла одну бровь, и тот, усмехнувшись, добавил еще пару купюр.

– За усердие.

7 глава

Он смотрел на ее профиль, на тонкие руки, сжимающие сумочку, сжатые челюсти и контур скул, по которым так недавно проводил пальцами, и крепче в руль вцепился, чтоб не дотронуться. До ломки захотелось, до дрожи. Расстояние преодолеть вот это гребаное в несколько сантиметров, а такое впечатление, что она на другом краю вселенной. Её собственной, где приговор ему вынесла и сидит думает, как привести в исполнение. Внутри Руслана происходил переворот, взрыв противоречий и дикая ярость на себя, на ситуацию и страх. Паршивый, мерзкий страх, что все, что она говорила, было долбаной правдой. Неужели жалеет? Вот так просто не верит ему? Ни единому слову. Да, бл***ь, он женился, у него выбора не было, его к стенке прижали и дуло между глаз поставили. Но не между его глаз, а между ее. Между ее любимых глаз нарисовалась мишень. И одним выстрелом всех сразу. Не нужно убивать каждого по отдельности.

– Тебя так волнует эта печать в моем паспорте? – наконец-то спросил он, чувствуя, как это тяжелое молчание выводит его из себя, и он готов сорваться. Именно потому, что она молчит. Как изваяние, как бездушный камень. Пока вещи собирала – молчала, пока в лифте спускались, и он ее чемодан в багажник укладывал. Руки чесались схватить за плечи и тряхнуть. Так тряхнуть, чтоб вытрясти из нее все до последнего слова. Все, о чем думает и как давно, мать ее, жалеет обо всем, но не тронул и пальцем. Сдержался. Не смог.

– Это то, что имеет значение для тебя, Оксана? – настойчиво спросил еще раз, бросая быстрый взгляд снова на ее руки, как будто в них заключались истинные эмоции. Не в глазах, не в поджатых губах и напряженной позе, а именно в руках, которые слегка подрагивали, выдавая волнение.

– Для тебя же это имело значение, когда я была замужем? – очень спокойно ответила она, глядя в окно, только пальцы сильнее сжали ручки сумочки так, что костяшки побелели.

– Это другое. – Руслан закурил и сбросил скорость. Посмотрел в зеркало дальнего обзора – их ведут, или ему кажется?

– Верно, другое. Это ты, а это я. Тебе же все можно. Ты так решил. Решил, что я проглочу, переварю и смирюсь. Куда она денется? Разве ты так не думал, Руслан? А когда ездил к ней, вы о звездах разговаривали? Или сделку какую-то обсуждали? В её постели после нашей. Ты имена наши не путал, Руслан?

Он ударил ладонями по рулю и грязно выругался сквозь зубы:

– Оксана, я никак не думал. Никак, понимаешь? Я думал о том, что тебя ведут ежедневно, думал о том, что сижу, как идиот, черт знает где и носа высунуть не могу. Что охотятся на меня все кому не лень, и женщину свою защитить не могу. Я был должен согласится на этот брак! Должен! Понимаешь, иногда выбора не бывает?

– Выбор есть всегда! Ты мог рассказать мне. У тебя были тысячи шансов поговорить со мной обо всем. Но ты просто так решил. Или это было удобно на тот момент.

– Выбор? Да, у меня был выбор – сесть лет на десять или потерять тебя. Я выбрал третье.

– Сидеть на обоих стульях и не потерять ни одну из нас?

Оксана расхохоталась, она смеялась, подняв голову, глядя на обшивку машины. Смеялась, как ненормальная, а Руслан чувствовал, что этот разговор заводит их все дальше в тупик, и он приходит в бешенство. Всё, пусть улетает. Иначе он сорвется. Ему так легче будет все решить и к ней приехать потом. Они оба остынут, и к тому времени он от Ларисы развод получит, и будет легче с Оксаной договориться. Им просто нужно время. Ей – принять правду, а ему – разрулить все это дерьмо.

Снова бросил взгляд в зеркало – белый «Фольксваген» продолжал ехать следом уже за чертой города. Руслан набрал Серого, но у того был отключен аппарат. Мать его. Вечно, когда надо, его нет. Номера бы пробил для Руса по их каналам.

Руслан свернул с прямой дороги на проселочную, проверяя, поедет ли «Фольксваген» за ними.

– Передумал в аэропорт? – издевательски спросила Оксана и достала из сумочки сигарету. Прикурила и сунула зажигалку в карман.

– Не передумал. – Руслан еще раз свернул с дороги и поехал уже через лесопосадку. Автоматически проверил, на месте ли ствол, и снова набрал Сергея. Сукин сын! Ну где же ты, мать твою? Да, их ведут. Теперь не осталось сомнений. Нужно выезжать на трассу и пытаться оторваться. Вжал педаль газа, и в этот момент машину резко повело вправо. Так резко, что запищали покрышки, высекая искры.

– Твою мать, Оксана, пригнись! Пригнись, я сказал!

Руслан сразу понял, что колесо прострелено, выжимая тормоз, выкрутил руль на кустарники, чувствуя, что еще немного – и они перевернутся в кювет. Бешеный разблокировал дверь и силой вытолкал Оксану из машины.

– Не вставать! – заорал в открытое окно и упал на передние сидения, когда машина въехала в кусты и остановилась.

Автоматная очередь прорешетила стекла, задевая обшивку, на земле взметнулся вихрь грязи. Взревев, «Фольксваген» пронесся мимо, и Руслан, приподняв голову, посмотрел ему вслед, потом выбежал из машины и, вскинув руку со стволом, выстрелил вслед. Понимал, что напрасно, но выпустил всю обойму, не мог остановиться. Его трясло как в лихорадке. Обернулся назад.

– Оксана!

Она не отзывалась, он побежал быстро, пряча ствол на ходу за пояс.

– Оксана!

Женщина лежала на траве, закрыв голову руками, и вздрагивала, Руслан упал на колени, резко приподнял, ощупывая всю, задыхаясь от ужаса, что её могло зацепить, а потом рывком прижал к себе, понимая, что у Оксаны шок.

– Тише… тише, родная. Все в порядке. Все хорошо. Он уехал. Все в порядке.

– Ничего не в порядке, – тихо сказала и вдруг резко оттолкнула его от себя, а потом вцепилась в воротник его рубашки дрожащими пальцами, – ничего не в порядке, Руслан! В нас стреляли – это твой порядок? Или то, что не попали, это порядок? Где здесь порядок, черт возьми… О Господи!

– Они и не думали попасть, Ксан. Не думали. Это как предупредительный в воздух.

Он хаотично гладил ее волосы, заглядывал в глаза, расширенные от ужаса.

– А мне что с этого? Что мне с этого, Руслан? Я не хочу так жить, понимаешь? В страхе, в постоянной панике, во лжи! В бесконечной лжи! Мне кажется, она от меня комьями отваливается. Я в грязи и в крови вся. И это моя кровь! Моя!

Он оторвал ее от себя, вглядываясь в бледное лицо, понимая, что у нее истерика, и чувствуя, как сердце колотится о ребра и в горле дерет.

– А чего ты хочешь? Спокойствия? Деревню с домиком и корову? Пенсию?

– Пенсию, – засмеялась как-то обреченно, – да, вот про нее ты кстати вспомнил.

– Да какая, на хрен, разница, о чем я вспомнил, Оксана? Чего ты хочешь? От зарплаты до зарплаты жить?

– Но жить, – всхлипнула она, – жить, а не трястись от ужаса. Я с тобой как на пороховой бочке. Во всем. Даже в наших отношениях. У меня нет завтра, у меня какое-то проклятое сегодня, и я даже в нем не уверена. Не уверена, что вечером будет так же, как было утром! Я не верю тебе больше! Это страшно, Руслан! Я. Тебе. Не. Верю.

Ему показалось, что она в этот момент нож под ребро сунула и провернула несколько раз, наматывая кишки на лезвие, чтобы дернуть последними словами наружу все внутренности.

– Когда со мной связалась, сама знала, что курортов и санаториев не будет, – жестко сказал он, встал с колен и ее рывком поднял. – Заканчивай истерику. Не получится уже спокойно жить. Поздно. Ушел твой поезд, и самолет скоро улетит. Здесь останешься под моим присмотром. Опасно туда ехать одной. Все, в машину иди. Разговор окончен. Я все понял.

Снова набрал Серого, стараясь на нее не смотреть, и тот наконец-то ответил.

– Где ты, мать твою? Случилось! Изрешетили тачку мою по пути к аэропорту, назад Оксану везу. Целы. Что там с документами, ты нашел их? Давай. Ты где сейчас? О! Отлично! Недалеко от меня. Я Оксану отвезу домой, ребят к ней приставлю, и встретимся. Что там за бумаги? Те, что я хотел? Нет, это не то. Не то, бл***ь. Хорошо, я подумаю, где он еще мог спрятать папки. Нет, в «Орхидее» еще не был, ты ж знаешь, планировал сразу после аэропорта поехать. Давай, Серый. Да хрен его знает, кто обстрелял. Потом обмозгуем. Не так стреляли, как пугали.

Отключил звонок и посмотрел на женщину, которая так и стояла у дороги, обхватив себя руками. Подошел, чтоб обнять, но она повела плечами.

– Хорошо, – сжал руки в кулаки, – хочешь, чтоб так все было, – будет так, как ты хочешь. Никак. Но со мной! Поняла? Поздно не поздно, плохо или хорошо, но со мной! Ты свой выбор уже сделала.

Взял под руку и отвел к машине, распахнул дверцу и усадил Оксану на сиденье.

* * *

Оставил ее на квартире, ушел, не прощаясь и не оглядываясь. Пацанов под домом дежурить посадил, одного на побегушки оформил и ей номер дал. Но не позовет же. Он ее хорошо знал. Сама все делать будет. Назло и потому, что слишком обижена. Руслан не хотел думать ни о чем другом, никакие варианты развития событий ему не подходили. Он ее просто никуда не отпустит.

Черт бы ее подрал с её ревностью и упрямством.

* * *

Тачку сменил, новую взял. Эту ребята отогнали в гараж – в ней все менять надо. Вернулся к съемной квартире и долго сидел под её окнами – думал. С Лешаковым сблефовал. Подписанных бумаг Царь сыну не оставил, и когда дело дойдет до официальной продажи компании – Руслану нечего будет предоставить Лешему.

Ни одной бумажки, только старые договора да пакет акций в двадцать процентов. Повернул ключ в зажигании и вдавил педаль газа – есть одно место, где он еще не проверял. Тот самый санаторий, который свел его когда-то с Оксаной.

Последняя надежда, или придется объявлять Лешему войну, а он, Рус, не может. Не может, потому что тогда никто и ничто не остановит жернова мясорубки. И он один. Совершенно один. Лешаков, как паук, за это время все опутал сладкой паутиной, подкупая нужных людей, проворачивая сделки за спиной у Царевых.

На поверку империя оказалась далеко не империей, а разворошенным осиным гнездом, где каждый начал тянуть одеяло на себя.

За эти дни Рус объездил нескольких приятелей отца, акционеров компании, можно сказать, должников, но те вежливо отказались помочь. Акции отдать не могут, время такое, что всем деньги нужны, а полагаться на будущие прибыли никто не хотел. Элементарно не верили или им приплатили, чтоб не верили, и Руслан был уверен, что второе и есть истина. Бешеный кивал, с трудом сдерживаясь, чтобы не всадить им пулю промеж глаз. Так и хотелось заорать: «А когда отец ваши вонючие задницы прикрывал, чтоб система вас не отымела раком, вы готовы были отсосать у черта лысого, лишь бы Царев вас отмазал или крышу дал». Шкуры продажные. Твари. «Что ж ты, батя, одного меня оставил в этом дерьме, что ж так нелепо позволил себя пристрелить. Кому ты настолько доверял, а?»

Попытался деньги со счетов зарубежных снять – заморожены до получения документов о наследстве от адвокатов отца. Только наличность, припрятанная на черный день. И все. Этого ничтожно мало для погашения долгов. А всем все надо сейчас, бл***ь. Как всегда, в таких ситуациях. Все твои друзья вдруг превращаются во взыскателей долгов, стоит тебе оступиться, и по тебе уже готовы проехаться танком. Поистине, недаром говорят, что те, кто рукоплескал твоему восхождению, потом спляшут на твоей казни. И вокруг одни кредиторы. Лешаков уже сделал несколько ходов, и они оказались удачными, в отличие от Руслана, который не знал, с какого бока подступиться ко всем проблемам, которые посыпались как из рога изобилия. Машину люди Лешего обстреляли, без вариантов. Припугнуть хотят. Мелкий полет, но эффективный. Особенно когда в машине твоя женщина, и ей страшно. Психологический прессинг господина психолога, мать его.

Руслан припарковался у комплекса «Орхидея» и откинулся на спинку сиденья, не торопясь выйти из машины.

Здесь все началось с Оксаной. Здесь он понял, что попал по полной, увяз по самое не хочу. Когда она на «мерсе» его в лес рванула, а потом стонала под его пальцами и кусала губы, закатывая глаза, впиваясь в его волосы. А он думал о том, что чужую бабу захотел. Да так захотел, что все планки снесло. Черта с два чужую. Его она. И всегда его была. Просто ждали долго. Да, бл***ь, с ней он заделался романтиком, а точнее, не романтиком, а ценности изменились. Понты в сторону отошли, когда кто-то на этом свете называет тебя «любимым» и «папой». У каждого в жизни есть вторая половинка, люди рождаются с половиной сердца. Они просто не знают об этом. В грудной клетке пульсирует и гоняет кровь обрубок, он фантомно болит без той второй части… а когда те, кому повезло, находят эту половину, сердце становится целым, но никогда не принадлежит тебе полностью. А бывает, нашел половину, и вроде подходит идеально, а не твоя она. Примеряешь, примеряешь, а там какие-то зубцы не цепляются, щелчка не происходит, и понимаешь – чужое. Страшно, когда тебе в самый раз, а ей нет. У тебя щелкнуло, а она все еще в стадии примерки. И Руслану начало казаться, что именно сейчас Оксана решила, что ей все не подходит. Именно тогда, когда Руслан не был готов к этим гребаным решениям.

И ему казалось, что его половину сердца отрывают с мясом. Она отрывает, а оно не поддается, но уже начинает кровоточить.

Вышел из машины и направился к первому домику, который Царев-старший оставлял только для своего личного пользования. Еще с улицы заметил, что все окна открыты. Достал ствол и дернул затвор.

Повернул ключ в замке и распахнул дверь, в нос пахнуло свежим запахом краски, клея для обоев и холодным воздухом. Руслан сразу понял – здесь никого нет, но побывали несомненно и незадолго до его прихода. Все перевернули вверх дном. Видать, искали то же, что и Руслан. Вопрос, нашли или нет, так и останется висеть в воздухе, если Бешеный сам ничего не найдет.

Прислонился к стене и глаза закрыл. Нечисто тут все. Из своих кто-то замешан. Лешаков вряд ли насчет домиков сообразил бы. Да и опередили Руслана на пару часов всего. Резко выдохнул, ствол сунул в кобуру и обошел все комнаты. Как после обыска, все вверх дном, разве что обои не поснимали.

Обои? Руслан нахмурился и подошел к стене, ощупал поверхность и постучал костяшками пальцев. Выхватил телефон из кармана, набрал Оксану. Она долго не отвечала. Первый, второй, третий вызов. Ответила только с четвертого раза и то даже «алло» не сказала.

– Оксана, ты проект «Орхидеи» делала? – начал сразу с вопроса, чтобы не отключилась.

– Я, – очень глухо, и он понимает, что скорее всего плакала. Медленно выдохнул.

– Вспомни, отец не просил тебя в первом домике ни о чем таком, что отличало бы его ото всех остальных в комплексе? Это очень важно. Мне нужно, чтоб ты вспомнила сейчас.

Она задумалась, и он услышал, как чиркнула зажигалка. Так и представил ее себе у окна с пепельницей в руках, с заплаканными глазами, сидящую на подоконнике. Захотелось сгрести ее в охапку, сигарету в форточку выкинуть и прямо там взять ее, чтоб билась о стекло затылком и имя его выдыхала, оплетая бедра ногами. Чтоб забыла обо всем. Чтоб верила, мать ее. Просто верила!

– Просил, – всё так же тихо сказала она.

– Что просил?

– В первой спальне одну стену толще сделать и полую изнутри. Зачем – не сказал, а я и не спрашивала.

– У кого копии проекта дома были, помнишь?

– Только у него. Он же тогда именно поэтому меня и послал работать на месте.

Она замолчала, а Руслан как раз пошел в спальню и постучал по стене над спинкой кровати – глухой звук. Там точно пустота.

– Я через час дома буду, Ксан, – сказал по привычке и вдруг услышал:

– Не надо. Это не мой дом. И приезжать не надо. Домой к себе иди. Жена ждет небось, а ко мне только по делу.

– Я буду решать, когда и зачем к тебе. Я! Понятно?!

Усмехнулся зло, отшвырнул сотовый и сам не заметил, как в стену кулаком со всей силы въехал. Раз и еще раз, а потом в бешенстве нескончаемое количество вмятин, пока на стене кровавые потеки не остались от сбитых пальцев, которые онемели от ударов. Вышел во двор, взял топор с аккуратно сложенных поленьев для дров и вернулся в домик. Он рубил стену, пока не наткнулся на тайник. Выронил топор и, отдирая доски, вгоняя занозы, проник в тайник, сделанный в виде ниши в стене и нескольких полок посередине. Нашел и папку, и кейс с бабками. Вот почему краской воняло, вот почему ремонт делали месяц назад. Отец сам лично на объект ездил, проверял. Теперь ясно почему.

Руслан разорвал тесемки папки и, достав генеральную доверенность, громко рассмеялся. Отец все же это сделал. Бешеный не просчитался – компания официально принадлежит Руслану Цареву. Более того, не только эта компания, но и два мелких филиала на севере и на юге страны.

Вот и все, Леший, вот и все, сука. Раунд выигран, шах и мат тебе, тварь. Шах и мат.

Ты, конечно, фигурки заново расставишь и новую игру начнешь, но я за это время тебе кислород немного перекрою.

Сотовый завибрировал где-то на полу, и Руслан подхватил его, глядя на дисплей, – а вот и сам говнюк. Легок на помине. Говорят, вспомни дерьмо…

– Да, Дмитрий Олегович, внимательно вас слушаю.

– Давно не виделись, – усмехнулся Леший, – надеюсь, ты там остыл немного?

– Да я как-то и не загорался.

– Вот и хорошо, Руслан. Горит только хрупкий материал, стойкий обычно не возгорает. А нам, в НАШЕМ деле, стойкость нужна и благоразумие.

Опять свои психологические трюки начал. Умник гребаный.

– У нас встреча важная с германскими партнерами. Договор подписывать будут с нами по тому делу, что отец пробивал еще полгода назад, ты тогда еще в Кёльн ездил сам, помнишь?

– Да, Адольфа уламывал.

– Не Адольфа, а Рудольфа.

– Не одна разница? Фашистская морда. Так что там?

– Прилетают завтра – я прием устроил в их честь, надо чтоб ты там с моей Лариской был. Жена она тебе как-никак ПОКА, – ядовито заметил и снова усмехнулся.

– Ну, пока жена – надо. Согласен.

– В «Олимппии» в десять вечера чтоб был. Там люди нужные помимо них приедут, те самые, о которых мы недавно говорили. Может, изменишь свое мнение…

– Людям передайте, что компания не продается и… кстати, вам самому не так уж долго осталось в ней работать.

Возникла пауза. Долгая. Обдумывает ход. Мудак.

– Мы это потом обсудим. Еще раз и спокойно. Доверенности у тебя нет, Руслан. Это я точно знаю, а блефовал ты неплохо, даже я поверил.

– То есть вот так уверенно, да?

– На все сто, мальчик! Я б сказал – отвечаю, – он расхохотался.

– Вы проотвечались, Дмитрий Олегович, были б у нас свидетели разговора, заставил бы я вас…

Руслан сфотографировал бумаги и отослал Лешему по электронной почте.

– Не нужно быть таким самоуверенным, ПАПА, а то есть люди, которые проотвечавшихся по кругу пускают. Вам ли не знать.

Отключил звонок и, переступая через доски, вышел из домика. Лешаков пока пытается сгладить углы. Но это ненадолго – как только поймет, что реально проиграл, станет очень опасен. К тому времени Руслан должен увезти отсюда Оксану.

8 глава

Он долго думал о том, почему она так поступила, думал об этом изо дня в день. Раздирал себе душу, заглядывал внутрь и не находил ответов. Точнее, он их находил и не понимал – неужели все так банально? Неужели женщине не нужна тихая гавань и спокойная любовь? А что тогда нужно? Адреналин? Молодой кобель, который отдерет ее пять раз в сутки? Наверное, это и есть самое главное – чтоб ноги раздвигал, пощечинами одаривал и трахал, как суку последнюю.

Особенным быть надо, с выкрутасами, имиджем, тачками крутыми и прошлым, как Туманный Альбион. Чтоб вопросов больше, чем ответов, было. Просто любви ничтожно мало.

Что он, мать ее, не так сделал? Мало хотел, мало денег давал, мало в рестораны водил, мало шмоток покупал… мало… мало… мало. Это слово долбилось в мозгах отбойным молотком, и он не мог заглушить этот проклятый звук ни алкоголем, ни травой, ни шлюхами, которые вдруг пачками стали появляться в его жизни. Бесконечной вереницей голых тел, чужих запахов и звука открываемых пачек с презервативами. Он понимал, что идет на дно. Уверенно и быстро деградирует до состояния рогоносца, который от жалости к себе топит горе в бутылке. Поразительно, как быстро появляются вокруг новые друзья, новые женщины и исчезают старые. Какой-то вереницей, дьявольской текучкой, и от раза к разу друзья все фальшивей, а бабы продажней. Все зависит от того, что ты можешь дать взамен. Когда остается в кармане пара монет, а за душой один гребаный холод, начинаешь вдруг понимать, что рядом никого нет – только пустота. Она имеет форму бутылки, запах алкоголя и сбитые о стены костяшки пальцев. Все друзья вдруг срочно стали недоступны, заняты, глубоко женаты, а ты, холостой, уже неугоден их женам, и тебя выдворяют из их жизней, вежливо намекая на то, что ты уже не нужен. Забывают позвать на праздник, забывают ответить на телефонный звонок, а потом и вовсе забывают. Никто не любит пачкаться о чужие проблемы. Никто не любит смотреть, как кому-то плохо. Люди обожают со стороны покачать головой, посочувствовать. Промыть тебе кости и плотно закрыть перед твоим носом дверь. Чтоб, не дай бог, не заразил их своими бедами, как проказой.

Он и был прокаженным – его жена бросила. К другому ушла и сына с собой прихватила. Сергей слышал, как соседки за спиной шептались: «Видать, квасил, вот и ушла. Какая баба алкаша потерпит? Молодец девка. Умно поступила».

И не важно, что Новиков не пил раньше никогда, не важно, что пахал, как вол, что обеспечивал её, кормил. Да, она тоже работала, но могла и дома сидеть. Ей же мало было. Всегда мало.

Вы когда-нибудь слышали тишину? Нет, не ту тишину, которая наступает, когда приходит ночь и стихают звуки, а тишину в тех самых стенах, где еще вчера звучал голос вашего ребенка и любимой женщины, куда вы приходили после работы и понимали, что вы дома, и из этого повседневного шумового фона состоит ваше счастье. Вы любили как умели, тащили эту любовь через двенадцатичасовой рабочий день, доверяли той, что спит с вами в одной постели, и вдруг поняли – а ведь рядом была совершенно чужая женщина. Она никогда вас не любила, она испытывала к вам жалость и привычку, она симулировала оргазмы и фальшиво интересовалась, как у вас там на работе, она, оказывается, ненавидела ваши привычки, запах и ваши вкусы, и она, бл***ь, молчала об этом семнадцать лет, а потом встретила кобеля на десять лет моложе и променяла вас на другой член, потому что чаще трахал и бабки давал на себя, любимую. А вы не у дел. Вы просто жалкий и никчемный идиот, который жил так, как все, и считал, что у него крепкая семья и любящая женщина рядом. Только рядом не было никого. Рядом была чужая, незнакомка, которая вас просто терпела или использовала.

Нет, Сергей не считал, что виновата только она. Если бы это было так, ему было бы намного проще смириться с её уходом. Новиков понимал, что где-то на каком-то этапе он ее потерял. Она выросла из родного слова «НАС» и стала сама по себе, а он так и остался в своем детском замке из песка. В разводе и изменах виноваты оба, и Сергей не заметил тот миг, когда она ушла от него. И ушла не тогда, когда встретила другого. Она ушла тогда, когда впервые подумала о том, что не любит самого Сергея. А любила ли? Кем он был для Оксаны? Просто тем, с кем положено быть. Квартира не такая, машина не той марки, цветок один вместо трех, и серенад не спел, и не то сказал, и не так посмотрел.

Он прозрел тогда, когда стало уже поздно, посмотрел на нее другими глазами и понял, что безумно любит, а она нет. Уже давно нет, а может, и никогда – нет. Она не его. И отпустил. Вот за что он себя ненавидел – у него не хватило сил удержать. Вернуть. Трусость? Возможно. Скорее гордость. Когда тебя так упорно шлют на хрен и расписывают, насколько хорош другой по сравнению с тобой, убожеством, невольно хочется орать: «Ну и пошла ты к такой-то матери. Давай, вали из моей жизни и захлебнись в своей новой. Подавись ею».

Сергей нажирался как свинья и стоял под её окнами, видел, как она страдает по нему, как изводит себя и угасает, и не понимал – почему тот, а не он? Чем он, бл***ь, лучше?

И Сергей знал чем – моложе, круче, богаче. Он уползал домой и расшибал стены кулаками, выл и плакал как ребенок. Она вывернула его наизнанку, она вдруг показала ему, какой он на самом деле. Каким она видела его все эти годы.

И это страшно – вдруг осознать, что на самом деле ты мало что собой представляешь – ты посредственный муж, ты отвратительный любовник, и тебя и не любили никогда.

Он опускался все ниже и ниже. Пропил все, на хрен, в доме. Продал и пропил. Сидел с бутылкой в четырех стенах и жалел себя. Смотрел на её фото вместе с сыном и понимал, что они умерли или он умер для них, и чужой мужик зовет их по имени, а сын, возможно, называет его папой. Допивал водяру до конца, до донышка, разбивал бутылку о стену и смотрел на «розочку», задумываясь о том, насколько мягко она войдет в яремную вену.

Левченков позвонил ему через пару месяцев, когда он почти превратился в кусок дерьма. Сергей не думал, что когда-нибудь услышит голос этого человека, спустя столько лет.

«Ну что, Новиков, ты полностью в говно или соображаешь, что происходит?»

На секунду протрезвел. Последний раз слышал этот голос еще, когда служил.

«В говно, Гена, но пока соображаю».

«Как считаешь, обратная дорога из этого говна есть, или это конец?»

«Смысла нет. А дорога есть всегда».

«Я могу найти для тебя смысл, если хочешь выбраться. Давай встретимся. Обговорим пару вопросов».

«Зачем? Мне неинтересно».

«Станет интересно, когда скажу, что твоя бывшая замешана?»

Сергей резко подался вперед.

«Что значит – замешана? Во что замешана?»

«Не телефонный разговор, Новиков. Давай приведи себя в порядок и приезжай к заправке «Грин» на окружной. Я тебя там подберу, и поедем покатаемся».

Левченков Артем Викторович – сослуживец Новикова и ныне подполковник в отставке. Он хорошо его помнил, знал, что дурного не предложит, только Сергею было наплевать на любое его предложение. Не упомяни тот Оксану, он бы вообще не поехал. Левченков хорошо подготовился к этой встрече, в отличие от Новикова. Тот с трудом привел себя в порядок, приняв ледяную ванну и пару таблеток аспирина, насквозь провоняв алкоголем, Сергей ехал в такси и думал о том, что на эти бабки мог бы купить пару бутылок «Столичной» и нажраться вусмерть. Ему б на неделю запоя хватило.

Левченков встретил Сергея на крутом «БМВ» с правительственными номерами и повез в небольшой узбекский ресторан, где они с ним когда-то неплохо гуляли после дембеля. Шашлык, рис и квашеные помидоры, манты. Стол накрыли шикарный, а выпивку Левченков не заказал. Сказал, перебьются они оба. Отныне Сергей либо перестает пить вообще, либо может валить с кафе и продолжать пить дома, пока и саму квартиру не пропьёт.

– Ну что, Новиков, совсем ты одичал. Не узнаю лучшего бойца, который головой черепа проламывал. Ты себя в зеркало видел вообще? В кого превратился?

– Не видел. На хрен мне на эту рожу смотреть.

– Правильно, Новиков. Рожа у тебя жуткая, с мешками под глазами, серая. На труп живой похож. И из-за чего? Из-за бабы.

Сергей резко голову поднял, а он рукой предостерегающий жест сделал.

– Не кипятись так сразу. Не осуждаю. У всех бывает. Жизнь – она, падла такая, под дых с носака заедет и потом ржет, сука, глядя, как ты кишки на асфальт сблевал.

Сергей усмехнулся – если б только кишки. Ему кажется, что он туда душу выблевал. Внутри пусто, как в барабане после выпущенной обоймы.

– Я справки наводил, Новиков, секретность твоя по сроку давности уже давно истекла. Но вижу, ты особо не распространялся…

– Зачем. Не было ничего. Отслужил и забыл.

– Молодец, Новиков. Это там, наверху, оценили.

– Так что насчет Оксаны?

– Обезболивающее тебе заказывать не буду – терпи на живую, Сергей. Оксана твоя, сам знаешь, с кем связалась. И мы знаем. Помощь твоя нужна, Новиков. К одному человеку работать пойдешь. Он сам на тебя вышел, свяжется в ближайшее время. Пока ничего особенного – поработаешь в его компании, это по твоей части – проекты, чертежи.

– И кто он такой?

– Тесть Руслана Царева. Ага. Больно. Знаю. Держись. Она тебя на женатого променяла, Новиков. Вот такие бабы дуры. Сами не знают, чего хотят.

Сергей почувствовал, как скулы свело и руки в кулаки сжались. Захотелось выпить. Много. Из горла и до дна. Очень много, чтоб вот этот разговор из памяти вышибло к такой-то матери, и больше не было так больно. Чтоб душу без наркоза не рвало на части.

– Лешаков – так тестя фамилия, важный человек. Очень-очень важный, Сергей. Поможет тебе Оксану твою вернуть, так как дочка там на нервы давит, и ему компания зятя позарез нужна. Очень серьезные люди в этой компании заинтересованы, а Бешеный с Царем артачатся. Любыми способами надо сученка заставить отдать свою долю в бизнесе. Ты Лешакову для этого дела пригодишься. Он присмотрится, а потом втянет тебя в свою игру, отыграешь свою партию, и всем будет счастье. А ты потом Оксане сопли подотрешь и обратно заберешь, если так вернуть хочешь.

Новиков уловил в его голосе нотки презрения. Нет, не хочет он ее вернуть. Видеть не хочет, знать не хочет эту суку. Он бы её сам на дно утянул. Если б не Ваня, давно бы в нее обойму спустил. Много раз смотрел на ствол и думал о том, что выбьет ей мозги, а потом – себе в висок, и до свидания. Финита ля комедия. Может, и спустил бы, если б о ребенке не узнал. Да, о ребенке от ее кобеля. Решил тогда – отпустит. Не судьба. Любит другого – пусть любит. Счастья ей, бл***ь. Пусть валит на все четыре стороны.

– Что молчишь, Новиков?

– Обдумываю.

– Ты быстрее думай. Время идет. О сыне думай, Сергей, о сыне. Прежде всего. Бабы – они и в Африке шлюхи, а сын – это святое. Сын – это навсегда.

Он и думал. Хотя понимал, что с ним, алкоголиком, ему вряд ли светит светлое будущее.

– Из запоя выведу. Скажешь, что согласен, отвезу в одно место – через неделю как огурец будешь. Ну что, Новиков? Решился?

Сергей поднял на него взгляд, чувствуя, как начинается ломка без очередной дозы алкоголя и покрывается спина холодным потом, а руки начинают мелко подрагивать.

– Решился.

– Вот и лады. Я тебе весь расклад расскажу, а ты подумаешь, как тебе будет проще это провернуть. Если все выгорит, может, сам большим человеком станешь. Сына из Валенсии к себе заберешь.

Сергей кивнул, вспоминая, как подписал бумаги на разрешение увезти Ваню. С ним тогда черт-те что творилось. Его ломало и корежило. Он понимал, что не может сейчас воспитывать сына. Пример для подражания из него херовый.

Левченков отвез Сергея в какую-то деревеньку к мужику по имени Федор. Он его Стрелком называл. Оставил его там на неделю. Федор всю душу из Новикова вымотал. Отварами поил какими-то, да так, что тот блевал дальше, чем видел, потом хлестал его в бане русским веником и на мороз выгонял и снова отпаивал травками.

Через неделю Сергей и правда был, как огурец, словно пару месяцев запоя мимо прошли.

Весь этот год Новиков просто работал. Хорошо работал, на износ. Ни глотка водяры, только крепкий чай или черный кофе и бессонница жуткая сутками. Вообще не спал. Вырубит на час-два, а потом как робот – глаза открыты, и в голове только одна мысль – опустить её на такое же дно и показать, что молокососа себе в любовники выбрала. Что не Царев это старший, а босота бандитская. Ни защитить не сможет, ни обеспечить. Только ему и этого было уже не надо. Сергей хотел, чтоб она одна осталась, поняла, каково это – просыпаться от того, что в доме так тихо, что слышно, как душа леденеет и инеем покрывается.

Думал, прощать умеет, а нет. Оказывается, черта с два. Не хотел он ей простить предательства. Ведь могла честно сказать, давно могла. Спектакли разыгрывала, пока удобно было, а на хрена? Чтоб одной не остаться. Потому что тогда был надежным и удобным, а когда перестал – слила за ненадобностью. Просто тупо променяла на новую модель. Как старую машину.

Покоя не давала мысль о том, что не удовлетворял её. Снимал баб и трахал ночи напролет, оргазмы считал, а потом сам себе не верил – кончает или притворяется. Его заклинило на этом, застопорило. А потом понял, что кончают, еще как кончают, это ей с ним плохо было. И от бессилия снова хотелось нажраться. Ненавидел себя в эти минуты.

Вроде прожил с ней долго и стоны все наизусть выучил, и каждую родинку на теле, и любил любую, а оказывается – вообще не знал.

Лешаков почти год ничего не предлагал – присматривался, видать, продолжал считать Новикова алкоголиком, а тот поддерживал эту мысль постоянно. Иногда довольно удобно, когда другие считают тебя слабым противником и расслабляются, потому что ты не представляешь угрозы. Вряд ли Лешакову приходила в голову мысль, что Сергей на работу со стволом ходит и может с легкостью с одного удара Лешакова на тот свет отправить. Даже Оксана об этом не знала.

Только Леший ошибся, не на то поставил. У каждого свои цели в этой игре, и да, целью Сергея была Оксана, но только не в том понимании, в котором считали и Левченков, и Лешаков, желающий выбить почву из-под ног Бешеного, которого Новиков изучал почти год, и все больше убеждался, что не туда и не с тем её отпустил. Убеждался, что его променяли попросту на молодого самца, который трахался лучше и жестче и деньгами сорил. Ни в чем себе не отказывал. Оксана, как очередной квест была, с претензией на новое будущее и великую любовь. Так и хотелось в глаза ей посмотреть и проорать: «Ну как, мать твою, ты счастлива? На кого ты меня променяла? На этого, у которого ширинка на замке не держится?! Дура!»

Пока она в Валенсии своей ногти грызла и свечки ему за упокой ставила, он трахал все что движется и не движется. Потом на девке этой женился и Оксану за нос водил целый год.

Сергей истерически смеялся, когда думал об этом. Развелась с ним, семью похерила, чтобы с женатым жить долго и счастливо. Интересно, она ему простит? Есть такие женщины – сколько ни швыряй и ни макай лицом в грязь, все равно стелиться у ног будут, и от этой мысли его передергивало. Значит, Сергея можно было вышвырнуть, как прочитанную книгу, а того на пьедестал возносить?

Он хотел её понять и не мог. Сколько старался – не мог. А потом, спустя время, решил, что и понимать не надо. Сына вернуть, а ее ни с чем оставить… а еще Бешеному пулю промеж глаз пустить, чтоб чужое не трогал. Чтоб знал – за все надо в этой жизни платить.

9 глава

Я металась по квартире, как загнанный в клетку зверь. Нет, меня не заперли, и я не испугалась слов Руслана, но каждый раз, когда подходила к двери в твердой решимости уйти, протягивала руку, чтобы открыть её, и не могла. Сделать тот самый шаг в никуда за порог дома, а на самом деле – за порог наших отношений и нашей любви. Поставить окончательную жирную точку на всем. Когда еще какая-то тоненькая ниточка держит рядом с ним, тонкая и очень хрупкая, и когда понимаешь, что она последнее, что осталось от всего, что держало вас вместе, вдруг становится страшно.

Он вернулся вчера вечером. Руслан просто демонстративно пробыл дома до самого утра. С кем-то разговаривал, потом смотрел телевизор. Я приготовила ужин, но с ним вместе за стол не села.

За весь вечер он сказал мне всего одну фразу, когда зашел ко мне на балкон, пока я курила и пила очередную чашку кофе, глядя на облетающие с деревьев листья.

– Запомни, у меня ничего с ней нет и не было. Это формальность, которую я очень скоро решу. Я даже не живу с ней в одной квартире и не вижу ее месяцами. Просто подумай об этом, Оксана.

Молчание дается труднее всего, особенно когда хочется кричать, говорят, это самое сильное психологическое насилие, а я бы назвала это высшей точкой мазохизма, потому что мне хотелось бить посуду, вопить, выгнать его к чертям, а я молчала. Как все просто. Он все решит, а я должна ждать, когда он это сделает. Мне казалось, если я заговорю – это будет конец, и я скажу необратимые вещи. Видимо, сейчас я еще не была готова их произнести. Я все еще была готова ему поверить. Может, все именно так, как он говорит… Может, все же стоит дать нам шанс и посмотреть, как он поступит.

Весь день я мерила шагами квартиру, пока наконец-то не решила дать ему немного времени. Подождать, что будет дальше. Успокоиться и позволить Руслану доказать мне, что он не лжет. Я вернулась в гостиную и села на диван, закурила, глядя в одну точку. В сумочке завибрировал сотовый, и я автоматически потянулась за ним. На дисплее незнакомый номер – ответила.

– Ксюш?

На мгновение замерла… не веря собственным ушам.

– Это Сергей.

Конечно, я его узнала. Не могла не узнать, ведь как-никак слышала этот голос семнадцать лет подряд каждый день.

– Я узнала. Привет.

– Привет.

Повисла пауза. Мы очень давно не общались, и долгое время он мне и не звонил. Не требовал встреч с Ваней. Я помню, как пыталась дозвониться на его старый номер, но тот оказался отключенным. Потом и у меня самой сменились все номера. Руслан часто менял симки, как и сами аппараты.

– Как ты узнал мой номер, Сергей?

– Хотел узнать и узнал.

Я усмехнулась. Вот уж действительно, когда мой бывший муж чего-то хочет – он этого добьется. Проблемой нашего брака было то, что он уже давно и ничего не хотел, хотела только я, а для совместной жизни это ничтожно мало. Как игра в одни ворота. Как интересно… а ведь я до сих пор его обвиняю. Вот так, с разбегу. Словно тут же при воспоминании о нем ищу себе оправдания и, конечно же, нахожу.

– Почему вдруг сейчас, а не полгода назад?

– Потому что сейчас я уже намного больше похож на человека, Оксана.

Внутри что-то дернулось, похожее на жалость. Не так-то просто стать равнодушной к тому, о ком заботилась сама столько лет. И я прекрасно поняла, что он имел в виду, чтобы не переспрашивать почему.

– Ваня еще помнит меня?

Медленно выдохнула, и как всегда болезненный момент. Да, Ваня его помнил. Это поначалу мне наивно казалось, что он примет свою новую жизнь, что привыкнет к Руслану и забудет о Сергее. Не то что я этого хотела, но кто пережил развод и чей бывший муж не стремится к общению со своим ребенком, а он вел себя именно так, поймут меня. Но для ребенка ничтожно мало просто играть с новым мужчиной мамы в футбол, покупать дорогие игрушки, чтобы он начал считать его отцом.

Ваня все чаще и чаще спрашивал о Сергее, скучал, с какой-то маниакальностью прятал все те вещи, которые подарил ему папа. Он страдал, а я страдала вместе с ним. И прекрасно понимала, что, как бы Руслан ни старался, он не заменит Ване отца.

– Конечно, помнит, Серёжа. Помнит, несмотря на то, что ты решил не вспоминать о нем почти год, хотя я не ограничивала тебя в общении, и мы решили, что ты будешь забирать его к себе раз в месяц на неделю. Но ты так ни разу и не позвонил.

Сергей тяжело вздохнул, и я услышала, как он чиркнул зажигалкой. Вдруг так отчётливо увидела его самого с сотовым в руках на балконе, как он слегка прищурился от того, что дым попал в глаза. Раньше я могла отобрать у него сигарету и выкинуть, а потом дразнить, что у него нет силы воли бросить.

Были времена беззаботности… они потом исчезли в пелерине повседневности моей ненависти ко всему, что касалось Сергея. Потом меня раздражало буквально всё.

– Я не хотел, чтобы он видел меня таким, – Сергей выдернул меня из воспоминаний.

– А что изменилось сейчас?

– Многое изменилось. Мы можем встретиться?

– С Ваней? Конечно. Ну, не в ближайшие пару недель, но да. Вы можете встретиться, когда у него начнутся каникулы.

– С тобой, Оксана. Я знаю, что ты приехала.

Нахмурилась, чувствуя, как упускаю что-то важное. Например, то, как он может об этом знать, если я никому не говорила и никому не звонила.

– Откуда ты знаешь?

– Я же говорю – очень многое изменилось. Нам надо поговорить, Оксана, и не по телефону.

Я подумала о том, что пригласить его сюда будет безумной идеей. Значит, можно встретится где-нибудь на нейтральной территории. Я же, в конце концов, не под арестом.

– Давай встретимся. Скажи где – я приеду.

– Зачем придумывать разные места – давай на нашем месте. Помнишь его?

Я на секунду отчетливо увидела то самое кафе, где мы с мужем в наши лучшие времена так любили перекусить и просто посидеть вместе. Ностальгия. Даже несмотря на то, что все уже кончено.

– Конечно, помню. Давай там. Во сколько?

– Через час сможешь?

– Да. Смогу.

Я отключила звонок и долго думала, сохранить ли номер в памяти телефона, но так и не сохранила.

Через полчаса я уже сидела в такси и искренне надеялась, что шестерки Руслана не едут за мной по пятам. А в принципе, даже если и едут… Я имею право видеться с отцом моего ребенка. Мне нечего скрывать. Пусть знает об этом. Я с некоторых пор тоже много чего знаю.

За весь этот год я почти не задумывалась о том, что происходит с Сергеем. Я словно кинулась в омут с головой, полностью погруженная в новые чувства, в нового мужчину, которого жаждала всем сердцем. И вдруг сейчас с удивлением поняла, что Сергей мне не безразличен. Вот именно сейчас более трезвым взглядом на все, без сумасшедших эмоций, когда он мешал мне быть с Русланом. Когда являлся серьезным препятствием и раздражителем. Услышала его голос и поняла, что какая-то часть сердца все равно ностальгирует. Что я даже соскучилась по нему и хочу увидеть, что мне не все равно, что с ним, как он живет и как устроился.

И в глубине души даже стало странно, что он уже чужой, что я прожила с человеком семнадцать лет, и вдруг он совершенно больше не связан со мной.

Человек, с которым спала в одной постели, ела вместе на кухне, покупала в наш дом еду. Мы больше не семья, он больше не мой муж. Он мне никто. За эти два года я почти не думала об этом, возможно, потому что не видела и не слышала. Люди не любят чувствовать себя виноватыми. Им это мешает жить, спать, есть. Чувство вины очень тягостное и тяжелое, иногда и вовсе неподъемное. И если раньше я всячески искала себе кучу оправданий, искала в нем кучу всяких изъянов, то сейчас я уже прекрасно понимала, что и сама виновата. Очень сильно виновата перед ним… и все же всегда продолжала себя оправдывать.

Я вышла из такси, оглядываясь по сторонам в поисках бывшего мужа, и когда заметила, не поверила, что это он. Сергей сильно изменился. Словно я вижу кого-то очень сильно похожего, но не его самого. В модном коротком пальто с высоко поднятым воротником, фирменных брюках и туфлях от известного брэнда.

Но больше всего поразил он сам, словно вдруг из того невзрачного, серого человечка, который таскался по выходным на рыбалку в старой куртке и стоптанных кроссовках, а по вечерам ходил по дому в семейных трусах, он превратился в стильного мужчину. И я была рада видеть его именно таким, ведь мое воображение рисовало мне его опустившимся, спивающимся, заросшим и в очередной раз забывшим сходить в парикмахерскую. Где-то в глубине души стало обидно, что, когда мы были вместе, таких метаморфоз не происходило. От этого Сергея пахло дорогим парфюмом, и его новая прическа очень ему шла. Я посмотрела ему в глаза и снова почувствовала вот это самое в груди – ёк. Глаза такие родные. В уголках морщинки знакомые, и на лбу шрам еще с юности. Только в нем появилась какая-то холодность, ощутимая почти физически. Наверное, так и должно быть. Мы ведь теперь совершенно чужие, несмотря на общие воспоминания и общего ребенка. Он больше не должен казаться мне близким и понятным.

– Развод тебе к лицу, – улыбнулась я, но Сергей не улыбнулся.

– Тебе тоже, – серьёзно сказал он, – ну что, идем?

Я кивнула и вдруг поймала себя на совершенно идиотской мысли, что чуть не взяла его под руку, как когда-то. Поистине, человек соткан из условных рефлексов и еще долго помнит то, к чему привыкал годами. Оказывается, нам далеко не всегда трудно отказаться от самого человека, нам трудно отказаться и от того мира, который он создает вокруг нас. От вибрации его голоса, от слов, которые он говорит почти каждый день, и мы со временем понимаем, что тоже ими заразились, от наших общих воспоминаний. От того, что мы создавали вместе. Я отказалась и теперь понимала, что в какой-то мере скучаю по всему этому. Наверное, это ненормально, но да, скучаю. Это все равно что приехать в район, в котором жили в детстве, и пройтись по знакомым улицам, даже если уже твердо не намерен там жить… а ведь всегда пульсирует мысль, что именно там было когда-то хорошо или пусть даже и не было, но все равно тянет.

Мы зашли в скромное кафе, и я не сдержала улыбки – как здесь все изменилось и в то же время осталось прежним, и мы сели за тот же столик, что и много лет назад.

– Мы последний раз были здесь еще до рождения Вани, – тихо сказала я и подумала о том, что потом он больше не находил на это ни времени, ни денег. И вдруг спросила саму себя: «А Руслан находит?» Сейчас, спустя два года, все так, как и было вначале? И не захотела себе ответить. Нам не всегда нравятся те ответы, что мы даем про себя на свои же вопросы, а ведь иногда они самые правдивые.

Сергей помог мне снять пальто, повесил на спинку стула и сел напротив. На какие-то минуты повисла пауза, и когда к нам подошел официант, я все еще рассматривала его и не понимала, почему раньше он казался мне таким в доску простым, а теперь почему-то кажется, будто я и не знала его никогда. Или я в совместной жизни привыкла видеть его в целом, не замечать мелочей. Я где-то читала, что, когда мы видим каждый день одну и ту же картинку, наш мозг запоминает ее, и в следующий раз он не прикладывает усилий, чтобы рассмотреть, – он выдает старую. И так снова и снова. Например, я забыла, что у него очень глубокий взгляд и что ему всегда шла легкая щетина, забыла, что мне нравилась горбинка на носу и густые волосы, которые он раньше либо очень коротко стриг, либо забывал о парикмахерской совершенно, но ведь были времена, когда мне нравилось в нем все.

– Ну как ты? Где сейчас? – спросила я, обнимая пальцами чашку кофе, согревая руки.

– Устроился в компанию Лешакова Дмитрия Олеговича.

Я резко вскинула голову и встретилась с ним взглядом – ожидает реакции.

– Да, того самого, на чьей дочери женат твой Руслан.

Взгляд Сергея остался непроницаемым, а я почувствовала, как от напряжения вдруг затекла спина. Только суметь скрыть это напряжение от него. Впрочем, он никогда не умел меня чувствовать, вряд ли почувствует и сейчас. Как быстро начал разговор. Отрезвил от воспоминаний и вернул в реальность, где я променяла семью на человека, который два года водил меня за нос. Показывает мне, что знает об этом.

– И как на новом рабочем месте?

Всем своим видом давая понять, что его осведомленность не сбивает меня с толку и я сама прекрасно обо всем знаю.

– Ты мне лучше скажи – оно стоило того, Оксана? Разбить нашу семью, чтобы даже не построить новую? – откинулся на спинку стула и постучал зажигалкой по столешнице, поворачивая ее в пальцах, – обручальное кольцо так и не снял.

– Так, значит, вот о чем мы должны поговорить? Если так, то я не намерена это обсуждать с тобой. Я осведомлена обо всем, что касается Руслана, и как-нибудь сама разберусь в своей личной жизни.

– Ты до сих пор в ней не разобралась, Оксана. А твоя жизнь касается и меня, потому что у нас сын и твой… – он подыскивал нужное слово намеренно долго, чтобы унизить, а я понимала, что таки да, таки я его не знаю. Не знаю Сергея таким. Он раньше не был способен ударить побольнее.

– Руслан ставит под угрозу не только свою собственную жизнь, но и жизнь нашего сына тоже, а это уже касается и меня.

Я медленно сделала глоток из чашки.

– И что? Если ты думаешь, что сообщил мне какую-то особо секретную информацию, – то ты ошибаешься, Сергей. Когда я уезжала в Валенсию, ты дал на это согласие и отпустил со мной Ваню.

– Я думал, ты будешь счастлива! Я думал, Оксана, что ты побудешь там одна и вернешься. И никто тогда не знал, что твой… Что Он жив.

– Теперь довольно поздно думать об этом, ты не находишь? Мы все решим. Все проблемы. И я не хочу обсуждать Руслана с тобой. Я вообще не понимаю, что ты хочешь мне этим сказать.

– Конечно… не хочешь. Ведь так больно разочаровываться в ком-то, кому всецело доверял, а оказалось, что тебе просто долгое время лгали. Я прекрасно тебя понимаю.

Я отвернулась к окну и смотрела, как по лужам моросит мелкий дождь. Ударил снова. Метко. Прав. Заслужила.

– Ты в курсе всех дел Руслана? Знаешь, что вообще происходит?

Я уверенно посмотрела Сергею в глаза:

– Конечно.

– В таком случае ты должна знать, что его компания на грани банкротства, что отец оставил массу долгов после себя, и эти кредиты выбивают из Руслана и скоро начнут требовать иными методами.

– Я думаю, он справится с любой проблемой, – уверенно ответила я, потому что именно в этом действительно не сомневалась.

– Не уверен.

– Зачем ты меня позвал? Рассказать о том, что ты все знаешь? Молодец. Я восхищена твоей осведомленностью. Или затем, чтобы принизить меня? Так это не так просто сделать. Я знаю обо всем, что касается Руслана, и что бы он ни сделал – это на наше с детьми благо.

– Ты сама-то себе веришь? Такая взрослая и такая наивная. Я бы все же несколько раз подумал, прежде чем доверять человеку, который спит с тобой, а на людях появляется с совершенно другой женщиной, а тебя скрывает от всех. Но это твой выбор.

– Например, где появляется? – спросила я и отодвинула от себя чашку.

– Например, на банкете в честь немецких предпринимателей, которые приехали заключить с ним сделку. Ведь он должен быть там со своей парой, но это явно не ты, Оксана! Я так понимаю, что об этом ты не знала.

– Знала, – эхом повторила я, а сердце ухнуло вниз.

– Значит, знала и о том, что если они заключат договор, то им обоим придется уехать на время в Германию?

Я вдруг резко посмотрела на Сергея.

– К чему все это? Унизить Руслана в моих глазах, очернить, посеять сомнения? Зависть и ревность?

– Сомнения? Шутишь? Конечно, никаких сомнений – ты безумно любима женатым мужиком, и ему хватает бабла содержать вас обеих. Считай это чем хочешь, но он воспитывает моего сына как ни крути… а Ваня знает, что у Руслана другая женщина?

Я вскочила со стула и принялась лихорадочно надевать пальто.

– Я больше не намерена говорить об этом.

Но Сергей вдруг схватил меня за руку и сильно сжал.

– Оксана, я не для этого тебя позвал. Это скорее отголоски эмоций. Я просто хочу, чтоб ты знала – Руслан не говорит тебе всей правды, и вам угрожает опасность. Понимаешь? Не только ему, а вам всем!

Можно подумать, я этого не знаю. Знаю. Отлично знаю, и не надо бить меня этим снова и снова.

– Сергей, что ты хочешь от меня услышать?

Он усмехнулся вдруг совсем иначе, с какой-то горечью.

– То, что я хочу услышать, ты мне уже никогда не скажешь. Я просто хочу, чтобы ты очнулась немного от своего помутнения рассудка и поняла, что мир не вертится вокруг твоей страсти, чтобы подумала и о сыне. О дочери своей.

– Бессмысленный разговор, Сергей.

– Вижу, что бессмысленный, Оксана. Просто, когда он обретет для тебя смысл, может быть уже поздно.

– Я позвоню тебе сама, когда буду в Валенсии, и дам тебе поговорить с Ваней. Рада была увидеть тебя снова, Сергей.

Вышла из кафе и направилась к такси, стоящим в ряд вдоль тротуара.

10 глава

Я должна была увидеть это своими глазами, увидеть, чтобы принять то самое окончательное решение, после которого уже ничего не станет прежним. Дойти до той точки невозврата, где сама себе смогу сказать – ХВАТИТ. Наигралась в любовь, в криминал, в великую страсть. И дело не в ревности, нет. Она второстепенна. Я бы ревновала его к любой женщине, которая строит ему глазки. Ревность, как и любовь, имеет самые разные оттенки. Этот оттенок грязный, отдающий гнилью, замешанный на лжи, на предательстве, на маскараде и попытках сделать из меня идиотку. Я не маленькая девочка, не взбалмошный подросток с чувством вселенского максимализма. Нет. Я бы на многое могла закрыть глаза в силу возраста и опыта, я бы даже могла простить мелкую интрижку. Как бы это унизительно ни звучало, но с возрастом становишься умнее, терпимее, думаешь не только о собственной гордыне. Есть и иные ценности. И я думала об этом все время. Я копалась в себе. Только понимала, что это не просто интрижка и это даже не измена – это долговременная непрекращающаяся ложь. В глаза. Цинично. Другой мир, другая жизнь, друзья, партнеры. Никто не знает о моем существовании, о том, что у него есть дочь. Я – это какой-то маленький мирок, спрятанный от всех, то ли потому что стыдно, то ли потому что настолько несущественно для самого Царева Руслана. Не престижно, не модно. Лариса Лешакова с внешностью модели, с богатым папой, связями намного выгодней смотрится с молодым бизнесменом, чем тетка под сорок, полностью от него зависящая. Но зачем-то я ведь ему нужна. И он продолжает мне лгать – вот от чего больно. Как смотреть на него теперь? Как верить словам? Если каждое вызывает сомнение. Если хочется проверить, если больше не можешь положиться на человека. Вот, что страшно. Можно простить все… Но как дальше жить с этим? Я не уверена, что смогу. Эта жизнь превратится в ад, в вечное недоверие, проверку телефонных звонков, переписок, подозрения, если задержался на час. Так можно сойти с ума.

Вот чего я не хотела бы себе и нам. И если трезво смотреть со стороны – это и есть конец. Не злость, не обида, не ревность – а потеря доверия.

Я приехала на квартиру и сбросила все вещи возле порога, так и пошла голая в комнату – распахнула шкаф. На последнее свидание обычно надевают все самое красивое, и я выбрала то платье, которое Руслан любил больше всего, которое выбирал для меня в Валенсии, когда мы отмечали наши совместные два года. Темно-бордовое, до колен, с откровенными разрезами по бокам и полностью открытым верхом. Без единого украшения или рисунка, прямое и строгое, но оно и само по себе было слишком роскошным, чтобы чем-то его украшать. Распустила волосы, накрасилась и долго смотрела на свое отражение, понимая, что внутри зарождается мерзкий страх разочароваться окончательно, появляется желание спрятаться, укрыться, не знать, и я начинаю себя ненавидеть за него, презирать. Если я способна закрыть глаза сейчас, то потом мне придется их закрывать всегда и на все. Лучше остаться одной, чем ненавидеть и себя, и его.

Решительно взяла сотовый и набрала одного из ребят Руслана, готовая к тому, что, скорее всего, ничего не выйдет и придется искать другие способы узнать, где проходит этот проклятый банкет, но мне повезло. Иногда, когда ты всеми силами хочешь, чтобы хоть что-то тебя остановило, то словно вопреки всему у тебя получается все с первого раза, и тебя несет в самую пропасть без единого препятствия. Мне и адрес назвали, и предложили подвезти, а я даже и не отказалась, мне было наплевать, что скорее всего этот дурачок получит от Руслана по голове, а возможно, и вовсе недосчитается зубов. Какая мне разница. Я уже не могла свернуть – мне нужно было увидеть. Я была просто обязана решить для себя.

Артём приехал за мной через десять минут, и пока я ждала внизу, а потом и ехала по улицам города, я снова и снова прокручивала в голове слова Сергея и понимала, что всё это время никогда не задумывалась о том, что бросила на алтарь этой любви буквально всё. Свою прошлую жизнь, стабильность, благополучие Вани, карьеру. Неужели напрасно? Неужели меня так виртуозно обманывали и пользовались мною, как вещью, как удобной и всепрощающей идиоткой, готовой закрывать глаза на его отъезды, на ложь, на постоянное отсутствие и наивно верившей, что она единственная.

Артём припарковался у огромного банкетного зала с зеркальными окнами, роскошным центральным входом, возле которого кишели репортеры. Я вышла из автомобиля и, медленно выдохнув, поднялась по лестнице, мысленно надеясь, что у меня не попросят приглашение. Конечно же, напрасно – у каждого из гостей в руках была золотистая именная карточка, и я замялась у резных поручней, беспомощно оглядываясь по сторонам, пока вдруг меня не взяли под руку.

– Я знал, что ты захочешь проверить. Могу провести.

Медленно подняла глаза на Сергея. При полном параде. Снова не похож на себя. Словно вижу его впервые. Только нет больше мыслей о том, что мог и раньше так. Они испарились. Сейчас мне было не до этого – не до оценки того, как выглядит бывший муж. Я думала лишь о том, что через какие-то считаные минуты я буду собирать себя по кусочкам.

– Конечно, знал. Для этого и рассказал. Удивляешь меня – никогда не думала, что ты умеешь продумывать шаги наперед.

– Я и сам не думал. Оказывается, я много чего умею, Оксана. Ну, так как? Идем? Или побоишься? Устроит дома скандал? Теперь он приревнует ко мне?

Бросил мне вызов. Бояться? Нет, мне уже нечего бояться. Кажется, весь страх остался за порогом нашей квартиры, когда я вышла в твердой решимости рвать все с мясом или поверить и успокоиться наконец-то. А еще вот это – пусть увидит с Сергеем. Пусть поймет, как это больно – знать, что тебя променяли на другого.

– Идём, – он подставил локоть, и я оперлась на него, поднимаясь по ступеням.

Когда вошли в залу, наполненную людьми, я убрала руку и поблагодарила Сергея.

– Когда достаточно убедишься – набери меня, я отвезу тебя домой.

– Я сама доеду, Сережа. Спасибо за беспокойство и спасибо, что провел.

Усмехнулся, пригладил волосы:

– Не стоит благодарности. Я же знал, что ты приедешь.

И ушел в глубь залы, оставив меня одну. Я недолго искала Руслана взглядом – он был слишком заметным среди толпы хозяев вечера. Слишком заметным всегда, притягивающим взгляды, внимание женщин. В элегантном костюме с расстегнутым темно-синим пиджаком и небрежно распахнутым воротом голубой рубашки. С этим беспорядком на голове и слегка поднятыми к локтям рукавами пиджака, так что видны его татуировки, уползающие под манжеты рубашки. Сильные руки, которые завораживают мужественностью. Развязный, наглый, отрицающий все правила и дресс-код любого заведения. Именно живой, по сравнению с другими гостями, закупоренными в чуть ли не смокинги и бабочки. Лариса держала его под руку и о чем-то мило говорила с гостями, а он, чуть нахмурившись, слушал, что ему рассказывает, по-видимому, тесть. Все это время Лариса висела на Русе, как на вешалке. Льнула, что-то шептала на ухо, снимала воображаемые пылинки с пиджака. Их фотографировали, а она позировала, такая счастливая, что мне хотелось подойти и плюнуть ей в лицо. И когда Руслан поцеловал её в губы, я слегка пошатнулась, чувствуя, как пересохло в горле. Я не слышала поздравлений, которые произносили в микрофон, я даже вообще не поняла, в честь чего затеяли этот банкет, просто с каждой секундой осознавала, что точка невозврата все же пройдена. Я в эпицентре этой точки с обратным отсчетом в висках. Пока не выстрелило адреналином прямо в сердце – Сергей не обманул, один из немцев сказал о своем приглашении для супругов в Германию, где он с удовольствием примет их у себя дома, и они вместе перережут красную ленточку в новом филиале концерна. Лариса пищала и хлопала в ладоши, целуя Руслана в щеку, а он прижимал ее к себе и улыбался. Интересно, он рассчитывал отправить меня в Валенсию, а потом из Германии звонить и говорить, что решает свои проблемы и скоро будет дома, пока эта сука делает ему минет в роскошном особняке этого лощеного немца, который лыбится во все свои тридцать шесть?

– Хочешь, познакомлю со всей компанией, а, Оксана? Или все же домой? Да так, чтоб никто не заметил?

Не обернулась, сжимая руки в кулаки и продолжая смотреть, как Лариса поправляет лямки серебристого платья и что-то шепчет Руслану на ухо.

– Познакомь, – неожиданно для себя, впиваясь ногтями в ладонь. Пусть познакомит, хочу посмотреть ему в глаза, когда поймет, что я все знаю. Знаю, как водит меня за нос. «Я нигде с ней не бываю. Я месяцами ее не вижу».

А сам от меня к ней, а от нее ко мне.

– Обязательно, вот перестанешь дрожать от злости, и познакомлю. А пока выпей шампанского и расслабься.

Я повернулась к Сергею в надежде увидеть триумфальную улыбку, но он не улыбался, а внимательно смотрел мне в глаза. И мне стыдно. Нет, не потому что так поступила с ним, а потому что он последний, кто должен был наблюдать все это.

– Наслаждаешься?

– Чем? Тем, как разбиваются твои иллюзии? Нет. Мне это ничего не даст. Сожалею.

– Не смей меня жалеть, – сказала и самой стало противно.

– Мне не тебя жаль. Мне жаль, что ВОТ ЭТО испортило нам жизнь. Обоим.

Протянул мне бокал.

– Жизнь нам испортило не ВОТ ЭТО, а отсутствие той самой жизни в принципе. Сила инерции иссякла, и толкать стало некому: я больше не хотела, а ты вообще покорился силе притяжения дивана и рыболовной сижи. Кстати, как рыбалка? Друзья?

Стиснул челюсти, а я снова посмотрела на Руслана с Ларисой, а перед глазами она в его объятиях, в постели, на столе, на полу извивается под ним, запрокинув голову, и у меня в груди дерет с такой силой, что хочется заорать.

– Ты тоже умеешь больно ударить, Оксана.

– Видишь, иногда все же полезно изучать не телевизор и газету, а свою женщину. Чтоб знать все, на что она способна, – то ли ему сказала, то ли Руслану. Потому что все еще смотрела на них с Ларисой.

– Если бы она не строила из себя ханжу и не симулировала оргазмы, то была бы интереснее телевизора и газеты.

Я усмехнулась и посмотрела ему в лицо. Это упреки? Сейчас? Когда смысл в этом равен нулю?

– Надо было стараться лучше, чтоб не симулировала. Хватит. Это уже давно не имеет никакого значения – ни мои оргазмы, ни твой телевизор, ни твоя рыбалка и друзья. Мне это не интересно больше, Сережа. И изменить ничего нельзя, да и не надо. Так что не маши кулаками вхолостую. А давай, знакомь, раз предложил. Ты ж все это предвидел. Доиграй свою партию до конца.

Меня слегка потряхивало, и я буквально вцепилась в руку Сергея, когда он провел меня к хозяевам банкета. Нас не сразу заметили – Лешаков был увлечен беседой с немцами, а Руслан смотрел в глубь залы, потягивая то ли виски, то ли коньяк. Правда, Лариса сразу отсканировала меня с ног до головы, и я не сомневалась, что она меня узнала, потому что побледнела и сжала челюсти. Значит, все же ей обо мне известно так же, как и мне о ней. Но даже это не утешает, а наоборот, заставляет внутренне сжаться от ярости.

Первым нас заметил тесть Руслана и буквально расплылся в улыбке. Мерзкий тип. Иногда лицемеров видно за версту, особенно по глазам – маска улыбается, а глаза нет, они либо равнодушны, либо полны ненависти.

– Ого, какие гости! Сергей, да ты не один! Я думал, не придёшь. Ты ж сказал: дела, работа.

– Ну, какие дела, когда само начальство зовет на банкет. Грех отказываться. Да и женщина согласилась со мной пойти, а в приглашении имелась такая опция, Дмитрий Олегович.

– И я рад, что она имелась. Познакомь нас со спутницей. Что за необычайно красивую незнакомку ты привел с собой сегодня? А говорил, что затворник, и это не по твоей части… Кто же она, таинственная женщина Сергея Новикова?

– Это моя… моя жена – Оксана.

Я замерла и словно полетела в пропасть от неожиданности. Сергей это сделал либо намеренно, либо по привычке, но я действительно не ожидала, что он так скажет. Знаю, что Руслан обернулся резко, но мне показалось, это было настолько медленно, что каждая доля секунды выбивала из меня дыхание.

Когда его взгляд остановился на мне, в его руке треснул бокал. Тут же подлетел официант, закудахтала Лариса, а он оттолкнул официанта с салфеткой и сбросил руку Ларисы, продолжая сверлить меня взглядом, и я видела, как его глаза наливаются кровью. Слегка склонила голову и улыбнулась, чуть прищурившись.

Не нравится? А мне по фиг, что тебе не нравится. Мне тоже много чего не нравилось. И я больше не собираюсь считаться с тобой, как и ты со мной! И какая-то часть меня понимала, что все же не стоило этого делать… Та самая, которая все же его знала… та самая, которая, как дьявол, толкала меня именно на этот поступок. Из ярости и отчаяния.

– А я вижу, вы знакомы? – пропел Лешаков. – Когда ты уже успел познакомить свою жену с Русланом и Ларисой?

– Еще как знакомы, – Руслан вдруг схватил меня под руку и потащил к выходу на лестницу, – пошли, поближе познакомимся, ЕГО жена Оксана.

– Руслааан! – писклявый голос Ларисы вслед и удивленное хмыканье Лешакова.

Этого не предвидела даже я. Что угодно, но только не то, что вот так, при всех, при Ларисе своей и тесте, при всех этих журналистах и репортерах. Я попыталась вырваться, но он сжал пальцы сильнее. Вытащил меня в коридор и толкнул к стене с такой силой, что я ударилась головой и тихо всхлипнула. Руслан тут же впечатал кулаком возле моего лица так, что слегка осыпалась краска со стены, а у меня потемнело перед глазами.

– Это что? Это гребаная месть? Что это за херня, мать твою?

– Это то, что я не идиотка и все знаю! Это то, что я хотела, чтобы и ты понял – я все знаю! Не надо делать из меня дуру!

– А ты и есть дура!

Хотела вырваться, но Руслан сильно тряхнул меня за плечи, впечатывая обратно:

– Стой на месте! Ты когда с ним успела, а? Вчера? Позавчера? Вот зачем приезд и игра в «не верю», да? Все до банального просто? К нему приехала?

– А ты с ней когда? До меня или после? А может, в промежутках?

– Да насрать, когда, если ты уже успела настолько пообщаться, что он тебя по банкетам таскает!

Я выдохнула, понимая, что еще никогда не видела его в такой ярости. Точнее, видела, но не по отношению ко мне. Он словно слетел с тормозов, и у меня запульсировало в висках «бешеный»… Он же бешеный и на моих глазах человека расстрелял. Я на секунду забыла, кто такой Руслан Царев.

– Лучшая защита – нападение? – я уперлась руками ему в плечи. – Когда ты собирался сказать о Германии? Что еще за лапшу ты собирался навешать мне на уши? Убери руки, Руслан, это конец.

– Нееет. Это начало! Конец будет, когда я решу, что это конец!

– Не решишь, потому что я уже все решила. Ухожу от тебя. Понятно? Я ухожу от тебя! Именно поэтому я позволила себе…

Он не дал мне договорить, а влепил пощечину с такой силой, что голова склонилась к плечу.

– Позволила, да? Уже позволила? Когда успела только? У меня в квартире? Или к нему сгоняла?

От неожиданности из глаз брызнули слезы, и я зажала щеку ладонью. Во рту появился солоноватый привкус крови.

– Не трогай её!

Голос Сергея словно вырванная чека из гранаты, и я уже вижу, как Рус развернулся со сжатыми кулаками, продолжая одной рукой вдавливать меня в стену.

– Исчезни! Пошел на хрен отсюда! Закрой дверь с той стороны!

Снова повернулся ко мне, и я понимаю, что он не в себе, потому что с такой силой сжимает челюсти, что я слышу скрежет его зубов.

– Позволила, пока я вытаскиваю нас из дерьма? Позволила, пока я себе не позволял на хрен насильно вытолкать тебя в Валенсию? Пока я не позволял себе с тобой обращаться, как с надоедливой, ревнивой дурой, которой ты вдруг стала?

– Оставь ее в покое, сопляк!

Руслан даже не повернулся к Сергею, только повел плечом, показывая раздражение, но я инстинктивно чувствовала, что еще одно слово от Сергея, и Руслан переключится на него.

– Сергей, уходи. Мы сами разберемся. Уходи, пожалуйста! – крикнула я, глядя в глаза Руслану.

– Ну что, увидела? Убедилась? Что теперь? К нему, да? Прости, любимый, я виновата, прими меня назад, я больше не буду ни с кем трахаться? Натрахалась? Насосалась и домой к лоху своему?

Снова удар у моего лица, а я зажмурилась, чувствуя, как трясет всю от ужаса и от понимания, что – да, не знаю его, не знаю, на что способен в ярости, а он словно на какой-то грани и вот-вот сорвется.

– Отвали от нее!

Сергей, видимо, схватил Руслана за плечо, но тот обернулся и первым же ударом опрокинул соперника на колени. Я смотрела расширенными глазами, как они дерутся, а точнее, как Руслан бьет Сергея в живот и головой о стену. Без остановки, как на одной ноте. Секунда – удар. Стало страшно. Бросилась к Руслану, пытаясь оттащить.

– Не надо! Не надо, Руслан. Он просто провел меня в зал! Прекрати! Не трогай! Ты убьешь его!

Он обернулся и посмотрел на меня сумасшедшим взглядом, отшвырнул Сергея к лестнице.

– Убью, но не его, а тебя.

Выбежали люди, ошарашенные немцы, администрация банкетного зала. Я всхлипнула, прижимая руку к горящей щеке и глядя, как Сергей поднимается с колен, сплевывая кровь. Руслан схватил меня за локоть и потащил за собой по лестнице.

– Не прикасайся ко мне! Ты ненормальный! Я не пойду с тобой никуда! Я поеду в гостиницу. Я не хочу идти с тобой сейчас!

– Мне по хрен, чего ты хочешь! Пошла в машину! Хотела сюда приехать? Теперь расхлебывай!

Я слышала, как вслед нам щелкают фотокамеры, как перешептываются люди, как кто-то просит вызвать скорую Сергею.

11 глава

Он молчал всю дорогу, только скорость набрал дикую и музыку во всю мощь, так что уши закладывало. Я смотрела на его профиль, на сжатые челюсти, а перед глазами Руслан два года назад, тоже вот так за рулем… Рассказывает про тигра на запястье. И не знаю, когда ближе был ко мне – тогда или сейчас. Вижу, как нервничает, как руль сильно сжимает, а мне плакать хочется, что все вот так, что не могу принять, не могу понять и уже где-то там в глубине чувствую, что мы ломаемся в этот момент, а остановить процесс уже не могу.

К дому подкатил, скрипя покрышками припарковался. Смотрит в лобовое стекло, играя желваками, потом ко мне повернулся. Думала скажет что-то, но нет, дернул мой ремень безопасности, вытащил из машины и все так же молча повел за собой. Я уже не сопротивлялась, словно механизм ненависти застыл на эти минуты, словно внутри уже произошел надрыв, а это дрожание струн – последнее и жалкое.

Когда вышли из лифта, где он просто смотрел мне в глаза, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, вдруг обхватил мое лицо пятерней, наклонился к губам. Не целует, только смотрит, словно оттягивая момент безумия, а потом вдруг спиной к себе развернул и к двери входной прижал.

– И что именно позволила? Вот это позволила? – задрал платье на бедра, а я понимаю, что не могу и не хочу вот так. Только не насильно, только не с такой злостью. Попыталась вырваться, но он сильнее придавил за затылок, а сам трусики в сторону отодвигает и гладит пальцами по дрожащей промежности.

– Ты меня изнутри убиваешь этим, понимаешь? Ты меня наизнанку… недоверием… играми какими-то… Почему, мать твою, а?

Другой рукой отпирая замок, тяжело дыша в затылок, втолкнул в квартиру и захлопнул за нами дверь, пошел на меня, на ходу сбрасывая пиджак, расстегивая рубашку.

– Нет! Уходи, пожалуйста! Я не хочу вот так. Уходи, Руслан.

– Уйду! – сквозь зубы, срывая ремень из штанов и отбрасывая в сторону. – Скоро уйду, не переживай. Если так сильно хочешь, чтоб ушел, уйду… Позже.

А я смотрю на него и понимаю, что вместе с яростью и страхом по венам потрескивает ток возбуждения, адреналин вместе с бешеным вожделением от его сумасшедшего взгляда. Еще шаг ко мне, а я назад. Отступая, пока не уперлась спиной в кресло.

– Не трогай!

А сама дрожу только от понимания, что он так близко, и от запаха его, и от жара, который исходит от его торса без рубашки, и у меня голова кружится. Такая голодная на него. Измученная. Понимая, что нельзя уступать, понимая, что гнать надо, вот сейчас, пока не упала в своих глазах еще ниже.

Разодрал платье до пояса, тяжело дыша и глядя на мою грудь, а я вцепилась пальцами в спинку кресла. Сжал обеими руками сильно, больно, дразня большими пальцами соски.

– И не думал трогать. Я тебя трахать буду. Ласкать. Сжимать до синяков и трахать.

От этих слов по коже ознобом сумасшествие и ненависть к себе яростная за то, что хочу его, за то, что может управлять, вести, дразнить. За то, что голод этот пробуждает адский, невыносимый с привкусом горечи и соли.

– Не хочу тебя! Убирайся! – упираясь руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

Не слышит, смотрит на губы, а потом сильно на плечи надавил, заставляя опуститься на колени.

– А я хочу тебя! Твой рот, твое тело, твои крики! Давай, любимая, на прощание порадуй. Ты же свободы хочешь? Заслужи свою свободу.

Одной рукой за ширинку, дергая змейку вниз, а другой уже волосы мои на ладонь наматывает, привлекая к себе, и я задыхаюсь от понимания, что могу сопротивляться, могу кричать и царапаться, но я не хочу этого. Не могу отталкивать. Слабая и безвольная. Всегда с ним. Я его хочу… вот такого злого и ненавистного, чужого, провонявшегося своими шлюхами, сукой женой и ложью. Хочу до дикости, до унизительной дрожи в коленках, чтобы потом ненавидеть и презирать себя за это, кусая подушку, когда он уйдет, и я почему-то понимала, что уйдет. Этой ночью… а может, и навсегда.

А потом его член у меня во рту, и уносит безжалостно, в безоговорочной капитуляции от вкуса на языке, от запаха его терпкого, от толчков безжалостных, его хриплого стона, когда приняла глубже, уже цепляясь пальцами за бедра, впиваясь в ягодицы, лаская и ненавидя нас обоих за это. Я – животное, и он – животное. Потому что насилует мой рот грубо, до самого горла, а я слышу собственные стоны и чувствую, как становится влажно между ног. Потому что раньше никогда так не было, потому что был резким, но нежным, а сейчас бешеный от похоти и ярости, а я в унисон, как настроенная на него радиоволна. В любой тональности, с разным звучанием и никогда вразнобой. Даже вот так – до дикости жестко. Почувствовала капли смазки на языке, и дрожь предвкушения вдоль позвоночника от триумфа, от желания попробовать его агонию на вкус.

Но он оторвал от себя, толкнул на ковер, опрокидывая на спину, подтягивая к себе за лодыжки. Пытаюсь свести ноги вместе, но Руслан разводит их снова в стороны, придавил к полу за горло и скользит пальцами по внутренней стороне бедра.

– Не хочешь? Убираться? Сейчас?

И я быстро киваю, цепляясь за его запястье, а он резко – сразу двумя пальцами внутрь пульсирующего лона, а сам в глаза смотрит, а я не могу сдержать стон от проникновения, сильно сжимая ноги вместе.

– Вижу… не хочешь, чувствую. А ты? – толчок, и я снова в попытке спрятаться, свести бедра, но он пригвоздил к полу, не давая пошевелиться. – Чувствуешь, как ты меня не хочешь? – и все быстрее толчки, резче, безжалостней, продолжая смотреть в глаза.

Да, чувствую, черт бы тебя подрал, чувствую и пальцы твои в себе, и взгляд твой дикий, и как внутри зарождается безумие, тоже чувствую.

– И так чувствуешь? – выскальзывая из мокрого лона, заставляя сократиться в поиске ласки и уже изогнуться, когда сжимает клитор, растирает быстро, ритмично, лишая и силы воли, и возможности сопротивляться, заставляя двигать бедрами навстречу. – Чувствуешь, как я тебя трахаю пальцами, а ты течешь на них и стонешь? А потом будешь кричать, когда я начну двигать ими быстрее… вот так.

О Господи! И я уже не знаю, что сильнее сводит с ума – эта насильственная ласка или его слова, которыми он тоже меня трахает, или взгляд сосредоточенных, злых и голодных глаз, которым проникает в меня, удерживая мой собственный на поверхности урагана.

– Скажи, что не хочешь меня, – а у меня глаза закатываются, низ живота сводит судорогой и спазмами приближающегося оргазма, а он не останавливается, тараня мою плоть то грубыми толчками, то растягивая и лаская изнутри, безошибочно зная, как, пока не кричу, изгибаясь под ним, захлебываясь в наслаждении. Чувствую, как нависает надо мной и одним рывком заполняет полностью. Слышу низкий стон и закрываю глаза в удовольствии, его голос эхом под кожей, дразня каждый нерв на теле, а Руслан набрасывается на мой рот, кусая губы, подхватывая меня под ягодицы и проникая глубже членом, целуя, как одержимый, сплетая язык с моим языком, не давая вздохнуть.

– Скажи, что не хочешь, Оксана, давай, солги. Как всегда, обмани нас обоих, себя, меня. Ну же – лги! – продолжая целовать и врываться в мое тело в каком-то остервенении, в яростном желании унизить, доказать, что хочу его, доказать, что зависима от него, от секса нашего бешеного, от голоса его, от слов пошлых.

– Не хочу, – рыданием, выгибаясь навстречу, подставляя соски жадным поцелуям, впиваясь ногтями ему в плечи, – не хочууу так. Не хочуу!

– А как? – не переставая двигаться, сливаясь со мной каплями пота и биением тела о тело, грязными звуками дикого секса и укусами за шею и мочку уха, придавливая сильнее к полу, поднимая мои ноги выше, сжимая под коленями, то выходя полностью, то врываясь так глубоко, что меня подбрасывает от чувства наполненности, а глаза закатываются в безумном наслаждении.

– Не таааак, – и я снова сокращаюсь под ним, содрогаясь в ненавистном экстазе в раболепном подчинении ударам его тела, такая жалкая и покорная.

– Тааак, – подхлестывая мой оргазм, – именно тааак. Дааа! Громче! Кричи громче!

И я кричу, потому что это невыносимо остро, ярко до ослепительных вспышек перед глазами, до оголенных нервов и поджимающихся пальцев, до бьющейся о пол головы, когда запрокинула ее в диком крике удовольствия, до царапин на его груди и ощущения, как изливается в меня, как стонет в унисон, двигаясь резче и жестче, а я сжимаю его оргазм отголосками моего собственного сильно, до боли внизу живота. Пока не рухнул на меня обессиленный… тяжело дыша мне в шею, вздрагивая, когда я все еще слегка сжимаю его изнутри.

Отдышался, встал, застегивая ширинку, подхватывая рубашку с пола.

– А вот теперь ухожу. Как и обещал.

На ходу одевается, даже не оборачиваясь, только возле двери остановился и отчетливо сказал:

– Уйдешь к нему – убью обоих. Не угрожаю, просто ставлю перед фактом. Чтоб знала.

– Ты меня теперь под замком держать будешь?

– Нет. Зачем? Я тебе все сказал.

– А сам к ней, да? Объяснения давать?

– Объяснения я даю только тебе, но тебя они не устраивают. Значит, теперь без них. Просто прими как должное. Ты – моя, а свое я никогда и никому не отдавал.

– Она – твоя, я – твоя. Как нас много у тебя! Не приходи больше! Не прикасайся ко мне никогда!

Не ответил, подхватил пиджак и вышел за дверь, а я разрыдалась, уткнувшись лицом в ковер.

* * *

Глотнул воздух, а вместо него горечь оседает на легких, как глоток черного кофе без сахара, и кипятком все внутренности обжигает. Знает, что не было у нее с ним ничего, кожей чувствует. В глазах ее видел, что не было. ПОКА. Его с ума сводит, что не доверяет, что ненависть во взгляде плещется вместе со страхом и презрением к себе. Нет, она не так Руслана ненавидит, как себя. Сожалеет, прошлое вспоминает, как ей с тем было. Сравнивает и понимает, что спокойней было, легче, проще, и тянет ее туда. В комфорт. К бывшему. Логично и закономерно. Настолько естественно, что от банальности происходящего хочется о стены лоб до черепа расшибать и биться, биться, пока мозги горячие не вытекут. Хочется вытрясти душу из неё, заставить видеть иначе, понимать его поступки, и не может. Увидел с ним, и показалось, что может задушить её, сжать пальцами тонкую шею и давить, пока она дышать не перестанет. За то, что мысль смогла допустить о том, чтобы уйти, о том, чтобы вот так просто все перечеркнуть.

Дала бы ему время, гребаное время в несколько недель. Он же уже у финиша, пару штрихов – и свободен, но нет, не дает, мешает, сводит с ума. Впервые брал её, и удовольствие отдавало какой-то агонией и предчувствием конца, оно витало в воздухе – ощущение бессилия и какой-то обреченности. Потому что и правда не хотела, по глазам видел, на языке каплями ее пота чувствовал, стонами впитывал, что ДА, мать ее, не хочет. Не телом, душой не хочет. Уходит от него, просачивается сквозь пальцы, и не удержать насильно, как бы ни старался. Теряет. А отпустить, значит пулю себе в висок. Добровольно. Это не любовь – это болезнь какая-то, он и раньше так думал, что чувства к ней больные, нездоровые, что въелась она в него настолько сильно, что, кажется, и жить уже без нее не может.

Иногда думал о ней, и внутри все горит, пылает, дышит. А потом все кажется скоротечным, несбыточным. Слишком счастлив был, чтоб надолго. Отобрал у другого, а удержать не может. Потому что нечем держать, одной любви ей мало. Ей доказательства нужны, как любой женщине, а он пока может только обещаниями кормить.

Сел на бордюр, доставая сигарету, ломая одну за одной, прежде чем прикурил наконец-то. Даже дыма не почувствовал. Сказал, что убьет обоих, и ведь, скорее всего, так и будет, потому что от одной мысли, что с другим она, все тело сводит судорогой и перед глазами чернеет, и красными пятнами ненависть, и ярость с дикой ревностью. Никого так не ревновал, как её, до белой горячки. Когда-то все пальцы о стены сбивал и выл в потолок, напиваясь в хлам. И сейчас выть хочется. Потому что знает – может уйти. Если от того ушла, то чем Руслан лучше? Опыт, бл***ь, уже есть, как уходить и мужиков бросать. Только он не Сергей. Не умеет отпускать – лучше пристрелить сразу, чтоб не сходить с ума.

И только от этих мыслей страшно становится, и сигарета в руке ходуном ходит. Он запутывается, и удавка на шее сжимается все сильнее и сильнее. Лешаков, падла, таки подписал договор с немцами, а значит, припаял, тварь, себя к Русу намертво, потому что Бешеный сам эти гребаные бумаги первым подписывал, еще до гибели отца, потому что теперь если рвать будет с тестем, то этот кусок уже не оторвет – напять лет, бл***ь, повенчаны католическим венчанием.

Лариска тоже, тварь, денег просила – отец перекрыл ей все доходы. А Руслану тупо негде бабки взять. Есть те, что отец оставил, но этого ничтожно мало.

Зазвонил сотовый в руках, достал из кармана и долго на дисплей смотрел, на цифры знакомые. Почему-то страшно стало на кнопку вызова нажать, словно пальцы онемели. Наконец-то ответил. Голос матери Оксаны услышал и вскочил с бордюра, все тело прострелило паникой мгновенно, до того, как слово успела сказать – по спине ледяной пот ручьями и виски дикой болью сдавило. Она кричит, а у него каждое слово внутри ожогами отпечатывается, и скулы сводит от того, что челюсти сжал так, что скрип, и сам слышит.

– Их на машине увезли. Вот так просто на улице забрали. Охранникам пулю в лоб, сразу насмерть, а детей… – она срывалась на рыдания, и он почти ее не слышал, только леденел весь от кончиков пальцев до кончиков волос. – Я не смогла Оксане… не могу я ей, – и снова рыдает, а Руслану кажется, что у него самого сердце на части разрывается, и дышать все труднее и труднее, оседает на асфальт.

– Кто? – вместо голоса сдавленный хрип.

– Не знаю… я в участке. Там ни номеров… ничего. Просто увезли. Средь бела дня. На глазах. Руся… так плакала. Так кричала. Маму звала. Что мне делать? Что делать, Руслан?

Он снова сел на бордюр, задыхаясь, сжимая телефон с такой силой, что пальцы судорогой свело.

– Никто пока не звонил?

– Нет. Я с телефона глаз не свожу… А уже три часа как. Что мне делать?

– Ждать, – все тот же голос – чужой, незнакомый, и лед сковал даже горло. – Они позвонят. Обязательно.

Она говорила что-то еще, а он смотрел в никуда, чувствуя, как пот все катится и катится по спине, а сердце бьется где-то в висках.

– Ждите. Оксане пока не говорите, – а сам понимает, что скажет ей – и потеряет их всех мгновенно. Ничем больше не удержит. Потеряет при любом раскладе, а может, и уже потерял, и от мысли об этом даже кровь в венах леденеет.

Выключил звонок и снова закурил. Вот и посыпались удары, и их следовало ожидать – он суку Лешакова будет убивать очень медленно, кожу с него живьем снимать и мясо на фарш… тоже без наркоза. Пальцы в мясорубку и, проворачивая ручку, впитывать каждый вопль дикой боли. Как его внутренности сейчас каленым железом от понимания, что дети у каких-то ублюдков. Сотовый зазвонил снова, и Руслан автоматически нажал на прием звонка.

– Да! Говори, тварь, я слушаю!

А там запись и голос металлический: «Хочешь, чтоб живые остались – подписывай бумаги и продавай компанию, как тебе велели. Получишь мелких уродов в целости и сохранности. Не подпишешь, мы их на органы продадим, как раз долг вернем твой за убытки. Пару органов тебе на сувениры оставим. Лишних движений не делай, никого не трогай. Ты ведь умный парень, Царев? Понимаешь, да? И расклад такой знаешь. Пока ты в проценте счастливчиков… Думаю, мы понимаем друг друга. Времени тебе неделя. Чтоб легче думалось – послушай».

Он когда плач Руси услышал, стиснул челюсти и стал на колени, прижимаясь лбом к асфальту, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы не заорать.

– Сукиии! Найду – буду рвать зубами. Найду – буду рвать на части.

В сотовом уже давно слышались короткие гудки, а он тихо выл, сжимая волосы скрюченными пальцами. Потому что понимал, что из похищенных детей по статистике выживают лишь несколько процентов, а остальных убивают еще до того, как сделали первый звонок родителям. Он знал, как это работает. Сталкивался, слышал. И эта сделка не исключение – даже если даст им все, что хотят, скорее всего и самого Руслана уберут, и детей. Никто им больше нужен не будет. Бл***дь! Что ж он не подумал о том, что и там достанут, что ж охраны так мало было. И сам понимал, что там мог быть батальон – тот, кто решил это сделать, сделал бы все равно.

Схватил снова сотовый, набирая Серого; тот ответил мгновенно.

– Детей похитили, – выдавил Руслан, – як тебе еду.

– Да ну, на хрен! Кто?!

– Пока не знаю. Только что звонили.

– Деньги?

– Нет, бл***ь, компанию.

– Давай ко мне. Ты трезвый или приехать за тобой?

– Пока да, – понимая, что, если сейчас не выпьет, точно свихнется, – скоро буду.

12 глава

Руслан приехал к дому Серого, припарковался у подъезда и посмотрел на грязное лобовое стекло – по дороге несколько раз чуть в кювет не слетел. И не потому что асфальт скользкий от дождя, а потому что руки ходуном ходят. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал, не сразу из машины вышел, еще несколько минут сидел в полной тишине и слышал, как трещат собственные мозги и по спине продолжает катиться холодный пот, а самого знобит. Лихорадочно думал. Дети наверняка уже не в Валенсии – их вывезли сразу же. Вот почему полиция там сбилась со следа, вывезли, скорее всего, на частном самолете. И это сделал кто-то, кто имел достаточно связей, чтобы провернуть подобное дело. Леший бы сам не потянул. Там точно Ахмед-сука лапу приложил, отмороженный ублюдок. Они вместе все поэтапно продумали, каждый шаг давления, и когда поняли, что Руслан выходит из-под их контроля, сделали ход козырной картой. И все – полное бессилие. Вот что страшно – это полное, безоговорочное бессилие и осознание этого бессилия. Когда-то отец говорил об этом – нельзя им семью иметь и людей любимых. Чем меньше ахиллесовых пят, тем меньше будут бить. Знали твари, как прижать, чтоб даже рыпнуться не мог. Руслан связан по рукам и ногам. Мрази испугались последствий, и они будут, эти последствия, или Бешеный не Бешеный, а лох последний. Но будут потом. Сейчас бы выстоять и детей вернуть. Скорее всего, они уже где-то рядом. При условии, что еще живы… и снова этот звук, сквозь стиснутые зубы, ударяясь лбом о руль. Страшный звук, он изнутри рвет бесконтрольно. И не отпускает. Как гребаным приступом паники, когда мозги на какие-то минуты отключаются, и изнутри ломает так, что хочется орать и надрывать горло. Сам не понял, как Лешего набрал. Тот ответил не сразу, а едва трубку поднял, орать матом начал:

– Мало того что опозорил, ты еще ночью звонишь? Сука, у тебя совесть есть?

– Я звоню, чтоб сказать тебе, гнида, что, если с моими детьми хоть что-то случится, я тебя достану, и ты будешь молить о смерти. Всех достану, и дочь твою – шлюху, и сына – ублюдка конченого. Просто запомни это и обливайся потом по ночам.

– Ты что несешь? Пьяный что ли? Протрезвей сначала!

– Ты меня хорошо слышишь, падла, – я живьем тебя жрать буду. Запомни – живьем.

– Совсем охренел, сопляк. Проспись пойди.

Леший бросил трубку, а Руслан впился в руль пальцами и закрыл глаза. Вот и загнали они его в угол. Да так загнали, что он теперь и выхода из этого угла не видит. Оксане звонить страшно, он не сможет ей сказать вот так. Она с ума сойдет и мешать ему будет действовать, нельзя ей знать. Пусть пока в неведении сидит. Переваривает скандал – пусть ревнует, бесится, но не знает, что происходит на самом деле, а он это решит сам. Только с мыслями надо собраться. Вынырнуть из паники, перестать трястись, да так – что зуб на зуб не попадает, и не думать. Никаких картинок в голове, не представлять себе детей. Отстраниться и просто включить мозги – эмоции потом. Позже. Вернет их, и тогда эмоции. Тогда всех драть на части, каждую суку, которая участвовала в этом деле.

Живы. Они живы. Он не имеет права думать иначе. Те, кто затеял это мероприятие, прекрасно знают, на что он способен, и понимают, что без доказательств того, что дети целы, Бешеный ничего не сделает. Надо успокоиться и взять себя в руки.

Они позвонят еще раз, и тогда Руслан потребует поговорить с детьми.

Вышел из тачки, даже не закрыл. Взбежал по лестнице и едва поднес руку к звонку, как Серый распахнул дверь.

– Давай, заходи. Ждал тебя.

На пороге сунул стакан с водкой в руки, и Руслан залпом до дна, даже вкус не почувствовал. Только выдохнул и в согнутой руке лицо спрятал, опираясь на косяк двери. Несколько секунд стоял с закрытыми глазами, позволяя алкоголю растекаться по раскаленным нервам.

– Еще!

– Нажрешься – мозги откажут!

– Мне надо, чтоб отказали ненадолго. Потом лучше заработают. Давай – еще.

– Ну, как скажешь, мне по хрен – хоть до зеленых соплей.

Руслан осмотрелся – давно к Серому не заезжал, все такой же бардак, как и всегда. Бабы как не было постоянной, таки нет. Правда, видимо, недавно кто-то был у него – в воздухе запах духов витает, едва уловимый, но Руслан его почувствовал. Смутно знакомый и навязчивый. Шлюху снова заказывал. Вот любит он продажных тварей – говорит, они самые честные. В чём-то Руслан был с ним согласен. Заплатил, взял, спустил, и все довольны, никто мозги не трахает. Когда-то он и сам так делал, время и силы экономил. Заплатил – выбрал на свой вкус и доволен. Серый принес еще стакан и огурец соленый подал. Руслан на этот раз выпил половину – стало немного легче, как анестезия, но очень слабая, когда мозги начинают работать, а не только на боль реагировать.

– Уже лучше. Трясти перестало, а то руль в руках удержать не мог.

– Меня самого трясет после того, как сказал.

– Так затрясло, что аж девушку свою выпроводил?

Серый замялся, даже взгляд отвел. Ладно – не хочет о девушке.

– Да то так – ни о чём. Я и девушки – это вещи несовместимые больше чем на пару часов в постели. Давай проходи. Стал на пороге.

Они в комнату зашли, и Руслан рухнул в кресло, ему казалось, он не спал уже трое суток, да и не отдыхал толком. Только сейчас это почувствовал. Все мышцы как каменные, и расслабиться не может, правда, паника отпустила, и лихорадить перестало.

– Так, рассказывай, что стряслось?

– Лешаков, тварь, с Ахмедом. Никто другой этой херни бы не устроил. Они придумали, как надавить. Притом придумали заранее.

– И что решил?

– А что я могу решить? Я при любом раскладе в проигрыше. При любом. Им сейчас горит контейнеры пустить по линии. Я должен бумаги подписать. Ты понимаешь, что, как только я их подпишу, они сольют нас всех: и меня, и детей, и Оксану. Все. Я им больше не нужен – под ногами мешаться и угрозу представлять. Они прекрасно понимают, что я потом их в живых не оставлю.

Серый грязно выматерился и откинулся на спинку дивана. Закурил, пуская дым в потолок, потом посмотрел на Руслана:

– И что делать?

– Пока время тянуть. Неделю твари дали. Мне за эту неделю каждый шаг надо продумать. С Лешим завтра встречусь и поговорю с утра, может, надавлю на ублюдка, и он расколется.

– Ты не сдержишься и пришибёшь его. Я хорошо тебя знаю. И что тогда?

Руслан посмотрел на Серого и медленно выдохнул, налил себе еще водки.

– Хреново тогда. Нельзя пока. Никого трогать нельзя, ждать надо. А как ждать, Серый? Я, бл***ь, мозгами еду. Я голос дочери услышал, и у меня крышу рвет. Я убивать хочу. Меня от бессилия подкидывает.

– Ты успокойся для начала. Давай подумаем. Ты должен подписать эти гребаные бумаги и валить отсюда, Бешеный. В Валенсию уезжай вместе с Оксаной. Не выйдет у тебя противостоять им, нет уже силы той, что была при отце.

Как серпом по яйцам, да и сам Руслан понимает, что нет силы. Потому что в свое время отец не подпускал близко ко всему этому дерьму, а надо было. Сейчас связи по крупицам собирать придется. К каждому с поклоном идти.

– Я-то подпишу, а потом что? Они как подпись мою получат, пулю в лоб всем пустят, если не сразу, так через время.

– Не пустят. Ты давай выслушай, что они тебе говорить будут. При передаче детей пацаны прикроют, я подтяну всю бригаду. Тебе сразу билеты возьмем и до аэропорта проведем. Свалите на хрен и все. Ты ничего не теряешь, только компанию убыточную. Ну, мать ее так.

Руслан со всей дури заехал кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули.

– Это жизнь моего отца, а не мать ее так. Он дышал этой компанией. На ней все завязано, даже мой бизнес в Валенсии – дочернее предприятие.

– Я понимаю, братан, но отец в земле уже. А твои дети живы, и Оксана жива – ты их тоже в землю за дело это?

Руслан сжал кулаки:

– Ты за языком следи. В землю! Охренел что ли? Я думаю просто. Понимаешь, они меня в угол загоняют. Это уже не продажа компании – это уже я вынужден отдать ее просто так. Мои счета заморожены. Отцовские тоже. Одни долги повсюду, и отсрочки ни дня. Я что, с голым задом в Валенсию поеду? Как только с Лариской, сукой, разведусь – мне вообще весь кислород перекроют, и Леший, падла, знает об этом.

– Тебе придется отдать компанию при любом раскладе, Руслан, – сказал Серый и осушил залпом стакан.

– Придется, мать их. Придется, бл***ь. И я отдам. Я только продумать хочу, чтоб живыми уйти. По секундам всё рассчитать надо. Завтра условия прибавятся, я уверен. Они пока только напугали, в диссонанс ввели. Завтра будут перечислять, чего хотят.

– А к ментам?

– Что к ментам? Мне на кого заявлять? На кого-то там в Валенсии? Детей не на территории страны похитили. Да и что менты? Не помогут они мне.

Руслан вскочил с кресла и несколько раз вдоль гостиной прошелся, ероша волосы.

– И что решил?

– К Ворону пойду. Он с отцом дружил – может, подскажет чего или поможет. Всех отцовских обойду – посмотрим, кто и как подсобит.

– Я с тобой поеду.

– Ты лучше с Оксаны глаз не спускай. Что ж оно все через задницу? И она приехала, и детей там оставила. Теперь я её даже выслать туда не могу, только при себе держать и за каждым шагом и вздохом следить.

Резко повернулся к Серому.

– Значит так – дома ее закрою. Пацанов по всему периметру поставь. Из квартиры ее не выпускать и к ней никого не пускать. Приставь к ней пару шестерок – пусть указания ее выполняют.

– Она всю хату разнесет на хрен.

– Пусть разносит, лишь бы сама цела была.

– Ты приляг, поспи немного, а то на труп живой похож. Синяки под глазами размером с блюдца.

– Какое спать? Я как глаза закрываю – детей вижу. Никаких спать. Энергетики есть?

– Есть. Полный холодильник.

– Вот и отлично. Я сейчас пока список всех отцовских друзей поименный составлю и начну обзванивать.

– А смысл?

– Мне надо нащупать, кто эту херню затеял. Как надавить можно.

– А Лариска?

– Что Лариска?

– Может, с ней обсудишь? Она ж за тебя сдохнуть готова. Если она на отца надавит?

Руслан глухо застонал, сжимая виски пальцами.

– Она не надавит… Только если я, бл***ь, с ней останусь, и все сделаю так, как они хотят.

Резко поднял голову и посмотрел на Серого, а тот отрицательно головой покачал.

– Да ну, на хер! Не гони!

Он и сам понимал, что тогда это конец. С Оксаной точно конец окончательный и бесповоротный. Но разве это первостепенно, если учесть, что жизнь детей на кону? Приоритеты меняются со скоростью звука. Все зависит от ценностей. И Руслан чувствовал, как именно в эту секунду его собственные переворачиваются, как чудовищный кубик-рубик, складывая другую сторону, перемалывая его самого изнутри.

– Б**! – Серый сам обхватил голову руками и сжал волосы пальцами. – Бешеный, я, братан, не знаю, что сказать. Не знаю, понимаешь? Но я с тобой, при любом раскладе. Надо будет – сдохну за тебя.

– Знаю.

Руслан с силой ударил кулаком по стене. Все готовы сдохнуть, пока реально не требуется это сделать. Дохнуть ему теперь самому придется. Пока не вернет их, пока сам руками не сожмет, не обнимет, пока не будет спокоен.

– По ходу – это единственный и правильный выход из ситуации. Налей мне еще.

Потом они молчали, наливали, осушали до дна и молчали. Серый уснул на диване, а Руслан не спал, в потолок смотрел. Думал. Внутри все как заледенело несколько часов назад, так и осталось покрытое льдом. Потому что осознание начало приходить, и как наркоз отходит, так и он сейчас чувствовал, как боль возвращается. Иная, тупая и настойчивая, но уже не острая. Его даже алкоголь не берет, выпили с Серым немерено, а он трезвый.

Час назад словно другим человеком был, словно за это время столетие прошло. Не имел он права быть с Оксаной. Не должен был возвращаться к ней. Эгоист гребаный. Отпустить не мог, возомнил наивный дурак, что не достанут его. А надо было отца послушать. Даже сейчас вернет детей и её, и что? Что он им даст? Снова вот эту неустойчивость, пороховую бочку, нескончаемые проблемы?

Ведь они не закончатся никогда. Прав был Царь – жизнь у них такая. Отпустить её надо. Вернуть детей и отпустить. Дать возможность жить дальше и не бояться.

Может, и хорошо, что она его ненавидит сейчас. Пусть ненавидит, так легче будет уйти, потому что сама этого хочет. Держать не станет и душу рвать. Но и об этом потом. Все потом. Сначала к Лариске. Понять, что она знает и кто, и в чем замешан. Если там только Лешаков вертится, то все намного проще, но там и Ахмед, Лешему б яиц не хватило. Он слишком трусливый для такого. Решение пришло само, от него хотелось взвыть снова, только теперь по-звериному, а он только челюсти стиснул и глаза закрыл. У каждого счастья есть определенное время. Ничто не длится вечно. Ничто не достается просто так и без жертв. На халяву. За все нужно расплачиваться. Вот она, его расплата. Непомерно высокая и болезненная.

Под утро встал с дивана и на кухню пошел – кофе и сигареты нужны как воздух. Алкоголь не то что выветрился, а его как будто в организме и не было.

Свет включил, поставил электрочайник и сел на подоконник, рука наткнулась на что-то острое, сгреб пятерней и поднес к глазам – заколка.

Повертел, рассматривая. Он ее где-то видел. Притом видел не так давно. Вот эти камни вычурные, большие. Шик и безвкусица в одном наборе.

И вдруг как прострелило в затылок – конечно, видел. На Ларисе. Сегодня на банкете. И духами… этими вызывающими, навязчивыми, сладкими духами именно от нее пахло.

Охренеть. Руслан прислонился спиной к холодильнику, прокручивая пальцами заколку и чувствуя, как затылок продолжает простреливать и покалывать. Значит, вот кого Серый так торопливо выпроводил, когда Руслан позвонил ему. Неужели он ее трахает?

Руслан сполз на пол, доставая из кармана сигареты и прикуривая, продолжил вертеть заколку в пальцах. Не то чтобы Бешеного это задело, он никогда и не скрывал от Серого, что Лариска ему и на фиг не нужна, но сам факт, что тот скрывает и при этом знает, какие проблемы у Руса с Лешим.

А может, это не Ларкина заколка, может, таких на каждом углу. Правда, его жена всегда любила эксклюзив, но безвкусный. Слабость к камням у нее, и чтоб побольше, так чтоб все подружки от зависти подохли. Руслан встал с пола и выглянул в коридор – сотовый Серого валялся на комоде возле входной двери, помигивая голубым неоновым огоньком. Подошел к аппарату, взял и усмехнулся – не любит парень смартфоны, а любил бы, не так-то просто было бы эсэмэски посмотреть и входящие. Внутри поднималась какая-то тихая ярость, едкое чувство, что где-то здесь попахивает гнилью. Подставой. И удивления почти нет. Только разочарование. Руслан внимательно просмотрел все входящие, то усмехаясь, то потирая переносицу – каждый день ему звонила. Иногда по нескольку раз. Это не просто трах случайный, у них связь, и длится она далеко не один день. А он ведь Серому все как на духу рассказывает. Каждый свой шаг, каждое решение, и где гарантия, что все это не сливается Лариске? Где гарантия, что та же Лариска не знает всего расклада по охранной системе дома в Валенсии, если он Серому как себе доверял?

Отлистал на несколько недель назад и замер, снова вернулся вперед. Не понимая, что насторожило, пока не дошло – укороченный номер заказа пиццы. Всё бы ничего, только дата вызова совпадает с датой гибели родителей. Руслан пока не понимал, что именно его настораживает. Правда, тело уже не леденело. Только внутри как будто ножом пару раз провернули.

– Бешеный, ты чего там ходишь, как призрак?

Положил сотовый в карман и стиснул челюсти – сначала проверить надо. Только потом… Только потом башку разносить.

– Не спится мне. Я покатаюсь по городу. Ты отсыпайся, братан. Я тебе потом отзвонюсь.

– Глупостей не наделай.

Руслан сгреб ключи от машины и вышел за дверь.

13 глава

Он просто приехал туда, на ту самую улицу, на которой расстреляли отца и мать.

Не думал, что когда-нибудь решится. Даже на кладбище все еще не мог сходить. Для него и похороны прошли как в тумане. Кажется, не увидит крестов с венками, цветами, и вроде живы они. Только куда-то уехали надолго. Иногда ловил себя на том, что отца набирает по привычке. Наберёт и, услышав автоответчик, еще долго не отключается. А про мать вообще думать не мог. Он её и узнать не успел толком. Насладиться голосом, взглядами, жестами, присутствием в своей жизни. Какая жестокая ирония судьбы. Отец простить её не мог долгие годы, всего лишил, презирал, ненавидел люто, а когда все же смог сделать шаг навстречу, впустить обратно в свою жизнь, почувствовал себя счастливым и даже полгода не прожил с ней. Но ушли вместе. Может, в этом тоже была своя символика или своеобразное счастье.

Руслан посмотрел на тротуар возле перекрестка и закрыл глаза. Он это место только на снимках в отделении видел. Уже нет никаких следов чудовищного преступления. Город, как черная дыра, засасывающая и хорошее, и плохое, истинный показатель значения времени. Безжалостное, равнодушное течение минут, секунд, дней. Время, всегда идущее вперед по трупам, слезам, утопая в лужах крови, из которых растет трава, цветы, здания, деревья. Жизнь возрождается из смерти, насмехаясь над горем, утратами, а Времени все равно. Ничто не сравнится с этим цинизмом, втаптываемым ногами прохожих в тротуар, на котором всего лишь какие-то считаные недели назад пролилась чья-то кровь.

Время неумолимо превращает в тлен тех, кто еще недавно смотрел на часы, жил, смеялся, любил. Перемалывая всех без исключения в ничто, от которого вскоре не останется даже воспоминаний. Был человек, и нет его, и всё, что он делал за свою жизнь, вдруг перестает иметь значение. Совершенно. Как и всё, что нажил. Какие-то безделушки, вещи, одежда. Руслан так и не смог ничего вынести из дома. Прикоснуться не мог. Ему было дико выкинуть даже исписанные бумаги из мусорного ведра под письменным столом. Он и раньше не понимал, как люди спустя время избавляются от вещей, принадлежавших покойным. Как-то до озноба страшно понимать, что человек любил, например, цветы на подоконнике, а они завяли после его смерти, или собирал магниты на холодильник, а их потом просто выкинули, как хлам. Всё обесценивается, и желтеют фотографии, рвутся, пылятся в альбомах, которые со временем тоже выбросят. Он не давал убирать в кабинете отца. Не давал ни к чему прикасаться – пока сам жив, будут целы и все вещи отца.

Руслан смотрел на рекламные плакаты, окна домов с редкими огнями за шторами, на проезжающие одинокие автомобили и зарождающийся рассвет. Смотрел полностью отстраненный. Внутри всё тот же лёд, даже мозги перестали трещать, они словно под жёсткой анестезией, только состояние такое – будто за несколько дней его жизнь вдруг стала похожей на какой-то чудовищный бег в пропасть. Он даже видел себя со стороны – бежит по спирали вниз, и за ним стены рушатся, под ногами ступени обламываются, летят с грохотом вниз. Достал сотовый Серого и набрал номер заказа пиццы. Ему ответил парень – очень бодро, заученными фразами с той самой вежливой приторностью, от которой сводит скулы. Все как роботы с одной и той же программой. Русу даже показалось, что он видит эту фальшивую улыбку. Без лица. Именно одну улыбку.

– Назовите адрес, куда привезти заказ.

– У вас должен был сохраниться в памяти по моему номеру телефона. Мне некогда сейчас смотреть. Возьмите данные кредитной карточки и привезите по тому же адресу.

– Одну минуточку. Я уточню. Ваш номер…

– Тот же самый – я с него звоню. Вам его видно?

– Да, конечно. Какой карточкой будете оплачивать?

Руслан продиктовал номер кредитки, оплатил заказ и сунул сотовый обратно в карман. Под ногами дрожала та самая ступень, которая еще час назад казалась ему самой надежной из всех, какие только могут быть. Ступень из прочного камня с многолетней выдержкой, пробоинами от пуль, трещинами от ударов с таким громким названием – дружба. Он стоит на этой ступени и понимает, что, если она рухнет вниз, возможно, он сам тут же полетит в пропасть – после такого больше не оправиться. Это начало конца. Персонального конца света, когда все стихии вместе взятые обрушились только на него. В этом мире он доверял только одному человеку, кроме Оксаны, – Серому. Привык доверять, как себе, закрывал собой и не раз тот прикрывал его самого. Если и здесь все ложь и фальшивка – во что тогда верить? В кого? Кому?

Бросил взгляд на часы – прошло только пять минут. Еще десять-двадцать агонии. Даже секунда тяжестью в свинцовую гирю и стекает между лопатками ручейками пота. Перед глазами детство, юность, в которой неизменно присутствовал Серый. Руслан не помнил себя без него.

В окно постучали, и ступень с грохотом полетела вниз, а Руслан вместе с ней. Так стремительно, что по телу опять пошла волна ледяного холода, когда потный бежишь против ветра навстречу собственной смерти. Он даже почувствовал силу удара. Если бы стоял, точно упал бы на землю, скрюченный от боли. Удар за ударом в какой-то дьявольской последовательности, один за другим, без передышки и каждый сам по себе смертельный. Рус медленно положил пиццу на пассажирское сиденье, дал чаевые развозчику и закрыл глаза. Рука непроизвольно нащупала ствол за поясом. Отвратительный кровавый пазл сложился в еще более омерзительную картинку, где лучший друг убил его родителей. За что? Это даже не имело значения. Он сидел именно здесь, поджидал, когда они подъедут, а потом вышел из машины и, хладнокровно достав ствол, расстрелял их в упор. Вот почему отец сам не схватился за оружие или не дернул с места на полной скорости – он доверял тому, кто подошел к машине. Доверял, бл***ь! Как и Руслан. Еще несколько минут размышлений, а потом вдавил педаль газа и с диким свистом покрышек рванул с места. Сам не понял, как перед глазами туман появился из злых слёз ярости и ненависти. Они по щекам покатились. За столько лет первые слезы. Слабак. Да, он слабак. Потому что это больно. Это настолько больно, что просто нет сил проглотить. Не глотается. Рвет изнутри на части и не глотается. С куском сердца рвет, с ошметками прошлого и веры хоть во что-то, и какая-то злорадная горечь во рту, что это далеко не конец.

Руслан услышал собственный хохот. Словно со стороны. Он хохотал, как безумец, сильнее вдавливая педаль газа. И как дальше жить? Как, бл***ь, жить дальше? Он всё теряет. В какой-то хаотичной последовательности. Одно за другим, и все самое бесценное. Даже детей и Оксану. Вернет их, но теперь не себе. Вернет их матери. С ней безопасно. А он скорее всего уже труп ходячий. Вопрос все того же гребаного времени, только тянуть за собой больше никого не хочет.

«Но я с тобой при любом раскладе. Надо будет, сдохну за тебя» – верно, сдохнешь! Как последняя собака! Сдохнешь быстрее, чем ты думал. Как часть Руслана сегодня. Мучительно, безжалостно и слишком быстро, чтобы до конца осознать.

Вернулся к дому Серого и поставил машину возле его темно-красного «Фиата». Сидел и смеялся, запрокинув голову, сжимая руками руль. Пока не успокоился. Как-то внезапно. Словно выключился, и от сожаления ничего не осталось. Оно вдруг исчезло. Вместо него только ненависть и злость. Отчаянная, жгучая ненависть, отдающая на зубах хрустом грязи и солоноватым привкусом крови. Вышел из машины, тихо прикрыл дверь, пикнул сигнализацией.

Он медленно поднимался по лестнице, сжимая в потной ладони ствол и мысленно подсчитывая ступени. В отличие от тех, внутри него, – эти не рушились, а в душе Руслан уже давно упал, разбился и истекает кровью, а вокруг стоят все, кого он любил и кому доверял, и смеются истерически-издевательским смехом. Все без исключения. Остановился напротив двери и замер – все как раньше. Ничего ведь не изменилось. Он уехал отсюда час назад одним человеком, а вернулся совершенно другим. Как и тот, кто за дверью, – спит и не знает, как быстро отсчитывает бег все то же время. Отсчитывает секунды. Руслан оставил здесь друга, а вернулся уже к предателю. Не человеку, а твари. Человек умер несколько недель назад… а может, и не было его никогда. Только тварь в маске человека.

Повернул ключ, толкнул дверь квартиры и прошел в гостиную. Серый развалился на диване. На полу ствол и пепельница, полная окурков, пустая бутылка и стакан. Руслан тихо подошел, поднял ствол, сунул за пояс и направил дуло своего пистолета в лоб Серому. Какое-то время ещё рассматривал его лицо – такое близкое и родное за все годы дружбы. Сука! Чего ж тебе не хватало, тварь? За сколько ты продался и кому?

Медленно опустил пистолет, пока дуло не уперлось Серому между глаз.

– Вставай, – ткнул посильнее и не узнал собственный голос, – утро настало, брат. Время умирать пришло.

Тот, быстро моргая, открыл глаза, вначале прищурился, рассматривая Руса.

– Ты чего, б**? Охренел? Убери пушку и спи давай.

Руслан сильнее вжал дуло.

– Я не спать хочу, а убивать. Тебя, гниду. Только медленно и не здесь. Вставай! Я тебе последнее слово дам. Обещаю.

Серый усмехнулся, но вышло фальшиво, он судорожно сглотнул, глядя Руслану в глаза:

– Шутишь, да?

– Хотел бы, да нет – не шучу. Убивать тебя пришел, Серый. Только вначале покатаемся – вставай. Вставай, бл***ь! – голос сорвался, и в горле снова застрял ком. Он сглотнул и словно кусок грязи проглотил, аж затошнило.

Взвел курок.

– Ты что, охренел, Бешеный?

Рус достал из кармана сотовый и поднес к глазам Серого.

– Узнаешь? Ты сидел в машине и ждал, пока тебе привезут заказ. Ты просто, тварь, сидел и жрал в машине, зная, что через какие-то двадцать минут убьешь их! Кусал гребаную пиццу, смотрел на часы, жевал, мразь, и ждал. Вставай, сука! Не то я тебе пальцы поотстреливаю! По одному. Потом кожу снимать буду, свежевать тебя живьем. И ты знаешь, что я не шучу. Подари себе время – ВСТАВАЙ!

Серый медленно поднялся с дивана, застегивая рубашку, и Руслан швырнул ему свитер, продолжая держать на прицеле.

– Скажи что-то, мразь! Не молчи! Хоть слово скажи!

– Нечего сказать, – мрачно ответил бывший друг, натягивая свитер, – ты все знаешь. Поехали. Покатаемся. Всё равно пристрелишь.

Они спускались вниз по лестнице. Один впереди, а другой сзади, толкая первого дулом между лопатками. Никогда не думал, что направит оружие на лучшего друга. Когда-то в юности клятву давали. Глупую, наивную – не направлять друг на друга оружие, не бить друг друга. Они ведь братья. По жизни. Самые близкие. Так и было до сегодняшнего дня.

«Никогда не говори никогда»… и снова захотелось истерически смеяться.

Подошли к машине, Бешеный кинул Серому ключи.

– Открой. Достань из бардачка наручники и надень. Правила игры знаешь.

* * *

Руслан не знал, куда везет их обоих, но тачка словно сама выскочила на трассу и понеслась за город. Рассвет казался каким-то серым, тусклым, тучи нависли очень низко грязными и рваными кусками ваты. Серый молча смотрел в окно, стиснув челюсти и позвякивая браслетами наручников, когда сильно сжимал и разжимал пальцы. Боится. Потому что знает, что назад не вернется.

– За городом убивать будешь? Место выбрал уже? Или импровизируешь?

– Не решил еще. Да и какая, на хрен, разница, где сдохнуть?

– Музыку включи, а то стрёмно в тишине сидеть.

– Ну да, помирать, так с музыкой – ты прав. Наслаждайся.

Бешеный ткнул пальцем в магнитолу и прибавил звук.

Дальше они ехали молча. И Руслану опять казалось, что внутри тикает счетчик времени. Он как включился со смерти родителей, так и не выключается. Ведет обратный отсчет до полного апокалипсиса. Свернул на проселочную дорогу к лесопосадке. Они оба знали это место. Когда-то бежали по ней после разборки, Рус Серого на себе тащил, а тот кровью истекал и песню пел. Бешеный заставил, чтоб знать, что живой еще. Он тогда мог его бросить там. Самого нехило задели, но не бросил, а тянул несколько километров от поселка до трассы.

Остановил машину и выключил музыку:

– Выходи!

– Специально сюда, да? – Серый не смотрел на Руслана, а снова сильно пальцы сжал, так что те хрустнули.

– Тебе суждено было здесь пару лет назад. Это твое место. Выходи!

– Любишь символичность. Я помню.

Говорят, словно не случилось ничего, и не ведет его Руслан, чтоб мозги разнести и закопать потом так, чтоб никто и никогда не нашел.

Они прошли несколько метров в глубь посадок, между деревьями с пожелтевшей листвой, гнущимися к земле от порывов ветра. Шли по той же тропинке, как и много лет назад. Серый впереди, а Руслан сзади со вскинутым стволом в вытянутой руке и с лопатой на плече.

Когда вышли на поляну, Бешеный остановился, ткнул лопату в землю и посмотрел Серому в спину.

– Всё. Пришли. Тормози. Помнишь это место?

Здесь они тогда упали вместе, и Бешеный не мог встать на простреленную ногу. Какое-то время лежали в траве, но Рус все же встал, а потом Серого поднял и на себя взвалил снова.

– Помню. Я всё помню, Бешеный. У меня хорошая память.

Он по-прежнему не смотрел на Руслана, только себе под ноги.

– Хреновая у тебя, гнида, память! Ты бы хоть слово… в свое оправдание. Давай, Серый, давай! Давай, сука! Может, я сжалюсь! Попробуй!

Но тот повернулся к Руслану бледный, с каплями пота над верхней губой и с искаженным лицом, тяжело дыша. Видно, что от страха зуб на зуб не попадает. Жалкий, перепуганный, дрожащий.

– Нет оправданий, брат. Их просто нет. Ни единого! Думал, не узнаешь никогда, – всхлипнул, – ты давай, Рус, стреляй – не тяни. Мне все это время самому хотелось дуло в рот сунуть и спустить курок.

Руслан презрительно сплюнул на сухую траву и сунул в рот сигарету, прикурил, продолжая смотреть Серому в глаза:

– Что ж не сунул и не нажал?

– Не смог. Пожалел себя.

– За что, а? Ты мне просто скажи, за что, мать твою?

Серый потянул носом и, задрав голову, взглянул на небо. Звякнул наручниками, поворачиваясь по кругу, продолжая смотреть вверх.

– За долги. Все спустил на Мишель-суку. Все до копейки на эту наркоманку конченую. А она, – он расхохотался, – она от передоза сдохла месяц назад. Под клиентом. Он ее трахал, а она померла. Я сам на герыче, Рус. Подсел, б**. Она подсадила. И понеслась. Все спустил в никуда. На счетчике у Ахмеда стою – сказал, долг простит, если отца твоего… – Серый застонал и руками в волосы впился. – Он простил. Скосил всё. Только я себе простить не могу, – заскулил, кусая губы.

– Трагедию не ломай, – рявкнул Руслан. Вышло хрипло, надрывно, – ты тварь, Серый. Ты же, сука, мог ко мне прийти за бабками, у отца попросить мог. Ты мог не быть трусливым шакалом, а мне сказать.

– Мог! Но я шакал, брат. Сам знаю. А у Царя я и так просил. Он потом понял, на что, и давать перестал. Предлагал в клинику оформить. Только оно не лечится. Не наркота, а зависимость от бл**ди этой не лечилась. Она вот сдохла, а я все еще зависим, и как дозу возьму, легче становится. Да труп я уже, Бешеный. Ты правильно говорил когда-то – торчки все мертвяки. Мне самому воняет разложением. Не церемонься – стреляй, закопай тут где-нибудь. Не тяни время.

Руслан опять почувствовал, как саднит внутри. Как хочется орать и выть, бить этого ублюдка и выть. За то, что дружбу похерил, отца и матери лишил, и ради чего? Ради наркоты. Ради гребаной дозы и шлюхи, которую перетрахала вся столица. Той самой шлюхи, с которой его Руслан и познакомил.

– Меня и дружбу за дозу! Царя, который на груди пригрел и как сына любил, – за дозу! Жизнь – за дозу!

Сам не понял, как ударил, а потом еще и еще, до озверения, пока не упали на землю, а он бил и бил, превращая лицо Серого в месиво, ломая ребра. Тот не сопротивлялся, даже сдачи не дал и от ударов не увернулся. Только глухо стонал и дергался.

Руслан сел на колени, задыхаясь, глядя, как бывший друг кашляет кровью, сплевывая в траву, стараясь подняться на руки, и снова падает, а Бешеного самого трясет, и он пот окровавленными руками со лба утирает.

– А Лариска при чем здесь? Трахал её?

– Нет, – Серый упал на живот и снова с трудом приподнялся, – наркоту брал, а иногда она у меня. Приезжала поныть, как любит тебя, какая жизнь херовая и несправедливая, пока я дозу героина грел, а она кокс свой тянула со стола через соломинку.

Руслан поднялся с земли и направил пистолет на Серого.

– Мразь ты последняя. У меня, кроме тебя, и нет никого. Я один остался. Лучше б тебя кто пристрелил, или сдох сам от пере доза. Я б тебя, падлу, оплакивал, вспоминал. Но не так! Не как собака, не как сволочь паршивая!

– Дай ствол – я сам. Не то сядешь за меня, если найдут.

Руслан засмеялся, запрокинув голову.

– Как благородно, б***ь! Я и так когда-нибудь сяду. Да и тебя вряд ли найдут. Никому ты на хер не нужен, братааан. Никому, кроме меня, не нужен был. Тварь ты! Твааарь! – голос снова сорвался, и в горле все тот же ком с грязью и слезами, и горечь страшная во рту.

– Дай ствол. Или боишься?

– Чего мне уже бояться?

– Что пулю в тебя всажу, – Серый усмехнулся разбитыми губами.

– Не всадишь. Яиц не хватит, да и не успеешь.

– Верно. Дай – я сам.

Протянул грязные, окровавленные руки, и Руслан, тяжело и шумно дыша, дал ему пистолет. Серый поднес ствол ко лбу, глядя Русу в глаза и дрожа всем телом.

– Страшно, мать твою? Подыхать всегда страшно. Особенно так. Особенно когда умираешь с ощущением – какая ты гнида. С предохранителя сними, – бросил Рус, глядя на бывшего друга и чувствуя, как внутри все разрывается на куски, как какой-то голос нашептывает, что это не он, а наркота. Что это болезнь и… может быть… Сам не понял, как выхватил ствол из-за пояса, когда Серый внезапно вскинул руки, направив дуло на Руслана. Прогремел выстрел, и Бешеный, словно в замедленной киносъемке, видел пулю, летящую, рассекающую то самое время. Видел, как она впивается Серому в грудь, туда, где сердце, оставляя черное отверстие на бежевом свитере, как брызгает на траву кровь, потому что навылет, и как Серый падает, продолжая смотреть Русу в глаза, непроизвольно нажимая на курок и… осечка.

Усмехнулся – не время ещё. Не сегодня. Даже фортуна, сука, знает об этом. У него дел много незавершенных.

Бешеный подошел к мертвому другу, дернул рукава свитера и рубашки вверх – следы от инъекций. Много. Как уродливым рисунком. Поморщился, глядя в широко распахнутые глаза Серого, но так и не закрыл их. Не захотел.

* * *

Он закопал его прямо там, под тем самым деревом, где когда-то они лежали вдвоем, раненные, усталые, и, глядя в небо, гадали – кто первый из них сдохнет.

Руслан присыпал могилу желтой листвой, и вдруг дождь полил как из ведра, смывая следы, проливаясь тем самым безжалостным временем, которое сотрет всё в тлен и в воспоминания, а может, и воспоминаний не оставит. Таких мразей нельзя вспоминать.

Бешеный стоял под дождем, промокший до нитки, смотрел на могилу без насыпи, без креста. Долго смотрел, опираясь на черенок лопаты. Потом перекинул ее на плечо и пошел к машине. Закинул в багажник, сел за руль.

Его отпустило. Внутри ничего не осталось. Ни сожаления, ни боли. Ничего.

Правда, он знал, что вся боль еще впереди. Это только середина пути.

Через час квартира Серого сгорела дотла. А еще через час позвонили с того самого закрытого номера, и Руслан согласился на все условия, услышав голоса живых Руси и Ивана. Он принял решение, и стало легче.

14 глава

В машине за сотовый взялся, нашел номер Оксаны и долго на цифры смотрел, а они перед глазами пляшут как ненормальные, и палец сам тянется к кнопке вызова, но не смог, отшвырнул аппарат на сиденье и ключ повернул в зажигании.

Рано им пока разговаривать, а когда придет время, он уже окончательно утвердится в своем решении. Пусть пока не мешает ему рвать все с мясом. И не постепенно, а кусками резать и ампутировать без наркоза. Чем быстрее и больнее, тем лучше.

В ушах голос Вани звучит, как на повторе.

«Забери нас отсюда. Мне страшно. Руся плачет все время. Маму зовет. Они ей дают что-то, чтоб спала… она спит, а мне страшно. Я ее щипаю, а она не просыпается. Забери нас… забери… забери… она не просыпается… забери…» Эхом в ушах и не смолкает, бьет по нервам хлыстом. Они им поговорить дали меньше минуты, потом перезвонили и сказали, чтоб Руслан к тестю ехал – бумаги подписывал. Время идет, и чем дольше он его будет тянуть, тем больше транквилизаторов они вколют Русе.

От бессилия снова хотелось орать и биться головой о руль, но он себе не позволил, только пальцы сжал до хруста и представил, как будет убивать каждого, кто к этому руку приложил. Позвонил теще, сказал, чтоб Оксане ничего не говорила. Пусть придумает, что на курорт с ними, например, горный поехала, и там связи нет, и сама наберет Оксану, как связь появится. Успокоил, что все под контролем, и через пару дней он вернет детей, и да, они живы и здоровы. Конечно, она не поверила, а он и не настаивал, главное, чтоб не мешала и момент оттянула. Тот самый жуткий момент, когда Оксана все узнает.

Остановился у киоска и купил бутылку коньяка, так в машине на обочине и пил из горла, не закусывая и не запивая. Пока наконец-то не почувствовал, что руки перестали дрожать, и голос в голове стал менее отчетливым.

Вернулся к себе домой, зная, что жена еще не переехала, хотя и перевезла многие вещи на новую квартиру, купленную Лешаковым. Впрочем, в особняке Царя она почти не бывала никогда. За редкими исключениями, когда не планировалось никаких вечеринок.

Лариса, как ни странно, оказалась дома. Бешеный машину её увидел под навесом. Значит, веселая ночка выдалась, раз домой приперлась, а не на новую хату свалила. Он куртку сбросил и по лестнице к ней в комнату поднялся. Постучал, прислушиваясь к музыке и тихому разговору по телефону. Она, видимо, отключилась и пошла открывать.

Когда его увидела, хотела дверь перед носом захлопнуть, но Руслан ее в комнату втолкнул и сам за собой дверь закрыл, ключ в карман сунул.

Долго смотрел на нее и боролся с желанием об стенку несколько раз приложить, аж руки чесались. Правда, женщин не бил никогда и сейчас нарушать эти традиции не собирался. Только Лариска явно так не считала, и он видел, что она напугана, только не знал почему. Позже поймет, когда лицо свое страшное в зеркале увидит со взглядом ненормального психопата. Она к кнопке вызова охраны потянулась, и он тут же схватил за волосы, выкрутил руку и придавил к стене. Лариса пыталась вырваться.

– Давай без сцен. Зачем нам охрана? Тем более мы не у тебя дома, а у меня.

– Ты пьяный! Убирайся, Руслан, нам не о чем говорить! Я сегодня съеду, обещаю.

Но Руслан больнее руку выкрутил и сжал волосы на затылке с такой силой, что у той на глазах слезы выступили. И какая-то жалость возникла к ней вместе с омерзением. Не виновата она, что отец мразь последняя и что под раздачу попала, как и сам Рус. Только она у него как козырь осталась, и притом один из основных, так что тут долго думать не приходится.

– Ну, как это не о чем? Ты ведь жена моя. Нам с тобой положено много разговаривать, Лариса. Вот я пришёл тебе напомнить об этом. Неужели не ждала меня и не скучала?

– Мне больно! – заскулила она, снова делая попытки освободиться.

– Больно. Я знаю. Но ты ведь потерпишь? Ты же у меня хорошая девочка. Всегда терпишь. Особенно если это тебе нужно. Сколько всего терпела, лишь бы женой моей заделаться.

– Что-то ты рано от своей ушел. Выгнала, да? – нервно хохотнула, но Руслан потянул за волосы, и она глухо застонала.

– Мы больше не говорим о ком-то, кроме нас. Я передумал разводиться, Лариса. Пришел сказать, что теперь мы будем вместе, как настоящая семья. Я вернусь к тебе, и мы заживем долго и счастливо, ты ведь этого хотела?

– Ты ненормальный! Что тебе надо? Отпусти меня!

– Отпустить? А как же супружеский долг и великая любовь? Ты мне лучше скажи, Лариса, когда ты с Серым начала трахаться?

Пусть считает, что он ревнует. Так проще и так всегда работает. У женщин есть идиотское мнение, что, если ревнует, значит, непременно нужна и любит. В чем-то это является правдой. Только ревность ревности рознь. Беситься можно из-за любой вещи, которую считаешь своей и не намерен её никому уступать. А Лариску он даже своей никогда не считал или вполне мог бы отдать любому другому, еще и приплатить, чтоб забрали. Только не сейчас. Сейчас она ему самому нужна. Стащил с нее халат и в сторону откинул, руки ее вверх поднял, сжимая запястья.

– Когда с Серым трахаться начала?

Лариса выгнулась, уже не сопротивляясь, а плотоядно облизывая пухлые губы, и Рус вспомнил, как думал про то, какие они все сейчас не настоящие, и что трахать придется куклу силиконовую, а у него не стоит даже при взгляде на ее округлую грудь. То ли выпил много, то ли, наоборот, мало, то ли голос Вани в голове мешает.

– А ты думал, я вечно по тебе сохнуть буду, да? Давно начала! Год уже, как сплю с ним. Тебе назло!

Значит, и в этом Серый, падла, соврал. Таки имел эту дрянь у себя на квартире. Да какая теперь разница? Имел и имел. Он уже наказан. Теперь очередь остальных.

А может, врет, чтоб подстегнуть, когда-то он сам мог играть в такие игры, только сейчас она играла в обычные женские игры, а он делал свой очередной ход в собственной.

– И как? Удовлетворяет? – ноги ей коленом раздвинул, а в висках пульсирует все та же глухая ненависть, и алкоголь по венам шпарит вовсю, они аж дымятся.

– Нееет! Я тебя хочу! Днем и ночью! Я с ума схожу, Руслан, – пытается до губ его дотянуться, а он уворачивается, и грудь ее сильно сжимает, вдавливая Ларису в стену, и понимает, что нет возбуждения – полный ноль.

Пальцами ее имеет, она воет, виляя задом, насаживаясь на них, а его не прет, даже когда она кончает с громкими стонами. Развернул лицом к себе и толкнул на пол.

– Давай, покажи, как с ума сходила.

Смотрит на нее, как ртом работает, чувствует собственную автоматическую реакцию, а внутри тошнота волнами подкатывает. Даже со шлюхами не было так паршиво, как сейчас с ней.

Протащил Ларису через комнату и плашмя на стол животом уложил, она сама ноги раздвинула и прогнулась. Когда вошел в неё, даже не почувствовал ничего, только к себе за волосы потянул и сделал первый толчок.

– Думала обо мне, когда он тебя трахал?

– Думала, – заскулила, поддавая бедрами навстречу, цепляясь за края стола.

– И как? Помогало?

– Неет, – стонет, пытается увернуться от его толчков, но не получается, а он чувствует, как сатанеет от злости, и с трудом сдерживается, чтоб не размозжить ей голову об стол этот. Он, кажется, с ума сходит окончательно. Себя со стороны видит и противно. В нем какой-то зверь просыпается и вместе с ним злорадное удовлетворение тем, что все же делает это. Они таки горят. За спиной мосты сожженные потрескивают.

– Хочешь, чтоб я тебя трахал?

– Хочу… вернись ко мне! Я для тебя…

– Что ты для меня?

А у самого внутри нервы лопаются, и корка льда только толще становится.

– Что угодно, Руслан. Хочешь, на коленях ползать буду и руки твои целовать, сапоги вылизывааать! – взвыла, когда безжалостно вошел еще глубже, и он почувствовал, как она трясется в оргазме, а самого затошнило.

– Нет, Лариса, ты для меня сделаешь намного больше.

– Что угодноооо… только не останавливайся.

Пару минут спустя она в душ пошла, а он лежал на постели и снова чувствовал, как от холода скулы сводит.

– Выйдешь, оденешься – мы к папе твоему в гости поедем. Сообщим о примирении.

– Я позвоню ему и сама расскажу, – донесся голос из душа.

– Расскажем вдвоем. Как раз бумаги подпишу, и заживем мы, Лариска, долго и счастливо.

И сам расхохотался своим словам оглушительно громко. Так, что уши заложило.

Слышал, как у нее вода льется, и смеялся, как ненормальный, уже в который раз за эти сутки. Вот и сложился карточный домик полностью.

Зазвонил сотовый, и он потянулся за аппаратом к штанам, брошенным у постели, достал из кармана и долго на дисплей смотрел, не веря глазам. Выругался сквозь зубы. Слишком быстро. Ему бы времени немного, совсем чуть-чуть, чтоб окончательно внутри умереть, а она не дает, мешает. Голос ее услышит и снова рвать на части душу будет. Потом, наконец-то, ответил.

– Да, Оксана.

Она несколько секунд молчала, а он слушал ее дыхание и понимал, что продолжает внутри кровью истекать. Все решается где-то вне его осознания. Само решается. Своим путем. Значит, так и должно быть.

– Нам поговорить надо.

Алкоголь начал выветриваться со скоростью звука, потому что голос у нее мягкий снова. Такой, как раньше, до этого хаоса. Голос, которым любят, а не рвут на ошметки, и он понимает, что теперь вряд ли его таким когда-нибудь услышит. Как же хочется этот момент растянуть надолго… или чтоб все исчезло и наедине с ней… в глаза посмотреть, увидеть там нежность. Один-единственный раз перед тем, как их дороги полностью разойдутся. Перед тем, как последний мост догорит.

– Разве ночью не договорились? – стиснул челюсти.

– Нет… я подумала и… Всё так неправильно, Руслан. Не так всё. Я… виновата. Не слышала тебя. Давай попробуем. Ты снова расскажешь. Еще один раз. Мне плохо без тебя… так плохо, Руслан, – всхлипнула, а он вздрогнул, чувствуя, что она плачет. – Я увидеть тебя хочу. Ты где?

Глаза закрыл. «Говори… говори еще, пожалуйста. А как мне без тебя… я сдох уже, а ты пока этого не знаешь. В грязи валяюсь… бабу другую трахаю. Нет меня больше. А ты повтори всё снова».

– Дома у себя, Оксана.

Встал с постели, пошел голый к бару, налил полный бокал коньяка и залпом выпил, пока она в трубку нервно дышит, не решаясь что-то сказать.

– К тебе хочу, – так жалобно, что он снова глаза закрыл и стиснул челюсти, – я сейчас приеду.

Налил еще коньяк, повертел в пальцах бокал, глядя на Ларискино нижнее белье, раскиданное по полу. Физически почувствовал, как внутри что-то оборвалось снова, и от боли стало нечем дышать, но глухо ответил:

– Приезжай.

– Мне такси взять, или Серый отвезти сможет?

Поморщился при упоминании этого имени.

– Такси возьми. Деньги есть у тебя?

– Да. Ты же оставил.

Сжал сотовый пальцами и снова осушил бокал до дна… мозги наконец-то начали постепенно отказывать.

– Я люблю тебя.

Это ад! Это какой-то невыносимый персональный ад! Помутнело в голове. Он смотрел на свое отражение в стекле бара и видел кого-то другого. Он совсем не знал этого человека с бокалом в руках и мертвым взглядом. Отключил вызов и аккуратно положил сотовый на стол, продолжая смотреть на свое отражение и наливая себе еще бокал.

Сзади подошла Лариска и обняла, прижимаясь к его спине горячим телом.

– Я наврала. Не спала с Серым. Он наркоту брал. Я привозила ему иногда.

– Знаю, что наврала, – вместо «да по хрен мне, с кем ты спала, с кем переспишь, и даже если сдохнешь, тоже по хрен», все еще глядя на них обоих через стекло и слыша, как пульс рвется в висках. Едкое желание выгнать эту сучку и забыть обо всем… Увезти Оксану и всё. Вместе. Вдвоем… А потом снова голос Вани и жестокое понимание, что это может повториться. Не раз, не два. Он как атомный реактор распространяет радиацию, уничтожая вокруг себя всё живое.

– Когда к отцу поедем? – трется об него голым телом Лариса и спину покусывает.

– Отымею тебя еще пару раз, и поедем, – глухо, незнакомым голосом, словно это кто-то другой разговаривает.

– Ненасытный такой… Чего напиваешься? Случилось что-то?

– Захотелось. Разве не повод?

Она его член пальцами сжимает в попытках возбудить, а он все еще смотрит сам себе в глаза и понимает, что через какие-то считаные минуты будет смотреть в глаза Оксане, которая приняла именно то решение, которого он так жаждал еще сутки назад, а теперь он будет ее бить. Безжалостно и жестоко. Убивать их обоих, их любовь, чтоб она дальше без него… и без сожалений. Чтоб ненавидела и проклинала. Ей так будет легче. Не сейчас. Потом. Со временем. Она и так возненавидит, когда поймет, что с детьми случилось.

– Не отымеешь. Ты меня не хочешь, – обиженно пробормотала Лариска, но рук не разжала. Руслан даже не отреагировал, отпил из бокала и медленно выдохнул.

– Сигареты мои принеси.

– Я тебе не прислуга, – наконец-то разжала руки.

– А кто говорил, что сапоги мои вылизывать будет? Давай, пока принеси сигареты, а лизать и сосать позже будешь. Я курить хочу.

«И сдохнуть… Но не сегодня и даже не завтра».

* * *

Я не смогла уснуть. Всю ночь на подоконнике сидела и на ночной город смотрела, пока рассвет не занялся за домами. Бывают разные рассветы, а этот холодный. И не потому что на улице осень, а потому что встречать рассветы одной холодно. Без него все рассветы ужасно холодные, мертвые, не греют, даже если светит солнце.

Маме звонила, она обрадовала, что они на курорт с детьми собираются – Руслан организовал поездку, чтоб отдохнули, пока они с Оксаной здесь с делами со всеми разберутся. Дети спят пока, а она сумки собирает. Я попросила Ваню разбудить, чтоб хоть голос услышать, но мама сказала, что он допоздна в планшете играл и теперь отсыпается, но она обязательно перезвонит и даст ему трубку. Предупредила, что связь может быть плохая пару дней, чтоб я не переживала. Легкий укол беспокойства, и я тут же отогнала прочь мрачные мысли – дети в Валенсии, и никто лучше моей мамы за ними не присмотрит. Значит, это время разбираться в нашей с Русланом жизни. Мы стоим на распутье, и я до безумия боюсь выбрать не тот путь.

Меня не покидало ощущение, что я что-то упускаю. Неправильно все. Я совершаю какую-то чудовищную ошибку. Иногда бывает – вспоминаешь по секундам события и вдруг начинаешь видеть картину иначе. Не так, как увидел вначале. Смотрела, как машины ездят внизу, как сменяется моя охрана, как какая-то парочка возвращается домой и страстно целуется у подъезда. Перед глазами картинка, как мы с Русланом до одури целовались когда-то возле его мотоцикла и как от счастья колени подгибались. Ничего ведь не изменилось, и я все так же схожу с ума, когда вижу его, чувствую запах. Все бабочки со мной. Все до единой. С самой первой встречи и по сегодняшний день. Просто мы заблудились и сбились немного. Я сбилась.

Тело все еще ломило после его ласк, а губы опухли от поцелуев. Разве они лгут? Его наглые руки, пальцы и взгляд бешеный? Вспоминала, как жадно и ненасытно брал, как увез с проклятого банкета, и понимала, что если бы врал, то не стал бы при всех Сергея бить от ревности и со мной разбираться, наплевав на жену с тестем, на гостей. Публично показывая, насколько ему безразлично, что о нем подумают. Значит, не дорожит Ларисой. Расставил приоритеты, а я тогда ничего не понимала, это все проклятая неуверенность, обида. Я так накрутила себя и зациклилась на его лжи, что ничего больше не видела и видеть не хотела. Страхи, демоны, сомнения. Все полезло наружу и взорвалось в недоверии.

Я ведь знала, с кем жизнь связала, как и знала, что его год не было, и вопросов не задавала. Это у меня все просто. Ведь я даже понятия не имею о его другой жизни, и какой она была. Руслан никогда не рассказывал, а я и не спрашивала. Только обещания с него требовала, а он боялся открыться. Меня потерять боялся. Меня! Если бы не любил, зачем ему я?

И вдруг стало легко. Словно груз сбросила. Я даже словно услышала, как звенят оковы, которыми сама себя сковала. Ведь могу дать нам шанс, могу посмотреть, как он поступит. Это же мой Руслан – если пообещал, значит, выполнит. Уйти можно всегда, разрушить, развалить и разорвать. В жизни часто бывают ситуации, когда не все можно рассказать, не все можно объяснить, я сама долгое время не могла раскрыться Сергею и уйти от него. Руслан ждал моих решений, а я решилась слишком поздно, когда уже ничего нельзя было изменить, и чуть не потеряла его навсегда. Может, я опять совершаю ошибку? Не тот выбор. Не те решения. Не та дорога. Но ведь не важно какая… важно выбрать, с кем по этой дороге идти, и я хочу идти по ней вместе с ним, куда бы она ни привела.

До боли захотелось его увидеть, прижаться к нему и понять, что не лжет, что соскучился и ждет меня. Услышать, что любит. Я схватила сотовый и в нетерпении набрала его номер. Он ответил не сразу. А как голос услышала, дышать стало трудно и говорить тяжело. Был бы рядом – в глаза бы посмотрел и все понял. Я что-то лепетала, чувствуя, как по щекам слезы катятся, почти ответов его не слышала, и от невыносимого желания увидеть скулы свело и в жар бросило.

Я лихорадочно одевалась, расчесывалась, даже руки дрожали от нетерпения. Столько времени потеряли. Столько драгоценных дней и ночей. В никуда и в ничто. К нему хочу. До сумасшествия.

Я приехала к дому Руслана и, заплатив таксисту, быстрым шагом пошла к главному входу. Меня тут же впустили, и я обрадовалась – значит, ждет. Правда, попросили постоять внизу, пока Руслан спустится, но я не захотела. Я должна была его увидеть сейчас. Какое-то невыносимое желание, от которого колени дрожат. Словно ломка во всем теле.

Внутри все горело от предвкушения встречи. Даже дух захватывало. Я представляла, как он будет рад, что я приехала сама, что наконец-то рухнула эта стена отчуждения между нами. Стена, которую я и выстроила сама. Взбежала по ступеням наверх, на ходу расстегивая пальто и чувствуя, как после холода покалывает щеки. Немного растерявшись от количества комнат и не зная, в какой из них он сейчас.

Руслан вышел сам, неожиданно, в расстегнутой рубашке, застегивая на ходу пуговицы, а за ним следом Лариса в легком халате и босиком. Она удержала его за руку, прижимаясь всем телом.

– Не уходи. Мы к нему вечером можем поехать.

И в этот момент он заметил меня.

Я не знаю, что должен чувствовать человек, в которого выстрелили. В меня никогда не стреляли. Но сейчас мне показалось, что грудную клетку разорвало от удара. Очень острого там, где сердце. Оно перестало биться. Я даже поняла, что глаза распахнулись шире, и вся краска от лица отхлынула. Перед глазами потемнело на несколько секунд, и я сильнее вцепилась в поручень лестницы. Наверное, я могла бы сейчас рассмеяться, если бы позволила себе. Идиотка! Боже! Какая я идиотка! Боль не прекращалась, она становилась сильнее, и я не могла вздохнуть, продолжая смотреть на него.

Я смотрела ему в глаза и не видела их. Я вообще ничего не видела – белое пятно вместо его лица. Страшное пятно, словно кто-то стер все черты. Я его не знаю. И никогда не знала, потому что стрелял в меня именно он. В упор. Прямо в сердце. Глядя в глаза и накрыв руку Ларисы своей рукой. Я почувствовала, как подгибаются колени, и словно сквозь вату услышала его голос:

– Одевайся пока. Мы с ней поговорим. Это ненадолго.

15 глава

Молчание иногда сводит с ума. Каждая минута длится вечность и в то же время скоротечна, как и вся жизнь. Как и мое счастье, в которое я все равно еще верила. Хотела верить. Как в то же время не верила своим глазам. Отвратительная тишина, где я слышу лишь биение сердца и только своего, а он стоит напротив, и вроде нет его рядом. Настолько далеко сейчас от меня. Еще вчера ночью был ближе моей собственной кожи, требовал этой близости, сам въедался в вены, а сейчас замораживает молчанием. Как будто дает мне время осознать и принять то, что увидела. Как будто специально позвал меня только для этого. Молчит и не смотрит на меня, и я молчу, потому что страшно нарушить эту тишину, в которой каким-то чудовищным образом витает жалкая надежда. Я жду оправданий… сама понимаю, что жду, и ненавижу себя за это. Только их не будет в этот раз. Они закончились, как и игра в прятки. Обычно мы не верим, что наш мир рушится именно тогда, когда на нас градом сыплются осколки нас прежних и ранят до крови, пробивая насквозь и меняя до неузнаваемости всё то, чем мы были раньше.

Да, я пошла в кабинет его отца, не проронив ни слова. В тот самый кабинет, где два года назад увидела его второй раз в жизни и уже тогда знала, что так, как было до встречи с ним, уже не будет никогда.

Молчала, и когда дверь прикрыл, и когда выпить себе налил, так и не заправив рубашку в штаны. Я видела, что он пьян, даже слегка пошатывается. Раньше никогда таким не видела, а сейчас как кто-то чужой, неизвестный мне. Хочется сильно зажмуриться, глаза открыть и понять, что все это кошмар какой-то. Затяжной кошмар. Спектакль в паршивой постановке, а я тоже вся фальшивая, потому что даже плакать не могу, кричать не могу. Все слова умирают до того, как сказала. Спрашивать не о чем… сама все видела. Зачем тогда пошла за ним сюда? Я и сама не знала. Только смотрела на него и чувствовала, как между нами пропасть все глубже и глубже. Мне больше не дотянуться до него, а он ни шагу навстречу не сделает. Да и зачем теперь, если пропасть – его рук дело?

Повернулся ко мне, облокотившись на стол. А я держусь изо всех сил, чтобы не закричать, не забиться в истерике, не рыдать так унизительно громко, чтобы та… не услышала. Это пока что ещё важно – сохранить остатки гордости. Он молчит, и я молчу, просто смотрю на него и понимаю, что вот теперь действительно конец. И внутри где-то просыпается мерзкое сожаление о том, что приехала. Лучше бы не видела и не знала. Лучше бы сидела дома и ждала его сама. Да, ложь бывает сладкой, и да, иногда унизительно хочется именно лжи, потому что правда убивает, выворачивает наизнанку. Наверное, вот так чувствовал себя Сергей, когда узнал о нас с Русланом. Я презирала его за то, что умолял дать нам шанс, а теперь понимала, что и сама сейчас балансирую на ниточке, и мне дико, что она вот-вот порвется. Я готова все еще держаться за нее. Только Руслан, кажется, ее обрезал сам.

Повернулся ко мне спиной и открыл ящик, достал какие-то бумаги, пересмотрел, потом положил их рядом с собой. Наконец-то нарушил молчание:

– Давай без истерик, хорошо?

Можно подумать, я истерю или плачу, но даже эти слова показывают, что он ожидает истерики. Что я настолько жалкая в его глазах. Я не ответила, только взгляд пыталась поймать, а он не смотрит в глаза. Куда угодно, но не в глаза, и это хуже пощечины, хуже любого удара в спину, потому что этим и признает свою вину. Хотя куда уж дальше признавать.

– Вот все бумаги на дом в Валенсии. Он твой, как и все, что в нем есть. Квартира здесь оплачена на полгода вперед. Я думаю, нам не нужно произносить каких-то лишних слов, все и так понятно. Если тебе чего-то не хватает или ты хотела бы что-то еще – скажи, и я дам всё, что ты потребуешь.

Он продолжал в меня стрелять, и самое страшное – он прекрасно понимал, что убивает меня. Нас. Мне даже начало казаться, что намеренно бьет туда, где больно, намеренно рвет на куски, чтобы растоптать окончательно. Словно за одни сутки изменился до неузнаваемости. И я стою и думаю, когда был настоящим – тогда или сейчас? Неужели я настолько слепая? Настолько идиотка? Кого я любила всё это время? Бесчувственное чудовище или всё же мужчину, который обещал оберегать меня и наши чувства?

– Почему? – я произнесла это так тихо, но Руслан меня услышал. – Лгал зачем? Мог сразу сказать… тянул зачем?

Покрутил бокал в пальцах, словно обдумывая ответ, потянулся за сигаретой, прикурил, потом голову поднял и в окно посмотрел, и я вижу, как он напряжен, словно готов к какому-то прыжку:

– Пожалел, Оксана, – пожал плечами, и я поняла, что показалось, не напряжен, а просто сильно пьян, – элементарно пожалел. Сам тебе жизнь испортил. Да, и дочь у нас. Ты же не думала, что мы поженимся и заживем до самой старости, Оксана? Ты ведь не наивная девочка? Или всё же – да?

Резко повернулся ко мне, а я закрыла глаза, считая разноцветные круги и биение собственного сердца в висках. Не нужно было приезжать. Не нужно было идти за ним. Надо было уходить, как только увидела его с ней. Бежать без оглядки. Чтобы не слышать, чтобы придумывать ему оправдания, чтобы искать причины не рвать до конца. А теперь их нет. Ни одной причины. Он мне их больше не оставил. Уничтожает одну за другой, с каким-то садистским наслаждением рвет их на моих глазах в клочья.

– Значит, думала. Именно поэтому и пожалел, Оксана. Мы с тобой разные. Тебе б дома сидеть, крестиком вышивать, а я жизнь люблю, адреналин, экшен. Мне скучно с тобой. Просто скучно, понимаешь? Это было неизбежно. Рано или поздно все так бы и случилось. Я разнообразия хочу, взрывов… а ты… Слишком хорошая для меня, Оксана. Зря я тебя…

Что зря? Любил зря? Обманывал зря? Это я зря…

– Понимаю, – едва шевеля губами, а сама не верю… это не может быть он. Только не Руслан. И вижу нас со стороны – его молодого, пьяного, после секса с Ларисой, все еще в расстегнутой рубашке, с трехдневной щетиной на скулах. И себя – бледную, жалкую в каком-то костюме, на каблуках с сумочкой в руках. Прибежала, как собачка, поверила. Боже, какое я ничтожество по сравнению с ним! И он дает мне это понять. Медленно открыла глаза, не веря, что слышу это от него, чувствуя, что еще несколько ударов – ия просто упаду к его ногам. Не вынесу. Это не больно. Это хуже боли – невыносимо настолько, что мне кажется, я внутри впала в состояние шока, в кому. Вроде он всё тот же, и пахнет от него так же, и волосы взъерошены… чужой рукой, не моей. Рубашку я дарила… и пуговицу пришила последнюю снизу, погладила перед его отъездом. Она расстегивала своими пальцами эти пуговицы? Сдирала с него эту рубашку? От боли потемнело перед глазами.

– Я решил, что хватит играть в эти игры. Ты же согласна со мной, что достаточно? Ты умная женщина, и я думаю, не станешь устраивать скандалы и разборки. Ты же не опустишься до этого уровня, верно? Не разочаровывай меня окончательно.

Говорит спокойно, безэмоционально. Как незнакомец. Вроде и пьян, а ведет себя, как совершенно трезвый человек. У меня диссонанс, словно картинка не совпадает со звуком, как в затертой видеокассете. Вижу одно, а слышу совсем другое.

– Согласна.

Как эхо… а внутри поднимается волна дикого отчаяния, и я понимаю, что меня сейчас разорвет на части. И мне хочется броситься к нему, тряхнуть за плечи, заставить смотреть себе в глаза. Это все неправда. Так не может быть! Он лжет!

После всего, что было. Зачем тогда все? Зачем приехал ко мне?

– Умница. А теперь иди, Оксана. Вот все бумаги, заберешь их с собой. Рассмотри, подумай, может, не додал что-то или сама хочешь чего-то, что я не включил в список. Пока что опасно выезжать из страны… ты помнишь, что было недавно. Я дам знать, когда можно спокойно выехать. Тебя будут охранять, как и раньше.

Он подошел ко мне, а я свое дыхание слышу, и как ребра болят от каждого удара сердца. Всунул в руки бумаги и наконец-то в глаза посмотрел. Меня холодом обдало, я никогда не видела у него такого взгляда – мертвого. Словно сквозь меня смотрит. Словно ни одной эмоции там больше не осталось. Мутные глаза, пьяные, но какие-то до ужаса холодные. Только я не могу взгляд отвести, и он не отводит. Наверное, в каждом происходит этот надлом, это стихийное бедствие внутри, когда отчаяние смывает в одну секунду все: и гордость, и боль, и самоуважение. На мгновения, на доли секунд, но этого было достаточно, чтобы я впилась в воротник его рубашки и прижалась к нему всем телом, вглядываясь в глаза, в какой-то жалкой попытке что-то воскресить. Вчера оно было еще живое! Всего лишь проклятые двенадцать часов назад.

– Как же так? Как, Руслан? Я не верю тебе. Вчера… позавчера… Ты не мог просто жалеть. Как же мы? Всё в никуда? Так нельзя лгать! Ты не умеешь ТАК мне лгать! Я слишком хорошо тебя знаю! Что с тобой?

Теперь он молчит, только запястья мои сжал сильно, но руки не убирает.

– Нееет, Оксана, ты меня совершенно не знаешь. Ты видела то, что сама хотела видеть. Нарисовала себе образ. Трахнуть я тебя хотел. Ничего больше. Ты всегда меня заводишь. Стоит на тебя всегда, понимаешь? Физиология. Чистая без примеси похоть.

– Нет! Не понимаю! – где-то на полу гордость корчится, кровью обливается, а я уже остановиться не могу. – Не понимаю, Руслан! Не пойму никогда! Ты же говорил, что любишь… ты же все делал для нас, ты… умолял поверить тебе. Для чего?

– Говорил. Может, и любил какое-то время, Оксана. Наверное, любил. Зачем сейчас каждое слово разбирать?

– А теперь что? Все? Вот так внезапно? Вчера любил, а сегодня уже нет?

Сжал мои руки сильнее, отрывая от себя, отталкивая, а у меня мир под ногами раскачивается:

– Я же просил без истерик. Не унижайся. Тебе не идет. Вчера любил тебя, сегодня ее. Мужчины иногда бывают любвеобильны. Это конец. Хватит тянуть резину. Я красиво хотел. Чтоб уехала и постепенно. А ты сама все испортила. Приперлась сюда! Кто тебя просил? Я? Нет. Давай уходи. Я устал ломать комедию. Хочешь вот так – пусть будет так. Не вынуждай меня послать тебя к такой-то матери.

Сказал, как ударил в солнечное сплетение, и стало нечем дышать. Я руки одернула, а потом порвала его бумаги и швырнула ему в лицо, а он даже не вздрогнул, и клочки бумаги медленно на пол полетели:

– Ничего нам от тебя не надо. Ни копейки. Не смей от меня откупаться. Боишься, что мешать тебе буду? Не бойся. Живи с ней. Знала бы, я бы сюда не приехала.

– Приехала бы. Сейчас ведь пришла! Знала, что я с ней, и пришла. Тебе в свое верить хотелось. А дом? Тебе не надо – детям надо. Что ты им дашь? Гордость свою? Ею кормить будешь? Я тебе пришлю второй экземпляр. Все, Оксана, мне некогда. Я и так кучу времени убил на все это дерьмо! Давай, сделай нам одолжение – уйди.

И вот сейчас мне захотелось его ударить! Вцепиться ему в глаза, драть его на части. Ненависть зарождалась где-то очень далеко.

– Дерьмо? Это мою жизнь ты дерьмом назвал? Да, ты прав. Полное дерьмо. Как и ты.

А потом опять это сумасшедшее безумие, когда ненавидишь себя же за свои слова, но я цепляюсь за него снова, до боли в пальцах, до кровавых отметин на ладонях:

– Ты лжешь! Скажи, что ты лжешь, Руслан! Не может все так быть! Я не верю! Зачем ты с нами так? Со мной! Посмотри мне в глаза и скажи всё это ещё раз! Смотри и говори!

Он смотрит, очень пристально смотрит, и я отражение свое вижу в черных зрачках.

– Может. Жизнь – сложная штука, Оксана. Это тебе не сериалы твои по выходным смотреть. Жизнь – боль.

– Ты – боль! – сорвалась на крик и тряхнула его. – Ты нас убил! Ты!

– Нас не было никогда. Помнишь, ты сама мне говорила? И была права – нас никогда не было. Страсть, похоть, увлечение, а мы просто повелись.

– Мы же были счастливы, – очень тихо, уже не сдерживая слёз.

– Срок годности у счастья истек, Оксана.

– У любви нет срока годности.

– Прости… значит, это была не любовь.

– А что это было? Ты наказываешь меня за то, что не верила? За то, что… сомневалась в тебе?

Понимаю, что бред говорю, что уже нет сомнений, а я цепляюсь за какие-то соломинки. Тонуть не хочется, а уже с головой накрыло и легкие разрывает. Я уже утонула… даже если на поверхность выдернуть – дышать не начну. Это смерть.

– Да, правильно не верила. Видела Ларису? Понятно ведь, что я с ней не о звездах беседую! Ты же не наивная дура! Или хочешь закрыть на это глаза? Мне вас по очереди трахать? Ты бы простила? Терпела? Я бы уважать тебя перестал.

Я сама себя уже не уважаю… Что мне его уважение, если я унизительно даю ему шанс за шансом, а он их топчет с изощренным удовольствием. Оторвал мои руки от рубашки и пошел к двери, а я до боли сжала пальцы, и чувство такое, что только что его потеряла. Что-то происходит. Что-то фальшивое и грязное, а я не понимаю и удержать не могу. Или он прав, и я настолько жалкая и готова закрыть глаза и унижаться? Ответ даже себе боюсь сказать. Нет пока ответов ни на один вопрос, только отчаяние дикое и ощущение пустоты. Хочется крикнуть «Не уходи! Не бросай меня! Я умру без тебя!»… но уже не могу. Голоса нет. Это не гордость. Нет. Просто уже нет веры в то, что можно этим удержать.

– К мужу возвращайся, Оксана. Самый лучший вариант для тебя. Он примет – я уверен. Вы идеальная пара с ним, жаль, я этого сразу не понял. Я скажу, чтоб тебя отвезли домой. Не звони мне. Сам наберу, или передашь через парней.

– А… Руся… ее тоже вот так? – снова еле слышно… сказала и тут же пожалела. Не надо дочкой. Это неправильно.

Остановился у двери, но не обернулся… на секунду снова показалось, что напряжен, как натянутая струна, готовая порваться в любую секунду.

– Она и не заметит. Мала еще. Потом решим, когда я буду с ней видеться. Если ты не запретишь. Да и какой из меня отец? Я не наигрался и не нагулялся. Прости.

Это был последний удар, наверное, именно в этот момент я поняла, что больше не смогу его простить. Никогда не смогу забыть его слов. Лучше бы бил или резал на живую. Только не вот так равнодушно о дочери. Не так равнодушно отдавать меня другому мужчине. Слишком жестоко. Так жестоко, что я уже никогда не оправлюсь после этого. Никогда не стану прежней. Есть слова, которые делают вас моральным инвалидом на всю жизнь, ампутируют все то, чем вы были раньше, и теперь вы убогий человек с частью сердца или души. Просто этого никто не узнает и не увидит. Я смотрела на то, как медленно захлопнулась дверь кабинета, слышала его шаги по коридору, голос, отдающий указания, и не могла сдвинуться с места. Мне казалось, у меня ладони вспотели, а когда разжала пальцы – поняла, что вспорола их ногтями, и они в крови. Автоматически достала платок, промокнула… а боли физической нет. Внутри все разворочено до такой степени, что, наверное, сейчас я могла бы вынести любую операцию без наркоза. Осознание еще не пришло, но я знала точно, что, когда придет, станет намного больнее. Вышла из кабинета и, чуть пошатываясь, спустилась по лестнице. Только не оборачиваться – иначе, если увижу ее или их вместе, с ума сойду. Я просто окончательно потеряю разум, а мне нельзя. Я не одна – у меня дети есть. Не имею права сдохнуть, даже если сильно хочется. Они кроме меня не нужны никому, даже ему. Горькая истина в моменты, когда больше нечего скрывать, и уродливая правда прет наружу со всех сторон и давит своим весом. Ложь намного легче.

Так и не застегнула пальто, вышла на улицу. Воздух глотаю, а он не глотается. В ту квартиру не поеду. Не смогу там быть. Не сейчас. Не сегодня. А к кому тогда?

Мне и пойти некуда. Порылась в сумочке, а потом сжала ее пальцами судорожно и усмехнулась – ведь все его. Кредитки. Наличка, даже сумка эта. Все на его деньги. Нет моего ничего. Ни копейки. Стало противно. Как я так облажалась, что и уйти достойно не могу. Зависима, и от этого еще омерзительней. Не помню, как сломала все карточки и выкинула на мокрый асфальт вместе с ключами от его квартиры. Просто шла по тротуару, игнорируя автомобиль, который следом ехал, ожидая, когда я сяду с кем-то из людей Руслана, которому приказали меня домой отвезти. Наконец-то не выдержала и повернулась к машине:

– Я никуда не поеду. Не надо за мной ползти, и хозяину своему передай – нечего ко мне шестерок своих посылать. Пошел вон!

Долго шла по улице, не обращая внимания на дождь. Промокла насквозь, и кто-то грязью облил, проезжая мимо, а у меня внутри уже такая слякоть, что не отмыться от нее за всю жизнь. Я сама не поняла, как Наде позвонила. Давно с ней не общались, с тех пор как она укатила в Турцию с очередным кавалером. Она ответила почти сразу, а когда голос мой услышала, завизжала от радости. Потом поняла, что со мной что-то не так. Сказала, чтоб я адрес назвала, и она заберет меня. С горем пополам объяснила ей, где я сейчас, и села на мокрую скамейку. Дежа-вю. Как когда-то, когда Сергей меня забрал с остановки. Даже ситуация похожа… только жизнь мою еще можно было назвать жизнью, а сейчас я словно в болоте барахтаюсь, а меня засасывает глубже и глубже. Смотрю, как капли в лужах тонут, а внутри выжженная пустыня. Дымится, горит всё, и боль не стихает. Мысли все оборванные, обрывочные, и голос его в ушах стоит. Не смолкает. Все слова последние, как будто в кожу въедаются, чтоб навсегда там остаться. Чтоб забывать не смела никогда. Чтоб шрамами там оставались и напоминали. Ощущение вязкого обмана. Липкого и противного.

Надя приехала довольно быстро, но я и на часы не смотрела. У меня время остановилось где-то там… когда я к Руслану приехала. Оно больше не двигалось, а зависло на повторе, и я снова и снова проживала эти минуты, когда он бил меня словами, хлестал беспощадно и безжалостно.

Я в машину к ней села, что-то невпопад отвечала, а потом разрыдалась. Она не мешала и ничего не спрашивала, просто музыку сделала тише и сигарету протянула. Я всхлипывала, говорила какие-то слова благодарности, а она на обочине остановилась и обняла меня. Наверное, есть минуты, когда слова утешения лишние… и это чувствуют только те, кто по-настоящему близок к тебе.

Мы не общались нормально и перезванивались раз в месяц, но она меня знала как никто другой или чувствовала, что не нужно ничего говорить, мне нужна эта тишина и возможность рыдать навзрыд у нее на плече без вопросов и объяснений. И я рыдала… взахлеб, до заикания и лихорадки, до истерики.

Потом снова поехали. Я всхлипывала, глядя на дворники, размазывающие дождь по лобовому стеклу, а она все еще молчала.

16 глава

Руслан не смотрел на Ларису, пока та губы подкрашивала, сидя рядом с ним в машине. Дура, попала под раздачу. И ему не жаль ни ее, ни себя. Он вообще сожалеть не умел до этих проклятых дней, которые его изменили до неузнаваемости. И вдруг научился. Считал, что лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, чего сделать не успел. Всегда считал так, но лишь за эти дни понял, что есть вещи, которые лучше никогда не делать. Должен был Оксану оставить еще два года назад. Не приезжать к ней, перебороть себя и отпустить. Не тянуть в свое болото, не связывать с собой цепями, которые теперь и ее за ним тащат насильно, как бы он ни старался разорвать эти цепи. Отец бы тоже жив остался с матерью.

Руслан сам себя искал внутри и не находил. Остался какой-то робот с заданной программой на уничтожение и самоуничтожение. В зеркале на него смотрел заросший щетиной, пьяный человек с ужасно больными глазами. Лет на десять старше себя самого еще месяц назад. Недаром говорят, что, пока живы родители, мы все еще остаемся детьми, и только после их смерти мы окончательно взрослеем. Руслан чувствовал, что он не взрослеет, а стареет какими-то чудовищными рывками. Его словно через мясорубку порубило, и он как гребаный Франкенштейн, все равно еще живой. Только сам себя грязными нитками заштопал изнутри, и все держится на честном слове и на ненависти. Без мыслей о том, что будет завтра или через год. Вместо будущего – полная темнота, но он хочет, чтобы за этой темнотой был иной мир для Оксаны и детей. С той самой радугой и счастьем. Пусть даже без него. Эгоизм – непозволительная роскошь для тех, кто боится потерять. Руслан не просто боялся, он покрывался липким потом, когда думал о том, что может не справиться, что у Ахмеда окажется козырей куда больше, чем думает сам Бешеный. Один просчет, неверный шаг, и он потеряет все.

Лариса что-то спрашивала, а Руслан её не слышал. Он вообще видел только разметку дороги, запрещая себе думать. Ни одной мысли нельзя сейчас. Думать потом. Всё потом. Нет времени. Обратный отсчет тикает, как часовой механизм атомной бомбы. Только челюсти сжал, так что зубы скрипят, и в мозги резонансом отдает. Двое суток, как столетие и непрекращающаяся пытка, и он уже начинает привыкать к боли. Она не дает ни минуты передышки, ни секунды. Руслан знает, что пока он держит ее под контролем, она потом порвет все оковы, когда он позволит ей ослепить себя. Как в кабинете, когда слышал голос Оксаны, и каждое ее слово сжигало его изнутри, а свои собственные – игра в русскую рулетку, только каждый выстрел метко в цель и не в нее. Нет! В себя! Прокрутил, спустил курок, и внутри рана за раной. И он все еще, бл***ь, живой, а она у него на глазах умирает.

Но ему нужна была ее ненависть, ее презрение и полное разочарование, чтобы отпустила и не держала: взглядом, голосом, присутствием. Отодрал ее от себя с мясом и понимал, что онемел внутри. И вина, как плита гранитная, давит прессом. Убивал её и понимал, что она обязательно воскреснет. Обязательно. Оксана сумеет заново жизнь построить, она сильная и продержится, главное, детей вернуть ей и позаботиться о безопасности. Он сам эту партию проиграл. Не потянул ни империю отцовскую, ни ответственность, ни фирму. Облажался со всех сторон. Пацанов распустить надо перед тем, как… и одному дальше – так проще. А Оксана со временем забудет и дальше по жизни пойдет. Правда, уже без него. Он это счастье сквозь пальцы пропустил. Знал ведь, что не получится ни хрена, а нет, ему захотелось этого куска радуги и света. Поверить, что жизнь не дерьмо полное, что все будет не так, как Царь пророчил. Только мир не меняется. Его гребаный мир не меняется и не изменится!

Ярость закипает в венах. Он думал, они истлели, но нет, там вечная реактивная ртуть нагревается до кипения, и он дает ей свободу – ненависти. Смести всех и сжечь в пепел. Утянуть за собой каждого, кто посмел тронуть то, что принадлежит ЕМУ. Пусть империю он просрал, но Царевым был всегда и Царевым сдохнет. Только не один. Парочку с собой обязательно прихватит.

– Так ты и правда со мной в Германию поедешь?

У каждого свои ценности, и ему смешно от ее ценностей, они вызывают чувство гадливости. Он здесь рядом с ней истекает кровью и серной кислотой ненависти, а она даже не замечает. В голове порошок и херня одна. Зачем миру такие, как она? Бесполезное тело без мозгов. Живет, сука, в свое удовольствие. Говорит, что любит его. Она даже себя любить не умеет, не то что кого-то еще. Хотя нет. Себя она любит, как умеет. Балует, ни в чем не отказывает. Вот Руслана захотела, и папа подсобил, заодно и бабла подзаработает. Сука, и какого хрена подпустил к себе тогда? Утешился, мать его, да так, что теперь с кровью выхаркивает.

– Конечно, Лариса, и в Германию, и на Мальдивы. Куда захочешь, – не его голос, не он разговаривает, и не он машину ведет. Он вообще не здесь. Полное отсутствие и присутствие одновременно. – От наркоты лечить тебя будем.

– Да ладно. Издеваешься? Я не наркоманка! Я нормальная!

– Нет, – он не издевается, он сочится ядом сарказма и ненависти. Он полон ею до краев, и она выплескивается ледяными каплями на всё, что его окружает, прожигая дыры, – ты не наркоманка, Лариса. Разве что на коксе сидишь месяцами.

– Я брошу. Ради тебя. Вот увидишь!

Не бросит ни ради него, ни ради кого-то другого, плотно сидит, и уже не только на коксе. Вместе с Серым присела на «потяжелее». Ходячий труп – вопрос времени, когда разлагаться начнет. Не жалко, не совестно – никак. Ему никак. У него к ним всегда особое отношение было, и Лариса не исключение. От одного взгляда в ее расширенные зрачки тошнило. Словно не человек перед ним, а какая-то сущность без мозгов и без будущего. Зомби. Она ж и детей хочет, с ним, между прочим. Не дай Бог такую мать кому-то. Таких стерилизовать надо после первой дозы и насильно. Внутри растекалась злорадная радость и предвкушение реакции Лешего, когда они начнут играть на равных, и тот получит свой очередной «шах».

– Бросишь, – ровно повторил он, – непременно бросишь. Позже. Вот развлечемся, и бросишь.

По крайней мере, ремиссию на несколько дней вместе с ломкой он ей обеспечит в самое ближайшее время и жесткий вывод из-под кайфа тоже.

– А она как? Отстанет от тебя? Что ей было надо в НАШЕМ доме?

Сильнее сжал руль. «В НАШЕМ? С каких пор он стал её?»

А вот об этом не сейчас и не рядом с этой сучкой, чье присутствие марало даже мысли об Оксане. Хотя вот таким шлюхам рядом с ним самое место. Они с Ларисой похожи намного больше, чем с Оксаной, и в одном мире живут. Только ему никогда они не нравились. Чувства с ними синтетические, как и все они сами по себе. Никогда не знаешь, что у них настоящее. Да он и искать не пробовал. Только трахал и шел дальше. Отработанный материал больше уже не волновал никогда.

– Мы не говорим о прошлом. Мы вообще не говорим об Оксане. Я запрещаю! У нас теперь только настоящее и будущее, Лариса. Радужное будущее. Ты и я. Всё, как ты хотела.

– Будущее? Ты на меня даже не смотришь. Везешь куда-то и не обернулся ни разу.

– Я на дорогу смотрю. Ты же хочешь жить, Аар?

– Хочу, конечно. Особенно когда ты со мной. А куда мы едем, Руслан? Разве не к отцу?

– Кататься едем, Лариса. К отцу твоему я сам потом заеду, а мы покатаемся.

– Куда? Ты что-то придумал?

– Конечно, я изобретательный. Ты забыла?

– Ты за город выехал? Зачем? Что происходит, Рус?

Он проигнорировал её вопрос и надавил на газ сильнее. Ожидал его намного раньше, но она была слишком занята собой и болтовней ни о чем. Фоном мрачного и тяжелого ощущения приближения катастрофы, как в дурацких ужастиках, где обстановку разряжает какая-нибудь несмолкающая шлюха, которая обычно идет под раздачу самой первой. Так и Лариса замолчала, когда он резко схватил ее за горло и сильно сжал пальцы. Руслан даже не просил ее замолчать – она оказалась довольно сообразительной, а когда в глаза ему посмотрела, только тихо всхлипнула.

– Мы едем туда, куда надо мне. И если ты не будешь злить меня, то вернешься оттуда живой и невредимой. Будь хорошей девочкой, Лариса. И никто не пострадает.

Она кивнула несколько раз, и он ослабил хватку. Достал ствол и положил на колени.

– Сотовый вытащи из сумки и сунь мне в карман.

Лариса молча вытрусила из сумочки все содержимое дрожащими руками и, достав смартфон, положила его в карман куртки Руслана. Он обратил внимание на коробку снотворного и антидепрессантов. Наверное, и правда последнее время держится. Леший вроде пролечил не так давно. Что ж – зря деньги на ветер пустил.

– Все было спектаклем, да? – спросила она, тяжело дыша и растирая шею.

– Нет, кратковременным исполнением желаний. Это тебе, чтоб сильно не расстраивалась. Я отымел тебя, как ты и хотела, мы вместе путешествуем за город. Я даже прихватил для тебя немного дури. Позаботился о тебе. Так что спектакль вполне удачный с бонусом в конце. У тебя ж денег на дозу не было? Смотри, какой я щедрый, Лар. Цени!

Бросил ей на колени три пакетика с кокаином, увидел, как она судорожно сжала их в ладонях, и глаза неестественно заблестели в предвкушении. Война разума с зависимостью, и Руслан прекрасно знает, что победит. Состояние знакомое. Только дурь у них разная, а ломает одинаково. Она сдохнет от передоза, а он – от самой ломки. Вот и вся разница. Его уже скручивает в жестоких приступах с такой силой, что скулы сводит, когда представляет себе, как Оксане сейчас, так и ломает. Леня сказал, что она к подруге поехала, остался сторожить там с пацанами. Значит, в квартиру не вернулась. «Тоже решение приняла. Правильно, моя хорошая, правильное решение. Ты только не ломайся, я этого не стою. Держись. Скоро все закончится, и вернешься в Валенсию. Там тебе дети не дадут сломаться».

Он подъехал к гостиничному комплексу, когда уже почти стемнело, с потушенными фарами. Машину поставил вплотную к воротам, сторожу позвонил минут за пять до того, как подъехал. Сказал, что со стороны озера заметили, как кто-то через ограду полез. Тот пока с обходом пройдется, Бешеный уже уехать успеет. Лариса нанюхалась до чертей, и теперь ее все веселило. Она висела у него на руке, лезла целоваться и, казалось, окончательно забыла обо всех его угрозах. Как только он ее спустил по лестнице в подвал того самого дома, где отец прятал документы, она начала сопротивляться, даже драться лезла, рыдала, размазывая слезы. Угрожала и материлась, но когда Руслан сказал, что высыплет весь кокс, успокоилась. Испугалась ломки – это самый жуткий страх любого наркомана, любой кайф сломает. Позволила себя к батарее приковать наручниками. Он ей пакетики на колени бросил и кредитку, а потом ногой бутылку с водой подтолкнул.

– Орать бесполезно – это бункер. Только глотку надорвешь. Сиди тихо и через пару дней выйдешь. Я бы сказал тебе – ничего личного, но нет – это личное. Папе своему спасибо скажешь.

Она ничего не сказала больше, только сильно в руках пакетики сжимала и беззвучно плакала. Правда, когда запер подвал снаружи, вслед себе услышал:

– Будь ты проклят, Царев! Это из-за тебя я такая! Из-за тебя, ублюдок! Чтоб ты сдох!

«Сдохну, Лариса, сдохну. Быстрее, чем ты думаешь. Я уже сдох».

* * *

Лешаков его ждал с накрытым столом и при полном параде. Руслан пожал его мягкую и вечно потную ладонь, прошел в дом. От ужина отказался. Предложил сразу в кабинет и к делу.

– Ты куда торопишься, сынок? Давай перекусим, перетрем дела наши за столом и бокалом хорошего виски.

– Я никуда не тороплюсь. Это время идет, очень драгоценное для Ларисы. Поэтому лучше в кабинет, да побыстрее, а то ужин поминками станет.

Лешаков схватил сотовый и быстро набрал номер дочери – звонок раздался в кармане куртки Бешеного. Тесть все понял, побледнел до синевы и за сердце схватился.

– В кабинет и псов своих утихомирь. Пусть от меня подальше держатся.

Когда за ними обоими захлопнулась массивная дверь кабинета Лешакова, Руслан по-хозяйски сел в кресло и ноги на стол положил вместе со стволом.

– Дверь запри, Олег Дмитриевич, и выпить мне налей. В горле пересохло и в ушах звенит от визга твоей дочки. Я ей хотел рот скотчем заклеить, но передумал – задохнется еще. А она нам обоим нужна, да, Леший? Ты садись. В ногах правды нет, как говорил мой отец.

У Лешакова отнялся дар речи, он только галстук дернул и плеснул себе в бокал коньяк. Осушил залпом. Руслан понял, что тот знает, за что, оттого и трясется, потому что смертельно боится. Не ожидал, сученыш, что Рус так далеко пойдет.

На себя равнял, трусливая псина. Бешеный уже давно понял, что легче всего ломать тех, кто изо всех сил корчит из себя непробиваемую железную личность. Овца в волчьей шкуре. Рычит, скалится, а как шерсть слегка подденешь, так там блеять начинает истерично гнилая душонка.

– Почему не спрашиваешь – за что? Или и так знаешь?

– Да пошел ты, ублюдок больной!

– Ты даже не знаешь, насколько я могу быть больным ублюдком. Вот Лариса уже знает.

– Мрааазь!

– Тшшшш. Спокойно. Не надо кричать. Зачем, чтоб весь дом слышал, какой ты невежливый с зятем? Некрасиво так. У тебя ж все на показуху. Твою идеальность для реалити-шоу не снимают?

Леший потянулся за сотовым, но Бешеный ногой аппарат вышиб и подхватил, когда тот падал. Спокойно на стол положил, пока тесть, зажав ушибленные пальцы, согнулся пополам.

– Сядь! – рявкнул Руслан. Леший вздрогнул, но с места не сдвинулся. – И не скули. Не сломал. Хотя мог. Легко. Правда, чем ты подписывать себе приговор будешь? Воот. И я так подумал. Не дело это пальцы тебе сейчас ломать.

– Я тебя… сукааа… – вышло хрипло и неубедительно.

– Ты меня уже. Всё. Твои ходы закончились. Теперь я тебя. Моя очередь. Готов к отдаче? Зад подставляй, без мыла и вазелина, Леший. Больно будет, сука, очень больно, – бутылку у Лешего отнял и сам из горла несколько глотков сделал, а потом неожиданно под дых кулаком, да так, что Леший подпрыгнул на месте и на колени, задыхаясь, упал. Руслан к нему опустился на корточки, приподнял Лешего, удерживая за галстук.

– Ты дыши. Глубже дыши. Значит, так. Слушай меня внимательно и дышать не забывай. Дышится? – снова ударил, и у Лешего слюна закапала на пол с широко открытого рта. – Ты медленно. Даааа. Вот так, маленькими глоточками. Расклад такой – мы оба хотим одного и того же, ПАПА. Только в отличие от тебя, я не занимаю такой пост и не буду искать исполнителей – я сам себе и судья, и палач. Поэтому я церемониться не стану.

Руслан демонстративно посмотрел на часы, продолжая держать Лешего за галстук, как за ошейник:

– Ровно двадцать минут назад твоя дочь сделала свой первый вдох угарным газом. По моим далеко не профессиональным подсчетам, учитывая количество содержания газа в воздухе, в замкнутом пространстве – она проживет еще минут сорок. Я могу и ошибаться. Ее смерть будет очень медленной и мучительной. Тошнота, дикая головная боль, конвульсии.

Перевел взгляд на Лешакова, тот вскинул голову, захрипев, но Бешеный усмехнулся и помахал указательным пальцем у него перед носом.

– Нет, папа. Меня трогать нельзя. Точно не сегодня. Если я сдохну, то кто прикажет заглушить двигатель старого «Москвича» где-то там в гараже далеко-предалеко, в месте, которое знаю только я? Кроме того, я не хотел бы наносить тебе тяжкие телесные прямо сейчас. Как я уже сказал – мы друг другу теперь очень нужны. Так что ты лучше сядь. Отдышись. Пока бить больше не буду. Тебе налить? А то меня что-то не берет. Нет? Ну, как знаешь.

Руслан насильно усадил Лешего в кресло, сел сам напротив и сделал несколько глотков коньяка из горлышка и поставил бутылку на пол возле себя.

– Чего ты хочешь, тварь? – едва отдышавшись, спросил Лешаков.

– Моих детей. Целыми и невредимыми. Как можно быстрее. Поэтому ты скажешь мне где, кто и когда. У тебя осталось максимум минут двадцать. Время пошло.

Лешаков закашлялся, когда Руслан закурил, потянулся к окну, лихорадочно дергая за ручку.

– О! Примерно так же сейчас кашляет Лариса, только окошко не может открыть. Все! Хватит разговаривать. Кто детей взял?

Накрутил глушитель на дуло пистолета и направил на Лешего, демонстративно целясь то в грудь, то в голову.

– Начнем с самого главного и немедленно. Каждый неверный ответ – я отстрелю по пальцу. У меня терпелка закончилась. Настроение почему-то испортилось.

– Ахмед, – Лешаков и правда открыл окно, хлебнул воды из стакана. – Его идея была, когда ты отказался подписывать.

– Понятно, что не ты. Слишком труслив для таких подвигов. Мне нужно место, где их держат.

Лешаков тяжело дыша смотрел на Руслана:

– Я не знаю. Он не говорил мне.

Руслан пожал плечами.

– Значит, начинай думать сам, и времени у тебя – пятнадцать минут. Потом ее даже реанимация не откачает.

– Не говорил он мне! Понимаешь? Не говорил, а я не спрашивал! Мне неинтересно было! Меня волновали кредиты, которые тот погасить должен в обмен на подпись твою. Мне было насрать, куда он детей твоих засунет. Это вообще его идея.

Руслан подскочил к Лешему и дуло в рот сунул, сильно сдавив шею, так что тот посинел:

– А мне насрать, сдохнет твоя дочь или нет, Леший. Реально насрать. Потому что потом я пристрелю тебя и начну искать сам. Я найду, и если у меня еще будут шансы, то у вас их не останется. Так что не зли меня! Начинай шевелить мозгами. Не заставляй меня решить, что у тебя их нет и ты особо не пострадаешь от пары дырок в пустой башке!

Леший покрылся каплями пота, дыша носом и глядя на руку Руслана.

– Тяжело говорить с дулом во рту? Прости, дорогой!

Вытащил пистолет и вытер о пиджак тестя.

– У него два склада в городе и один за городом. Скорее всего в том, что загородом, он их держит. Самое удобное место. Завод неподалеку, и место тихое. Село в нескольких километрах, и больше ни души. Там еще аэропорт недалеко частный. Когда он звонил мне оттуда, я слышал шум взлетающего самолета.

– Когда он тебе оттуда звонил?

– Когда детей привез. Он так и сказал, что маленькие крысеныши у него. И я слышал именно звук взлетающих самолетов. Руслан! – Леший вцепился в руки Бешеного. – Ты не трогай ее. Не виновата она ни в чем! Лариска дура, конечно, но она вообще ни при чем. Давай все мирно решим! Я виноват, а она не при делах.

– А мои дети, сука, при делах были?

Не выдержал, съездил кулаком по потной физиономии и брезгливо скривился, когда Леший заплакал, подтирая кровь под носом.

– Ахмед меня за яйца держит! Крепко! Так что не вывернуться мне! На крючке я! Кредит погасить обещал.

– А мне какое дело? До твоих яиц! Ты мою семью тронул своими лапами погаными! Ты тронул мое святое! И решил, что это, бл***ь, безнаказанно пройдет?! Ты Богу молись, мразь, чтоб я потом не вернулся к тебе и эти твои яйца не завязал бантиком на твоей лысой башке. Или не зарезал тебя, как свинью на бойне! Мне уже по хрен, Леший! Меня ничего не держит. Если детей потеряю, я тебя на шнурки порежу.

– Время! – взмолился Леший.

– Рано еще! Ахмеду звони, падла. Звони и говори, что я согласился все подписать и что завтра привезу все бумаги! Давай!

Ткнул в лицо тестю сотовый.

– Звони!

Трясущимися руками тот набрал номер Нармузинова и, судорожно сглотнув, подтирая кровь под носом, заулыбался фальшивой улыбкой.

– Ахмед, дорогой, здравствуй.

Руслан кивнул на сотовый и показал пальцем на ухо. Лешаков нажал на громкую связь.

– Здравствуй, родной. Какие известия мне принес?

– Хорошие, Ахмед, хорошие. Он согласился.

Руслан кивнул и погладил ствол, поднес ко рту и дунул у самого дула. Лешаков не сводил с него взгляда расширенных от страха глаз.

– Неужели? Так быстро? Я думал, немного развлекусь с его мелкими. Девчонка забавно орет, когда видит моих парней в масках – ссыт под себя.

Руслан изо всех сил врезал по стене, не удержался, посыпалась штукатурка.

– Что там за шум у тебя, дорогой? Оступился и упал?

– Да нет, секретарша, сука, поднос уронила.

– О стену? Вроде ничего не разбилось, да, Леший?

– Да какая разница, Ахмед. Главное выгорело, завтра этот ублюдок обещал все доки привезти. Наконец-то, тварь, понял, с кем дело имеет.

– А что завтра, а не сегодня? Или мне поторопить его? Может, ему мизинцы их повысылать, чтоб побыстрее двигался?

– Не кипятись, Ахмед. Не надо горячиться – мало ли, разнервничается Бешеный и глупостей наделает. Сказал, что завтра привезет, он где-то по своим шляется. Пьяный звонил.

– Ясно. Ты смотри, Леший, завтра доков не будет – я тебе кишки на шампур намотаю и Ларку твою по кругу пущу. А ты это кино смотреть будешь со вспоротым брюхом. Мне надоели эти игры! Я и зверенышам бошки поотрезаю. Мне по хрен! У меня товар уйти должен через два дня! Не уйдет – я вас всех под рельсы положу. Ясно?

– Ясно. Будет все завтра.

Руслан отобрал у Лешего телефон и отключил звонок.

– А теперь слушай меня внимательно – один твой неверный шаг, и я сам тебя вместе с Лариской твоей в расход пущу. Она к тебе вернется, когда я детей получу. И не зли меня, Леший, а то я и Эдика твоего прижму. Понял?

Лешаков кивнул и со лба пот смахнул.

– Ты не жилец, Бешеный, ты знаешь об этом, да?

– В отличие от тебя, мразь, я об этом знаю. Только я пока поживу. У меня дел много. Управлюсь, и мы с тобой вернемся к этому разговору еще раз. А пока подотри под собой лужу и молись, чтобы Ахмед моих детей не тронул. Хорошо молись. От души.

– Отдаааай ему компанию. Что ж ты уперся как баран?! И все бы закончилось!

– Я не отдам ему компанию. Руслан Царев никогда не нарушает данного слова. Если я сказал нет – значит это нет!

– Ну и дурак!

– Возможно. Не спорю. Но я не продажная сука, которая трясется за свою шкуру и готова даже дочь подложить под кого угодно, лишь бы бабла срубить. Все, Леший. Ты все понял? Никаких лишних телодвижений – узнаю, сам дочь твою порешу и тебе снафф муви на смартфон пришлю. Говорят, это модно! Вместе с Ахмедом посмотрите – он оценит.

17 глава

Ахмед запрокинул голову, закатывая глаза и сжимая пальцы на светлых волосах девушки, стоящей перед ним на коленях и усердно работающей ртом над его членом. Удерживая в одной руке телефон и снимая все происходящее, он смотрел не на девушку, а на экран смартфона, то приближая, то отдаляя изображение. Разрядка так и не приходила, и он чувствовал вялые движения ее языка и слабые ласки пальцами по налитым яйцам.

– Глубже бери, сука, – толкнулся сильнее, не обращая внимания, что та давится, и по ее щекам текут слезы, – а теперь соси. Даааа! Вот так! Не дергайся, тварь!

Прокручивал в голове, как они имеют ее в грязном подвале всей толпой, и наконец-то начал возбуждаться. Безвкусные, никакие. Ни с одной и никогда не получается, пока не изведет и их, и себя.

Он несколько раз вздрогнул, удерживая ее за затылок, потом отбросил от себя, как тряпичную куклу, и встал с кресла, застегивая ширинку, недовольно и брезгливо повел плечами. Сунул руку в карман, бросил на голую спину девушки, которая судорожно вздрагивала, хватаясь за горло, несколько купюр:

– На дозу хватит. Хотя ты и на нее не насосала, шлюха тупая.

Он вышел из комнаты, затягивая ремень и поправляя курчавые блестящие волосы за уши. Следом за ним тут же последовал парень с подносом. Ахмед, не глядя на парня, взял бокал, осушил до дна, поставил обратно. Он был не в духе, ему казалось, что что-то идет не так и не по его плану, а он не любил, когда что-то или кто-то выходило из-под его контроля. Больше всего бесила дикая задержка с поставкой героина. Кто-то мог пронюхать о контейнере с керосином, готовым к отправке еще несколько недель назад и простаивающем на границе. Знал бы, что все в Бешеного упрется, давно бы порешил его, но недооценил сученыша. Думал, всем Царь вертит, и как не станет старого ублюдка, все проблемы сами собой решатся. Леший тоже корчил из себя стратега гребаного и хвалился, что держит Царева-младшего за яйца. Ахмед ему поверил, а не стоило. Надо было самому разрулить, не доверять никому. Камран всегда говорил, что вокруг либо тупые бараны, либо враги – полагаться надо только на своих. Прав был, да только сам не на тех положился.

Ахмед спустился по витой белоснежной лестнице. Вышел во двор и поежился от холода. Нескончаемая слякоть и мерзлота. Проклятье, а не климат. Ему на плечи набросили пальто, а он кивком головы подозвал к себе бородатого мужчину в элегантном костюме, тот склонился в коротком поклоне.

– Есть новости, Ахмед?

– Ты уже вернулся? Молодец. Есть, Рустам. Какая-то херня происходит. Нюхом чую. Леший звонил – сказал, Бешеный согласился подписать бумаги, но, бл***ь, завтра. Завтра, мать его! Что у нас там с товаром?

Хотя ответ знал и сам, только недавно отзвонился своим и проверил готовность к отправке.

– Погружен в контейнеры и ждет. Бакир глаз с него не спускает. Там партия свежатины прибывает с Украины, Ахмед, куда их?

– Как всегда. Теми же путями. Их уже ждут, за все уплачено. Парочку мне привезешь, лично попробую. Что у нас на складе? Ты оттуда?

Посмотрел на Рустама, доставая из кармана сигарету и покручивая ее длинными пальцами, унизанными кольцами.

– Все тихо. Усиленная охрана. Спят оба, чтоб не пищали. Кормим внутривенно – так хлопот меньше. Стремно это все, Ахмед. Не люблю я возню такую. Спалят – дерьмо со всех дыр полезет. Раньше мы с этим не связывались, и сейчас не стоило.

– Стоило. Миллионы стоило, Рустам. Те самые, на которые мы с тобой оттягиваемся да по заграницам ездим и шлюх отборных имеем. Сам не люблю. Дольше одного дня никого не держали. Ждем до завтра, потом в расход пустишь. У меня не ясли, сопли подтирать и с ложечки кормить. Достало все за последние дни. Серого нашел?

– Нет. Исчез, сука. Как в воду канул. Хата сгорела дотла. Бабки, видно, прихватил и свалил.

Ахмед прищурился, глядя куда-то перед собой и напряженно думая, затягиваясь сигаретой и выпуская дым через тонкие ноздри.

– Нет. Он наглухо тут повязан. Если и свалил… то только туда, откуда не возвращаются. Бешеный его порешил и похоронил где-то по-тихому. Хер с ним. Бесполезное ссыкло. Правда, герыч через него хорошо было сбывать, и инфу сливал всегда исправно. Теперь нового искать надо.

– Так, а что Леший? Думаешь, врет собака?

– Мутит он. Тянет резину. Там что-то не так. Этот мудак со мной по громкой связи говорил. – Ахмед, все еще прищурившись, смотрел на Рустама, – надо Бешеного подсуетить. Ты знаешь, что делать – займись этим. Только все чисто делай и пока телку его не трогай. Смотри, б**, никакого удовольствия. А я ей на дозы бабки трачу. Никакой благодарности.

Включил видео на сотовом и отдал в руки Рустаму. Тот смотрел, усмехаясь уголком губ и похотливо улыбаясь.

– Так и не научилась. Но красивая сучка.

– Красивая. Надоела мне она. Банальщина. Скука зеленая. Шлюхи тупые. Ни одной нормальной. Уберите ее. На улицу, на хрен. Пусть к Костяну своему возвращается и ему так бездарно сосет.

– Себе пока заберу. Я ее натяну пару раз, если не возражаешь.

– Да трахай на здоровье. Ты любишь бревна драть.

– Вкусы у нас разные, дорогой. Я тихих люблю и спокойных, и чтоб орали не от боли, а от кайфа.

– А кто они, на хер, такие, чтоб я им кайф давал. Мне б самому кайфануть. Когда орут от боли, хоть какое-то разнообразие. Боль симулировать невозможно, она настоящая, Рустам, а оргазмы у них почти всегда фальшивые. Я ложь не люблю. Убивать хочу, когда лгут.

Ахмед отобрал у Рустама сотовый и стер запись.

– Ворон притих подозрительно вместе с сынком своим. Макаронников порешили и в тень ушли. Ничего не слышал, никто там не раскололся?

– Пока тихо. Говорят, шлюшку итальянскую замочили, только тела никто не нашел.

Ахмед посмотрел на Рустама.

– Не думаю, что она много болтала.

– Все бабы много болтают. Запомни – все и всегда. У них природа такая, языком мести в генах заложено.

– Если Ворон нам войну не объявил, значит, смолчала или не успела растрепаться.

– Возможно. Только Ворон хитрая и умная тварь. Как и сынки его. Он потом может ударить. Когда расслабимся. Нам бы, бл***ь, этот маршрут отжать, и вот где бы они у меня все были.

Ахмед сжал пальцы в кулак.

– Здесь бы их держал. Вся столица нашей бы стала.

Подошел к огромной клетке с пантерой и взял кусок сырого мяса из миски, которую следом за ним носил все тот же парень в белой одежде. Большая черная кошка потянулась и медленно, грациозно подошла к решетке. Ахмед протянул кусок мяса, и пантера аккуратно взяла кровавую мякоть, потом потерлась о прутья решетки массивной мордой.

– Аска, моя ласковая девочка. Соскучилась? Я тоже скучал. Скоро тебя выпустят погулять. Смотри как она выросла, Рустам. Шерсть как бархат переливается. Ленивая, красивая. А пару дней не покормишь, всех нас тут сожрет. Опасная, подлая и умная. Бабы такими не бывают.

– Лексе покажешь её? Ей бы понравилось.

Ахмед погладил пантеру между ушами, почесал под подбородком.

– Я для нее малыша купил пятнистого – везут из Сингапура. Лекса расстроила меня недавно. Учится плохо, Назиру не слушается. Только бабки тянет, а отдачи никакой.

– Возраст, Ахмед. Да и воспитывается не там. Отвез бы ее домой и воспитал как положено у нас… Вела б себя иначе и уважение отцу выказывала должное.

– В качестве кого? Я не признал ее и фамилию свою не дал. На хер мне, чтоб наши пронюхали про дочь от русской шлюхи. Да и не знает о ней никто, кроме тебя и Бакира с Назирой. Сам не думал, что привяжусь к ней. Лекса. Вот скажи, как можно было из имени Александра такую херню навертеть? А она навертела, еще когда ей пять было. Когда ты ко мне ее привез, помнишь?

– Помню. Как такое забудешь. И мать ее помню, как в петле болталась синяя вся.

Ахмед, казалось, его не слушал.

– Красивая она у меня. Лекса, б**. Я б её Лейлой назвал, если б знал о ее рождении. Если б тварь эта не спрятала от меня дочь.

– Мог бы из нее хорошую девочку вырастить, замуж отдать за кого-то из наших. Но как скажешь, дорогой, как скажешь. Это тебе решать.

– Мне. Пусть здесь живет. Рядом. Меня пока так устраивает. Она недавно сказала, что петь хочет и музыкой заниматься – я ей весь музыкальный магазин скупил. Брынчит там чего-то на гитаре, завывает, а голосок тонкий, смешной. Учителей ей возьму – пусть поет.

Ахмед скормил пантере еще несколько кусков мяса. Вытер пальцы салфеткой и прошел вдоль клетки в сторону роскошного дома.

– Мой гость еще не приехал, Рустам?

– Приехал, ждет вас давно.

Ахмед усмехнулся, достал из кармана пакет, насыпал на тыльную сторону ладони и, закрыв одну ноздрю, потянул порошок, остатки втер в десна.

– Уууууух. Охренеть – унесло. Первоклассная дурь, Бакиру скажи, я и себе возьму. Будешь?

Рустам отрицательно качнул головой.

– Правильно, мне больше достанется.

– Я зависимость не люблю, Ахмед.

Нармузинов расхохотался так громко, что пантера зарычала и оскалилась, но тот даже не обратил на нее внимания:

– Зависимости боишься? Мы все зависимы, Рустам. У каждого она своя. Вон у тебя в городе соска рыжая, которой ты хату купил с тачкой, и каждые выходные бегаешь к ней трахаться, и думаешь, что никто ничего не знает.

Рустам напрягся и стиснул челюсти.

– Расслабься. Я давно знаю. Не трону, не бойся. Ты мне брат, Рустам. Все, что мое, – твое, а все, что твое, – моим станет, только если сам отдашь. Так что все зависимы, родной. Каждый по-своему. И дурь – это самая безобидная из зависимостей, если ее в унитаз высыпать или уничтожить – можно другую найти, а вот с твоей посложнее будет.

Похлопал Рустама по плечу.

– Ну, куда ты его провел?

– В кабинете кофе пьет. Думаешь, сделает то, что скажешь?

– Сделает – у него своя зависимость имеется.

Они рассмеялись, и Ахмед прошел в дом, сбрасывая пальто в руки все тому же парню, безмолвно следующему за ним по пятам.

Прошел в кабинет и, широко улыбаясь, пропел вкрадчивым голосом:

– Господин Новиков, я безумно рад, что вы приехали. Как вам наш кофе? А сладости? Может, чаю?

* * *

Руслан открыл глаза и посмотрел на часы. Нельзя спать. Времени в обрез. Пока Леший не начал много думать и принимать не те решения. Двое суток без сна давали о себе знать – в глаза как песок насыпали и руки дрожат. Ему б хотя бы час-два на сон, и нет этого гребаного времени, даже минут на двадцать. Мозги разрывает от мыслей, от комбинаций, от получаемых результатов, которые его не устраивают. Всё держится на везении, а так нельзя, мать его! Просчитать все надо, а оно не просчитывается и не складывается. Один фрагмент пазла выбьется, и вся картинка сломается и погребет под собой и Руслана, Оксану и Ваню с Русей.

В горле запершило при мысли о детях, и сердце сжалось так сильно, что он воздух открытым ртом схватил и медленно выдохнул, заставляя себя успокоиться. А перед глазами взгляд Руси, и пальчики маленькие его скулы исследуют – он об ладошки трется щетиной, а она хохочет, заливается, и Оксана вместе с ней. Он бы сейчас многое отдал, чтоб назад все отмотать и поступить по-другому.

«Какой из меня отец?»… и руки сами в кулаки сжались. Паршивый отец. Хреновый. Не уберег и не просчитал. Потом, позже, он сможет ненавидеть себя за каждое слово, брошенное ей, сжирать себя кусками, пока не обглодает до костей, а сейчас нельзя. Они ждут его. Маленькие, такие беззащитные и испуганные. Верят, что он заберет их домой. К маме. И он сам должен верить, иначе крышу сорвет, и он полетит прямиком в безумие. Если уже не обезумел окончательно, только сам еще этого не осознает.

Склад, где Ахмед держит детей, находился за чертой города, и Руслан уже исследовал местность. Часа два лазил вокруг пешком, осматривая каждый куст и каждую дорогу. Один он не справится, там усиленная охрана человек двадцать как минимум. Там бригада нужна, а он не доверяет никому. Ни одной живой душе из своих – сольют Ахмеду, и пиши пропало. Остается только тот вариант, о котором изначально думал, если только не откажет ему Ворон, как и все остальные, а откажет… Нет, нельзя об этом сейчас думать. Все проблемы по мере поступления. Не распыляясь. Концентрируясь на чем-то одном.

Бешеный повернул ключ в зажигании и надавил на педаль газа. Едет, а дорога перед глазами расплывается, и его на секунды выбрасывает из реальности в сон. Несколько раз на встречку выскочил. Тормознул на обочине и тряхнул головой, прогоняя сон.

– Твою ж мать! Нельзя спать, нельзяяя!

Вышел из машины, обошел ее несколько раз, достал из багажника бутылку минералки и вылил на голову. И не легчает. От усталости глаза слезятся и все тело ломит.

Несколько секунд смотрел на звездное небо, впервые за эти дни не затянутое тучами, потом решительно подошел к машине, распахнул дверцу, полез в бардачок и достал пакет с кокаином. От отвращения передернуло. По хрен. За один раз торчком не станет, зато попустит. Ему трезвые мозги нужны. Высыпал порошок на запястье… Никогда не говори никогда. Кто б сказал, не поверил бы или в челюсть заехал. А сейчас сам втягивает смерть одной ноздрей и, закрыв глаза, ждет приход. Может, так и садятся на этот яд? Когда выбора нет. Впрочем, выбор есть всегда, и у Руслана он тоже был минуту назад. Он выбрал. И выбрал бы еще раз то же самое.

Через некоторое время уже гнал по трассе в сторону города, одновременно набирая номер с сотового отца. Единственный человек, который может помочь и на кого осталась последняя надежда, – Ворон. Савелий Антипович.

Давний приятель Царя. Последний, кого Руслан не навестил за это время. Все остальные отказали. Твари трусливые и алчные.

– Да. Я слушаю.

– Добрый вечер, Савелий Антипович.

– Как официально. Ну добрый, если так говоришь. Кто такой? Откуда номер личный Царя?

– Руслан Царев. С телефона отца звоню.

– Да я понял, что это не Царь с того света набирает. Хотя и мне туда давно пора. Чем обязан, сынок, если набрать решил старика в такое время?

– Помощь ваша нужна. Не к кому больше. Вы простите, что поздно.

На том конце провода закашлялись. Руслан переждал, пока Ворон не выпил воды и не заговорил снова.

– Приезжай – обсудим. Чем смогу – помогу, а не смогу – не обессудь. Завтра приходи с утра. Херово мне сегодня. Погода вроде нормализовалась, а меня ломает.

– Мне срочно надо, Савелий Антипович. У меня нет времени до завтра. У меня даже до утра времени нет.

– Вона как. Ну раз нет времени, тогда жду тебя у себя. Приезжай. Адрес есть?

– Нет.

– Запоминай.

Руслан отключился и потянулся к затылку, растирая занемевшую шею. Что он знает о Вороне? А ничего толком не знает. Отец дела с ним имел, всегда с уважением отзывался. Часто встречались они вне дома. Сына Ворона Руслан помнил смутно, видел как-то мельком, еще когда ребенком был. Тот вроде потом в загранке жил, несколько месяцев назад вернулся. Пацаны говорили недавно, что женщину его убили и с дочерью что-то случилось. Руслану, правда, не до этого было, пропустил он это известие. Серый, мразь, рассказывал. С макаронниками они там что-то не поделили. Отец как-то собирался в долю с Вороном войти, а потом что-то не срослось или не успел. Что ж он, Руслан, так мало знает всего. Ему б отца сейчас хотя бы на пару часов и выслушать.

Хорошо, что хоть в голове прояснилось. Какой ценой? Он об этом и думать не желал. Не имеет значения – надо было б, он бы и яду хлебнул. Навигатор высвечивал на голубом экране маршрут, и Руслан повернул с центральной улицы в сторону шикарных особняков.

Его уже ждали внизу, машину забрали и провели за ворота роскошного трехэтажного дома.

Руслан поднялся по широкой лестнице вместе с молчаливым лысым типом с двумя стволами под мышками. Нехило старика охраняют, как президента. Та еще важная птица, видать. Бешеного провели в библиотеку и предложили чашку кофе или рюмку коньяка – он отказался. Воды попросил. После дури сильно сушило во рту и в горле, но зато есть и спать перехотелось напрочь.

Когда высокий седоволосый мужчина ввез в библиотеку инвалидное кресло, Бешеный нахмурился. Не таким он себе Ворона представлял. Образ рисовался совсем иной, да и память картинками выдавала подтянутого человека с копной черных волос, а сейчас Руслан смотрел на изможденного болезнью пожилого мужчину с седыми волосами и желтоватым лицом. Только глаза запомнились – очень яркие, синие. Такие в память обычно врезаются. Не часто встретишь.

– Не признал, да? Жизнь такая штука, не щадит никого, а время и того беспощадней. Ты не стой – присаживайся. Как говорил твой отец – нет в ногах правды. Умный был мужик. Я его уважал.

Руслан подошел к мужчине и протянул руку, тот пожал довольно крепко и усмехнулся.

– Похож на отца. Взгляд такой же прямой и безумный. Ты не смотри, что я тут катаюсь. Это я к вечеру расклеиваюсь. Днем на своих двоих. Не хочу, чтоб меня таким видели, а ты немного не в рабочий час пожаловал, так что особо не болтай о том, что Ворона по дому на троне возят. Афган, сообрази нам по рюмочке.

– Сава!

– Да ладно тебе, не нуди. Неси. Кто знает, сколько мне еще. На сухую подыхать не хочется. Я еще с костлявой пофлиртовать хочу. Давай. Неси.

Руслан снова невольно усмехнулся. Ворон ему отца напомнил сильно, даже словечки похожие и характер. Тот, кого Савелий назвал Афганом, пристально на Руслана посмотрел:

– Ствол мне отдай.

– Угомонись, Афган. Это свой.

– Свои чаще всего промеж глаз и стреляют.

Руслан достал пистолет из-за пояса и протянул Афгану.

Тот еще несколько секунд раздумывал, а потом вышел из библиотеки. Ворон сам себя к столу подкатил и Руслану кивнул на кресло.

– Рассказывай, Бешеный, зачем тебе Ворон понадобился. Да еще когда детское время и стариковское – по горшкам да в люльку.

Руслан рассказывал без отступлений с самого начала, не сбиваясь, даже когда Афган коньяк принес. Ворон ни разу не перебил и не задал ни одного вопроса, только с другом переглядывался иногда и снова на Руслана взгляд переводил. Глаза у него пронзительные, темно-синие и очень холодные. Пронизывает насквозь, как ультрафиолетом, под кожу влазит. Страшный взгляд – парализует собеседника. Словно Руслан говорит, а тот еще и в мозгах у него ковыряется, читая между слов.

– Ты кури, малец, а то трясет всего. Давай, не стесняйся.

Руслан закурил и сам понял, что его опять потряхивает, как только заговорил о детях, даже голос сорвался и переносицу двумя пальцами сжал. Повисла пауза, и Ворон по-прежнему молчал, а Руслану вдруг стало адски страшно, если он откажет.

Осознание того, что Ворон последняя надежда, взорвало пульс. На затылке и висках выступили капли пота. Когда сам словами все озвучил, понял – насколько все зыбко и рискованно. Никто так не захочет подставляться ради Бешеного. Может, ради Царя и подсуетились бы, но не ради его сына, которого толком и не знает никто. Останется только один выход. Самый крайний. И Руслан пока не хотел о нем даже думать.

Ворон откатил кресло к окну, сделав предостерегающий жест Афгану. Он распахнул шторы и долго смотрел в сумрак или на собственное отражение в стекле. Потом вдруг заговорил:

– Когда-то очень давно в нашей бригаде появился пацан. Так не особо я доверял ему, он откуда-то взялся среди нас. Помню, пробили его по своим: чем дышит, под кем ходит – вроде чистый. Я тогда и имя его толком не знал. Только не нравился он мне. Нутром чуял, что-то не так с ним. А он везде с нами таскается. Молодой, зеленый. Гиблое время было, группировок куча, каждый одеяло на себя тянет. Я собой мало что представлял тогда, а, как и все, хотел представлять. Власти хотел, под себя остальных подмять, чтоб поверили в меня. Для этого надо что-то крупное провернуть. Мы на дело пошли по наводке. В то время все не так, как сейчас, было. В общем, подстава то оказалась, сдал нас кто-то ментам из своих. Перестреляли нас, как куропаток тупых. Меня тогда хорошо зацепило, думал, сдохну там. Видел, как мои врассыпную бегут. Очнулся я в какой-то подсобке в овощном магазине, весь перевязанный, а напротив тот пацан сидит, руку себе сам штопает. Я тогда спросил, как звать, сказал – Царь. Ржал я долго, и он вместе со мной. Он оказался единственным, кто тогда не только о своей шкуре подумал и вытянул меня с западни. С тех пор я всегда говорил, что жизнь ему задолжал, а он говорил, что когда-нибудь сочтемся. Не сочлись. Я вот живой, а его какая-то падаль пристрелила.

Ворон резко развернул кресло.

– Вот теперь сочтемся. Я клятвы на ветер не бросаю. Вытащим твоих мелких. Я сыновьям позвоню и обмозгуем. Времени сколько у нас?

– Не знаю. Леший тварь та еще.

– Тварь не тварь, а отпрысков своих любит, как и шкуру свою. Значит, ночь у нас эта точно имеется.

– Значит, имеется.

Внезапно загудел сотовый Руслана, и тот резко выхватил его из кармана – долго смотрел на дисплей. Потом решительно ответил.

– Руслааан, – голос Оксаны мгновенно выбил почву из-под ног, и Бешеный стиснул челюсти до боли. «Не сейчас, родная, не сейчас». Но она не говорила ничего, только всхлипывала, словно голос потеряла.

Вначале думал, что из-за него, из-за них, а потом понял, что не в себе она. Руслан несколько секунд слушал ее голос и сильнее сжимал кулаки, пока не начал разбирать, что она говорит:

– Мертвая… Надя… дети… Руслааан. Здесь столько крови.

Он сжал сотовый в кулак и медленно повернулся к Ворону, потом бросился из библиотеки.

– Давай за ним, Афган. Я пока Андрея наберу. Давай. Помоги. А то наворотит там. И отзвони мне.

18 глава

Надя жила в частном секторе в довольно неплохом районе. Руслан видел ее всего лишь однажды… Именно тогда, когда все закрутилось. С тех пор только слышал о ней от Оксаны.

Они бросили машину в нескольких метрах от её дома и пошли пешком, чтобы не привлекать внимание и не создавать лишнего шума. Руслан несколько раз порывался позвонить Оксане, но она не отвечала на звонки. И ему казалось, он сходит с ума, набирая и набирая ее номер.

– Не звони. Никогда в таком случае не звони, – тихо сказал Афган, – а если она от них прячется, и ты звонком выдашь её местонахождение? Прекрати. Возьми себя в руки.

Они шли пригнувшись, осторожно ступая по сухим листьям. Почти нет фонарей. Гробовая тишина. Район как вымер. Руслан ожидал, что там уже столпился народ и полицейские, но он ошибался. Никто не торопится ни во что вмешиваться. Сколько раз он сам рассчитывал именно на страх или человеческое равнодушие. Когда всем на всё наплевать, лишь бы их не трогали. Даже звонок в ту же полицию – это лишние телодвижения, вопросы. Никто не хочет выходить из зоны комфорта, даже если от этого зависит чья-то жизнь. Лучше отмолчаться, спрятать голову в песок и истово молиться, чтоб тебя не заметили. Он сам в эти минуты молился впервые в жизни, чтобы успеть.

Афган кивнул в сторону машины с охраной, и Бешеный увидел аккуратную дырку в лобовом стекле – охрану сняли сразу же. Притом обоих. Скорее всего стреляли из ствола с глушителем с близкого расстояния. Те даже отреагировать не успели. Калитка закрыта, в доме и на террасе горит свет. Руслану казалось, что время в эти минуты остановилось, он почти не дышал, шел за более опытным напарником и понимал, что вот-вот сорвется и заорет «Ооксанаааа!», но Афган несколько раз показал жестами молчать. А у него от страха сердце колотится как бешеное, ломает ребра, рвет грудную клетку. Он за эти мгновения прожил десять жизней. Наверное, после этого люди становятся седыми. Воображение рисовало жуткие картинки, от которых он не мог дышать. Только бы живая. Только бы дышала и дождалась его.

Они прокрались, пригнувшись, вдоль невысокого забора, потом ловко перелезли во двор и застыли оба.

Оксана сидела прямо на террасе на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону под какой-то монотонный звук, похожий на мычание, окруженная разбросанными фотоснимками, опрокинутыми стульями и посудой. Рядом с ней мертвая Надя лежит на спине, с дыркой в виске, с широко раскрытыми глазами, и вокруг кровь растекается аккуратными ручейками к ногам Оксаны и к газону с высохшими цветами. На столе опрокинутая чашка с кофе, и черные капли монотонно капают в кровь. Где-то у соседей скулит собака.

Афган показал Руслану жестом, что идет осматривать дом. Парень кивнул и медленно приблизился к Оксане, которая продолжала раскачиваться из стороны в сторону, сжимая в дрожащих пальцах снимки. И на всех связанные дети. Около десяти фотографий. В разных ракурсах. Суки! Ублюдки конченые! Представил тот момент, когда Оксана это увидела, и, закрыв глаза, стиснул челюсти, стараясь не взреветь, не заорать от бессилия. Нельзя, не при ней и не сейчас. Твари устроили спектакль, чтоб надавить посильнее, сломать, если не его, так Оксану. Стало жутко, что это могло окончиться иначе… что он мог найти здесь два трупа, а не один. Мог потерять ее какие-то считаные полчаса назад. Вот так просто. Один выстрел – и нет человека. Наверное, он бы сам сдох тут же, на месте. Дикое чувство вины, которое выворачивает наизнанку и отбирает способность думать. Понимание, что все держится на волоске и не зависит от него совершенно. Он может приставить к ней охрану, он может даже лично закрывать ее собой, но именно то, что Оксана является его женщиной, уже делает её мишенью. И так будет всегда. Ему не изменить звериные правила собственного мира, в котором все святое превращается в твою личную ахиллесову пяту.

Медленно опустился на колени рядом с ней, вглядываясь в бледное, почти синее лицо и застывший взгляд. Она его не видит, она вообще, кажется, выпала из реальности и смотрит в никуда под это страшное монотонное мычание на одной ноте. Он не знал, о чем она думает, но это был двойной удар – смерть Нади и эти снимки. Смертельный удар и зацепил сразу обоих. Еще один гвоздь в гроб их отношений.

– Ксан… посмотри на меня. Я здесь. Все будет хорошо.

И сам понимает, что не будет. Никогда у них с ней не будет хорошо. Потому что он и есть причина всего. Потому что он – это утопия и болото. Не даст он ей ничего, кроме вечной гонки на выживание. Хорошо может быть только без него. И то не сразу. Отпустить ее должен. Обязан. Только от этой мысли хочется зверем выть и головой о стены до беспамятства. Самому отказаться – это как вскрыть вены тупым лезвием. Режешь и режешь, а смерть не наступает, только боль адская.

– Оксана, ты меня слышишь?

Не слышит, только звук этот жуткий прекратился. Он сглотнул и, протянув руку, провел костяшками пальцев по ее щеке. Попытался привлечь к себе, но она как каменная – не сопротивляется и не поддается. Застыла с этим страшным выражением лица, как высеченная изо льда статуя. Не живая и не мертвая. Но уже не та Оксана, которую он знал… как и он уже не тот Руслан. Они оба изменились за это время до неузнаваемости, и он совсем не уверен, что у этих новых людей есть совместное «завтра»… потому что у них и «сегодня» не осталось. Только «вчера»… Какое-то эфемерное, сказочное и ненастоящее «вчера». Сейчас ему казалось, что это все было сном, который обязательно должен был закончиться.

Слишком все хорошо, чтобы быть правдой. Так не бывает. Жизнь, сука, никогда не позволит. Лишь прикоснуться и потрогать кончиками пальцев, чтобы потом до конца своих дней вспоминать эти прикосновения.

– В шоке она. Не трогай пока. Я дом осмотрел – все чисто. Он, скорее всего, на моте подъехал, конверт швырнул уже после того, как выстрелил. – Афган склонился к Наде, несколько секунд в глаза смотрел, хотел закрыть, но руку тут же одернул. – Мгновенная смерть, даже понять ничего не успела. Всем бы так умирать. Увозим Оксану твою, ничего здесь не трогаем. Менты не скоро приедут. Если кто и слышал чего – молчать будут. Менталитет у наших такой – моя хата с краю, ничего не знаю. Давай снимки собираем и уходим.

Теперь Руслан не слышал его, он продолжал гладить холодную щеку Оксаны и чувствовал, как внутри боль пульсирует – живая и вечно голодная тварь. Она дышит и стонет вместе с каждым вздохом Оксаны. Резко привлек её к себе, пальцами в волосы зарылся, вдыхает запах, а от него еще больнее. Больнее от того, что она неподвижная и твердая, ледяная. Сама как мертвая, и он внутри такой же. Шампунем пахнет. Яблочным. И тем самым вчера, которое уже никогда не вернуть. Не простит его, и он себя не простит никогда за то, что не уберег ни ее, ни детей.

Поднял на Оксану руки, сильно прижимая к себе. Такая легкая, почти невесомая. Или это внутри так тяжело, что он уже сам ничего не чувствует. Мог бы – не выпускал бы из объятий вообще никогда. Так бы и стоял с ней на руках часами, днями, месяцами.

Афган снимки собрал обратно в конверт и тихо калитку отворил, выглянул во двор и кивком головы показал идти за ним. Никто из соседей так и не вышел, даже свет нигде не зажегся. Все такая же тишина и их легкие шаги, едва слышные. Руслан бросил взгляд на мертвых ребят в машине рядом с домом и задержал дыхание – смерть его преследует. По пятам идет. Дышит, сука, в затылок. Играет в прятки с ним. Отнимает дорогое. Только он больше никого ей не отдаст. Разве что себя самого – пусть берет и успокоится наконец. Только не сейчас. Рано пока.

Руслан с Оксаной сзади сел, попытался снова ее к себе привлечь, но она сжалась еще сильнее, как готовая взорваться пружина. Ни слова не проронила и не посмотрела на него. Глаза открыты, а кажется, что слепая, потому что ничего не выражают они. Ни одной эмоции, даже не моргает почти. Руслан со щеки ее кровь пальцем вытер и руку сильнее сжал, пытаясь сплести пальцы.

Это он во всем виноват. Во всем, что сейчас происходит. Красивая любовь закончилась смертями и реками крови. Если он еще и мог все это вынести, сам смерть не раз видел, то она вряд ли оправится так быстро и безболезненно. Долго еще забыть не сможет. И как на детей посмотрит, всегда вспоминать будет.

Голос Афгана доносится сквозь пульсацию боли в висках и свист покрышек на поворотах:

– Подругу расстрелял и охрану снял. Профессионально сработал, на моте подкатил, под рев мотора три выстрела. Снимки подбросил с детьми через забор и укатил. Давят, суки. Поторопить хотят. Ты Фаине набери, пусть к тебе едет – тут бы успокоительного внутривенно не помешало. Пацаны у тебя? Расклад поняли? Ну, мы скоро – минут через двадцать будем.

Руслан снова пальцы ее погладил, согревая, но они так и оставались ледяными. Хоть бы слово сказала. Пусть бы кричала или билась в истерике, а это молчание хуже самых страшных слов и упреков. Оно режет по сердцу и оставляет рваные раны. Между ними такая стена появилась, через которую ни пробиться, ни перелезть, и он ощущает ее физически. Оксана далеко от него настолько, что, наверное, будь она в тысячах километров, он не ощутил бы этого расстояния так, как сейчас.

– С ними все в порядке, ты слышишь? Они вернутся домой.

Ни одной эмоции на ее лице, только веки прикрыла и снова открыла. По щеке слеза скатилась. Он вытер очень медленно, наслаждаясь бархатистостью кожи, и отчаяние внутри растет скачками. Когда еще к ней так прикоснется?

– Посмотри на меня. Ты мне веришь?

Как смешно прозвучал этот вопрос. Задал и понял, что ответ знает сам – не верит и никогда не поверит. Его для нее больше нет, и он сам этого хотел. И сейчас хочет… но ведь чувства никуда не делись, и держать себя в руках невыносимо тяжело. Особенно сейчас, когда так нужен ей. Они бы могли пройти через это вместе. Через многое могли бы. Только бывших бандитов не бывает, и просто так его из этого мира никто не отпустит… но он может отпустить ее.

– Я пока тебя в доме друга отца оставлю, а мы вернем их сегодня ночью. С ними все хорошо. Верь мне, пожалуйста.

А она вдруг повернулась неожиданно и, нахмурив брови, тихо сказала:

– Мне все равно, где ты меня оставишь. Лучше бы ты никогда к нам не возвращался. Лучше бы тебя не было вообще в нашей жизни. Ненавижу тебя.

Потом так же медленно отвернулась, а ему показалось, что она ему в сердце нож вогнала и прокрутила там несколько раз. Он даже вздохнуть не смог. Сам не понял, как пальцы ее выпустил и руки в кулаки сжал, отворачиваясь к окну. Права! Тысячу раз права – так было бы лучше! Но он тогда этого не знал. Он просто, мать его, счастья хотел. Жизни хотел, как у всех, любимую женщину рядом, запах надежды, а не смерти. Верил, что все иначе будет. Да и кто его осудит за это? Он ее любит… Только тогда все же себя любил больше, себе это счастье хотел. О ней не думал. Он жадными глотками брал то, что дала жизнь, и глотал взахлеб, цеплялся, выдирал у другого – потому что его она. Себе ее хотел любой ценой… только цену понял сейчас, а не тогда. Знал бы, как дорого платить придется, отпустил бы два года назад. Впрочем, он лжет самому себе – не отпустил бы тогда. Для осознания нужен опыт. Вот такой жуткий опыт.

Афган дверцу машины открыл и помог Оксане выйти. Она пошатнулась и, когда Руслан взял ее под руку, повела плечами, отталкивая его. Сама пошла к дому с какой-то обреченной покорностью.

Их встретила миловидная светловолосая женщина, она ободряюще кивнула Руслану и, взяв Оксану под руку, повела в другую комнату. Бешеный слышал, как она ей что-то говорит, но та и ей не отвечала, только позволила себя увести. На Руслана даже не обернулась. Он окликнуть хотел и осекся, перевел взгляд на Афгана.

– Это Фаина, она врач. Поговорит с ней немного и укол сделает, чтоб успокоилась и поспала. Она в шоке. Это видно сразу. Ты не волнуйся – Фаина у нас волшебница и душу, и тело латать умеет. Идем, познакомлю тебя с Воронами-младшими и за дело. До рассвета четыре часа осталось. Нам затемно успеть надо.

Афган кивнул в сторону кабинета, а Руслан вслед Оксане смотрел. Как пошатнулась несколько раз и за стену взялась. Потом резко отвернулся и пошел за Афганом. Всё. С ней поговорит потом. Сейчас бесполезно, да и говорить нечего. Её успокоят только дети рядом с ней. Остальное сейчас второстепенно.

В кабинете его ждал сам Ворон и двое молодых мужчин. Одного он узнал – на похоронах отца видел, а другого нет. Хотя вроде оба чем-то похожи между собой и на самого Савелия.

– Андрей. Можно Граф, – старший сын Ворона протянул руку, и Руслан пожал сильную горячую ладонь, осматривая сына Савелия. На вид лет тридцать пять. Очень сдержанный, на лице ни одной эмоции, только глаза темные поблёскивают любопытством. Опасный противник, хладнокровный. Такие просчитывают все ходы наперед. На отца своего похож очень и внешне, и внутренне.

– А это брат мой – Макс. Многие его знают под кличкой Зверь. Может, раньше слыхал.

Слыхал. Притом слыхал не раз. Неужели это и есть тот самый кровожадный психопат-отморозок из бригады Ворона? Сын? Руслан явно чего-то не знает, либо отец не договаривал. Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Время не просто отсчитывало секунду за секундой – оно неумолимо летело вперед, и у них оставалось всего несколько часов.

– Тот самый Зверь? – спросил Рус и протянул Максу ладонь.

Макс усмехнулся и тоже пожал Руслану руку. Сильно пожал, отрывисто. Намного эмоциональней старшего брата, и здесь опасность уже прет на уровне явной агрессии. Её чувствуешь кожей. Нет, не по отношению к самому Руслану, а вообще. Такие хватаются за ствол и вышибают мозги без предупреждения. Никаких просчетов. Не понравился – ты труп. Бешеный слышал, что после разборок именно Зверь выкалывает жертвам глаза – фирменная подпись Черных Воронов.

– Видать, точно слыхал. Зверь – тот самый. Других в наших краях не водится. Мне сказали, что сегодня война намечается? А как же война и без меня?

– Не паясничай. Не время сегодня. Намечается, – подтвердил Ворон, – нехилая такая война – склад будете брать с заложниками, а заложники – маленькие дети. Так что вы вначале мозгами раскиньте, а потом пойдете. Здесь без проколов и самодеятельности. Не то что в прошлый раз.

Улыбка с лица Зверя пропала. Бросил взгляд на отца, потом на Руслана и хлопнул по плечу.

– Повоюем. Склады у нас любимое поле боя, да, Граф? Что там с охраной?

Андрей Воронов кивнул, слегка прищурившись и облокотившись спиной о стол. Он перевел взгляд на Руслана:

– Мы уже пробили по своим насчет этого склада. Ребята подтянутся туда в течение часа. На дороге кучковаться не будем. Если их там человек двадцать – управимся быстро. Если бы еще знать, где они детей держат. Мне это помещение знакомо. Как-то пересекался там с Ахмедом по одному делу. Второй этаж тогда только отстраивался.

Афган кинул конверт на стол.

– Твари снимки сделали – прислали матери. Там видно, где детей держат. Если знаком с помещением, может, признаешь место. Мне тоже знакомо, но я больше по местности, чем по самому зданию.

Андрей открыл конверт и достал фотографии, сильно сжал челюсти, и рука со снимком слегка дрогнула:

– Ублюдки! – несколько минут рассматривал, потом опустил руку и сжал переносицу двумя пальцами. – Думаю, это на втором этаже, где офисы. Там есть подсобное помещение. Если слева от здания осталась пожарная лестница, то можно по ней сразу туда попасть. Но они наверняка снизу пасут и по периметру. Смотри, Макс, видишь, там окно видно и часть забора. Но это другая сторона здания.

Передал Максу снимки, и тот грязно выругался, когда посмотрел на фото.

– Ахмед, мразь, ничем не гнушается. Беспредел устраивает. Не по понятиям это – детей трогать. Вижу. Если они расставили своих по периметру, мы можем растянуться и снять всех по одному. А потом через забор и на второй этаж.

– Если спалимся раньше времени, подвергнем риску детей.

– Не спалим ся. Там собак нет? – Макс посмотрел на Руслана.

– Нет, не видел. Я два часа там крутился. Все, как ты говоришь, Зверь. Они по периметру стоят и двое наверху. Я видел фигуры в окнах.

– В окнах, говоришь? – Андрей несколько секунд смотрел на Макса, постукивая пальцами по столу, – Афган, снимешь их первыми со снайперской. А ты, Рус, по лестнице полезешь в окно. Если их там не двое, добьешь остальных, пока мы внизу подчистим. Все, погнали. На месте разберемся.

– Стоять! Погнали они! Еще раз местность осмотрите. Вас послушать – все так просто, и Ахмед вас там не поджидает. Нельзя недооценивать противника. Никогда нельзя. Вы его ответку должны просчитать на десять ходов вперед, и тогда есть шанс, что один из них будет верным. А вы сразу сломя голову в самое пекло. Начертите план местности, я посмотрю.

Андрей набросал шариковой ручкой схему на листке бумаги, а Руслан отметил, в каких местах видел охрану и сколько человек засветились в окнах наверху. Ворон долго рассматривал чертеж:

– Значит так, вы должны все одновременно делать – как только Афган возьмет цель и снимет тех, кто на втором этаже, вы должны обезвредить всех, кто внизу стоит по периметру здания. Синхронно. Все вместе, чтоб никто не вякнул и никого не предупредил. В этот же момент Бешеный уже должен быть на втором этаже. Одна машина пусть ждет с заведенным двигателем. Как только детей вынесут – сразу срывается с места, а вы за ними следом. У вас на всё про всё минут двадцать-тридцать. Ближайшее отделение где-то в нескольких километрах оттуда – вызовут ментов, а их точно вызовут после перестрелки, и у вас будет время свалить. Ахмеда явно кто-то с верхушки покрывает. А вот теперь идите.

Руслан подошел к Ворону и достал из-за пазухи тонкую папку. Протянул Савелию.

– Здесь подписанные бумаги. Имя не проставлено. Я хочу, чтобы компания принадлежала вам. Отец бы одобрил мой выбор.

Ворон долго смотрел Руслану в глаза, а бумаги не брал.

– Значит, решил отойти окончательно? Повоевать не хочешь?

– Довоевался уже. Один в поле не воин.

– Так ты не один теперь.

– Я терять больше не хочу. Ни ради чего. Ни ради отца, ни ради компании. И Ахмеду не хочу отдать. А один я с ним не потяну.

– Я подарки не люблю принимать, сынок. За все в этой жизни платить надо. Я куплю ее у тебя. Мы с твоим отцом давно думали об этом. Да все как-то мне не с руки было, да и он не торопился. Но куплю после того, как все это утрясется, и ты еще раз хорошо подумаешь. Пока что скажу, что защиту гарантирую и тебе, и семье твоей.

– Спасибо, – Руслан пожал руку Ворона.

– Спасибо не булькает, – Ворон усмехнулся, – коньяк будешь должен. Итак, не геройствовать там, вы, трое. Чтоб все живыми вернулись. Фаину с собой берите. Афган, меня в курсе всего держи.

Когда уходили, Руслан к Оксане зашел, на пороге постоял, глядя на ее силуэт на постели. Она не обернулась, а он не позвал. Только смотрел, как ее волосы разметались по подушке и слегка вздрагивают плечи. Плачет. Наверное, хорошо, что плачет. Страшно, когда молчала и слова сказать не могла. Если плачет, значит, отходит понемногу. Ему до боли хотелось подойти, но он не сделал ни шагу, только пальцы уже в который раз в кулаки сжал.

Когда вышел и дверь тихо прикрыл, подумал о том, что вот это и есть конец, и не тогда, когда она упрекала и плакала, и даже не тогда, когда увидела его с Ларисой, а именно тогда, когда эти слова страшные в машине сказала. Потому что в этот момент была искренней. Ненавидит и жалеет. Жалеет, что вернулся к ней, а возможно, и жалеет, что жив остался. Любая мать всегда выберет детей, и он понимал её. По крайней мере старался понять.

– Ей станет легче. Через час где-то лекарство подействует, возможно, она уснет.

Обернулся к невысокой женщине, которую Афган и Ворон называли Фаиной, и едва заметно кивнул. Не станет. Пока детей не вернет, не станет ни ей, ни ему.

В машину садился и на окна посмотрел – на секунду показалось, что силуэт заметил, но только на секунду.

19 глава

Я отпустила штору и прислонилась к стене, закрыла глаза. У меня в голове проносились все эти два года. Вспышками, картинками и обрывками. Голоса детей, их смех и слёзы, прикосновения, запах. Какие-то фрагменты, которые я считала, что забыла или они незначительные. Память впрыскивает мне яд воспоминаний бешеными дозами, без передышки. Я сказала Руслану, что ненавижу его, но это ложь. Я бы никогда не смогла его ненавидеть. Я ненавижу себя. За то, что оставила их там одних. По сути, ни ради чего и ни ради кого. Ему не нужно было мое присутствие здесь, и он дал мне это понять с первого же дня, а я упрямо продолжала оставаться и не почувствовала, что там что-то не так. Поверила матери. Слишком была занята своей личной жизнью, а она не стоит и гроша ломаного без детей.

И нет слёз, нет голоса кричать и плакать. Истерика внутри оглушительная и дикая, я беспрерывно лечу вниз в пропасть. Падаю и падаю, со свистом адреналина в ушах и бешеным биением сердца. А может, это укол, который сделала эта белокурая женщина? Притупляет боль и панику. Я не запомнила ее имени и даже не слышала, о чем она говорила со мной. Я только видела снова и снова медленно падающую Надю с широко распахнутыми глазами, бьющуюся посуду, опрокинутые чашки. Она оседала на землю, а я вначале бросилась к ней, потом заметила несколько фотографий, выпавших из конверта, и снова к ней. Только взгляд застывший увидела и все поняла – я уже ничем не помогу. Жуткое понимание и в чем-то циничное. Смотрела ей в глаза и медленно подняла один из снимков. Именно с этого момента я начала падать, и это паническое ощущение падения не отпускает ни на секунду даже сейчас. Говорят, что, падая с головокружительной высоты, человек умирает от разрыва сердца в большинстве случаев, потому что это жутко. Слишком жутко, чтобы выдержать, и я нахожусь в этом состоянии уже несколько часов. Мне так страшно, что ни одной мысли нет в голове, кроме истерических воплей, которые так и не сорвались с губ.

Каждый реагирует по-разному, и если я раньше считала, что, случись что-то с детьми, я с ума сойду и буду биться в истерике, то реальность страшнее всего, что можно себе представить. Нет истерики, она клокочет внутри, а я сама в каком-то парализующем и заторможенном ступоре. Я не помню, как набирала Руслана, даже не помню, как он приехал. Смотрела на снимки и понимала, что меня разрывает на части. Я умираю от ужаса, и у меня нет сил пошевелить даже пальцами или моргнуть. Он что-то говорит, а мне хочется, чтобы замолчал. Перестал. Пусть уйдет и оставит меня одну с этими снимками. Пусть все куда-нибудь уйдут и не трогают меня, не прикасаются ко мне.

Мне не было больно, еще не пришло осознание масштаба происходящего, я просто застыла изнутри. Какое-то онемение, как при обморожении. Руслан трогает мои пальцы, а я не чувствую его прикосновений. Точнее, чувствую, но как через слой материи, и голос его сводит с ума. Пусть замолчит. Мне невыносимо слышать каждое его слово. Живой упрек мне в том, что на какое-то время стал важнее самого дорогого в жизни женщины.

Лишь сейчас я поняла, что именно сказала ему. Нет, я не жалею. Так и есть. Это правда – всем было бы лучше, если бы он не возвращался. Я научилась к тому времени жить без него. А сейчас… я уже не знаю, живу ли я. Лицемерие, ложь и смерть повсюду. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, даже в следующей минуте.

Я была счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина, но у каждого счастья есть свой срок годности, и моё изначально оказалось просроченным. Глупо верить, что человек может расстаться со своим прошлым и измениться. Люди не меняются, они надевают маску, подстраиваясь под обстоятельства и заставляя тебя верить, что это и есть их настоящее лицо. Пока вдруг неожиданно эта маска не раскалывается на части, и ты с ужасом понимаешь, что рядом с тобой всё это время находился совершенно чужой человек, а вся ваша совместная жизнь сплошная ложь и бутафория.

Он обещает вернуть детей, а я смеюсь про себя. Хохочу истерическим смехом и плачу – нет, не верю. Ни единому его слову не верю, и в то же время я обязана поверить, иначе сойду с ума. Иначе каждый раз, закрывая глаза, я буду видеть своих детей связанными в каком-то жутком подвале и прокручивать в голове, что с ними там делают. И это самая ужасная пытка. Нет ничего страшнее воображения, которое рисует такое, от чего кровь стынет в жилах. Я не знаю, как сходят с ума. Вряд ли есть какие-то критерии. Но то, что со мной далеко не все в порядке, я прекрасно понимаю. Хотя бы потому, что мне хочется причинить себе боль, чтобы перестать падать. Биться головой о стены или спрыгнуть с крыши дома. Что угодно, чтобы заставить замолчать в голове голоса детей.

Я ударила кулаком по стене, еще и еще до боли в пальцах. Только бы их там не трогали, только бы не навредили. Это меня Бог наказал за все мои грехи. За Сережу, за измены, за предательство. Забирая самое дорогое, показывая, кого именно в этой жизни страшней всего потерять. После какой потери женщина никогда больше не оправится. И любовь к мужчине в сравнении с этим ничто, какой бы сильной она ни была.

Я снова закрыла глаза. Боже, я не знаю наизусть ни одной молитвы. Пусть только дети живы будут. Не важно, что со мной. Вообще больше ничего не имеет значения, пусть только вернутся ко мне. Живыми и невредимыми. Пусть вернутся, пожалуйстаааа!

– Можно?

От неожиданности вздрогнула, распахнула глаза и увидела человека в инвалидной коляске. Поднесла руки к лицу, вытирая слезы. Даже не заметила, как они текут по щекам.

– Оксана, да?

Кивнула, поправляя волосы за уши.

– Савелий Антипович. Друг отца Руслана. Вы не против, если я тут с вами посижу? А то страшно мне. Вижу, и вам тоже.

Я могла бы ему не поверить, так как прекрасно знала – кто он. Но не в эту минуту, не тогда, когда смотрела ему в глаза. Бывают моменты, когда человек не умеет скрывать свои эмоции. Чаще всего это случается не рядом с родными и близкими, а именно рядом с чужими людьми. Он не дождался моего согласия, заехал в комнату и остановился напротив меня. Безумно несчастный, больной человек, который взвалил на себя какую-то непомерную ношу и смертельно от нее устал. Эта усталость чувствовалась во всем: в опущенных плечах, во взгляде, в уголках рта и в седых волосах, аккуратно зачесанных назад. Я и сама устала. Смертельно устала от всего. Эти несколько часов искромсали и вытрепали меня морально до такой степени, что я была готова на что угодно, лишь бы отпустило, лишь бы перестать чувствовать это падение, когда сердце пропускает удар за ударом, а потом колотится, как бешеное, заставляя потеть и трястись от слабости во всем теле, держаться за стены, чтобы не упасть.

– Они вернут детей. Поверьте мне – вернут.

Я снова кивнула и опустилась по стенке на корточки. Я не верила никому и не поверю, пока не прижму их к себе. Бессилие женщины в мужской войне, где нужно ждать дома в полном неведении и без возможности вмешаться и что-либо изменить.

– Вините себя в произошедшем? Не стоит. Такова наша жизнь, никто не застрахован от людской подлости и низости. Особенно в нашем мире. У нас есть всего два выбора: либо отказаться вообще от семьи и детей, либо вот так дрожать каждую секунду своей жизни за тех, кто нам дорог.

Я смотрела на этого мужчину – вроде бы и беспомощного, но в тот же момент настолько сильного, что эта сила ощущается в каждом слове. И чувствовала, как внутри снова все переворачивается – зачем он со мной разговаривает? Думает, вот эти пару слов что-то изменят? Это мои, а не его дети там! Мои маленькие дети! Никто никогда не поймет, пока сам не испытает этого дикого ощущения бессилия и безнадежности. Что он может знать об этом? Пусть оставит меня в покое.

– Мешаю вам грызть себя, верно? Не отрицайте, это же так очевидно. Вы не умеете скрывать эмоции. Вам говорили об этом?

Да, говорили, и не раз. Не умею. Особенно когда мне плохо и больно. И я не хочу сейчас ни с кем говорить. Не хочу и не могу.

Савелий проехал чуть вперед и остановился напротив окна:

– Вы не обязаны отвечать. Можете молчать. Знаете, Оксана, вам сейчас кажется, что вас никто и никогда не поймет. Так бывает всегда – свое болит сильнее, чем чужое. Но вы еще никого не теряли, и не дай Бог вам начать терять, чтобы понимать истинное значение этого слова. Вы только в прелюдии, которая скорее всего не выльется в увертюру или в оперу. Вы знаете, когда-то я считал, что мне не нужны лишние балласты в жизни, такие как жена, дети, да и мой статус не позволял. Оба моих сына, скорее, ошибки случайных связей и никак не плоды любви. Я не умел любить. Я был эгоистом. Любил только себя.

Я не знала, зачем он говорит мне все это, но не перебивала, этот низкий и уверенный голос отвлекал меня и каким-то чудовищным образом начал успокаивать. В ушах перестало свистеть и гудеть.

– Я вообще не понимал смысл этого слова – любить. Для меня оно было неприемлемо по отношению к живым людям. Я мог любить вкусную еду, удовольствия, хорошую книгу, удачное и интересное дело. Все остальное можно всегда заменить. Всё и всех. Незаменимых нет. Я считал, что поступаю правильно. Считал, пока мне не сообщили о том, что у меня есть сын. Первые мои эмоции были постыдными – я даже не думал о том, чтобы его увидеть. Это была не моя проблема, а проблема его матери. Я дал ей достаточно денег, чтобы она избавилась от нежелательной беременности и вела безбедное существование. Она выбрала участь брошенной с ребенком – таков ее выбор, и меня это не касается. Все изменилось внезапно. Моё восприятие. Я помню, мы как-то с моим давним наставником и другом пошли на дело. Рискованное, дерзкое, но оно сулило нехилую прибыль. Его подстрелили. В живот ранили. Он умирал долго и мучительно у меня на руках, но сказал мне тогда слова, которые изменили меня до неузнаваемости: «Знаешь, Сава, а ведь я сейчас сдохну, и никто никогда не вспомнит обо мне. Я кану в небытие, как кусок мусора. Я ведь не человек. Человек всегда что-то оставляет после себя, а после меня ничего не осталось. Только личная гора трупов да наличка по ящикам и заначкам. Мне даже некому все это оставить. Это страшно, Сава. Когда ты исчезаешь, словно пыль, в полное забвение, когда к тебе на могилу некому прийти и цветок в горшок поставить. Помянуть некому. Вот он я. Меня уважали и боялись, я жил как хотел, и что? Я никчемность. Ноль. Ничто. Меня никогда не было. Мы являемся кем-то, если после нас что-то осталось. Мы бессмертны в частицах себя, которые создали. Не позволь себе стать никем, Ворон. Всё тлен». Я похоронил его сам на деревенском кладбище и каждый год езжу туда, чтобы поставить цветок в горшок, помянуть и сказать, что он не был никем и что я его помню. Только в этот момент я захотел, чтобы мой сын был рядом со мной. Я, наверное, сентиментально понял значение слова «вечность». Я несколько раз мог потерять Андрея и в каждый из этих разов подыхал сам миллионы раз. Но только тогда я и жил, когда появился смысл умереть ради кого-то.

Савелий повернулся ко мне и долго смотрел мне в глаза.

– Потом я обрел и второго сына. Мне уже не страшно умирать, Оксана. Единственное, о чем я жалею – это о том, что не познал любви женщины. То ли сам был не способен, то ли женщины такие попадались на моем пути. Я смотрел сегодня на Руслана и понимал, что полнота жизни не только в моих детях, но и в иной любви тоже. То ли старый стал, то ли больше опыта появилось и меньше пафоса. Но вот этот страх за свою женщину, эта дикая лихорадка, когда он смотрел на вас. Я позавидовал ему. Не познал, что это такое. На старости лет приходит осознание собственных ошибок, как и осознание того, что уже слишком поздно что-то менять. Вот именно сейчас уже слишком поздно.

Я усмехнулась уголком рта, как нелепо слышать все это именно сейчас, после того, как меня морально размазали по стенке и показали, что никакой любви никогда не было, что это сказка для наивных идиоток всех возрастов.

– Не завидуйте. Он не умеет любить. Возможно, так же, как и вы. Порода людей такая особенная в вашем мире – любить лишь себя.

Я не следила за своими словами, и мне было все равно – заденет это его или нет.

– Да нет никакой породы. Все одинаковые, когда дело касается слабостей. Даже более уязвимые, чем люди вашей породы, Оксана, потому что знаем, что такое терять, и рискуем каждый день. Не жалуюсь – это наш выбор. Констатирую факт.

– Наверное, иметь жену и любовницу с двумя детьми – это и есть слабости. Бросить одну ради другой. Подставить детей под удар… это и есть слабость. Впрочем… да. Сильный бы нашел в себе смелость рубить все с самого начала.

Савелий усмехнулся и достал из кармана пачку сигарет, уверенно прикурил и пустил густую струю дыма в потолок. Я невольно проследила взглядом, как он рассеивается на фоне замысловатых узоров, и втянула терпкий запах, ощущая невыносимое желание тоже вот так выпустить дым в потолок, а не дрожать и покрываться липким потом от тошноты… Все той же мерзкой тошноты падения.

– Вы, женщины, смотрите на результат, – его голос снова ворвался в назойливый свист в ушах, отвлекая и заставляя прислушиваться, – не задумываясь ни о том, как он был достигнут, и ни о том, какие последствия последуют за ним. Я Руслана плохо знал, да и адвокатом ничьим никогда не был, но я с отцом его много лет дружил. Дерьма мы вместе сожрали тоннами. Пожалуй, это второй человек в моей жизни, которого я мог уверенно назвать своим другом. Он мне и о жене Руслана говорил, и о вас, Оксана. Много чего в жизни случается, и много решений принимаются вразрез с нашими правилами и принципами, а боимся мы потерять только то, что нам дорого. Вас боялись потерять и лишь потому все держали в тайне. Брак был действительно фиктивным. Я лично читал этот договор, составленный Царем. Политика и умелая стратегия. Бизнес и ничего больше.

Политика. Бизнес! А я?! Как же я? Почему я какая-то жалкая часть чудовищного механизма?

– Ложь. Вот что это. Нескончаемая ложь годами. И выбор он свой тоже в конце концов сделал. С ней остался. Не боялся он меня потерять. А сам выкинул. Сааам! Ничего вы не знаете! Оно и не положено вам знать было.

Сама не заметила, как на крик сорвалась истерический, и даже легче стало, словно вся эта паника наконец-то продралась наружу.

– Это ты, девочка, ничего не знаешь и дальше своих эмоций не видишь, – он подался на кресле вперед, – именно потому что потерять боялся – потому и остался. И не секс с тобой потерять, и не комфорт рядом, и не твое присутствие, а жизнь. Понимаешь? Жизнь. Что значит все остальное в сравнении с этим? Думаешь, кто детей похитил? Тесть его вместе с азиатом. Камрана, думаю, ты хорошо помнишь? Так вот, это его брат родной. Бешеный, может, и дикий черт, но он о вас позаботился, и рядом с ним риск всегда будет. Вот почему к Лариске вернулся, чтоб бдительность усыпить, чтоб детей вернуть. Знаешь, где сейчас Лариска та? Закрытая в подвале валяется – как гарантия, что тесть не стукнет куда не надо об этой ночной вылазке. Вот на что он променял тебя. Понятно? Или мне еще раз по полкам разложить?

Я сама не понимала, что плачу и слезы стекают по щекам и подбородку. Что трясет всю, как в лихорадке.

– Возможно, и не вернется он к тебе именно по этой причине. Страшно ему за вас. Страшно рядом с собой держать и каждую секунду подвергать риску. Прозрей хоть немного, девочка. Посмотри глубже своих эмоций. Ты не фотомодель и не дочь арабского шейха, не принцесса заморская, и между ног у тебя не золото и не бриллианты, а то же, что и у всех баб. Ты не юная нимфетка, чтоб тебя в любовницах держать ради каких-то там неземных благ и потрахушек. Ты самый что ни на есть камень на шее, абсурд, нонсенс и так далее. Обычно таких, как ты, в женах держат, потому что женился по молодости и привык вроде как, а таких, как Лариска, в любовницах, и никак не наоборот. Ничего ты собой не представляешь, а ребенком мужика не привяжешь – это я тебе точно говорю. И при всех этих недостатках он был с тобой и выбирал тебя снова и снова. Что это, а? Что это, если не самая идиотская, слепая любовь? Я тебе сейчас логику раскладываю. Голые факты и не совсем приятные, а ты вместо того, чтоб головой о стены биться, лучше пораскинь мозгами и молись, чтоб он там тоже выжил. Сама знала, с кем связалась. Не девочка уже и не дура, глаза видели, что выбирали. Пожинай плоды своего выбора и не отворачивайся. Если любишь, рядом быть должна, а не против него. Как говорят – патроны подавать, когда весь мир ополчился. Твой мужик – люби каким есть, а если не хочешь, то любить ТЫ не умеешь, а не он. Он тебя такую, как есть – не молодую, не фигуристую, с закидонами, с ребенком чужим… На хер бы сдалась, если бы не любил? Компанию мне отдал. Ради себя? Вряд ли. У него на этот счет свои принципы имелись, а тем не менее вот они – бумажечки. Так что делай выводы, Оксана. Прости, что на «ты». В дочки мне годишься.

Как пощечин надавал, даже щеки загорелись, и я вскочила с пола. Теперь уже падая намного быстрее в ту самую пропасть, прижимая ледяные руки к щекам и задыхаясь от каждого его слова. Как хлыстом по ребрам, где сердце уже не просто скачет, а выпрыгивает.

– Да как вы так… Почему вы мне так? Я же… я его… – захлебываясь слезами, уже не сдерживаясь, потому что держаться сил не осталось.

– По праву старшего и более опытного. Мне можно. Я не оскорбить хочу, а мозги вправить. Со стороны оно виднее. Ты жди его, девочка, а когда вернется, не отпускай никуда. Нельзя свою судьбу отпускать. Она не сама строится – мы ее строим. Слёзы утри и в руки себя возьми. Такому, как Руслан, сильная женщина рядом нужна, а не тряпка, ноющая по поводу и без повода. Иди умойся и жди вместе со мной. Думаешь, мне не херово? Там сыновья мои. Ради твоих детей под пулями бегают.

Нет, я не считала, что он меня оскорбил… у меня вдруг как пелена с глаз упала. Словно Савелий мне их протер, как мутное и грязное стекло после дождя или урагана.

Вся картинка выстроилась еще раз и именно сейчас вдруг стала настоящей. Нет, не стало менее больно. Заболело еще сильнее. Когда прозреваешь и правда бьет и режет на куски по тем же ранам, которые набила, сшибая углы, пока шла в темноте какой-то иной реальности. Я смотрела на Савелия и уже не вытирала слезы, они бежали из глаз, а я смотрела и не моргала. Руслан отрезал меня от себя ржавыми ножницами, кромсая себя самого, чтобы мне не так досталось. Спектакль, где один актер сыграл для всего лишь одного зрителя и сыграл гениально – зритель поверил и даже не заметил фальшь. Как и не заметил, на каком этапе актер начал истекать кровью и умирать, потому это была первая и последняя роль для него. Я не заметила. Я была слишком зациклена на себе, чтобы понять этот сюжет. Я таки закричала. Не поняла, как и что именно, только голос свой услышала и это невыносимое «почему?» в конце.

– Вот, теперь прозрела. Теперь я вижу взгляд зрячей. Смотришь моими глазами? Видишь, почему именно так, а не иначе?

– Он мог мне сказать. Господи! Почему нельзя было сказать? Почему все так? С мясом, наизнанку…

– Потому что мужчины обычно не говорят, а действуют. Это я много разговариваю, так как действовать уже не могу, а то бегал бы с ними бок о бок, а не с тобой о смысле жизни и любви беседовал.

Я без спроса взяла сигарету из пачки Ворона и закурила, с трудом удерживая в дрожащих пальцах зажигалку.

– Ты не трясись так. Все у них получится, и не в таких переделках бывали. Скоро приедут. Не долго ждать осталось. Потом будем решать, что дальше делать. Ты пока подумай сама. Побудь наедине с собой. А я к себе поеду, выпью коньяка. Что-то самого потряхивает.

– Не уходите. Пожалуйста, – взмолилась я, стараясь поймать его взгляд, но Ворон упорно смотрел в окно. Мне хотелось, чтобы он говорил и говорил. Словно снова собирая меня по кусочкам в целостную картину, в человека, заставляя дышать, пусть и с болью от каждого вздоха, но дышать, а не задыхаться.

– Чтоб ты увидела, как мне самому страшно? Всегда страшно, когда они под пули идут или под ножи кидаются. Понимаю, что и сам таким был и что по-иному не получится, только внутри все на части разрывается, пока не возвращаются оба целые и живые.

Зазвонил сотовый Савелия, и мы оба вздрогнули. Он тут же ответил, а я руки сжала в кулаки.

– Как менты? Откуда на хрен? Уходите! Не ввязывайтесь в перестрелку с ними. Просто валите! Валите, я сказал, Афган! Значит, валите сами! Потом разгребем!

Я пошатнулась, услышав эти слова, а Ворон уже закрыл крышку сотового.

– Дети с ними. Они в порядке. Попискивают, плачут. Сам слышал. Афган говорит, на них ни царапины, только испуганы сильно. Их там менты окружают. Видать, крыша у Ахмеда серьезная. Недооценили мы эту падлу.

– А Руслан? – тихо спросила я, чувствуя какое-то дикое облегчение, даже ноги стали ватными и захотелось на пол опуститься от слабости.

– Вот ведь, сука хитрая. Не думал, что он там себе связи обеспечит. А надо было думать, **я!

– Где Руслан? Он с ними? – и напряжение уже новой волной, вместе с волнением.

– Сказали, детей домой везут, наберут, как выскочат из зоны окружения. Мне интересно, кто именно эту мразь покрывает, да еще так не хило.

И я начинаю понимать, что он намеренно не отвечает, уводит разговор. Паника сокрушительной волной, по уже истрепанным нервам, по венам, по мозгам. Я не выдержала, подскочила к Ворону и, впившись в поручни коляски, крикнула ему в лицо:

– Руслан где? Почему вы не отвечаете мне?

20 глава

– Бешеный, не высовывайся, пока Афган не снимет тех двоих.

Руслан с такой силой сжимал ствол, что ему казалось, тот расплавится на хрен. Перевел взгляд на Макса и снова на окна. Терпение отказывало, оно просто не поддавалось контролю. Он пригнулся к земле, дрожа от напряжения. Ему казалось, что он способен сейчас сорваться с места и перестрелять всех к такой-то матери. Логика отказывала, тормоза тоже, он закончился, весь. Вместе с батарейками, зарядкой, ожиданием, выдержкой. Контакты заклинило. Он и Макса слышал с трудом, только пальцы его почувствовал на плече цепкие. Держит, не дает вскочить на ноги и сорваться к дьяволу.

Они пробрались к зданию склада пешком. Машины оставили даже не на дороге, а отогнали в кусты. Чтоб не светиться, если кто проедет из Ахмедовских по окружной. В тачке с заведенным мотором ждал сигнала один из ребят, который первым сорвётся с места, как только вынесут детей. Остальные – как повезет. Все прекрасно понимали, что отсюда можно не вернуться. Не стоит недооценивать азиата, он наверняка ловушек натыкал и прекрасно понимал, что могут сунуться и брать склад штурмом. Руслан искренне надеялся, что Леший сидит и ждет, а не плачется Ахмеду о дочери. Если просчитался тут, то, возможно, их на складе встретят. Да так встретят, что в живых никого не останется.

– Как только раздадутся выстрелы – беги, а я прикрою.

Руслан кивнул, не сводя взгляда с окон. Он должен вернуть их живыми. Он обещал Оксане. Хотя бы одно из своих обещаний обязан выполнить. Все остальное потом. Про это «потом» даже думать сейчас нельзя.

– Твари. Уже сколько времени ни одна сволочь к окнам не вышла. Времени в обрез, – прошептал он, смахивая капли пота со лба.

– Ждем еще пару минут. Нам не помешает, если Афган их уберет до того, как ты туда сунешься.

– Нет у нас этих минут. Черт его знает, что они там делают. Я сам их сниму. Прикроешь со спины. Хватит ждать!

Дернулся вперед, но Макс удержал, и Руслан почувствовал, что сейчас способен выстрелить даже в Зверя, если помешает.

– Одно неверное движение – и твои дети станут живыми щитами. Терпи. Дыши глубже, Бешеный. Не всегда надо рвать в бой, даже если крышу на хрен сносит.

– В любую секунду может смениться охрана, и тогда все здесь спалимся, и они не щитами станут, а пушечным мясом. Уже почти четыре часа утра. Мы двадцать минут ждем. ТАМ. МОИ. ДЕТИ. Понимаешь?

Зверь прищурился, разглядывая окна и передергивая затвор пистолета.

– Понимаешь. Я все понимаешь. Так. Я Афгану маякну, чтоб остальным сигнал дал, когда ты тех двух снимешь, и пусть на прицеле держит окна. Я с тобой пойду. Прикрою, чтоб не сунулся никто. Граф с пацанами ждут – они завалят охрану внизу.

Руслан сжал плечо Макса.

– Если херня какая-то будет – вы, главное, детей выносите отсюда, понял? На меня не оглядываться. Ни на кого не оглядываться.

– Сам вынесешь. Помирать что ли тут собрался? Рано тебе еще. Костлявая позади тебя не маячит. Это я тебе точно говорю. Я ее за версту нюхом чую. Всё, давай, не светись.

Бешеный на Зверя посмотрел вблизи, и ему показалось, что увидел впервые. Вроде живым кажется. Клоун клоуном, а если присмотреться – в глазах отражение той самой костлявой, о которой только что говорил. Страшные у него глаза – пустые. Руслан достаточно людей перевидал из своих, но редко от чьего-то взгляда мороз по коже пробирает. Нет, не от страха, а от понимания, что кто-то смерти не боится и вообще этого страха не ведает, что у кого-то напрочь нет тормозов. Врага такого не хотел бы себе, впрочем, и друга тоже. Да и вряд ли у этого есть друзья. Такие сами по себе. Одиночки по жизни.

– Я пошел.

Руслан ползком прокрался к пожарной лестнице, слыша, как сзади ползет Макс. Минуты опять растянулись на вечность, и тишина оглушительная настолько, что лопаются барабанные перепонки от воя адреналина. Каждый нерв на взводе и в ожидании подвоха. Подполз к лестнице и, стиснув зубы, приподнялся.

– Прожектор! Пригнись!

Снова лицом в землю, и луч скользит совсем рядом. Адреналин уже не воет, а рвет виски. Начинает морозить, и Руслан понимает, что действие искусственного допинга закончилось. Теперь только на свои силы, которые мобилизованы не на грани, а за гранью.

– Подожди, Бешеный.

Макс поравнялся с Русланом и протянул небольшую серебристую флягу.

– Хлебни. Кайф всегда так отходит – ознобом бьет. Это поможет, чтоб руки ходуном не ходили. Не отпирайся. Я по зрачкам вижу. Сам, бывало, таким допингом со сном и усталостью справлялся. Только действие у него короткое. Давай, глоток – и вперед.

Руслан сделал несколько глотков и, выдохнув, поднялся с земли, полез по перекладинам, стараясь не оглядываться, всецело полагаясь на того, кто остался внизу.

Каждая ступень приближает к неизвестности, и он не позволяет страху сковать мысли. Не думать. Опять не думать. Прислушиваться только к шуму в ушах и сердцебиению, отсчитывая удары вместе с перекладинами. Забрался на второй этаж, заглядывая в окна – пусто. Ни души. Свет не горит. Паника поползла мурашками вдоль позвоночника к затылку, и терпение оглушительным взрывом, ударной волной вместе с бьющимся стеклом посыпалось вниз.

Слишком тихо. Как будто здесь нет никого. Звон стекла должны были услышать непременно, а значит, притаились. Перепрыгнув через подоконник, замер со стволом в вытянутых руках – двое охранников мертвые у двери. На стене кровь и розоватые потеки растекшихся мозгов. Твою ж мать! Здесь уже побывали до них!

Рванул к двери и вышиб ее ногой. Инстинктивно дернулся назад, увидев направленный на него ствол.

– Ну здравствуй, Руслан Царев. Я уже заждался. Что ж вы так долго? Вот и свиделись наконец-то с глазу на глаз.

Капли пота стекали по вискам и попадали в глаза, а Бешеный смотрел на дуло пистолета, направленного прямо ему в лицо. Даже так. А вот это действительно неожиданно. Кого-кого, а его Руслан здесь не ожидал увидеть. Вообще со счетов сбросил. Все же зря. Надо было и такой исход событий предвидеть.

– Пушку на пол положи. Ногой ко мне подбей. Очень-очень медленно.

Руслан бросил взгляд на спящих детей, и сердце несколько раз болезненно сжалось. Дышат. Слава Богу. Все обошлось. Теперь бы вынести их отсюда, и тогда можно с «неожиданностью» пообщаться на любые темы. Даже про упокой собственной души, по которую тот явно пожаловал. Не прошло и два года.

Бешеный осторожно опустил пистолет на пол, подбил в сторону.

– Здравствуй, Сергей Новиков. Неожиданный поворот событий. Прям удивил так удивил. Вроде трезвый даже. Ручки не дрожат, глаз не дергается. Нос цел? Не сломал?

– Скажи? Я знал, что ты оценишь. Не сломал. Не льсти себе.

Бывший муж Оксаны поднял ствол Руслана и сунул за пояс штанов.

– Ты с ними? С Ахмедом-сукой или так, мимо проходил?

– Я не с ними. Я с семьей своей и против Ахмеда и против тебя. Не проходил, а готовился и тебя здесь ждал.

Руслан снова взгляд на детей перевел – Ваня спит рядом с Русей, обнял ее и прижал к себе. Маленькие, так нанервничались. Их домой надо. Срочно домой к Оксане. Представил, как она их прижимать к себе будет, покрывая поцелуями, и внутри все сжалось в тугой узел. Увидеть, что она не плачет больше и они в безопасности, и тогда можно вздохнуть спокойно.

– Молодец. Орден нарисовать не смогу – не умею. И что теперь, герой? Вижу, охрану снял, а дальше?

Сергей продолжал держать Руслана на прицеле, тоже смахнул пот со лба. Нервничает. Еще бы не нервничать. Знает, кого на прицеле держит. Если б не дети, Рус бы его в два счета на полу скрутил и ствол в рот засунул.

– А дальше менты на подходе. Минут через двадцать оцепят весь периметр, брать вас всех будут тепленькими. Здание заминировано. Если мне что-то не понравится – сдетонирует взрыв. Так что не зли меня. Кнопочка вот здесь в карманчике. Один нажим и… ПАФФФ. Нет никого.

– Вместе с детьми?

– Нет, вместе со мной, с тобой и с твоими братками-бандитами. Потому что ты сейчас вынесешь детей, отдашь своим людям, а сам здесь останешься. И запомни: не вернешься – все на хрен взорву. Машину видел. Они же первые уходить будут. Как только отъедут с детьми – мы все здесь взлетим на воздух.

Руслан в глаза Сергею посмотрел – трезвый, и правда, только нервничает сильно, и непросто ему эта ремиссия сейчас дается. Сноровка уже явно ни к черту. Пропил всю за пару лет.

– Ты не дергайся. И палец от кнопки убери. Не нервничай, Новиков, не надо. Будет, как ты сказал.

– Я знаю, что будет, как я сказал, потому что, как говорил ты, уже было.

Руслан усмехнулся, осматривая соперника с ног до головы – несколько стволов и лимонок, рация на поясе. Вооружен до зубов. Реально готовился, только кто крышует этого воина-одиночку? Неужели и правда менты? Тогда трижды недооценил, да и Оксана никогда не рассказывала, что у него связи есть.

– Неплохо подготовился. Завербовали или добровольцем на благо Родины?

– Не твое дело. Хочу свое вернуть. А без тебя я б их отсюда не вытащил. Менты б все на хрен испортили.

– Верно. Без меня бы не вытащил. Видишь, как у нас с тобой много общего, Серега. Это ж наше с тобой дело, остальные ни при чем. Мне маякнуть надо, что все чисто, чтоб снаружи охрану сняли.

– Маякни.

– Я сейчас сотовый достану. Ты только не нервничай.

– Я сам достану. Стой, где стоишь!

Руслан поднял руки вверх, а Сергей подошел вплотную, глядя в глаза Бешеному таким же безумным взглядом. Сам, видать, на пределе и курок спустить хочет, аж скулы сводит. Неужели тоже о детях подумал? Или боится?

– Где сотовый?

– В кармане. В правом.

– Ты не дергайся, Бешеный. Здесь дети, и им не обязательно проснуться от выстрела, которым я вышибаю тебе мозги.

– Им необязательно вообще знать, что мы с тобой готовы вышибить друг другу мозги. Они достаточно уже здесь наслушались и насмотрелись.

Сергей подал Руслану сотовый, и тот одним нажатием отправил эсэмэску. В ту же секунду раздались выстрелы, почти одновременно. Завыла сигнализация, завертелся прожектор.

А мужчины смотрели друг другу в глаза, не обращая внимания на хаос снаружи.

– Своим скажи – пусть сюда никто не поднимается!

– Никто и не поднимется! Я возьму детей и спущу вниз.

Сергей едва заметно кивнул и, не опуская оружие, отошел в сторону.

– Я буду держать тебя на прицеле. Одно неверное движение – и пристрелю, а потом перестреляю твоих братков, сколько смогу и успею. А успею достаточно. Можешь мне поверить.

– Тсссс. Спокойно, Сережа. Не нервничай. Мы же договорились, да? Я отдам детей и вернусь, и мы поговорим. Ты осторожней со стволом, не пальни ненароком. Оружие давно в руках не держал, да?

– Не твое дело.

– Да по хрен мне, лишь бы сдуру на курок не нажал. Руки хоть не потные?

– Время идет. Давай. Хватит болтать.

Руслан, медленно ступая, подошел к железной кровати с полосатым матрасом. Поднял на руки Ваню и увидел, как Новиков дернулся.

– Не ссы. Я не тварь. Здесь нет твоего и моего ребенка. Здесь МОИ дети. Оба. Дай пройти.

Вынес мальчика, лихорадочно думая о том, что подстрелить Сергея не выйдет – это подвергнуть детей риску. Тот все продумал заранее. Знал, что Руслан не станет с ним ввязываться в драку при Ване с Русей. На лестнице уже ждал Макс и тут же вскинул руку со стволом, потом медленно опустил.

– Ну что там? Долго так, **я! Наши ментовские машины засекли в нескольких километрах, судя по всему, сюда мчат. Кто-то вызвал уже. Там пару наших полегли. Ахмедовских всех тварей перестреляли. Братская могила теперь по периметру здания, – глаза Зверя блеснули азартом и удовольствием.

Руслан молча подал Максу Ваню.

– Спускай его вниз, передавай Андрею. Я сейчас младшую вынесу.

– А сам чего не спускаешься? – крикнул вслед Макс.

– Потому что я ему башку разнесу, а потом вам всем здесь со снайперской и взорву на хер этот склад.

Макс присвистнул, разглядывая в оконном проеме силуэт Сергея:

– А это что за хрень? Откуда взялась?

– Уноси, Ваню, Зверь. Я сейчас Руслану вынесу, и валите отсюда.

– А ты?

– А у нас с ним свои счеты.

У Сергея на поясе затарахтела рация:

– Ты как там? Мы будем у тебя минут через десять. Держись там.

Макс усмехнулся, но не весело, а с раздражением.

– Даже так. Круто. По ходу ты, Бешеный, в полной заднице. Откуда взялась эта мразь?

– Ждал, говорит, нас здесь.

– Думаешь, правда ментов вызвал? Или блефует?

– Не блефует. Они его крышуют. Думаю, у Лешакова работал под прикрытием. Всё. Уходите, Макс. Я с ним сам разберусь, когда дети в безопасности будут. Он здесь все взрывчаткой обложил.

Зверь вынул сотовый и набрал Афгана, поглядывая на окно, в котором виднелся Сергей с пистолетом в вытянутой руке:

– У нас тут засада – менты окружают. Какой-то ублюдок Бешеного на прицеле держит. Сказал, у них личные счеты. Давай сюда из братвы кого-то – пусть ребенка заберут. Подгоняйте тачку. Нет! Не стрелять! Здесь все заминировано у здания.

Спустил Ивана вниз, передал кому-то из парней и полез обратно. Руслан, не обращая внимания на Новикова, вернулся за дочерью, прижал к себе, успевая поцеловать горячие щечки и волосы, втянуть сладкий запах вперемешку с запахом спирта и лекарств. Зацепил взглядом ампулы со снотворным на тумбочке и выругался сквозь зубы – твари. Это ж сколько дней они их вот так… на препаратах.

Спустился на пару ступеней и передал малышку Зверю.

– Спят крепко. Накололи, да?

– Да! Ублюдки! Всё! Уходите!

– Так, может, договоримся с этим… Эй! Ты! Тебе сколько бабла отстегнуть, чтоб ты потух, взорвал тут все и сказал, что так и было? Сумму назови – не стесняйся!

Новиков чуть высунулся из окна и дернул затвор на пистолете, прицеливаясь в голову Руслана:

– Мне по хрен на ваши бабки. Мне этот нужен. У нас свои счеты. Валите, пока я не передумал и пока сюда менты не приехали.

Бешеный подмигнул Максу и слегка кивнул. В сотовом послышался голос Афгана:

– Ворон сказал валить. Уходим, Зверь. Оставляй Бешеного. Потом разруливать будем.

Макс прижал к груди девочку, прикрывая её голову широкой ладонью.

– Надери ему задницу, когда мы отвалим. Надери и догоняй. Мы тебе тачку оставим прямо у дороги.

Бешеный провел Макса взглядом, пока тот бежал к воротам, проследил, как они сели по машинам, и повернулся к Новикову.

Один резкий выпад – и Руслан ударил Сергея между глаз, потом по руке со стволом, пнул ногой в живот, так что тот отлетел к стене, но успел выстрелить. Пуля пробила плечо навылет, и Руслан громко выругался. Бросился к Сергею, придавил к полу.

– Ты, сука, что думал, я твоей пушки испугался? Да мне по хрен на нее.

Сергей в ответ ударил Руслана в челюсть, сбрасывая с себя. Они покатились по полу. Бешеный со всей силы ударил Сергея головой об пол, а потом еще раз кулаком в лицо:

– Вот теперь сломал!

– Вот теперь ты точно сдохнешь! – скривившись от боли, прохрипел Сергей, не обращая внимания на кровь, которая сочилась из разбитого носа.

В грудь уперлось дуло второго пистолета, который Новиков умудрился достать из-за пояса.

– К стене отошел! Сейчас, мать твою!

Пнул Руслана в грудь, и тот медленно поднялся, зажимая плечо.

– Один-один. Со стволом всегда в выигрыше. Без него свернул бы тебе шею.

Демонстративно игнорируя ствол, прошёл к кровати, достал сигарету из пачки одной рукой.

– Курить будешь?

– Буду. Давай. – Новиков поднялся с пола, вытирая кровь с лица.

Руслан бросил сигарету Сергею, и тот, поймав на лету, сунул в рот, прикурил, не спуская глаз с Бешеного, который сел на кровать и облокотился о стену, закрывая глаза и зажимая рану.

– Ну что? Как делить ее будем, а? Или думаешь – убьешь меня, и она к тебе сама прибежит?

Новиков облокотился на подоконник, тяжело дыша и сплевывая кровь на пол.

– Нет, не думаю. Даже больше – знаю, что не прибежит. А тебя убью – ненавидеть будет. Нет, тварь, я тебя просто упрячу на пятнашку за решетку, и мне спокойней будет, что ей никто жизнь не испортит. Зачем убивать – я ж не ты. Не тварь, не зверь. Я – человек. А ты просто мразь.

Руслан склонил голову, затягиваясь сильно сигаретой и медленно выпуская дым.

– Не человек. Верно. Зверь и мразь. Всё правильно. Только что это меняет, а, Сергей? Сдать ментам – это забота о ней такая?

– Что-то типа того. И не только о ней, но и о сыне моем, которого ты воспитываешь. Я тут подержу тебя, пока менты приедут. Потом сядешь, как собака бешеная, туда, где твое место – в клетку. Таких, как ты, надо изолировать от нормальных людей.

– Ну, а нормальный это ты, если я правильно понимаю. – Руслан на плечо посмотрел, как быстро пятно крови по куртке расползается. – Сяду. А дальше что?

– А по хрен, что дальше. Лишь бы тебя не было. Потом дружков твоих посажу. Здесь трупов и записи с камер на всех хватит. Будете рядом на нарах париться.

Руслан долго смотрел на Сергея, потом подпрыгнул на матрасе, и тот вздрогнул, а Рус расхохотался.

– У тебя ствол, а у меня дырка в плече. Чего дергаешься? Страшно, герой? Я тебе вот что скажу, Новиков. С Оксаной я сам все порвал. Знал, либо замочат, либо сяду. Так что отпустил я ее, чтоб подальше держалась от недочеловека. Ты присмотри за ней, пока сидеть буду. Вижу, что не гнилой ты. Может, повезет, и вернется она к тебе. Ты, давай, выведи меня отсюда и взорви здесь все на хрен. Тебе ж только я нужен. Зачем пацанов подставлять? Они ради твоего сына под пули пошли. Пару там и залегли у ворот.

– У меня задание всех вас прижать. Уговор такой. Я на него изначально подписался, когда узнал, что из-за тебя, сволочь, моего сына похитили.

– Из-за меня. Не отрицаю. Вот я и искуплю вину. Ты ж этого хочешь, Сергей? Справедливости? Она восторжествует. А задания не всегда получается точно выполнить. Тебе ли не знать. Ты ж бывший военный? Я кину им кость поинтересней, чем Черные Вороны. Я им Лешего с потрохами солью. Да так, что в жизни не отмоется. Это хорошая сделка. Поверь.

Вдали послышалось завывание сирен.

21 глава

Скучать по человеку можно по-разному, но я никогда не думала, что это будет настолько невыносимо. Говорят, что через время человек начинает забывать, думать меньше, отвлекаться на другие вещи – ложь. Или я не такая, как все, но с каждым днем становилось все тяжелее. Неизвестность превращала ожидание в изощренную пытку. Возможно, я сама виновата – потому что не позволяла себе забывать и не думать о нем. Я жила так, словно в любую секунду Руслан вернется домой. Если мысль материальна, значит, я буду думать только об этом.

Я вела его машину, сжимая руль и глядя в лобовое стекло на мокрый и блестящий асфальт. Весенний дождь пахнет иначе, чем летом. В нем есть та же грусть, что и осенью. Какое-то ожидание несбывшихся надежд и вера в то, что они еще сбудутся. Когда-нибудь.

В салоне автомобиля витает его запах, играет музыка, и у меня в ушах звучит его голос:

– Ну, что мы тащимся в этом ряду? На «мерсе» можно и слева. Триста шесть лошадей под вами. Давайте обгоним эту вереницу грузовиков.

Я такие вещи на дорогах не творила. Всегда ездила аккуратно, предпочитала лучше тянуться в хвосте, чем нестись, как угорелая.

– Так можно и здесь, там туча грузовиков.

– Вот и будем плестись до завтра, нажмите педаль газа. Сильнее, не бойтесь. Я же говорю, машина – это женщина, вы ее ведете, а не она вас. Как направите, так она и поедет.

Я вспыхнула, но на газ надавила.

– Вот, приближаетесь еще, и сразу влево. Сейчас!

Я крутанула, и нас немного занесло. Руслан наклонился, схватился за руль и выровнял машину. У меня дух захватило. Адреналин зашкаливал, но не от скорости, а от того, что он так близко. Его запах обволакивал меня, мышцы на его плече напряглись. Он управлял машиной вместе со мной. Потом убрал руку и закурил.

– Давайте, обгоните этого старого пня, крадется куда-то. Смелее.

Я обогнала старенький «Фиат» и вернулась влево.

– Да что же вы в руль так вцепились? Погнете.

Я засмеялась, и он вместе со мной.

– Расслабьтесь, под вами зверь. Пусть другие вас боятся.

Рассмеялась сама себе, и снова взгляд затуманился. За окнами все оживает, меняется. Словно жизнь с чистого листа начинается. У меня раньше всегда было именно такое ощущение – весной можно что-то начинать сначала.

Это первая весна без него. И ничего уже не начать сначала, только возвращаться назад и проживать прошлое снова и снова. Отсчитывая дни с того момента, когда увидела его в последний раз и до того, как увижу снова… И увижу ли.

Сейчас это все напоминало затяжной кошмар, который закончился, но после него остался непроходящий осадок. Последствия, которые так трудно исправить, даже невозможно.

В те ужасные дни я из больницы почти не выходила. Возможно, именно это и спасало от отчаяния. Я всю себя отдавала детям. Словно замаливала свою вину и каждую секунду просила прощения за то, что оставила там одних и благодарила Бога за то, что они вернулись ко мне живыми и невредимыми. Все могло закончиться намного хуже.

Ваня почти оправился от стресса. Он справился намного лучше дочери. Возможно, будут последствия, но меня уверяли, что, скорее всего, для него это пройдет легко и безболезненно. У Руси наблюдалось сильное истощение, как физическое, так и нервное, довольно долго. Она ничего не ела, я ее с ложечки отпаивала только бульонами и супчиками. Снотворное, которым ее пичкали эти нелюди, вызвало привыкание, и несколько ночей она не спала, а истерически кричала, и я на руках ее по больничным коридорам носила.

Песни ей пою, а по щекам слезы катятся. Страшно так, что могла их обоих потерять. Страшно до паники. Лучше трижды умереть самой, чем испугаться за жизнь собственного ребенка. В такие моменты превращаешься в животное, которое дышит только инстинктивной потребностью защитить свое дитя даже ценой чьей-то жизни. Я могла тогда пожертвовать всем ради них. Могла убить, украсть, продать себя и всех и каждого. Именно поэтому я понимала поступки Руслана… но уже спустя время. Когда успокоилась и долгими ночами, сидя у детских кроваток, вспоминала каждый его шаг и каждое слово. Мне казалось, я поступила бы точно так же. Ради них и ради самого Руслана. Может быть, я поступила бы еще хуже.

Ничего не проходит бесследно. Страх въелся мне в вены. Он теперь навсегда остался со мной. Усну иногда, а потом от каждого шороха на постели подбрасывает. Днем не так. Днем все как-то смазывается и забывается. С Ваней и Русей то психолог детский, то процедуры. Я их одних не оставляла двадцать четыре часа в сутки. А ночью… ночью я один на один со своими кошмарами и эмоциями. С тоской и с неизвестностью. С моими мыслями о Руслане. Сама лежу с дочкой на больничной кровати, волосы мягкие целую, запах ее вдыхаю и только о НЕМ думаю.

Голос его слышу или под пальцами непослушную шевелюру чувствую, кожу горячую под щекой. Я так истосковалась по нему, что сил не осталось. Увидеть. Хотя бы издалека. Один раз. Убедиться, что с ним все хорошо. Просто в глаза его посмотреть и вернуться назад. Туда, где вместе и счастливы. Забыть весь кошмар. И шептать, говорить, кричать о том, что люблю его. Я так давно этого не произносила вслух. Да, слова ничего не значат, но иногда их так необходимо слышать и говорить. Шептать, кричать, но говорить, выпускать их на волю – к нему, чтоб впивались в кожу и проникали под нее, растворялись там и оставались в его памяти. Чтоб тоже слышал мой голос, закрывая глаза.

Ворон сказал, что к Руслану пока никого не пускают – слишком серьезные обвинения. На нём два убийства плюс незаконная деятельность. Слишком много всего всплыло. Все адвокаты на ноги подняты, но потребуется время, пока хотя бы что-то прояснится. Я ждала. Терпеливо ждала любых известий и верила, что все обойдется. Тогда я не вспоминала о нашем с ним последнем разговоре и о том, что он мне сказал. Я его простила. Может, кто-то решит, что это слабость, или осудит меня. Плевать. Никто и никогда не станет мной и не почувствует то, что чувствую я. Рассуждать легче всего со стороны, когда все хорошо. Только жизнь иногда ставит на колени кого угодно и ломает все принципы, восприятие, стереотипы. Я много думала в те дни над словами Савелия. Они у меня в голове пульсировали каждую секунду. Я могу быть права и остаться одна, либо я перешагну через это прошлое и буду счастлива с Русланом. Забыть я не смогу, но не думать и не вспоминать у меня получится. Самое страшное – это потерять кого-то из них. Я не хочу терять. Не хочу прожить гордой, но одинокой и несчастной. Тот год… когда я считала, что его нет… на что я была согласна, лишь бы он вернулся ко мне? Каким была готова принять и любить? Разве не молилась по ночам, чтобы случилось чудо. Правда, чудес не бывает. И выжил он тогда не чудом, а в жизни за все приходится платить.

Когда в то раннее утро привезли детей, я помню, как упала на колени и целовала их до исступления, прижимая к себе, и не давала врачам подступиться. У меня была дикая истерика. Очнулась и пришла в себя уже в больнице рядом с их кроватями. Сижу на стуле и смотрю в никуда. Держу обоих за руки, а они спят еще, увитые капельницами. Меня от облегчения то в жар, то в холод, а слезы по щекам сами катятся, неподконтрольные мне совершенно. Сама не поняла, что вслух с ними разговариваю, с обоими. Даже не знаю, что именно говорила. То ли сказки рассказывала, то ли просто что-то бормотала, но замолчать не могла. Сама говорю с ними, а перед глазами лицо Руслана, как тогда в метро с этим пластырем на щеке и тысячами чертей во взгляде. Только на душе тяжесть. Какое-то предчувствие мерзкое. Все не так просто. Не станет вдруг хорошо. В какой-то момент я что-то потеряла, и у меня внутри есть это ощущение пустоты, только я пока не понимаю, что именно. Мы с ним вдвоем потеряли. Веру друг в друга. Уйдет время, чтобы снова начать доверять так, как доверяли раньше, но разве есть что-то невозможное, когда мы с ним вместе? Все невозможное мы уже прошли и оставили позади, и с этим как-нибудь справимся. Я – женщина, его женщина, я научусь доверять ему снова.

Потом, спустя неделю, домой к Ворону ездила из больницы, чтоб о Руслане узнать, а он мне – только полуправду и скрывает что-то, скрывает при каждом разговоре. Я улавливаю, как недоговаривает, как уходит от вопросов на встречные вопросы, как переводит разговор на детей. Каждый день ему звонила, а он только и говорил, что нет новостей, пока я сыну его, Андрею, не набрала, и уже он мне все подробно рассказал. В чем обвиняют Руслана и что, возможно, он сядет на очень большой срок. Они, конечно, стараются его вытащить, но пока что это слишком проблематично. Свидания не разрешены до первого слушания суда. Если будут какие-то изменения – Андрей мне сообщит лично. Я ему верила. Почему-то вот так сразу верила. То ли голос его спокойный, то ли именно твердая уверенность в собственных словах.

Савелий мне сам позвонил через несколько дней. Сказал, что наконец-то адвокат выбила разрешение на встречи, и Руслана перевели из КПЗ в СИЗО. Я обрадовалась, начала спрашивать, когда можно его увидеть, и Ворон опять не отвечал мне прямо. Говорил, что вначале адвокат должен с ним встретиться и только потом получить разрешение на свидание с родственниками, а так как я не жена, то это проблематично.

– Он не хочет меня видеть, да?

В трубке повисла пауза, а у меня внутри все оборвалось от этой догадки даже дышать стало трудно.

– Это он вам сам так сказал?

– Оксана, сейчас не самое подходящее время для встреч. Он был ранен, еще слаб и…

– Мне все равно, что он об этом думает и что он не хочет. Так и передайте ему. Если он не встретится со мной, я привезу детей под окна этого проклятого СИЗО и буду там стоять на улице и ждать. Каждый день. Каждый божий день я буду приходить туда, как на работу.

– Хорошо, я передам ему слово в слово. А сейчас успокойся. Не нужно нервничать.

– Я не нервничаю, Савелий Антипович. Я благодарна вам за помощь… Я просто так хочу увидеть его. Не могу больше.

– Увидишь. Очень скоро увидишь.

Савелий меня из больницы с детьми к себе забрал. Я отпиралась, хотела квартиру снять, но Ворон был непреклонен. Сказал, что так надежней – у него охрана круглосуточная и к нему никто сунуться никогда не посмеет. Детям хорошо будет в этом огромном особняке, где слишком пусто уже столько лет. Я согласилась и ни разу об этом не пожалела.

Спустя еще несколько бесконечных недель, бессонных ночей и бесчисленных чашек кофе Андрей отвез меня к Руслану. Я нервничала. Наверное, мне еще никогда не было так страшно встретиться с ним, как в этот раз. Женская интуиция или предчувствие. Я не могла сказать, что именно заставляло мое сердце пропускать по удару. Но все затмевала тоска по нему и дикое желание увидеть, обнять, прижаться всем телом, спрятать лицо у него на груди, вдыхая такой любимый запах, и наконец-то почувствовать себя в безопасности. Он даже не представляет, насколько я потеряна без него. Насколько я перестала быть собой и целой без этой уверенности, что он рядом. Пусть сквозь бетонные стены и колючую проволоку. Разве близость измеряется расстоянием? Просто знать, что по-прежнему есть «мы».

– Как скоро он выйдет оттуда? – тихо спросила я и повернулась к Андрею.

– Пока неизвестно. После суда станет ясно. Доверьтесь нам – мы сделаем все возможное, чтобы вытащить его оттуда.

Я доверяла. Мне было больше некому доверять, и когда слышала эту стальную уверенность в голосе старшего сына Ворона, все проблемы начинали казаться не такими неразрешимыми и страшными. Бывают люди, которые умеют решать любые задачи, любые уровни сложности, доходить до самых верхушек и переворачивать шахматное поле в разные стороны. У таких даже «офицеры» и «короли» ходят по их правилам. Говорят, что самый главный в партии – это тот, кто переставляет фигуры. Андрей Воронов казался мне именно таким человеком. Ледяное спокойствие и железная сила воли. Ни одной эмоции на серьезном гладко выбритом лице.

– В чем его обвиняют?

– В смерти жены и в убийстве Серого, а также в махинациях разного рода.

– В убийстве жены и Серого? Серый мертв? И Лариса? – я судорожно сжала пальцы.

– Да. Лариса умерла от передозировки наркотиками, запертая в подвале. А Серый… Серый оказался замешан в смерти родителей Руслана.

– И вы думаете, Руслан виноват?

– Какая разница, что мы думаем, Оксана? Это, по сути, не важно. Важно, что эти обвинения потянут на пятнадцать, а то и двадцать лет в колонии строгого режима.

Я приоткрыла окно, чтобы глотнуть свежего воздуха. Перед глазами пошли разноцветные круги. Я не могла кричать, что Руслан не виноват. Потому что я была уверена в обратном. Он был способен на эти убийства. Я слишком хорошо его знала, чтобы сейчас обольщаться на его счет и верить во что-то.

– Как вы сможете его вытащить? Это слишком серьезные обвинения, и если…

– Оксана, мы можем многое. Не волшебники, конечно, но фокусники еще те. Мы ищем варианты и возможные лазейки. Этим занимаются специально обученные люди, и за это уплачены деньги. Будем ждать результатов. Я ничего не могу гарантировать, но шанс на то, что это не закончится так плачевно, как могло бы, имеется, и довольно неплохой.

– Спасибо, что помогаете ему, – прошептала я и посмотрела Андрею в глаза.

– Рано пока благодарить. Еще ничего не сделали.

Он улыбнулся мне, а взгляд все равно остался непроницаемым. Не то чтобы равнодушным, а именно как будто там стена, и что происходит за ней – увидеть невозможно.

* * *

Я никогда не бывала в подобных местах. Меня провели в какую-то комнату, очень похожую на камеру. Решетки на окнах, односпальная железная кровать, стол и два стула. Голые стены, вешалка у двери. Возле окна батарея, которая едва греет, и у меня от холода зуб на зуб не попадает. Комната для свиданий с заключенными. Мне сказали, что у нас будет час. Так глупо, но я обрадовалась. Какой-то идиотской и абсурдной радостью. Я уже давно не была так счастлива, как в эти минуты. Целый час с ним. Час! После того, как не видела его несколько недель. Наверное, я прокрутила в голове миллионы картинок, представляя и предвкушая эту встречу. От волнения дрожали губы и подбородок. Я не могла усидеть на месте. То садилась на стул, то вставала и подходила к маленькому зеркалу на стене. Смотрела на свое отражение. Поправляла волосы… стараясь улыбнуться своему отражению со взволнованным взглядом и очень бледной кожей. Представляла, что я ему скажу, как рывком обниму за шею и просто не выпущу этот час из объятий. Мысленно я уже была с ним. Видела его лицо, зарылась в непослушные волосы, гладила колючие скулы, ища в его взгляде свое отражение.

Посмотреть в них и утонуть, захлебнуться восторгом, забывая о том, каким холодным он может быть, как больно колоть равнодушием и прожигать яростью.

Только он не пришел ко мне. Руслан отказался увидеть меня. Этого не ожидал даже Андрей… Хотя сейчас мне уже кажется, что он знал об этом изначально и привез меня сюда только потому, что я так сильно настаивала.

Дал мне возможность убедиться в этом самой.

Я, наверное, привыкла к боли. За это время срослась с ней кожей. И когда часы на стене отмеряли равнодушный бег времени, с каждой секундой я понимала, что Руслан не придет. Разочарование, как маленькие капли серной кислоты, убивало надежду. Оно разъедало мне душу с каждой минутой все глубже и глубже, сквозь туман слёз я смотрела на проклятые стрелки, понимая, что никакого разговора не будет, и всё, что говорил мне Руслан, было сказано взвешенно и обдуманно. Он от меня отказался. Отпустил… как выразился Савелий в ту ночь, когда вернули детей. Нет, я не заплакала. Только пол снова начал качаться под ногами, но я не стану больше падать. Я и так на самом дне. Дальше падать уже некуда. Только выбираться наверх… даже когда больно. Стиснуть зубы и выбираться. Я так просто не сдамся. Слишком от многого отказалась, слишком много границ перешагнула и сломала в себе все принципы и запреты, чтобы сейчас молчаливо и покорно смириться с его решениями.

Я не хотела верить. Какое-то проклятое дежа-вю. Снова не верить в очевидное и бороться с собой. Воевать насмерть. Рассудок и сердце. Опыт и надежда. Возраст и женская наивность. Всё, что говорил Руслан, не могло быть правдой. Если с Лариской так… значит, и все остальное блеф. Ведь он не мог на самом деле оттолкнуть меня, разорвать «нас» на два куска и оставить каждый истекать кровью? Он не мог так поступить со мной и с собой… Или мог? Мог. Это же Царев. Он все может, если так решил. Может закопать «нас» живыми, чтобы каждый по отдельности имел шансы на жизнь. Только для меня это не будет жизнью. Неужели он не понимает этого? Не понимает, что я люблю его. Безумно, дико, одержимо. Люблю так, как любят последний раз в жизни – со всем отчаянием, со всей первобытной яростной страстью. Я же не смогу одна. Не смогу ни с кем другим. И я не сдамся. В этот раз не будет так, как он решил.

За мной пришли через пятнадцать минут и сообщили, что заключенный отказался от свидания. Я зажмурилась, стараясь унять головокружение, и снова открыла глаза, медленно вдыхая и выдыхая. Молодой офицер прятал взгляд, не смотрел мне в глаза, а я чувствовала, как меня выворачивает наизнанку. Пусть не смеет меня жалеть. Я сунула ему в руки пакет с едой и сигаретами, сказала передать Руслану. Он только кивнул, попросил следовать за ним и провел меня обратно наружу.

К машине я пошла уверенным шагом, и когда села рядом с Графом, тот тут же повернул ключ в зажигании. Он словно не сомневался, что я выйду намного раньше.

– Вы знали, да? – спросила очень тихо, даже сама себя едва слышала.

– Разве это имеет значение? Или вы отказались бы от свидания, если бы я сказал вам, что думаю по этому поводу?

– Не отказалась бы, – твердо ответила я и почувствовала, как дерет в горле от невыплаканных слез. Неужели у меня еще они остались за это время? А может, и нет. В глазах так сухо, как песок насыпали, и виски разрывает от тупой и монотонной пульсации.

– Вы можете лететь в Валенсию. Мы организуем сопровождение и охрану. Руслан сказал, что, скорей всего, вы захотите уехать.

– Он ошибся. Я никуда не полечу. Мы все останемся здесь и будем его ждать.

– Неизвестно, сколько придется ждать.

– Мы будем ждать сколько угодно. Я буду.

Почувствовала, что он повернулся ко мне, но продолжала упрямо смотреть на дорогу.

– Это ваше решение, а мы поддержим любое.

Как ни странно, но я почти успокоилась, когда произнесла это вслух. Да! Мы будем его ждать. Этого проклятого упрямца. Надо будет – и десять, и пятнадцать лет подождем. Хотя это звучит как приговор. Через десять лет… пятнадцать… От прежней меня уже вряд ли что-то останется. Не хочу об этом думать. Не хочу и не буду.

– Мам!

– Да, – голос сына ворвался в мысли и выдернул из воспоминаний, я посмотрела на Ваню через зеркало и снова на дорогу.

– А папа зачем вчера приезжал?

– Поговорить. Как всегда. Ты же знаешь своего папу. У него вечно какие-то новые и грандиозные планы.

– Просил тебя вернуться к нему, да?

Я потянулась за бутылкой с минералкой и кинула её на заднее сиденье.

– Забыла отдать. Как ты любишь – слегка газированная.

– Мам, тебе не нужно менять тему. Я знаю, что ты не вернешься к отцу. И я бы не хотел этого.

Я бросила быстрый взгляд на спящую Русю и снова посмотрела на Ваню.

– Не хотел бы?

– Ты бы была с ним несчастной. Ты его не любишь. Ты Руслана любишь. Нельзя жить с кем-то одним, а любить другого – ничего не получится.

– Это кто тебе такое рассказал?

Я усмехнулась, сворачивая к дому Савелия.

– Тетя Фаина. Мы вчера с ней на кухне сидели, пока она пекла пирожные для деда Савелия.

– Савелия Антиповича, Ваня.

– А он сказал, чтоб я его дедом Савелием называл.

– Не кричи – Русю разбудишь, и она отберет у тебя планшет, когда мы поднимемся домой.

– А Руслан когда-нибудь вернется, мам?

Больно стало всего лишь на секунду, но очень ощутимо. Настолько ощутимо, что я не сразу выдохнула.

– Обязательно вернется. А ты бы хотел, чтобы он вернулся?

– Я хочу, чтоб ты снова улыбалась, мама… Ты будешь улыбаться, только когда он вернется. Я точно знаю.

– А ты сам? Ты бы хотел, чтобы он вернулся?

– Да. Очень хотел бы. Конечно… папа бы этого не понял… но я Руслана тоже люблю.

22 глава

Я долго смотрела на нераспечатанный конверт и, открыв ящик стола, положила поверх тридцати других… Тридцать первое, присланное им обратно. Несколько недель туда и обратно. Недель ожидания, надежды и молчаливого упрямства. Он их даже не открывает, тут же шлет назад, а я с такой же настойчивостью пишу ему следующее. Пишу медленно, смакуя каждое слово, каждую фразу и предложение.

Я общаюсь с ним. И пусть это не диалог, а монолог, но как говорят – мы должны слышать то, что нам так и не сказали, и только тогда мы обретем истину. Читая между строк, впитывая с паузами, прислушиваясь к тишине. Ведь далеко не всё можно описать словами. Молчание зачастую красноречивее любых слов. Его молчание. Я слишком хорошо знала адресата, чтобы не сомневаться – это молчание оглушительней крика. Иногда я даже боялась, что ответит. Напишет жестокое: «оставь меня в покое», или «я не люблю тебя, не жди, не верь, не надейся». Если кто-то мог увидеть в этом молчании пренебрежение и презрение – я видела отчаяние и дикую силу воли, которую пыталась сломать своей настойчивостью и сломаю. Когда-нибудь эта стена падет под натиском моих ударов. Я буду биться об эту стену до крови, синяков и ссадин. Вода точит камень, и это правда. Только время покажет, что я не сдалась. Только оно истончает эту преграду и сокращает пропасть. Не наоборот, как мог бы кто-то подумать. Из сил выбиваются не в начале пути, а в самом конце, когда уже нет надежды на второе дыхание, и именно тогда мы ближе всего к нашей цели. Мне слишком тяжело сейчас, только потому что я близко. Я готова к тому, что станет еще тяжелее и больнее. Готова ко всему.

Иногда я закрывала глаза, проводила пальцами по поверхности конверта и представляла себе, как он получает письмо, смотрит на конверт. Я видела его лицо – слегка бледное, худощавое, с лихорадочным блеском карих глаз. Как слегка щурится и сжимает челюсти. На колючих скулах играют желваки, и я буквально физически ощущаю их линию под пальцами. Как будто рисую ее мысленно до ямочки на волевом подбородке, вверх к сжатым губам, обводя их контур, повторяя линию носа к глазам, заставляя их закрыть, чтобы трогать ресницы и разглаживать морщины между бровей, а потом зарыться в непослушные волосы, привлекая к себе.

Я представляла, как дико ему хочется вскрыть конверт, сожрать каждую букву и перечитать их тысячи раз. Затереть пальцами, помять в карманах и спрятать под жесткими наволочками тюремных подушек. Но он отказывает себе. Отбрасывает, как горящий уголь обожженными пальцами, чтобы не обжечь душу. Свою и мою. Чтобы отобрать у меня то, что мешает жить дальше без него – надежду. Мой наивный упрямый безумец, у человека можно отнять все, кроме трех вещей – свободы, надежды и веры. Потому что они живут в сердце, и пока человек жив, он будет верить и надеяться. Это неподвластно желанию, неподконтрольно и неуправляемо, как ревность и любовь. Нельзя сказать себе «не жди, не надейся, не верь»… Так же, как нельзя сказать: «не люби и не ревнуй», или «люби этого, а не того». Такой выбор делается на космическом уровне, и этот космос никогда не покорится нашим желаниям.

А свобода… Свобода – это решение. Это внутренний мир каждого. Её не отнять ни цепями, ни кандалами. Рабами не становятся поневоле. Самый свободный на вид человек может быть рабом своих желаний, потребностей, работы, а самый презренный раб, умирающий от голода и побоев, может быть свободным. Потому что не сломался и не покорился. Он ТАК решил, как бы его ни калечили те, кто называет себя хозяевами.

Руслан мог сколько угодно открывать клетку и даже гнать меня из нее насильно, но я впилась в железные прутья намертво, и моя свобода именно в моем решении никогда ее не покидать. Я – его, а он – мой, и это не изменится только потому, что он её открыл. Это изменится только тогда, когда я сама решу ее покинуть, а значит – никогда!

И я заплетаю волосы в косу, включаю ночник, беру шариковую ручку, тетрадный лист. Я пишу ему снова. Пальцы уже давно не дрожат, а сердце бьется очень тихо, так, что я сама не чувствую его стука. Оно прислушивается к безмолвию и знает, что и это письмо будет очередным ударом о бетонную стену. Но ведь рано или поздно по ней пойдут трещины. Если долго. Если в одно и то же место.

«Знаешь, я часто думаю о том, что каждый день приближает мою встречу с тобой. Каждая минута и секунда сокращает между нами расстояние в годах. Люди говорят, что ждать тяжело. Наивные. Намного тяжелее уже ничего не ждать. Ведь ожидание – это надежда. Ты отнимаешь ее у себя, но ты не можешь забрать ее у меня или у Вани с Русей. Ты не можешь забрать ее у Никиты. Да, ты о нем ничего не знаешь, потому что не прочел ни одно из моих писем, а он уже знает о тебе. Конечно, не понимает пока, что на том снимке, который я повесила над кроваткой, изображен его отец, но скоро начнет тебя узнавать. Ему сегодня исполнился год и три месяца. Я спрашивала у тебя, как бы ты хотел назвать сына, но ты даже не знаешь об этом. Я выбрала ему имя сама, надеюсь, тебе понравится. Ты знаешь, его появление было для меня полной неожиданностью, но я с первой секунды знала, что там, внутри, снова сплелись в таинственный клубок вечности «мы». Когда шла к врачу, уже точно была уверена в диагнозе. Каждый раз, когда ты уходишь от меня, оставляешь часть себя со мной. Или я слишком не хочу отпускать тебя и отбираю кусок себе. Я была счастлива узнать об этом. Написала тебе… и это было первое письмо, на которое ты не ответил. Потом их было много. И я понимала, что это не ошибка – ты действительно их не читаешь. Больно ли осознавать это? Больно. Так больно, что иногда закрываю глаза и справляюсь с этим приступом, почти не дыша. Потом возвращается упрямое желание писать снова. Я хочу, чтобы ты знал – я не отпущу. Ты можешь, а я нет.

Смотрю на нашего сына, и боль проходит. Тебе будет больнее, когда ты о нем узнаешь. Когда поймешь, как много пропустил из его жизни. Но я храню все свои письма. И я отдам их тебе, когда вернешься. Не «если», а «когда», и только так.

Вчера наш сын сказал первое слово. Руся и Ваня заботятся о нем, а Савелий Антипович называет его хулиганом, потому что он свистит. Да. У него вылезли зубки, и между ними есть забавный просвет, и этому бандиту удается свистеть. Он до боли похож на тебя, любимый.

Именно до боли. Когда я смотрю на него – я вижу в нем тебя. Нас. Наше счастье.

Я скоро начну работать. В прошлых письмах рассказывала тебе, что встретила Карину, она теперь владелица фирмы, где я раньше работала. Отец отдал бизнес ей. Она предложила мне стать её партнером. Сейчас они разрабатывают дизайн офисов и ресторанов. Я думаю, это была бы очень удачная идея. Кое-какую работу я уже выполняю на дому. Мама вернулась из Валенсии и помогает мне здесь. Они довольно мило общаются с Савелием, и я вижу, что он нравится ей. Хотя поначалу она его иначе, чем «ворюга и бандюга», не называла. Время меняет всех. Люди подстраиваются под обстоятельства. Учатся ладить друг с другом. Ворон – суровый человек, которого боятся буквально все, но с нами он совершенно другой. Никогда бы не поверила, что он способен мило нянчиться с детьми, и тем не менее это так. Он читает им книги и рассказывает страшные истории. Ваня вообще проводит с ним очень много времени. Мама ворчит, что ничему хорошему он их не научит, а сама подсовывает Савелию книжки, чтоб читал им вслух.

У нас уже десять вечера, и за окнами давно темно. Никита спит рядом в кроватке, а Руся на моей постели. Она так и не научилась спать одна. Ночью всегда перебирается ко мне. Когда ты вернешься, она опять будет спать между нами и закидывать на тебя ноги… Ты помнишь, как она мешала нам по ночам, и ты уносил ее под утро в кроватку? Видишь каплю на бумаге? Да. Я плачу… потому что только сейчас понимаю, в каких простых вещах заключается счастье.

Днем мне намного легче. Днем я не думаю. Я то занята с детьми, то работаю, то Фаина в гости приезжает. Мы с ней сдружились в последнее время. А по ночам… мне так жутко не хватает тебя. Я закрываю глаза – и ты со мной. Я живу нашим прошлым. Это и больно, и сладко одновременно. Я не отпустила и никогда не отпущу тебя. Я искренне надеюсь, что ты там чувствуешь, как я думаю о тебе, плачу о тебе и пью о тебе кофе. Ты знаешь, я так и не начала курить снова. У Никиты аллергия на табачный дым. Не курит даже Савелий. Твой сын «строит» весь дом.

Он очень похож на тебя. Мини-копия. Один в один. Когда ты его увидишь, ты точно узнаешь его среди других детей, потому что он – твое зеркальное отражение, только маленькое.

Недавно ездила в дом твоего отца – наконец-то сняты все аресты с имущества. Когда ты вернешься, мы переедем туда. Я знаю, ты хотел бы жить именно там.

Я навела порядок, наняла штат работников, чтобы дом содержался в чистоте, и я нашла твои детские фотографии. Принесла несколько штук домой, и Руся подумала, что это фото Никиты, представляешь? Вот насколько вы с ним похожи.

Иногда она дует губы и говорит, что так нечестно. Она должна быть похожа на папу, а не ее брат. Тогда я говорю ей, что папа не станет любить ее из-за этого меньше. Даже наоборот. Он будет любить ее еще больше, ведь она похожа на меня.

Кажется, мои аргументы очень весомы, и она довольно улыбается. Возможно, я ей лгу? Возможно, ты уже не любишь меня, как раньше. Почти два года не виделись. Почти два года ты отталкиваешь меня и надеешься, что я начну какую-то иную жизнь. Ты придумываешь для меня какое-то эфемерное счастье и сам же страдаешь от этих фантазий. Ты так и не повзрослел, так и не понял, что никого и никем нельзя заменить. Нет такого понятия «найти кого-то лучше». Нет такого понятия «устроить жизнь». Может, кто-то и рассматривает свою судьбу как сделку или бизнес, а живущего рядом мужчину – как делового партнера, с которым делят проценты от удачного или неудачного совместного времяпрепровождения. Только это уже не жизнь, а какой-то дешевый шаблон или декорации к спектаклю, где, может быть, актеры и играют хорошо, но они играют, а не живут, понимаешь?

Это не про меня. Я жить хочу, дышать, любить. С тобой жить, тобой дышать и тебя любить. Если не с тобой, то одна. Я только молюсь Богу каждый день, чтобы ты побыстрее вернулся обратно к нам. Чтобы увидел, как мы здесь ждем тебя, как нам без тебя плохо и как сильно мы тебя любим.

Я вчера на кладбище у твоих родителей была, убрала там, цветы принесла. Они тоже ждут, когда ты вернешься, и мы приедем туда вместе. Памятник поставили уже больше чем полгода назад. Я слала тебе и эскизы, и фото, но ты не читаешь мои письма.

Скажи мне, как долго ты смотришь на них, прежде чем отправить обратно? Ты вдыхаешь запах? Я всегда оставляю на них аромат: иногда капли моих духов, иногда мыло и шампунь Руси с Никитой. Ты ведь его чувствуешь. Когда бросаешь обратно в ящик, через сколько минут потом ты можешь дышать нормально? А сколько минут ты борешься с тем, чтобы не потребовать вернуть его тебе обратно?

Зачем ты так мучаешь нас, Руслан? Зачем эти испытательные сроки? У настоящей любви их не бывает. Она нескончаемая и вечная. Всё, что заканчивается, не может зваться любовью, понимаешь? А я люблю тебя, и это не изменится ни завтра, ни послезавтра, ни через десять и двадцать лет. Я буду старой и трясущейся старухой и все равно буду любить тебя. Я умру и все равно буду любить тебя. Может быть, ты во все это не веришь… я тоже не верила, но я знаю, что так оно и есть. Мне просто нужно знать, что и ты тоже любишь. Точнее, я знаю. Я не могу думать иначе. Я тогда просто сломаюсь, и меня не станет.

Ты поэтому не хочешь меня видеть? Чтобы я не прочла в твоих глазах, что по-прежнему меня любишь?

Меня не пугают ни десять, ни пятнадцать, ни двадцать лет. Они могут пугать только тебя. Ведь если пройдет так много времени, я уже не буду той Оксаной, которую ты помнишь. Но я буду ждать тебя. Всегда».

Я никогда не ставила дату и не прощалась с ним в письме. Бывало, я даже не здоровалась. Иногда писала ему по два письма подряд, иногда не писала неделями и терпела. Когда становилось невыносимо, хватала ручку и строчила по несколько листов. Потом делала перерыв, чтобы не расставаться с этим немым диалогом и не отправлять его снова в никуда и в безответность, ожидая либо ответа, либо возврата. Каждый раз это был удар, как бы я ни держалась, но это больно, и это еще один шрам на сердце. На нем уже нет живого места, но оно продолжает ждать и надеяться. Ждать, когда другие уже ждать давно перестали бы.

Бывали моменты, когда я выла от отчаяния, выла, кусая подушку, чтобы не разбудить детей. Выла, потому что теряла веру и становилось больно. Тогда я цеплялась за нее зубами и держала мертвой хваткой, не позволяя себе перестать верить. Нельзя. Не только ради себя, но и ради Руслана. Он почувствует там, когда я отпущу его. Обязательно почувствует. И я не дам ему понять, что он был прав. Не в этот раз. Сейчас я сильнее. Кто-то из нас должен быть сильным.

Подходила к детским кроваткам и улыбалась сквозь слезы – вот где можно черпать силы. Нескончаемый источник энергии. Нескончаемый повод жить и ждать дальше. Вечный смысл и стимул. Невозможно смотреть на них и не взлетать вверх.

Я запечатала письмо в новый конверт, на котором обвела ладошку Руси. Хотела, чтобы он ее увидел. Руся внутри написала коряво «Папа». Да, я хитро устраивала ему ловушки. Заставляла открыть и прочесть. Когда-нибудь у меня обязательно получится. Или я никогда не знала этого человека.

Склонилась над кроваткой Никиты и провела кончиками пальцев по темной головке, поправила одеяло. Сосет палец во сне. Такой сладкий. Ресницы черные на щеки огромные тени бросают, и волосы вьются по подушке непослушными прядями.

Вспомнила, как рожала его совсем одна. Только Фаина в коридоре сидела да Савелий иногда на сотовый названивал. Очередное дежа-вю. Как и с Русей. Одна. Может быть, кто-то и злился бы, а я плакала, потому что жалела, что он его не увидит вот таким крошечным. Я запретила рассказывать Руслану о сыне. Запретила обмолвиться хотя бы словом. Имела на это право. Это была моя месть. Месть за то, что не читает мои письма. Он мог бы узнать сам, если бы захотел.

Значит, пусть не знает. Его решение, и только он несет за него ответственность. Ведь я в каждом письме пишу ему о Никите.

Я провела кончиками пальцев по пухлой щечке и еще несколько минут смотрела на сына.

Потом подошла к столу, взяла конверт и вернулась к кроватке, приложив ладошку Никиты, обвела ее тоже, совсем рядом с ладошкой Руси. Пусть увидит их на конверте. Пусть смотрит на него дольше, чем обычно, и, если откроет, пусть ненавидит себя за то, что смог от нас отказываться. Это наказание страшнее тех, что он придумал себе.

Я набросила на плечи кофту и вышла из спальни, прикрыв дверь. Снова бессонная ночь. Не помню, когда спала спокойно. Добираю днем вместе с Никитой. По ночам слишком тоска сжирает, чтобы спать спокойно.

Издалека услышала голос Ворона из-за двери в кабинете. Он бодрствовал по ночам, как и я. Сегодня Афган привел очень странного человека. Я из окна мельком увидела, как машина подъехала. Они долго сидели в кабинете Савелия, а когда уходили, я с ними столкнулась в гостиной. Он показался мне дерганым, странным: глаза бегают все время и худой, словно болен чем-то неизлечимо. На руках татуировки, даже на пальцах. Одет не так, как все окружение Ворона, скорее, бедно одет, как попало. Я таких людей в этом доме раньше не видела. Он на меня долго смотрел, а я на него. Потом поблагодарил Ворона и ушел с Афганом.

Я так и не поняла, кто это. Савелий редко принимал посетителей. Бывает, иногда какие-то незначительные вещи заставляют задуматься, искать ответы на странные вопросы. Вот так и я смотрела на этого мужчину, и мне казалось, что его появление в доме как-то связано со мной. Хотя никогда раньше его не видела. Может, потому что так посмотрел на меня или потому что Афган поторопился его увести. Я тогда снова в окно смотрела, как они в машину садятся.

Очнулась от мыслей и прислушалась к голосу Ворона за дверью, не решилась постучать, думала вернуться обратно в спальню, не мешать. Судя по тону, он с кем-то спорил. Долго говорил, потом, видимо, слушал молча и снова говорил. Я вдруг услышала звук удара, и все стихло. Прошла к двери кабинета и легонько постучалась. Мне ответили не сразу, а потом спокойным голосом сказали:

– Входи. Не заперто. Могла и не стучать. Я тут ничего не прячу, и скрывать мне нечего.

Савелий сидел в своем кресле у окна, его любимое место. На полу сотовый с разлетевшимися частями корпуса и выкатившейся батареей. Я приблизилась, наклонилась и осторожно подняла пластиковые части. Автоматически собрала под характерный треск сомкнувшихся деталей. Потом подала сотовый Ворону. Он взял, не глядя на меня.

– Знаешь, Оксана, говорят, не поздно начать жить правильно. Не поздно начать с чистого листа. Лгут, сволочи. Поздно. Иногда настолько поздно, что хочется о стены башкой биться. Поздно и не нужно. Никому не нужно. Жалкие потуги реанимировать труп. Ему наплевать на них… он уже давно мертвый и холодный. Его можно у огня положить, но он не оживет – только начнет разлагаться.

Я понимала, что он об отношениях со старшим сыном. Они были довольно сложными. Насчет младшего я знала слишком мало, да и он почти не бывал здесь.

– Я только на старости лет понял, что «как лучше» не бывает. Это мы так хотим. Мы думаем, что знаем, и ошибаемся в девяноста девяти процентах. Мы можем знать только «как лучше» для нас, и все. И точка. Нет никаких «лучше» для других.

– Вы о чем-то сожалеете?

Он тяжело вздохнул.

– Сожалею. Нужно любить и не думать о том, «как лучше». Отказывая и себе, и тому, кого любишь, ради какой-то правильности, идеальности. Потом тебя же за эту правильность и ненавидят. Надо неправильно. Надо так, чтоб это «неправильно» приносило счастье. Идеальность уродлива, Оксана. Безобразная и отталкивающая. Она мертвая. Красота в ошибках, глупостях, промахах. Меня ненавидят за то, что я хотел идеально, безупречно. Люто ненавидят, и самое паршивое – заслуженно.

– Все не так. Я не думаю, что вас ненавидят. Не вижу этой ненависти.

Он усмехнулся, прокручивая в пальцах сотовый.

– Здесь даже думать не надо. Ненавидит. Я эту ненависть кожей чувствую. Просто жалеет старого. В этом отношении он лучше, чем я. Я бы не жалел – дал бы под зад коленом. В этой жизни жалость слишком отвратительна. Если уважаешь – не жалей, а пристрели. Намного гуманней.

– Мне кажется, вы себя совсем не знаете. И никому не давали себя узнать.

– Нельзя было. Жизнь другая была. Только маски страшные с оскалом, чтоб боялись. Иначе сожрут и не заметят. Потом маска к тебе прирастает, и ты уже сам не знаешь, какой ты настоящий.

– Я вижу, какой вы с моими детьми, со мной, с Фаиной. Именно настоящий.

– А с ним не могу. Привычка что ли или страх идиотский. Надо было быть таким с собственным сыном, а не растить его как в казарме, в вечной боевой готовности. Без ласки и слова доброго. Знаешь, я с ним ни разу ни в театр, ни в цирк. Ни разу. То времени нет, то привыкать к нему не хотел, то думал не делать из него девчонку.

Я не знала, что можно сказать. Угрызения совести – это личный враг каждого, и никто не может убить этого врага, кроме тебя самого. Савелий остался с ним один на один. Наверное, вообще впервые говорил об этом с кем-то откровенно, и я слушала, потому что понимала, насколько это для него важно.

– Вы знаете, а я не побоюсь и повторю, что никогда не поздно. Дети остаются для нас детьми, даже когда сами становятся взрослыми. Им нужны забота и тепло. Место, где их ждут и любят, просто потому что они – это они. Не за заслуги и достижения, а со всеми ошибками и недостатками. Им это необходимо знать, а не додумывать. Необходимо слышать, чувствовать и видеть.

– Это будет выглядеть слишком жалко. Стал немощным – и потребовались любовь и забота. Стакан воды подать да пожалеть старого. Унизительно. Пока сам горы воротил, никаких шагов не делал, а теперь смерти испугался и грешки замаливаю?

– Зачем думать о том, как это выглядит? Вы никогда не сможете посмотреть на себя глазами тех, кто вас любит. Просто позвольте им быть рядом. Сделайте шаг навстречу. Это очень трудно… но иногда это и есть та тоненькая грань, которая отделяет от понимания.

Савелий посмотрел на меня.

– А ты? Не устала делать первые шаги за это время?

– Нет. Не устала. Это лучше, чем стоять на месте или пятиться назад.

– Умная девочка. Взрослая и умная. Иди вперед. Тебя там ждут.

– Где? – тихо спросила, и сердце замерло.

– Там, куда ты идешь. Ты, главное, продолжай идти.

23 глава

Утром принесли почту, и я увидела первое письмо от него… но так и не смогла открыть. Я долго всматривалась в буквы на конверте. Они плясали у меня перед глазами, но я так и не решилась. Поднесла к лицу, закрывая глаза и пытаясь почувствовать его запах, но пахнет бумагой, чернилами, да чем угодно, кроме него. Но ведь он держал его в руках… писал на конверте адрес и, высылая мне, думал о нас. Сползла по стене и долго смотрела на бумагу затуманенным взглядом через дрожащую пелену едкого отчаяния. Что там за белым конвертом с красно-синими штрихованными узорами и двумя марками? Там будет моя жизнь или там смертный приговор? Да, я боялась узнать, что именно он мне написал после двух лет молчания. Я бы не выдержала еще одного удара. У меня больше не осталось места для шрамов. Их слишком много, и все они кровоточат. Если тронуть душу кончиками пальцев, она, наверное, шершавая на ощупь от порезов. Хроническая боль и надежда живут под этим толстым слоем рубцов и отметин. Мне стало страшно, что он сможет у меня ее отнять. А я не готова с ней расстаться. Все еще не готова… Не сегодня, когда именно эта надежда дает силы каждый новый день просыпаться, улыбаться, строить планы на завтра, играть с детьми. Не хочу ничего знать. Я привыкла. Не знать и ждать. Вопреки всему отрывать календарные листы и мысленно надеяться, что каждый из них приближает нашу встречу. Не отдам. Надежду не отдам никому – даже ему. Она моя! Я ее заслужила за все время, проведенное с ним. Мне положена моя слабая, моя несчастная и хрупкая надежда.

Вытерла слезы тыльной стороной ладони и положила письмо в сумочку. Я прочту. Потом. Когда-нибудь. Можно быть сколько угодно сильной против ударов судьбы и бесконечно слабой перед парой слов, которые могут убить своей необратимостью. Я не хочу умирать. Не сейчас.

Решительно встала и поправила юбку, бросила взгляд на часы – нужно успеть до отъезда Карины. Работа отвлечет от мыслей о письме. А ночью… ночью я оставлю сумочку внизу или забуду письмо в рабочем столе. Будем считать, что его не было. Ничего не было. Мне оно приснилось… и в нем обязательно написано, что он меня любит и скоро вернется к нам. Например, сегодня. Да, вот возьмет и приедет. Его выпустили, и он прямо в этот момент едет домой на такси и смотрит в окно на распустившуюся сирень… Я так живо увидела эту картинку, что от отчаяния заболело в груди. Я бы отдала что угодно, чтобы это было правдой, а не сладкой иллюзией.

Как же давно я не ходила пешком по улице, не ездила в метро. Целую вечность. Вдохнула свежий воздух полной грудью и медленно выдохнула – сиренью в городе пахнет. Свежестью, мечтами и летом. Той самой надеждой, за которую я цеплялась изо всех сил.

Не захотела машину у Ворона брать – моя забарахлила еще до выходных. Афган отогнал ее в ремонт и предложил взять автомобиль Савелия, но мне почему-то захотелось пройтись вот так просто по улице, вдыхая запах цветущих деревьев, пение птиц и шум города. Конечно, за мной будет присматривать кто-то из их людей. Я даже не сомневаюсь, что меня безмолвно сопровождает охрана. Пусть тоже подышат воздухом. Им полезно.

Моя машина будет готова через пару дней. Я уже начала называть ее своей – машину Руслана, где все еще сохранился запах его парфюма и сигарет. Я намеренно возила в бардачке маленький пробник, чтобы всегда пахло так, словно он только минуту назад вышел из автомобиля. Я где-то читала, что, если мысленно не отпускать человека, он это чувствует и не может уйти. Невидимая ментальная связь. В таком случае я впилась в него крючьями насмерть, потому что не отпущу.

Я уже несколько месяцев работала с Кариной. Мне это было необходимо – немного отвлечься, выйти из дома и заняться любимым делом. Я с каким-то сумасшедшим рвением схватилась сразу за несколько заказов и выматывала себя наизнос. Уложу Никиту и сижу над проектами почти до утра. Мысли, идеи, эскизы. Нескончаемая гонка, в которой нет места отчаянной тоске. Тоска потом… в тот самый час, когда пытаешься уснуть и смотришь в темноту затуманенным слезами взглядом, пока наконец не засыпаешь. Несколько часов до рассвета, чтобы позволить себе плакать в подушку и не быть больше сильной. Быть всего лишь одинокой женщиной с тремя детьми, которая пишет письма в никуда, ждет из ниоткуда ответов и ждёт того, кто вычеркнул ее из своей жизни.

Я так же не отдала компанию Царя Савелию. Да, ту самую проклятую компанию по перевозкам, которая теперь была оформлена на мое имя. Воронов сделал это по моей просьбе. Я больше не боялась. Это бесполезно. Глупо. Не в компании дело. Точнее, не только в ней. Я навсегда останусь женщиной Царева, бывшей или не бывшей – это не имеет никакого значения, когда у нас общие дети. Я могу уехать хоть в Зимбабве, меня все равно достанут, если захотят. Неделю назад мы начали первые выплаты работникам после долгого простоя. Активы компании разморозили, так же как и счета Царева-старшего, и на следующей неделе отплывет первая партия товара. С Кариной мы стали партнерами – объединили мою фирму в Валенсии и ее филиал. Несколько дизайнеров выехали вчера в Испанию на наш новый совместный проект дизайна сети русских ресторанов.

Я начала ставить перед собой цели и упрямо идти к ним. Возможно, я хотела доказать себе, что могу быть для него не только женщиной, которая ждет дома, а и партнером, готовым понять его бизнес. Я больше не хотела оставаться в стороне. Той, от кого все скрывают, потому что не поймет, потому что не разбирается. Мне нравилось часами расспрашивать Савелия, как работает та или иная схема управления такой огромной компанией. Постепенно начала вникать в суть и понимать, почему Ахмед так стремился завладеть этим бизнесом и как собирался использовать. Я начала понимать ошибки и промахи отца Руслана, который буквально загнал собственного сына в ловушку. Мне было очень странно осознавать, что Царев сделал столько ошибок, и самой первой из них было партнерство с Лешаковым, который в обход Царева взял крупные кредиты на имя компании, а погашать их пришлось Руслану. Некоторые из них до сих пор не выплачены, и мне самой нужно было вести переговоры с кредиторами. Мой мужчина оказался загнанным в угол и зажатым со всех сторон. Нет, я не оправдывала его. Есть поступки, которые забыть невозможно, и я их никогда не пойму, потому что сама бы не смогла так поступить с ним… но я смогла его простить.

Поправив легкий шарф, я посмотрела на небо – пронзительно лазурное, ни одного облака. Сколько таких дней пройдут в моей жизни без него? Тысячи. И я не имею права сломаться и хотя бы на секунду перестать верить в нас.

Мама говорит мне, что я обязана начать жизнь сначала. Должна принять решение Руслана и перестать ждать того, кто даже не интересуется тем, как я живу, и не вспоминает обо мне и о детях. Я ничего ей не отвечала, только меняла тему разговора, а она тяжело вздыхала и яростно гремела тарелками на кухне, откуда ее не мог выгнать никто. Ей было плевать на поваров и кухарок, она кричала, что варить манную кашу ее внукам умеет только она и детей нельзя кормить, как в ресторане. Она не понимала одного – Я НЕ ХОЧУ НЕ ЖДАТЬ. Не НЕ могу! Я не хочу! Это огромная разница. Что значит «начать сначала»? Как начинать что-то, если ничего не закончилось? И я не могу принять его решений, потому что он решил за меня, черт возьми! Почему я должна с этим мириться? Если я не представляю без него никаких начал?

Не нужно говорить мне о гордости, о самоуважении, унижении и тому подобной ерунде! У меня от него дети. Он мой мужчина! Какая гордость? Пусть вернется и посмотрит нам в глаза, и тогда, возможно, я приму какие-то решения, но не когда мой мужчина сидит в клетке. Я обязана дождаться… И я уверена, что он не только вспоминает о нас, а знает обо всем. Он знает, что я его жду. Снова вспомнила о письме и тут же заставила себя не думать, потому что сердце заколотилось с такой скоростью, что мне стало трудно дышать.

Осмотрелась по сторонам, стараясь успокоиться. Мелькающие лица прохожих, городская суета. Жизнь продолжается. Вот она неумолимо проносится рядом шелестом деревьев, лучами весеннего солнца.

Только все мимо меня. Я вне времени и пространства. Я не живу, а как хорошо отлаженный механизм правильно функционирую. И у меня в сумочке тикает ядерная бомба моего собственного апокалипсиса, когда все внутри может взорваться. Трезвая адекватность тонкой гранью чуть смятого конверта от болезненно-разрушительного безумия. И я намеренно не позволяю себе ее переступить.

Спускаюсь в метро, и мне кажется, я где-то вне измерения, и вижу себя со стороны – женщина в легком пиджаке, светлом шарфике, с сумочкой в руках. Ничем не отличаюсь от любой другой в утренней толпе. Привычным жестом поправляю волосы, перекидывая ремешок сумки на плечо, поглядываю на циферблат электронных часов на стене, вспоминая расписание.

Людской муравейник в утренней дремоте ползет по эскалатору вниз. Шелестят газеты, пахнет черным кофе и сигаретами. Наверное, иногда стоит оказаться среди людей, чтобы понять, насколько зависла сама в ежедневной неопределённое™. Если бы не дети, я бы погрузилась в свое отчаяние с головой, а они, как спасательный круг, держат на поверхности, не давая захлебнуться.

Внутри клокочет ожидание и волнение. От него то холодно, то жарко внутри, и моментами меня тянет сунуть руку в сумочку и жадно прочесть. Пусть все взорвется к чертям, пусть я потом буду осыпаться пеплом на землю и превращаться в прах, но прочесть. Впитать каждое его слово. Увидеть просто «здравствуй» и сойти с ума от счастья. И не могу. Мне страшно. Так страшно, что дух захватывает.

Вдалеке послышался шум приближающегося поезда, народ оживился, и кто-то толкнул меня сзади, а я смотрю на часы, и снова туман перед глазами.

Я бы соврала, если бы сказала, что в этот момент не вспомнила нашу первую встречу. Тоже в метро.

Его наглую ухмылку и растрепанные волосы, цепочку с клыком и запах кожаной куртки вперемешку с дорогим парфюмом. Капелька крови на белой материи. Взгляд с сумасшедшим блеском и шум адреналина в венах от близости к молодому и горячему телу.

То самое начало, когда можно было еще бежать без оглядки и не позволить себе вспорхнуть слишком высоко, зная точно, как больно потом будет падать. Начало, которое уже тогда было похоже на торнадо, сметающее на своем пути стыд, совесть, принципы, дурацкую мораль, навязанную обществом.

Только я бы ни за что не отказалась ни от одной секунды, проведенной с Русланом. Даже от самых болезненных и невыносимых. Это все мое. Принадлежит только мне, и я бы все сделала точно так же. Я бы снова выбрала его. У любви нет пола, нет возраста, нет расстояния. Она существует вне измерений, логики и рамок. Ей плевать на все границы. Она ломает запреты, как тонкое стекло, оставляя порезы и шрамы. Она сметает стихийным бедствием все, к чему привыкаешь, и создает новую вселенную среди полнейшего хаоса твоего прежнего мира.

Тряхнула головой, возвращаясь из воспоминаний обратно на ярко освещенную станцию к подъезжающему поезду. Толпа нервно и лихорадочно хлынула по вагонам, и я вместе с ней.

Наверное, это не зависело от меня, но я посмотрела в окно. В каком-то идиотском и совершенно сумасшедшем ожидании, что увижу его там… как когда-то, и на мгновение мне показалось, что я брежу.

Я не могла и не должна была заметить его. Слишком много людей. Но это ожидание или обман зрения… или чертовы галлюцинации. Но я видела. Вцепилась в поручень, вглядываясь в силуэт парня, расталкивающего людей, перепрыгивающего через ступени. Просто похож. Всего лишь похож. А сама, тяжело дыша, вцепившись в поручень, слежу за ним глазами.

Я перестала дышать. Именно ни одного вздоха. Дыхание перехватило, как только узнала. Не могла не узнать. Это внутри. Там уже все дрожало и гудело, как натянутые провода с потрескивающими разрядами электричества. Любое «не верю» уже разъело панической, бешеной радостью и диким ощущением полета с высоты.

Он заскочил в другие двери в противоположном конце вагона, и я, толкнув кого-то, пошла навстречу. Где-то внутри клокотало: «Тебе кажется! Ты с ума сходишь!», но я уже ничего и никого не видела, продиралась сквозь толпу, не реагируя на злые окрики, наступая кому-то на ноги с автоматическим: «Простите! Извините!»

Пока не увидела его и не остановилась. Ни одного вздоха опять, и глаза уже не печет, а жжет, а я моргнуть не могу. Глотаю, а в горле пожар. Я бы не могла сказать ни слова, даже если бы хотела закричать. И я хотела, даже схватилась за горло. Первый вздох – и начинаю задыхаться.

Не вижу его всего… только глаза. Только взгляд. Отчаянно-дикий, сумасшедший, как у психопата. Мне кажется, у меня сейчас точно такой же. Приближается ко мне. Я чувствую, как подбородок дрожит, и я поручень сжимаю так сильно, что уже не чувствую пальцев. Они онемели.

Подошел совсем близко, я на лицо посмотрела и ослепла. То ли слезы мешают, то ли темно везде, и сама не понимаю, как руку тяну, трогаю скулы колючие. Он не мешает, только сам в глаза смотрит.

Я не знаю, сколько мы так ехали. Молча. Глядя друг другу в глаза. Мимо нас люди проходят, толкая меня и его, а я то снова слепну, то жадно пожираю взглядом каждую черточку: впалые щеки и круги под глазами, и волосы коротко остриженные, лихорадочный блеск глаз.

Мир вокруг растворился, его разъело на невидимые атомы. Все вокруг черно-белое… и только он цветной. Яркий. Настоящий. Живой.

– Куда мне теперь пластырь наклеить? – сама свой голос не узнала, продолжая трогать его лицо до изнеможения, до какой-то лихорадочной потребности касаться и касаться, а он вдруг улыбнулся и руку мою перехватил, положил к себе на грудь. От его улыбки мне захотелось разрыдаться.

– Наклей сюда… сможешь? – у самого голос сорвался.

Кивнула и медленно голову ему на грудь склонила, а под щекой сердце бьется слишком громко, заглушая шум собственной, особой музыкой.

Чувствую, как волосы перебирает и запах вдыхает, целует пряди. Прижалась к нему сильнее и глаза закрыла.

– Не умею без тебя, – снова голос свой не узнаю… да это и не важно.

– Не умеешь!

– Не могу!

– Знаю. Не можешь.

– Почему? – спросила то ли у него, то ли у себя.

– Не знаю. Два года у себя спрашивал – почему? Но так и не понял.

Прижалась сильнее, захотелось срастись с ним в одно целое, просочиться через кожу невидимыми нитками, пришить себя к нему. Чтоб больше не мог вдали от меня.

– Не понимай. Когда поймешь – это уже будет не про меня.

– Не хочу понимать, – сжал до хруста, впился в волосы, сильно прижимая к себе, – любить тебя хочу, все хочу, заново хочу. Сначала. Вот с этого момента и по-другому. Дашь мне шанс?

– Нет.

– Ни единого? – больно волосы перебирает, то сжимая, то поглаживая хаотично, словно сам на грани какого-то срыва.

– Ни единого. Ничего не заканчивалось, чтобы начинать сначала. Просто продолжай, где остановились. Все мое. Все, что было, мое. Не откажусь ни от чего. Ни от одного кусочка нас. Ни от одной секунды с тобой.

Вдруг поднял мое лицо, обхватив обеими руками:

– Я писал. Не отправил ни одно, но писал. Каждый день мысленно писал тебе письма. Я точку не мог поставить. Понимаешь? Я боялся написать и поставить точку.

– Я их не ставила никогда, – тереться о его ладонь щекой, закатывая глаза от наслаждения и тут же открывая, чтобы смотреть на него.

– Ни одной?

– Ни одной.

Гладит мои щеки большими пальцами, а я тону в его отчаянном безумном взгляде. Лихорадочном, как под наркотиком.

– Значит… сын у нас?

Слегка кивнула и проглотила слезы… а они сами по щекам потекли.

– Прости меня.

Сама спрятала лицо у него на груди.

– Не говори «прости». Не нужное. Лишнее. Просто пойдем дальше. Вместе.

– Доверяешь?

– Я научусь снова.

Металлический голос объявил конечную станцию, и мы вышли из вагона.

– Поехали домой, – тихо попросила, а он мои руки целует.

– Я дома. Увидел тебя, прижал к себе и понял, что дома.

– Пусто без тебя.

– Я вернулся. Я всегда возвращаюсь.

– Ты не обещал. В этот раз.

– Не обещал… но я невыносимо домой хотел. К тебе хотел, Оксана.

24 глава

Руслан

Да, я не писал ей письма. Я их говорил про себя. Говорил с ней каждый день и каждую ночь. Вокруг грязь, дно, болото, а я о ней думаю, и жить хочется дальше, только потому что она есть.

Не открывал её письма. Ни одного. Боялся – сорвусь. А я решение принял. Самое верное и самое неэгоистичное за всю свою жизнь. С мясом отодрал и не хотел резать на живую незатянувшиеся шрамы. Взаперти многое переосмысливаешь. Время думать есть. Слишком много времени. И у меня как посттравматический синдром: перед глазами дети на складе, взгляд Оксаны там, возле трупа Нади, и слова её, чтоб лучше умер и не возвращался к ним никогда. У меня эти кадры на перемотке. Только три и в одном и том же порядке. С осознанием, насколько она права, и пониманием, что мог их всех потерять.

Анализировал детали, и становилось ясно, что нам всем просто повезло. Один шанс на миллион. Все должно было кончиться катастрофически. Не знаю, кто там на небе или в дьявольской бездне решил иначе, но мы выжили. Возможно, для того, чтобы я понял, насколько они все дороги мне и на что я готов ради них. Что местоимение «Я» теперь на самом последнем месте, как ему и положено по алфавиту. Да и что значу я в сравнении с ними? Не позволю больше так. Никогда.

И яростно отсылал письмо обратно. Мысленно умолял больше не писать. На колени становился. Не пиши мне, родная, отпусти меня. Себя отпусти. Что ж ты рвешь меня письмами этими? Что ж ты меня надеждой проклятой не отпускаешь? Живи дальше, черт тебя раздери, живи, а мне дай сгнить здесь. Я ж ради вас… Не себе. Не мешай.

Иногда я её ненавидел. За вот эти регулярные пытки белыми конвертами, за то, что ломает, прогибает, не дает очерстветь, смириться. Держит так крепко, что я эти крючья чувствую до костей.

Да, я их вдыхал. Подносил к лицу и дышал ими и ненавидел. Дышал ее письмами. Глаза закрою, а там каждая картинка одна невыносимей другой, и выть хочется, порвать на клочки, до мелких обрывков, и тоже не могу.

Это как ей снова больно сделать. Ударить. Я предостаточно ее бил в последнее время. Я калечил нас обоих с маниакальной тщательностью. Отшвыривал ее от себя и рычал от боли из-за расстояния, знал, как ей больно. Чувствовал. Но так надо. Я обязан. Должен. Иначе потеряю. По-настоящему. Необратимо. Лучше потерять так, чем похоронить. Лучше знать, что она счастлива, жива, дышит, улыбается. Пусть не со мной. Да, пусть я сдохну сам от ревности, но она должна жить. И дети наши. Не прятаться всю жизнь, а именно жить. Ее бывший муж был бы им неплохим отцом. Бл***ь. Представлял, как Руся другого называет папой, и скрежетал зубами, руки в кулаки до хруста, и головой о стены биться хочется. Детей ревнуешь, как и любимую женщину, с той же дикой болью и отчаянием от того, что обязан принять их новый выбор. Смотреть издалека, знать, что растут где-то, любят другого мужчину, раскрывают объятия, называют отцом.

Чувство собственничества равносильно помешательству. Словно душу свою подарил какому-то ублюдку, отдал в руки самое дорогое. Добровольно. Я придумывал их сам. Других мужиков. Самых разных. От водителя такси до крутого мачо. Представлял, как Оксана улыбается кому-то, поправляя волосы за ухо. Как в кафе идет с ним (эфемерным без лица и возраста). Как домой приводит и манит взглядом. Теперь я точно знал, от чего люди сходят с ума. Никаких детских травм, никакого психологического надлома. Достаточно просто отдать свою женщину, развалить семью, чувствовать себя виноватым в том, что сделал их несчастными.

Отсылал письма обратно, скрипя зубами и придумывая их содержание по ночам, зажимая заточку в пальцах, готовый в любой момент к подлянке. Меня могли достать где угодно, даже здесь. Несмотря на «крышу» от Ворона и уважение сокамерников. Смотрел в темноту под храп соседей по камере и придумывал её письма. Какими они могли быть. Что она пишет мне о себе? Может, ненавидит и проклинает. А может, нашла другого или вернулась к мужу. Вот почему читать боялся. Думал, пройдет пару месяцев – устанет писать. А она – регулярно, иногда несколько подряд. И я начал их ждать. Отсчитывать ими каждый день. От письма до письма. Иногда в руках каждую ночь держу, а потом обратно отправляю через месяц. Кто-то назовет это силой воли, а я называл трусостью.

– Кого ты там динамишь, Бешеный. Течет баба по тебе, а ты игноришь? Или гонять лысого больше прет, чем телку трахать?

Сокамерник скалится, кивая на письмо, а мне кажется, он эти буквы на конверте одним взглядом испачкать может, и уже хочется глаза выдрать, чтоб не марал.

– На хрен пошел, Дрын! Не суй нос, куда не просят – ноздри порву! Не нарывайся!

И заточку сильнее сжимаю, примеряя, куда всадить так, чтоб больнее и мучительней сдох, а у него глаза бегать начинают. Знает, что способен. Да и он не лох какой-то, но цеплять не хочет.

– Да ладно. Не заводись. Мы тут, бл***ь, о бабах мечтаем, с шалавами знакомимся, лишь бы сунуть хоть в кого, а ты динамишь свою постоянную. Или с бл*дями больше нравится?

Не нравилось больше. Трахать не хотел никого. Пахан иногда подгонял своим за особые заслуги. Типа родственница, жена, невеста. Притом одна на пару зэков. Менты глаза закрывают. Им по хрен, они свое получают за это. И мне подгоняли. О здоровье заботились. Я и так дерганый, мне спускать надо, а то на хрен замочу кого-то и засяду пожизненно. Мне все равно было. Что там на воле? Оксана чужая? Могилы родителей? Бизнес похеренный? Та же тюрьма, но без решетки. Да и натрахался я с кем попало на лет сто вперед. Бывало, иногда о Ней вспоминал, или приснится голая на постели, с ногами в стороны раскинутыми, блестящая от возбуждения, и яйца от боли сводит. Её хочу. Или на хрен никого.

Яростно рукой двигал, удерживая образ, вспоминал запах плоти, вкус, стоны и крики, какая горячая изнутри, как стоит на коленях, растрепанная, с моим членом во рту. Представлял и сам пальцами член сжимал, стиснув челюсти, пока вялый оргазм слегка не облегчит горечь от осознания, что все уже. Её только вот так. В воспоминаниях.

По детям скучал, хоть волком вой. Жутко скучал. Снились они мне. Часто. Первые полгода ни разу, а потом почти каждый день. И она снилась. Только никогда приблизиться не мог. Бежал за ней, видел, почти руками дотягивался, а пальцы сожму – и просыпаюсь. Она сквозь них прошла и дети. Смотрят, а ко мне не идут. Как чужой я для них.

«Ты нас бросил». И просыпался с этими словами в мозгах.

Потом Граф приехал. Долго беседовали. Передачу привез. Лично. Про Оксану я не спрашивал. Только о делах, о том, что там, по другую сторону, творится. О Вороне спросил, а тот поморщился тогда, как будто нерв зубной ему задел без наркоза. И я его понимал больше, чем кто-либо другой. Только жаль мне было, что кто-то ошибки мои повторяет. Ворон – мужик железный, но не плохой и сыновей любит. Но в каждой семье свои скелеты в шкафу, а у Ворона там, пожалуй, целое кладбище.

– Я бы многое отдал, чтоб со своим вот так. Да даже чтоб скандалить и по морде огрести. Иногда говорю с ним вслух и слышу, как психует в ответ, как орет… а я улыбаюсь. А потом понимаю, что теперь только так в мыслях и буду слышать. Нет его больше. Время не на то тратилось. Сказать многое не успел. Простить не успел. Теперь могу только с его образом говорить.

– Ну, мой живой и на тот свет не собирается, – Андрей отошел к зарешеченному окну, а я смотрел, как тот руки за спиной сжал. Точно как Ворон. Даже стоит так же – спина прямая, подбородок вздернул, и глаза чуть прищурил. Эмоции на привязи держит. Ни одну на волю не выпустит. Такой же железный.

– Мой тоже был живой. Живее не придумаешь. А потом бац – и нету. И все. И уже хоть жалей, хоть не жалей. Бесполезно.

– Закроем тему. Не хочу об этом. Думаем вытащить тебя, Бешеный.

Я пальцами сильнее сжал край стола.

– Вытащить?

– Вытащить.

Потом слегка кивнул на потолок, и я понял, что особо он ничего сказать не может. Я должен между строк читать. Придумали они что-то. Не просто так Граф лично приехал.

– Ну а что невиновному срок отматывать? – подмигнул. – Ищем лазейки, ищем виноватого. Точнее, нашли уже. Теперь адвокаты работают, обвинение. Так что скоро восстановим справедливость, и виновный сядет, а ты выйдешь.

Да, я его понял. Отлично понял. Они нашли козла отпущения, который согласился отмотать за меня срок либо за долги, либо за деньги. Иначе я б не вышел отсюда.

Такое практикуется. Находится нужный человек, готовый сесть, а его семью кормят, оберегают. Либо накосячил и, чтоб выжить, садится. Лучше так, чем червей кормить.

– Так что ты тут держись, Бешеный. Недолго уже осталось. Если что нужно, скажешь – для тебя все достанут.

Я кивнул, все еще продолжая держаться за край стола. В свободу пока особо верить не хотелось. Боялся сильно. Если не прокатит, то надежда-сука потом задавит меня петлей разочарования.

– Ну, давай. Пошел я.

Обнял, хлопнул по спине. А я удержал за плечо. Спросить хочу и не могу. Он сам понял. Наверное, взгляд у меня был, как у бродячей собаки, которая сама ушла из дома и теперь растерянно скулила в клетке питомника. Злая и дикая, ощетинившаяся, голодная, с мечтой вернуться домой… только цепь на ней железная, и не знает, примут ли ее обратно когда-нибудь, даже если сорвется с цепи этой и домой прибежит.

– Ждет она тебя. Каждый день ждет. Давай, возвращайся – у тебя сын родился, Руслан. Тяжело ей троих одной. Мы помогаем, конечно, но им всем отец нужен. Сильная она у тебя… верная.

Я судорожно сглотнул и сильнее пальцами его плечо сдавил.

– Сын?

– Да – сын. Глупостей за это время не наделай. Сиди, как в карантине, и не дергайся. Скоро гость здесь появится. В руках себя держи.

Он ушел, а я еще долго смотрел в пустоту. Что-то внутри перевернулось, глаза закрыл, хмурясь, стискивая челюсти. И я сломался. Вот в этот самый момент. Не могу больше! Да, я слабак! Я просто тряпка, но я уже без нее загибаюсь. Голос слышать хочу, письма пожирать, вернуться к ней. Любить хочу. Смеяться. Человеком хочу быть. Плохо мне, бл***ь. Так плохо, что самому стыдно признаться.

Смысл снова появился. Через какие-то секунды заорал, и в камеру ворвалась охрана, а я ору и улыбаюсь, как идиот. Меня заткнуть пытаются, а мне по фиг. Меня прет от счастья. В итоге в карцер затолкали, а я и там улыбался, как псих невменяемый. И нежность щемила. До боли, до полной потери контроля.

«Ждет она тебя».

Можно сказать «любит», «скучает», «тоскует», но все это ничто в сравнении с «ждет». В этом слове намного больше. Оно настолько глубокое, емкое, что и добавить нечего. И я сам начал ждать. Надежда появилась. Слабая и хрупкая. Невесомая и прозрачная. Надежда, что все может быть хорошо у нас.

Меня ненависть отпустила, злость ушла.

А потом Лешаков появился. Гость тот самый. Есть в жизни справедливость. Суку к нам перевели. Вот и свиделись. Обрюзгший, зашуганный и жалкий. Меня увидел – чуть штаны со страху не испачкал. И не зря – приговор у меня в глазах прочел.

Мне не пришлось его… Он сам. Вены порезал заточкой. И суток не пробыл здесь. Страх оказался страшнее смерти. Или совесть замучила, а может, сломался окончательно. Таких, как он, падение крошит на осколки. Слишком много власти, а потом слишком низко пал. Из князей в самую грязь, когда каждая шестерка харкнет в тебя или пнет носком сапога. Когда парашу чистить заставляют и в ногах у простых мужиков ползать. И ломают. Каждый день беспрерывно ломают. Из человека в животное. Оно ведь внутри живет. У каждого разное. У кого-то хищник благородный, а в ком-то шакал трусливый. Только в Лешакове насекомое спряталось, мерзкое, отвратительное, которое и раздавить противно. От хруста стошнить может. Но я бы суку давил. Я бы его душил и рвал зубами. Только не дали мне. Может, оно и правильно. Не вышел бы я тогда оттуда. Сел бы за паскуду еще на пятнадцать.

Его труп вынесли с камеры под улюлюканье зэков, а я жалел, что не сам его.

А потом понял, что его за меня. Заказ с воли пришел – убрать. От кого? Никто и не знал. А если знали, то молчали. Да я и сам мог догадаться.

Ее письмо получил через месяц и впервые открыл. Руки дрожали, как у наркомана, и ломало зверски. Первое слово увидел и глаза закрыл. Больно читать.

Я его затер до дыр. Затрепал. Перечитывал и перечитывал. Как ненормальный.

На ладошки обведенные смотрел, свою руку прикладывал. Сравнивал. Прятал его под матрац и снова доставал. Она писала так, будто не прошло почти два года. Будто я на каждое письмо отвечал. Будто только вчера расстались. Ни одного упрека. В каждой строчке любовь. Абсолютная. Как непреложная истина.

Простила или нет, не знаю. Прощение – это нечто очень неуловимое. Иногда легко сказать «я прощаю», да проще и не бывает. А вот простить на самом деле невероятно трудно. Осадок внутри остается. Вязкий, тягучий. Или как пятно после химического вещества. Смоешь, а оно все равно там. Потому что въелось. Даже если сверху закрасить – со временем проявится. Вот какое оно, прощение. И я хотел знать, сколько пятен оставил у нее в душе. Смоются ли они когда-нибудь окончательно или будут отравлять ее вечно, даже если примет обратно? Только в письме этого не видно. В глаза смотреть надо. Там все прячется: и боль, и прощение, и приятие. Там и есть окончательный приговор. Не уйду я теперь. Пусть сама прогоняет.

И я ей ответил. Написал:

«Если все еще ждешь… жди, пожалуйста. Я скоро. Сил нет – домой хочу. К тебе, Оксана. Ты только жди».

* * *

Спустя пару месяцев я таки освободился. Кто вместо меня сел, не знаю. Потом сказали – должник Ворона. Деньги семье очень нужны были. Решил себя продать ради родных. Что ж, всякое бывает. Не скажу, чтоб угрызения совести мучали. Каждый знает себе цену. Я же хотел на свободу. Домой хотел. К Оксане. Так сильно хотел, что мне было плевать, кто и как за меня теперь отматывать срок будет.

На улицу вышел, сжимая пакет с барахлом, и мне страшно стало. Говорят, когда человек долго сидит за решеткой, он боится свободы, не знает, что с ней теперь делать. Только ложь все это. Не нужно долго сидеть для того, чтобы воля ворвалась в легкие и мешала дышать, сбивала все мысли. Достаточно, чтоб тебя заперли даже на сутки, и уже потом мир иным кажется. Я вышел отсюда другим человеком. Только сейчас это понял. Смотрел на прохожих, на небо, на проезжающие машины и понимал, что другой я. Ценности в жизни поменялись, приоритеты сдвинулись, смысл изменился. Я стою у дороги и понимаю, что счастья хочу. Жить хочу. Терять больше нельзя. Никого.

Ей звонить боялся. Увидеть хотел сначала. В те самые глаза посмотреть и понять, есть ли оно – это счастье, и только тогда наконец-то сделать первый вздох свободы. У каждого она своя. У кого-то в одиночестве, а у кого-то в чьих-то глазах. И я, как идиот, просто пришел к ее дому и ждал, когда выйдет. Увидел и чуть с ума не сошел. И страх опять появился. Да, у меня, у взрослого мужика, который и сам убивал и смерть видел, появился страх подойти к ней. Имею ли право? Кто я для них сейчас? Может быть, писать – это одно, а вот так воочию принять… После всего, что натворил.

Тенью шел следом. Жадно пожирая взглядом и фигуру, и походку, отмечая, что не изменилась. Нет у этой женщины возраста. Она всегда особенная: то утонченно-изысканная, то смешная и растрепанная, словно девчонка. Смотрю, как волосы развеваются на ветру, как поправляет их за уши, перекидывает сумочку через плечо, а меня уносит. Закричать. Позвать по имени – и не могу. Так и шел чуть поодаль. А в метро потерял из вида и запаниковал. Бросился следом. Дежа-вю. Один в один. Как когда-то при первой встрече. В вагон заскочил и когда понял, что заметила – замер. Пленкой назад все отмоталось. Также в метро, и она свежая, пахнущая яблоком, с пластырем в руках. Приклеила меня к себе намертво.

В глаза ее смотрю, а сердце где-то вне тела орет и с ума сходит. Вокруг люди исчезли. Нет никого. Тихо стало. Ни одного звука. Пустой вагон. Только я и она. У меня тот самый шрам болит, незатянувшийся, а внутри ощущение, что сейчас пришивать себя к ней иголкой, ржавой и мокрой. Без наркоза. Наживую. Больно будет обоим… но она этого хочет. В глазах расширенных вижу, что хочет. Плачет. Без слез. Только взгляд затуманенный.

Не помню, что я ей говорил. Что-то настолько глупое, идиотское, совершенно пустое. У взглядов совсем иной диалог. Свой собственный. Только когда обнял, застонал вслух и к себе так сильно прижал, что хруст ее костей услышал, и только сейчас понял, насколько она хрупкая, худенькая. Раньше ее больше было. Лицо мое гладит. Как безумная. И взгляд ее потерял. В себя смотрит и трогает, трогает меня. В каком-то исступлении, а я ту самую боль чувствую, как прирастаю к ней заново.

Кружится все вокруг, вертится. Когда первый раз поцеловал, думал разорвет всего на хрен. Я не помню, куда мы пошли. Ходили по городу. Не разговаривали. Просто вместе, куда глаза глядят. Пальцы с ее пальцами сплел и жду. Сам не знаю чего. Наверное, когда прорвет плотину. Когда она скажет все, что там наболело внутри. Надо нам это. Чтоб прорвало и порвало обоих на куски. Чтоб заново возродиться.

Только молчит она, и я молчу. В кафе молчим, на улице молчим. Смотрим иногда в глаза и опять идем куда-то.

Под вечер домой привела. Не просился, не торопил. Два года – это не пару дней. За два года люди меняются, жизнь меняется. Это я все это время жил ею, затормозив в нашем прошлом, а она вперед шла. Уже без меня. Ей принять надо или не принять. Если бы прогнала, я бы понял. Ушел. Пришел бы еще и еще. Завтра, послезавтра. Не торопил бы её. Но она сама домой позвала. Точнее, такси вызвала и адрес назвала. Руку мою так и не выпустила.

Потом я понял, почему так долго гуляли, чтоб дети спали уже. Чтоб мать меня пока не видела, чтоб вопросов избежать лишних. Ненужных нам сейчас.

Оксана меня в спальню к детям проводила, а сама ушла к себе. Оставила меня с ними. Как в воду кинула со связанными руками. Плыви теперь, как хочешь. Разгребай все дерьмо, что наворотил.

Я тогда думал, что голос потерял. Смотрел на них, и в горле драло, как после долгого крика. К каждой кровати подошел. Трогал волосы. К запаху принюхивался и глаза закрывал. Выросли, изменились. Взрослые такие. Словно меня не два года не было, а жизнь целую. Да и в возрасте таком каждый день – целая жизнь. Пару дней пропустил, а ребенок другим становится. Руся на себя не похожа, оставил почти младенцем, а сейчас уже принцесса взрослая. Локон ее на палец наматываю, а самому реветь, как бабе, хочется. Нет, не стыдно. Реветь не стыдно. Стыдно, что отказался. Стыдно, что мысль допустил жить без них. А сейчас только разбудить боюсь. Я сам еще не готов к этому.

К малышу подошел. Долго смотрел. Знакомился. Внутри черт-те что творилось. Разрывалось там все. На части. На ошметки. Прижать к себе хочется и разбудить нельзя, и страшно мне, что проснутся и шарахнутся, как от чужого. Не примут обратно. Это мы, взрослые, через себя переступить можем, а дети слишком честные, чтобы играть те эмоции, которых нет. Они многое не прощают и никогда этого не скрывают. Я ладошку сына погладил, а он мой палец сжал крепко и не отпускает.

Шорох позади раздался, и я резко обернулся. Ваню увидел. Он смотрит глазами огромными. Я палец к губам приложил. А он стоит и просто смотрит. И нет в его глазах злости или обиды. Радость там безумная. Настоящая.

Обнял его, по волосам потрепал, а он цепляется судорожно и тоже молчит.

Счастье, оно, оказывается, молчаливое, тихое. Это горе кричит и рыдает, а счастье – оно тишину любит. Чем меньше слов, тем оно полнее, объемнее. За руку взял, в его комнату увел. Казалось, вечность целая прошла с того момента, как последний раз видел. Там, на проклятом складе. Сейчас сердце щемило от того, что все позади, все забыто. Только у меня скачок временной из того ужаса вот в эту комнату, а для них время прошло, затянулось.

Я перед Ваней на корточки присел в глаза ему смотрю и понимаю, что нет здесь пятен никаких. Не было никогда. Меня ждали. Все они. И он ждал. Глаза блестят, хоть и сонные. Смотрит и улыбается.

– Большой какой стал. Чего не спишь?

– Мама знала, что ты приедешь. Она нам это всегда говорила, – шепчет очень тихо, серьезно.

Я сам не знал, а она знала. И я верил ему. Знала, конечно. Чувствовала. Она меня больше меня самого чувствует. И словам моим не верила и молчанию. Просто не отпустила. И держать для этого не обязательно. Не отпускать можно на том уровне, который неосязаем.

– В кровать иди. Утром поговорим. Давай. Поздно уже очень.

– А ты тут с нами останешься?

– Останусь. Я теперь от вас никуда.

– Обещаешь?

– Клянусь.

Он еще какое-то время смотрел на меня, а потом все же нырнул под одеяло, а я снова во вторую детскую вернулся. Не знаю, сколько там стоял. Разглядывал их. Ни о чем не думал. Просто смотрел. Наслаждался. Впитывал в себя. С утра будет сложнее. С утра говорить придется. И казалось мне, что с дочерью сложнее будет, чем с Ваней. Тот уже многое понимает, а она у меня эмоциональная. Вся в меня… А, может, не подпустит к себе. Ничего. Мы справимся. Вся жизнь теперь впереди.

* * *

К Оксане зашел и дверь тихонько закрыл. Она у окна стоит, спиной ко мне. Напряженная. Натянутая, как струна. Вот и настал тот момент, когда все взорвется. Я этот взрыв уже кожей ощущал. И после него либо земля выжженная и пеплом посыпанная, либо новая вселенная. Я сейчас был готов новую вселенную выстроить даже на пепле. Отступать не собирался. Доотступался уже.

Подошел сзади, руки на плечи ей положил, повела ими, сбрасывая, а я сильнее сжал. Вырвалась, обернулась ко мне и разрыдалась. Я в объятия ловлю, а она отбивается, бьет по груди, мечется, хрипло всхлипывает. Я целую насильно, а она то обнимает, то толкает снова. Сильно толкает, и в глазах одна боль. Пока не сломал, прижимая к себе, жадно целуя, срываясь уже в другую бездну голода дикого. За волосы к себе тяну, и она мои рвет, царапает кожу, не целует, а кусает за губы. Исступленно, яростно.

– Где ты был? Где?

И оба знаем где… Но ведь она не то имеет в виду.

– С тобой. Здесь.

Мысленно и каждую секунду.

– Врешь! Ненавижу! Не было тебя! Ненавижу! Ненавижу тебя!

– Знаю. Ненавидишь!

А сам одежду с нее сдираю, как сумасшедший. Рву с треском. И даже не секса хочу. Ее хочу. Всю. Кожа к коже. Под кожу. Выбить вот это отчаяние, истерику, панику, злость. Все это чтоб потерялось в хаосе голода. Рвать на части физически, чтоб внутри не так больно было, чтоб извивалась подо мной и плакала от наслаждения, а не потому что невыносимо видеть меня, не потому что так истосковалась, что это больше похоже на ненависть, чем на любовь.

Вошел в нее рывком, опрокинув поперек кровати навзничь, и взвыли оба, задыхаясь. Поняла по взгляду моему, что обезумел, трясет всего от напряжения, точка невозврата пройдена от одного толчка в ее тело, и уже гладит по волосам, целует лихорадочно, шепчет хрипло.

– Давай… я потом… позже.

Догадалась, что голодный. Не с курорта к ней приехал.

И да. Она потом. Сейчас физически не смог. Слишком долго ничего не было. Больной этим расставанием, дикий от страха, что потерял и не простит, не примет обратно, не захочет.

Содрогаюсь, кончая, кусая ее шею, сжимая судорожно за бедра, слышу, как плачет, и ненавижу себя самого за то, что смог отпустить. Точнее, не смог, а попытался.

Да, она потом… да так, что исцарапала, взмокли оба. Сам не знаю, где брал. Везде, кажется. На полу, в ванной, на кровати, на подоконнике. Насытиться не мог. Трясло всего. Без нежности и ласки. Вдирался в нее и хрипел под ее слезы. Рот ладонью накрывал, чтоб дом не перебудила, и осатанело трахал, любил, имел, ласкал и снова трахал. За все эти долбаные два года. Чтоб знала, как хочу её, как скучал по ней, по нам, как с ума сходил.

Уснули только под утро. Она на мне. Вот так правильно. Вот как и должно быть. Дышит все еще тяжело, волосы влажные, и я мокрый. Сил нет ни в душ, никуда.

Нас не трогали. Казалось, весь дом притих. Даже не знаю, когда детей развезли в школу и садик. Первым проснулся и теперь мог спокойно смотреть на нее. Именно спокойно. Не так, как вчера и ночью – словно чокнутый псих. Не изменилась совсем. Только похудела. Волосы ее все так же яблочным шампунем пахнут, и кожа на ощупь бархатная.

– Ксана моя… – тихо, беззвучно, а у нее в ответ ресницы дрогнули.

– Твоя, – так же тихо и сильнее прижалась щекой к груди.

С детьми все намного тяжелее оказалось. Руся за мать пряталась, а малыш заплакал у меня на руках. Оксана потом успокаивала, что им время надо. Я и сам понимал, что все не так просто дается. За самые, казалось бы, банальные вещи всегда нужно бороться. И я боролся, как умел. За первую улыбку дочери, за ее доверие, за то, чтоб папой назвала и на руки пошла, за то, чтоб не смотрела, как на чужого, а щеки гладила и говорила, какой я колючий. Как раньше. Никита привык намного быстрее. Уже улыбался мне беззубым ртом. Радовался, когда видел.

– Она меня боится?

После очередной истерики дочери и взгляда, как у загнанного зверька.

– Нет. Она просто еще не привыкла, Руслан. Не переживай. Может, по утрам будешь ее в садик возить? Пообщаетесь по дороге.

И каждое утро одно и то же. Оксана, закусив губу, наблюдает за нами, а я улыбаюсь ей, пытаясь завязать Русе хвост. В очередной ****цатый раз. Она не вмешивается, не помогает, а я матерюсь про себя, и пальцы в тонких волосиках путаются. Дочь вырывается и к матери бежит, а меня от отчаяния раздирает на части.

Потом перестал думать об этом. Пусть не папа, пусть Руслан. Лишь бы не пугалась и не жалась к матери, когда руки к ней протягиваю. У нас время есть. Много времени. Мы никуда не торопимся.

Все, чего так сильно желаешь, случается неожиданно. И совсем не так, как ждешь или хочешь. Я с ней времени старался больше проводить. В парк возил, гулял. А она даже за руку не возьмет, демонстративно в карманы прячет.

– Она отвыкла немного, – успокаивала Оксана, пока я смотрел, как дочь на карусели катается и матери рукой машет. – Дай ей время. Руся – не самый общительный ребенок. Сложная она.

Да, у нее после того случая часто приступы паники бывали и кошмары по ночам мучили. Она кричит там, а я уши руками зажимаю и ненавижу себя лютой ненавистью. Оксана успокаивает, убаюкивает. Я голоса их слышу, а сам курю в форточку и чувствую себя последним дерьмом.

– Я знаю. Она особенная у нас.

Оксана целует меня в висок. Тоже переживает и меня, видимо, жалеет.

– Вся в тебя. Ты мороженого купи нам, а я тут постою, Никиту покачаю, ему спать уже пора. Она любит пломбир в шоколаде с орехами.

Да, нужно время. Не все так легко. Правда, полгода прошло, как я вернулся, и каждый день почти с ней, а ничего не меняется. Не подпускает к себе. И я уже не знаю, как и когда все изменится. По ночам у ее кровати стою. Вспоминаю, как выносил со склада, и понимаю, что сам виноват. Не заслужил я папой называться.

Обратно с мороженым иду и вдруг слышу, как плачет, навзрыд. Я мороженое уронил – и к ним. Оксана ее по голове гладит, что-то говорит тихо, а она меня увидела, вырвалась и несется навстречу, рыдает и кричит:

– Папа!

На корточки присел, к себе рывком прижал. Глажу ее, и в горле дерет. А она повторяет и повторяет это слово, а меня трясет, как в лихорадке.

– Я думала, ты ушел. Я так испугалась.

Глажу ее по щекам, вытирая слезы, и все еще трясет. Хочется, чтоб повторила. Сказала еще раз. А она взгляд на мои руки опустила, а потом снова в глаза посмотрела.

– Я мороженое твое уронил.

– Ты не уйдешь больше? – и рывком за шею обняла.

– Не уйду.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– Тогда пошли вместе мороженое покупать. Я не люблю пломбир в шоколаде. Я крем-брюле люблю.

* * *

И да, мы с Оксаной поженились. Тихо расписались. Без гостей и свидетелей. Она особо не хотела, а я решил, что не дело ей фамилию бывшего мужа носить и глаза мне ею мозолить. Царева она. Самая настоящая. Моя женщина. И пусть об этом стоит штамп в паспорте. Люблю метить то, что принадлежит мне. Мог бы – и ее б штампами пометил, а так метил поцелуями, укусами и синяками, чтоб каждое утро помнила, чья. Не заглядывая в паспорт.

Content

Ульяна Соболева
Пусть любить тебя будет больно

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

24 глава Руслан