Джудит Макнот

Королевство грез

Judith McNaught

A KINGDOM OF DREAMS

© Eagle Syndication, Inc., 1989

© Перевод. Е. В. Нетесова, 1996

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Беззубым улыбкам и детским погремушкам; «маленькой Лиге» игр и не пролитым тобой слезам; быстроходным автомобилям, хорошеньким девушкам и колледжскому футболу; страстности, обаянию, юмору – моему сыну.

Мы прошли вместе долгий путь, Клей. Особая моя признательность:

моему секретарю Карен Т. Кэтон – за безумные ночи, что вы проработали рядом со мной; за терпение и юмор, которые у вас никогда не иссякают; за то, что всегда за мной поспеваете!

доктору Бенджамену Хадсону с исторического факультета Пенсильванского университета – за те сведения, которых я нигде бы больше не сыскала;

доктору Шерон Вудраф – за дружеские чувства и вдохновляющую поддержку.

Глава 1

– Тост в честь герцога Клеймора и новобрачной!

В обычных обстоятельствах этот призыв к свадебному тосту заставил бы пышно разодетых леди и джентльменов, собравшихся в большом зале замка Меррик, улыбаться и издавать одобрительные восклицания. Они взмахнули бы наполненными вином кубками и принялись провозглашать очередные здравицы в ознаменование великого и благородного брака, который вот-вот должен быть заключен здесь, на юге Шотландии.

Но не сегодня. Не на этой свадьбе.

На этой свадьбе никто не веселился и не поднимал кубков. На этой свадьбе все друг за другом следили и все оставались настороже. Семейство невесты было настороже. Семейство жениха было настороже. Гости, и слуги, и охотничьи собаки в зале были настороже. Даже первый граф Меррик на висевшем над камином портрете выглядел настороженным.

– Тост в честь герцога Клеймора и новобрачной! – снова воскликнул брат жениха, и голос его прозвучал в неестественной, могильной тишине переполненного зала как раскат грома. – Да будет их совместная жизнь радостной, долгой и плодовитой!

В обычных обстоятельствах этот древний тост произвел бы известный эффект. Жених всегда гордо улыбается, ибо уверен, что обретает истинное чудо. Невеста улыбается, ибо сумела внушить ему эту уверенность. Гости улыбаются, ибо брак в дворянской среде означает объединение двух могущественных семейств и двух крупных состояний, что само по себе дает повод к великому торжеству и непомерному ликованию.

Но не сегодня. Не в день 14 октября 1497 года.

Произнеся тост, брат жениха поднял заздравную чашу и одарил жениха мрачной улыбкой. Друзья жениха подняли чаши и одарили родичей невесты суровыми улыбками. Родичи невесты подняли чаши и одарили друг друга ледяными улыбками. Жених – похоже, единственный, на кого не действовала царившая в зале атмосфера вражды, – поднял чашу и спокойно улыбнулся невесте. Но глаза его не улыбались.

Невеста и не подумала никому улыбаться. Она казалась взбешенной и готовой взбунтоваться.

По правде сказать, Дженнифер пребывала в таком смятении, что едва замечала кого-либо из присутствующих. В данный момент она всеми фибрами души сосредоточилась на последнем, отчаянном призыве к Богу, который, либо недоглядев, либо не испытывая к ней ни малейшего интереса, позволил приблизиться столь несчастному событию.

«Господи, – молча восклицала она, пытаясь перевести дыхание, – если Ты собираешься что-нибудь предпринять, дабы остановить эту свадьбу, поторопись, или через пять минут будет поздно! Конечно же, я заслуживаю чего-то лучшего, чем насильственный брак с мужчиной, похитившим мою девственность! Тебе ведь известно, я отдала ее не просто так!»

Осознав глупость упреков Всевышнему, она поспешно перешла к мольбам, беззвучно шепча: «Разве я всегда не старалась усердно служить Тебе? Разве я всегда не повиновалась Тебе?»

«Не всегда, Дженнифер», – прогремел в ее душе глас Господень.

«Почти всегда, – неистово утверждала Дженнифер. – Я ходила на мессу каждый день, кроме тех, когда болела – а это случалось нечасто, – и читала молитвы каждое утро и каждый вечер. Почти каждый вечер, – быстро поправилась она, – кроме тех, когда засыпала, не успев дочитать до конца. И старалась, честно старалась стать такой, какой хотели бы видеть меня добрые сестры в аббатстве. Тебе ведь известно, как я упорно старалась! Господи, – безнадежно заканчивала она, – если Ты мне сейчас просто поможешь освободиться, я никогда больше не буду ни своенравной, ни безрассудной».

«В это Я не поверю, Дженнифер», – с сомнением прогрохотал Господь.

«Нет, я клянусь Тебе, – серьезно твердила она, пытаясь выторговать соглашение. – Я сделаю все, что Ты пожелаешь, сейчас же вернусь в аббатство, и посвящу жизнь молитвам, и…»

– Брачный договор подписан должным образом. Приведите священника, – приказал лорд Бальфур, и дыхание Дженнифер перешло в дикие, панические всхлипывания, а все мысли о возможных жертвоприношениях вылетели из головы.

«Боже, – молча молила она, – почему Ты со мной так поступаешь? Ты ведь не допустишь, чтобы это случилось, правда?»

В большом зале воцарилась глубокая тишина, дверь распахнулась.

«Нет, Дженнифер, допущу».

Толпа машинально расступилась, давая дорогу священнику, и Дженнифер показалось, что жизнь ее кончена. Жених шагнул, становясь рядом с ней. Дженнифер на дюйм отпрянула в сторону, и ее замутило от негодования и отвращения, которые она испытывала, терпя его присутствие. Если бы она только знала, что один необдуманный поступок способен привести к беде и позору! Если бы только она не была такой строптивой!

Закрывая глаза, Дженнифер отрешилась от враждебных физиономий англичан и от лиц своих шотландских родичей, готовых на смертоубийство, и в сердце своем прочитала ужасную истину: своенравие и безрассудство – два ее величайших порока – привели к столь чудовищной развязке, именно те два порока, что толкали ее на самые губительные дурачества. Эти два изъяна вкупе с отчаянными усилиями заставить отца полюбить ее так же, как он любил своих пасынков, виновны в том, что она загубила собственную жизнь.

Когда ей было пятнадцать, они внушили ей мысль отомстить коварному, злобному сводному брату неким способом, выглядевшим справедливым и благородным, – тайком облачиться в доспехи Мерриков и открыто выступить против него на турнире. В результате сей великолепной глупости она получила хорошую взбучку от отца прямо на поле чести и лишь чуточку удовлетворения от того, что выбила из седла подлого родича.

Годом раньше те же предательские пороки толкнули ее на такое поведение, что старый лорд Болдер, искавший ее руки, взял назад свою просьбу, и это разрушило лелеемые отцом мечты об объединении двух семейств, став вместо того причиной заточения Дженни в аббатство в Белкирк, где она через семь недель оказалась легкой добычей мародерствующей армии Черного Волка.

И вот теперь ей воздается по заслугам: ее насильно выдают замуж за врага, за жестокого воина-англичанина, чьи войска захватили ее страну, за мужчину, который похитил ее, держал в плену, лишил девственности и погубил доброе имя.

Но уже слишком поздно молиться и раздавать обещания. Судьба была окончательно решена семь недель назад, в тот момент, когда ее швырнули к ногам надменной скотины, связанную как припасенная к семейному празднику куропатка.

Дженнифер судорожно перевела дыхание. Нет, еще раньше она свернула на гибельный путь – в тот день, когда отказалась прислушаться к предупреждению о близости войск Черного Волка.

«Но почему я должна была верить?» – оправдываясь, прокричала в душе Дженнифер.

«Волк идет!» – этот устрашающий крик раздавался на протяжении пяти последних лет чуть ли не еженедельно. Но в тот день, семь недель назад, оказался горькой правдой.

Толпа в зале нетерпеливо переминалась в ожидании появления священника, а Дженнифер погрузилась в воспоминания…

Тот день выдался необычайно погожим, с радостным голубым небом и пьянящим воздухом. Над аббатством сияло солнце, купало в ярком золотом свете готические шпили и изящные арки, щедро лилось на сонную маленькую деревушку Белкирк, состоявшую из аббатства, двух лавок, тридцати четырех домиков и общинного камня в самом центре, где по воскресным дням собирались селяне, как и было в тот день. На отдаленном холме пастух присматривал за стадом, а на поляне, неподалеку от ручья, Дженнифер играла в прятки с сиротами, которых аббатиса вверила ее попечению.

В безмятежной тиши, средь смеха и развлечений, начинался весь этот кошмар. Дженнифер закрыла глаза, словно как-то могла изменить происшедшее, воскресив его в памяти, и вдруг вновь оказалась на крошечной лужайке, с детьми, в капюшоне, полностью закрывающем голову…

– Где ты, Том Мак-Гиверн?! – восклицала она, шаря раскинутыми руками и притворяясь, будто не может найти хихикающего девятилетнего мальчишку, хоть слышала его всего в футе справа. Усмехаясь под опущенным капюшоном, она приняла позу классического чудища, протянула руки далеко вперед, скрючила пальцы, затопала, зарычала хриплым зловещим голосом:

– Тебе от меня не уйти, Том Мак-Гиверн!

– Ха! – выпалил он. – Ты меня не поймаешь!

– Нет, поймаю! – пригрозила Дженни и нарочно свернула налево, вызвав взрыв смеха у попрятавшихся под деревьями и присевших в кустах ребятишек.

– Вот и поймала! – торжествующе крикнула Дженни через несколько минут, коршуном налетев на визжащего удирающего ребенка и схватив маленькую ручонку. Задыхаясь и хохоча, она, не обращая внимания на рассыпавшиеся по плечам и рукам золотисто-рыжие волосы, сбросила капюшон, чтобы поглядеть, кто попался.

– Ты поймала Мэри! – хором радостно завопили дети. – Теперь Мэри будет водить!

Маленькая пятилетняя девочка подняла на Дженни широко раскрытые, полные страха ореховые глаза, а ее худенькое тельце затряслось от страха.

– Пожалуйста, – прошептала она, прижимаясь к ноге Дженни, – я… я не хочу носить колпак… В нем темно. Мне его обязательно надо надеть?

Ободряюще улыбаясь, Дженни нежно откинула волосы с тонкого личика Мэри.

– Не надо, если не хочешь.

– Я боюсь темноты, – стыдливо призналась Мэри.

Дженни подхватила девчушку на руки и крепко обняла.

– Все чего-нибудь да боятся, – проговорила она и призналась: – Ведь я и сама боюсь… лягушек!

Выслушав ложное покаяние, девочка захихикала.

– Лягушек! – повторила она. – А мне они нравятся! Я от них не убегаю!

– Ну вот видишь, – сказала Дженни, опуская ее на землю. – Ты очень храбрая. Храбрей меня!

– Леди Дженни боится глупых старых лягушек, – известила Мэри мчащуюся им навстречу компанию.

– Нет, она… – запротестовал юный Том, мгновенно вставая на защиту прекрасной леди Дженни, которая, несмотря на высокое положение, всегда готова, задрав юбки, забрести в воду, помогая ему изловить жирную жабу, или проворно, как кошка, взобраться на дерево, спасая крошку Уилла, который боится слезать вниз.

Том умолк под умоляющим взглядом Дженни и не стал более возражать против приписанной ей боязни лягушек.

– Я надену капюшон, – добровольно вызвался он, с обожанием глядя на семнадцатилетнюю девушку, которая носила темный плащ послушницы, хоть и вела себя явно не так, как монахиня. Да вот взять хоть прошлую субботу, когда леди Дженни клюнула носом во время длинной проповеди священника, и только громкий притворный кашель Тома со скамьи позади разбудил ее вовремя, прежде чем углядела остроглазая аббатиса.

– Хорошо, теперь очередь Тома надеть колпак, – с готовностью согласилась Дженни, передав Тому капюшон. Улыбаясь, она проследила, как дети разбегаются по своим излюбленным убежищам, потом подняла короткую шерстяную головную накидку, которую сбросила, приступая к игре. Собираясь пойти к общинному роднику, где сельские жители жадно расспрашивали членов клана, что проезжали через Белкирк по дороге домой, возвращаясь из Корнуолла с войны против англичан, она подняла плат, намереваясь его повязать.

– Леди Дженнифер! – неожиданно прокричал кто-то из местных жителей. – Идите скорей, новости про лэрда[1].

Позабыв про плат и накидку, Дженни кинулась бежать, а дети, предвкушая волнующие события, оставили игру и помчались за ней следом.

– Какие новости? – задыхаясь, спросила Дженни, переводя взгляд с одного непроницаемого лица на другое. Один из членов клана вышел вперед, почтительно снял шлем и пристроил его на согнутой в локте руке.

– Вы дочь лэрда Меррикского?

При упоминании имени Меррика двое мужчин у источника перестали вдруг черпать ведрами воду, обменялись удивленными и злорадными взглядами, а потом снова резко пригнулись и спрятали лица в тень.

– Да, – нетерпеливо отвечала Дженни. – У вас есть новости о моем отце?

– Есть, миледи. Он движется той же дорогой, немножечко позади нас, и с большой компанией.

– Слава Богу, – выдохнула Дженни и через мгновение спросила: – Чем закончилась битва в Корнуолле? – готовая забыть теперь личные тревоги и расспросить о сражении, которое шотландцы дали в Корнуолле в поддержку притязаний королей Иакова IV[2] и Эдуарда V[3] на английский трон.

Выражение его лица уже ответило на вопрос Дженни, прежде чем он сообщил:

– Когда мы уезжали, все было кончено. В Корке и Тонтоне смахивало, что мы можем взять верх, да и в Корнуолле тоже, пока сам дьявол не начал командовать армией Генриха[4].

– Дьявол? – непонимающе повторила Дженни.

Лицо мужчины перекосилось от ненависти, и он плюнул под ноги.

– Точно, дьявол – Черный Волк самолично, гореть бы ему в аду, откуда он на свет вылез!

Две крестьянки перекрестились, словно отгоняя нечистого при звуке имени Черного Волка, врага, которого в Шотландии больше всех ненавидели и больше всех боялись, а дальнейшие речи мужчины заставили их вскрикнуть от ужаса.

– Волк возвращается назад, в Шотландию. Генрих послал его сюда со свежими силами, чтоб раздавить нас за поддержку короля Эдуарда. Разразятся убийства да кровопролитие, как в прошлый его приход, только еще хуже, помяните мое слово. Кланы спешат домой готовиться к битвам. По-моему, Волк атакует сначала Меррик, а уж потом примется за остальных, ведь это ваш клан в Корнуолле положил больше всех англичан.

Проговорив это, он вежливо поклонился, надел шлем и вскочил на коня.

Жалкие кучки людей у источника вскоре после того разошлись и направились вниз по дороге, ведущей через торфяники и вьющейся по холмам.

Но двое мужчин не поехали за поворот. Скрывшись с глаз поселян, они шмыгнули направо, украдкой послав коней галопом в лес.

Если бы Дженни следила, она бы увидела, как они, совершив обманный маневр, мелькнули на краткий миг позади нее, в протянувшейся вдоль тракта рощице. Но в тот момент ее занимал ад кромешный, разверзшийся перед обитателями Белкирка, которому довелось лежать прямехонько на пути из Англии к главной башне замка Меррик.

– Волк идет! – прокричала какая-то женщина, бережно прижимая к груди ребенка. – Господи, помилуй нас!

– Он нацеливается на Меррик! – в ужасе вскричал мужчина. – Ему хочется вонзить клыки в лэрда Меррикского, а по пути он сожрет Белкирк!

Все вокруг вдруг наполнилось жутким предчувствием огня, гибели и резни, и дети, столпившиеся близ Дженни, прижались к ней в немом испуге. Для шотландцев – будь то богатый дворянин или скромный деревенский житель – Черный Волк был опаснее и хуже самого дьявола, ибо дьявол – дух, а Волк – плоть и кровь, живой сатана, чудовищное создание, угрожающее их существованию прямо здесь, на земле. Этим злобным призраком шотландцы обычно пугали своих провинившихся отпрысков. «Тебя Волк заберет», – стращали ребятишек, чтобы они не блуждали в лесу, не вылезали по ночам из постелей и слушались старших.

Не в силах выносить безумие, порожденное, по ее мнению, больше легендой, чем самим человеком, Дженни возвысила голос, чтобы ее было слышно сквозь шум.

– Скорей всего, – прокричала она, обняв перепуганных детей, – он вернется назад, к своему варвару-королю, и примется зализывать раны, которые мы нанесли ему в Корнуолле, пока он врал изо всех сил, преувеличивая свои победы. А если не сделает этого, выберет для атаки крепость послабей Меррика, куда у него есть шанс прорваться.

Слыша слова, полные веселого презрения, люди бросали на нее испуганные взгляды, но Дженни высказывала все это не из ложной бравады. Она принадлежала к семейству Мерриков, а Меррики никогда не позволят себе убояться ни одного человека. Она слышала это сотни раз от отца, поучавшего пасынков, и приняла его веру как свою собственную. Кроме того, сельские жители пугали детей, чего она более не могла допускать.

Мэри дернула Дженни за юбки, привлекая к себе внимание, и дрожащим голоском спросила:

– А вы не боитесь Черного Волка, леди Дженни?

– Нет, конечно! – ответила Дженни с сияющей бодрой улыбкой.

– Говорят, – вмешался преисполненный благоговения юный Том, – будто Волк высоченный, как дерево!

– Дерево! – хмыкнула Дженни, пытаясь выдумать весомую шутку про Волка и призывая на помощь все свои познания. – Если так, стоило бы посмотреть, как он взбирается на коня! Понадобятся четыре оруженосца, чтобы взгромоздить его в седло!

Нелепость подобной картины заставила кое-кого захихикать, на что и надеялась Дженни.

– Я слышал, – продолжал юный Уилл, красноречиво поежившись, – он крушит стены голыми руками и пьет кровь!

– Ой! – вскрикнула Дженни, сверкая глазами. – Тогда у него несварение желудка. Если он явится в Белкирк, мы предложим ему доброго шотландского эля!

– Мой папа рассказывал, – вмешался другой ребенок, – он скачет рядом с великаном, с Го… лиафом по имени Арик, который держит боевой топор и рубит детей на кусочки…

– А я слышал… – зловеще перебил следующий малыш, но Дженни весело оборвала его:

– Давайте я вам расскажу, что я слышала. – С отважной улыбкой она повела их к аббатству, стоявшему ниже за поворотом дороги и скрытому из виду. – А слышала я, – забавляясь, придумывала она на ходу, – будто он старый-престарый, и ему надо все время щуриться, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, вот так…

Она перекосилась, комически преувеличенно изображая полубезумное, почти слепое существо, тупо озирающееся вокруг, и дети захохотали.

Проходя по дороге, Дженни продолжала высказывать столь же легкомысленные, насмешливые замечания, и дети включились в игру, добавляя собственные догадки, выставлявшие Волка в дурацком свете.

Но несмотря на смех и натужное веселье, внезапно потемневшее небо заволокло тяжелыми тучами, в воздухе резко похолодало, ветер начал трепать плащ Дженни, словно сама природа нахмурилась при упоминании этого дьявола.

Она собралась отпустить очередную шуточку насчет Волка, но сразу смолкла, приметив показавшуюся из-за поворота группу верховых членов клана, которая направлялась навстречу ей вниз по дороге. Прекрасная девушка, одетая так же, как Дженни, в темно-серый плащ, белый плат и короткое серое покрывало послушницы, сидела в седле перед первым всадником, скромно пристроившись сбоку, и робкой улыбкой подтверждала то, что уже поняла Дженни.

С безмолвным радостным криком она рванулась было вперед, однако сдержала неприличествующий леди порыв и принудила себя стоять на месте. Глаза ее вперились в отца, потом быстро окинули членов клана, смотревших мимо нее с тем же мрачным неодобрением, которое выказывали ей уже не один год, с тех пор, как ее сводный брат успешно пустил в ход свои ужасные выдумки.

Отослав детей со строгим наказом отправляться прямо в аббатство, Дженни, казалось, целую вечность ждала посреди дороги, пока наконец всадники не остановились перед ней.

Отец, очевидно, заезжавший в аббатство, где вместе с Дженни пребывала ее сводная сестра Бренна, спрыгнул с коня и повернулся, чтобы снять Бренну. Дженни нервничала из-за этой задержки, но столь тщательное соблюдение этикета и неуклонная забота о собственном достоинстве были такими типичными для великого человека, что ее губы тронула неуверенная улыбка.

Наконец он обернулся к ней, широко раскинув руки. Дженни бросилась в его объятия, страстно прильнула к нему, взволнованно бормоча:

– Батюшка! Я так соскучилась! Не видела вас почти два года! Вы здоровы? Хорошо выглядите… Почти не изменились за все это время!

Мягко разомкнув руки, обвивавшие его шею, лорд Меррик слегка отстранил от себя дочь, осматривая растрепанные волосы, розовые щеки, сильно измятый плащ. Дженни внутренне сжалась под долгим испытующим взглядом, молясь, чтобы отец одобрил увиденное, и надеясь, что при посещении аббатства аббатиса дала ему благоприятный отзыв.

Два года назад Дженни из-за ее поведения отослали в аббатство; год назад туда же отправили Бренну в целях безопасности, пока лэрд был на войне. Попав под жесткое руководство аббатисы, Дженни пришлось признать превосходство монахини и попытаться исправить свои недостатки. Но пока отец разглядывал ее от макушки до пят, она все гадала, что же он видит – юную леди, какой она стала теперь, или непослушную девчонку, какой была два года назад. Но вот он вновь посмотрел ей в лицо, и в его голубых глазах промелькнула улыбка.

– Ты стала женщиной, Дженнифер.

Дженни немедля воспрянула духом; подобное замечание из уст немногословного отца означало высокую похвалу.

– Я и в другом изменилась, батюшка, – заявила она, сияя от удовольствия. – Я очень переменилась.

– Да не так уж и очень, моя девочка. – Подняв лохматые седые брови, он многозначительно посмотрел на короткую накидку и плат, которые она, позабыв, держала кончиками пальцев.

– О! – воскликнула Дженни, смеясь и торопясь объяснить. – Я играла в прятки… э-э-э… с детишками, а головной убор не помещался под капюшоном. Вы видели аббатису? Что рассказала вам матушка Амброз?

В его хмурых глазах блеснули смешинки.

– Она рассказала мне, – сухо ответил он, – что у тебя вошло в привычку сиживать вон на том холме, глазеть вдаль и грезить, что хорошо мне знакомо, милочка. Она рассказала мне, что ты склонна клевать носом посреди мессы, если священнику заблагорассудится проповедовать дольше, чем тебе кажется нужным, что мне также вполне знакомо.

Сердце Дженни сжалось из-за предательства аббатисы, которой она так восхищалась. В некотором смысле мать Амброз сама была лэрдом огромного собственного поместья, распоряжалась доходами с земледельческих и скотоводческих ферм, принадлежащих процветающему аббатству, председательствовала за столом, когда случались визитеры, и справлялась со всеми другими делами, касавшимися как мирян, трудившихся в аббатстве, так и монахинь, живущих в затворничестве за его высоченными стенами.

Следующие слова отца рассеяли разочарование.

– Мать Амброз поведала мне также, – признался он с грубоватой гордостью, – что у тебя на плечах голова, достойная самой аббатисы. Она заявила, что ты настоящая Меррик до кончиков ногтей, с отвагой, которой хватило бы, чтобы стать лэрдом клана. Но ты им не станешь, – предупредил он, разбивая самую тщетную мечту Дженни.

Дженни с трудом удержала на устах улыбку, стараясь не чувствовать боли, которую ей причиняло лишение этого права – права, обещанного ей, пока отец не женился на вдовевшей матери Бренны и не получил по условиям сделки трех пасынков.

Старшему из братьев, Александру, суждено занять положение, по праву принадлежащее Дженни. Само по себе это было б не так трудно перенести, если бы Александр оказался добрым или хотя бы честным, но он вероломный интриган и лжец; Дженни знала это, а отец с кланом не знали. Через год после переезда в замок Меррик он принялся распускать о ней небылицы, столь клеветнические и грязные, но столь искусно сплетенные, что несколько лет спустя восстановил против нее весь клан. Ее не любили сородичи, и это причиняло невыносимые страдания. Даже сейчас, когда родичи глядели мимо, словно показывая, что она для них не существует, Дженни приходилось сдерживаться, чтобы не молить о прощении за то, чего она никогда не делала.

Уильям, средний брат, походил на Бренну, нежную и робкую, а Малькольм, самый младший, был таким же злобным и подлым, как Александр.

– А еще аббатиса сказала, – продолжал отец, – что ты вежлива и мила, но у тебя есть и характер…

– Она так сказала? – переспросила Дженни, отвлекаясь от мрачных мыслей о сводных братьях. – Правда?

– Правда.

В обычных обстоятельствах Дженни обязательно возликовала бы от подобного ответа, но, глядя в лицо отца, заметила, что оно стало таким мрачным и напряженным, каким она никогда его прежде не видела. Даже голос звучал глухо, когда он проговорил:

– Хорошо, что ты свернула с опасной дорожки и стала такой, какая ты есть, Дженнифер.

Он помолчал, точно не имел ни сил, ни желания продолжать, и Дженни мягко подтолкнула его:

– Почему, батюшка?

– Потому, – проговорил он, сделав долгий глубокий вдох, – что будущее клана зависит от твоего ответа на мой следующий вопрос.

Слова его отдались в ее душе трубным гласом, будто их прокричали горны; голова Дженни пошла кругом от волнения и радости. От счастья она с трудом верила своим ушам. Все было так, словно она сидела высоко на холме, возвышающемся над аббатством, погрузившись в свои излюбленные грезы, в которых отец неизменно подходил к ней и говорил: «Дженнифер, будущее клана зависит от тебя. Не от твоих сводных братьев. От тебя». Перед ней открывалась возможность, о которой она мечтала, – возможность продемонстрировать членам клана свою храбрость и снова завоевать их любовь. В тех дневных грезах ее всегда призывали к свершению невероятно отважного подвига, некоего смелого и опасного деяния, скажем, перелезть через стену замка Черного Волка и захватить его в одиночку. И какой бы невероятной ни оказывалась эта задача, она никогда не сомневалась и не колебалась, принимая вызов.

Дженни испытующе глядела на отца.

– Чего вы от меня хотите? – с готовностью спросила она. – Скажите, и я сделаю! Сделаю все…

– Ты согласна выйти замуж за Эдрика Макферсона?

– Что-о-о? – выдохнула перепуганная героиня дневных грез. Эдрик Макферсон был старше отца – иссохший, устрашающего вида человечек, который с тех пор, как она превратилась из девочки в девушку, поглядывал на нее так, что у Дженни мурашки бежали по коже.

– Согласна или нет?

Тонкие золотисто-каштановые брови Дженни сошлись на переносице.

– Зачем? – спросила никогда не сомневающаяся и не колеблющаяся героиня.

Лицо отца омрачило странное, затравленное выражение.

– Мы потерпели поражение в Корнуолле, малышка, потеряли половину своих людей. Александр убит в бою. Он умер как настоящий Меррик, – с угрюмой гордостью добавил он, – сражался до конца.

– Я рада, что вы уцелели, папа, – проговорила она, не в силах почувствовать ничего больше, кроме мимолетного укола печали о сводном брате, который превратил ее жизнь в ад. Теперь, как часто бывало в прошлом, ей хотелось найти нечто, что можно было бы совершить, заставив отца гордиться ею. – Я знаю, вы любили его как собственного сына.

Принимая коротким кивком соболезнование, он вернулся к обсуждению насущного вопроса:

– Многие кланы были против похода в Корнуолл и битвы ради интересов короля Иакова, но так или иначе пошли за мной. Для англичан не секрет, что именно я своим влиянием привел кланы в Корнуолл, и теперь английский король жаждет мести. Он направил в Шотландию Волка атаковать замок Меррик. – Своим низким голосом, сдавленным от острой боли, он признался: – Сейчас мы не сможем выдержать осаду, пока клан Макферсонов не придет поддержать нас в бою. У Макферсонов хватит могущества, чтобы заставить десяток других семейств присоединиться к нам.

У Дженни в голове царил полнейший сумбур. Александр мертв, Волк в самом деле идет в атаку на ее дом…

Резкий голос отца вывел девушку из задумчивости:

– Дженнифер! Ты поняла, что я сказал? Макферсон обещал биться вместе с нами, но только если ты согласишься взять его в мужья.

По материнской линии Дженни была графиней и наследницей богатого поместья, граничащего с владениями Макферсона.

– Ему нужны мои земли? – почти безнадежно спросила она, вспоминая, как жутко ощупывал глазами ее тело Макферсон, когда останавливался в аббатстве год назад, нанося ей визит вежливости.

– Точно.

– А мы не можем просто отдать их ему в обмен на помощь? – отчаянно предложила Дженни, готовая добровольно и с радостью, без раздумий пожертвовать собственным состоянием на благо своего народа.

– Он не согласится! – сердито ответил отец. – Сражаться на стороне родни – это честь, но он не сможет послать своих людей на битву за чужое дело, а потом забрать твои земли в уплату себе.

– Однако если ему так уж понадобились мои земли, он, конечно, найдет какой-нибудь способ…

– Ему понадобилась ты. Он прислал мне весточку в Корнуолл. – Отец разглядывал Дженни, отмечая поразительные перемены, превращающие ее тощую, веснушчатую, простоватую ребяческую физиономию в лик необычайной красавицы. – Ты стала очень похожей на мать, крошка, и у старика аппетит разыгрался. Я не просил бы тебя, если б нашелся другой способ. – И он грубовато напомнил: – Ты вечно упрашивала меня объявить тебя лэрдом. Говорила, что нет ничего, чего бы ты не сделала для клана…

Дженни замутило при мысли о том, чтобы отдать свое тело, свою жизнь в руки мужчины, от которого она всегда инстинктивно бежала, но девушка вскинула голову и отважно встретила взгляд отца.

– Хорошо, батюшка, – спокойно сказала она. – Теперь я должна отправиться с вами?

Выражение облегчения и гордости на его лице почти помогли ей смириться с жертвой. Он отрицательно покачал головой:

– Лучше вам с Бренной остаться здесь. У нас лошадей не хватает, а мы торопимся попасть в Меррик, чтобы подготовиться к сражению. Я извещу Макферсона, что насчет свадьбы мы договорились, а потом пришлю сюда кого-нибудь, чтобы доставить тебя к нему.

Он повернулся, вновь садясь на коня, и Дженни поддалась искушению, с которым все время боролась. Вместо того чтобы стоять в сторонке, она направилась к шеренгам всадников, некогда бывших ее друзьями и товарищами по играм. В надежде, что, может быть, кто-то из них слышал, как она согласилась выйти замуж за Макферсона, и это смягчит неприязнь, она задержалась у коня плотного рыжеволосого мужчины.

– Добрый вам день, Ренальд Гарвин, – проговорила она, неуверенно улыбаясь под его устремленным в сторону взглядом. – Как поживает ваша жена?

Желваки заиграли на его скулах, ледяные глаза, посверкивая, глядели поверх ее головы.

– Полагаю, неплохо, – бросил он.

Дженни проглотила явный отпор мужчины, который когда-то учил ее удить рыбу и хохотал вместе с ней, когда она свалилась в воду.

Она оглянулась и умоляюще посмотрела на всадника в колонне позади Ренальда:

– А вы, Майкл Мак-Клеод? Ваша нога не болит больше?

Холодные голубые глаза наткнулись на нее и вперились в пустое пространство.

Она направилась к следующему верховому, но лицо того дышало такой ненавистью, что Дженни, молитвенно сложив руки, проговорила сдавленным, просящим тоном:

– Гаррик Кармайкл, минуло четыре года, как утонула ваша Бекки. Я клянусь вам сейчас, как клялась тогда, что не толкала ее в реку. Мы с ней не ссорились, это ложь, выдумка Александра, чтобы…

Лицо его оставалось твердым как гранит; Гаррик Кармайкл пришпорил коня, посылая его вперед, и мужчины, даже не посмотрев на нее, проследовали мимо.

Только старый Джош, оружейник клана, придержал свою древнюю лошадку и, склонившись, опустил мозолистую ладонь на ее непокрытую голову.

– Я знаю, ты говоришь правду, малышка, – сказал он, и его непоколебимая верность вызвала у нее слезы. – Ты норовистая, нечего отрицать, но даже когда была всего-навсего сопливой крошкой, умела держать норов в узде. Гаррик Кармайкл и все прочие одурачены ангельской внешностью Александра, но только не старый Джош. Ты не увидишь меня оплакивающим эту потерю! Клану гораздо больше пойдет на пользу, если во главе его встанет юный Уильям. Кармайкл и все прочие, – уверенно добавил он, – переменят мнение о тебе, когда прознают, что ты выходишь замуж за Макферсона ради спасения их и нашего государя.

– А где мои сводные братья? – хрипло спросила Дженни, меняя тему, чтобы не разрыдаться.

– Они отправились домой другой дорогой. Мы точно не знали, не попытается ли Волк атаковать нас на марше, и потому разделились, оставляя Корнуолл. – Еще раз погладив ее по макушке, он пришпорил лошадку.

Дженни словно во сне неподвижно стояла посреди дороги, провожая глазами членов клана, которые исчезали за поворотом.

– Темнеет, – заметила рядом с ней Бренна мягким голоском. – Нам пора возвращаться в аббатство.

Аббатство. Три недолгих часа назад Дженни выходила оттуда веселой и оживленной. Теперь в ней все умерло.

– Иди без меня. Я… я не могу туда идти. Пока не могу. Пожалуй, пойду на холм, посижу там немножко.

– Мать Амброз рассердится, если мы не вернемся до сумерек, а они уже скоро настанут, – с тревогой проговорила Бренна.

Между девушками всегда было так – Дженни нарушала правила, а Бренна ужасно боялась отступить хоть от единого. Бренна была милой, сговорчивой и прекрасной – с белокурыми волосами, ореховыми глазами и чудесным нравом, что делало ее в глазах Дженни олицетворением лучших женских качеств. Она была столь же смиренной и робкой, сколь Дженни – отважной и безрассудной. Без Дженни она не пережила бы ни одного приключения, даже нагоняя не получила бы. А Дженни без Бренны, о которой надо было заботиться и которую надо было защищать, пережила бы значительно больше приключений и получила бы значительно больше нагоняев. Посему обе девушки были целиком и полностью преданы друг другу и старались всеми силами оберегать друг друга от неизбежных последствий своих недостатков.

Бренна поколебалась, а потом добровольно вызвалась слегка дрожащим голоском:

– Я останусь с тобой. Одна ты потеряешь счет времени, и тебя наверняка утащит… медведь в потемках.

В тот момент перспектива погибнуть в лапах медведя представилась Дженни скорее привлекательной, ибо вся ее будущая жизнь казалась погруженной во мрак. Несмотря на желание и необходимость побыть на просторе и попытаться привести мысли в порядок, Дженни отрицательно покачала головой, зная, что, если они останутся, Бренну поглотит страх при мысли о возвращении на глаза аббатисы.

– Нет, идем назад.

Не обращая внимания на решение Дженни, Бренна схватила ее за руку, повернула налево, к склону холма, и впервые пошла вперед, а Дженни последовала за ней.

В рощице у дороги тихонько шелохнулись две тени, двигаясь рядом с поднимающимися на холм девушками.

К тому моменту как они преодолели половину крутого склона, Дженни уже надоело себя жалеть, и она прилагала поистине геркулесовы усилия, чтобы поднять свой упавший дух.

– Если подумать как следует, – медленно заговорила она, бросая взгляд на Бренну, – мне и в самом деле выпал шанс совершить великий и благородный поступок – выйти замуж за Макферсона ради спасения своего народа.

– Ты прямо как Жанна д’Арк, – с готовностью согласилась Бренна.

– Если не считать, что для этого я выхожу замуж за Эдрика Макферсона.

– И соглашаешься на худшую, чем у нее, участь, – ободряюще заключила Бренна.

Глаза Дженни заискрились от смеха при столь удручающем замечании, с восторгом высказанном ее рассудительной сестричкой.

Вдохновленная вернувшейся к Дженни способностью смеяться, Бренна принялась обдумывать, что еще может ее развеселить. Когда они приближались к вершине холма, отделенной от них густым леском, она вдруг спросила:

– Что хотел сказать батюшка, упомянув, что ты стала очень похожей на свою мать?

– Не знаю… – начала было Дженни, но ее отвлекло внезапное смутное ощущение, что в сгущающейся тьме за ними кто-то следит. Сделав несколько шагов в сторону, она устремила взгляд вниз к роднику и увидела, что деревенские жители разошлись по своим теплым домам. Поплотнее закутавшись в плащ, поежилась на пронзительном ветру и без особого воодушевления продолжала: – Мать аббатиса говорит, что вид у меня немножечко вызывающий и что, покинув аббатство, мне придется остерегаться мужчин.

– И что это все означает?

Дженни беззаботно пожала плечами:

– Не знаю.

Повернувшись и снова шагая вперед, Дженни вспомнила, что все еще держит в руках плат и накидку, и стала повязывать плат.

– А, на твой взгляд, как я выгляжу? – спросила она, с любопытством оглядываясь на Бренну. – Я два года не видела своего лица, только когда ловила в воде отражение. Я сильно переменилась?

– О да, – рассмеялась Бренна. – Теперь даже Александр не назвал бы тебя костлявой или дурнушкой и не сказал бы, что ты рыжая.

– Бренна! – перебила ее Дженни, пораженная собственным равнодушием. – Ты очень горюешь о гибели Александра? Он был твоим братом, и…

– Не говори больше об этом, – дрожащим голосом взмолилась Бренна. – Я заплакала, когда батюшка мне сообщил, но слезы быстро высохли, и я чувствую себя виноватой, потому что любила его не так, как должна была любить. Он был таким… злобным. Грешно плохо говорить о мертвых, но я до сих пор нахожу мало хорошего, что могла бы о нем сказать. – Голосок ее прервался, она запахнула плащ под сырым ветром, посылая Дженни во взгляде немую мольбу сменить тему.

– Ну тогда расскажи мне, как я выгляжу, – быстро нашлась Дженни, на мгновение крепко сжав сестру в объятиях.

Они остановились; путь им преграждала густая чаща, покрывавшая последний участок склона. Медленная задумчивая улыбка расплывалась на прекрасном лице Бренны, исследующей взглядом светло-карих глаз выразительное лицо Дженни, на котором царили огромные очи, чистые, как темно-голубой хрусталь, под изящно изогнутыми золотисто-коричневыми бровями.

– Ну ты… ты довольно хорошенькая!

– Отлично, но ты не замечаешь во мне ничего необычного? – допрашивала Дженни, думая о речах матушки Амброз, повязывая плат и прикалывая поверх него короткую шерстяную накидку. – Чего-нибудь, что заставило бы мужчин вести себя странно?

– Нет, – заявила Бренна, глядевшая на Дженни глазами юной невинной девушки, – ничего.

Мужчина ответил бы совсем иначе, ибо, хотя Дженнифер Меррик и не была хорошенькой в общепринятом значении слова, наружность ее одновременно поражала и манила. У нее был большой рот, призывающий к поцелуям, глаза как прозрачные сапфиры, ошеломляющие и влекущие, волосы, сияющие, как золотисто-рыжий атлас, и стройное чувственное тело, словно созданное для ласк.

– Глаза у тебя синие, – пришла на помощь Бренна, описывая ее, и Дженни фыркнула.

– Они были синими и два года назад, – заметила она.

Бренна попыталась было ответить, но готовые вылететь слова превратились в визг, оборванный мужской рукой, зажавшей ей рот, и кто-то поволок ее под густой покров леса.

Дженни пригнулась, инстинктивно ожидая нападения сзади, но слишком поздно. Ее сбили с ног и утащили в лес.

Похититель перебросил Бренну через седло, словно мешок с мукой; безвольно повисшие руки и ноги свидетельствовали, что она в обмороке. Но скрутить Дженни было не так-то легко. Когда безликий похититель взвалил ее на своего коня, она отпрянула в сторону, высвободилась, скатилась, упала в листья и грязь, поднялась на четвереньки под лошадиными копытами и вскочила на ноги. Он снова схватил ее, и Дженни, извиваясь в объятиях, вонзила ногти ему в лицо.

– Гнев Господень, – прошипел он, пытаясь поймать мельтешащие руки.

Дженни испустила леденящий кровь визг, в тот же момент изо всех сил пнула, нанеся мастерский удар в голень ногой, обутой в грубый черный башмак, который считался подобающей для послушниц обувью. Неизвестный зарычал от боли и на мгновение выпустил ее. Она метнулась прочь и даже успела пробежать несколько ярдов, но зацепилась ногой за толстый корень дерева и упала ничком, ударившись виском о камень.

– Дай мне веревку, – проговорил брат Волка, с мрачной ухмылкой оглядываясь на компаньона. Набросив на голову Дженни мягкий плащ, Стефан Уэстморленд обмотал им ее тело, привязав таким образом руки к туловищу, взял у сообщника веревку и надежно связал получившийся тюк посередине. Покончив с этим, он поднял свою живую ношу, забросил на коня – позорно, ягодицами кверху, – и вскочил в седло позади нее.

Глава 2

– Ройс не поверит в нашу удачу! – прокричал Стефан скачущему рядом всаднику, чья пленница тоже была связана и переброшена через седло. – Подумать только, чтобы девчонки Меррика остановились под тем деревом, готовенькие, словно спелые яблочки, которые только и надо что стряхнуть с ветки. Ну теперь нам нет надобности разведывать укрепления Меррика – он сдастся без боя.

Дженни была плотно замотана темной шерстяной тканью, голова ее билась о бок коня, цокот копыт болью отдавался в желудке, а при упоминании имени «Ройс» у нее кровь застыла в жилах. Ройс Уэстморленд, граф Клеймор. Волк. Ужасающие истории, которые она о нем слышала, уже не казались слишком преувеличенными. Их с Бренной похитили люди, не проявившие ни малейшего уважения к одеждам ордена Сент-Олбенс, которые носили девушки, к одеждам, свидетельствовавшим, что они послушницы – будущие монахини, еще не принявшие обета. «Что за нравы у мужчин, – в неистовстве поражалась Дженни, – поднявших руку на монахинь без зазрения совести, без страха перед возмездием, людским или Божьим! Ни один человек не решится на это. Только дьявол и его присные!»

– Эта, что у меня, в обмороке, точно мертвая, – сообщил Томас с гнусной ухмылкой. – Жаль, у нас не было времени отведать добычу, хотя, на мой вкус, я предпочел бы лакомый кусочек, завернутый в твою скатерку, Стефан.

– Твоя покрасивей из двух, – холодно отвечал Стефан, – и ты не отведаешь ни кусочка, пока Ройс не решит, чего сам пожелает сделать с ними обеими.

Почти задохнувшись от ужаса в своем чехле, Дженни издала короткий, бессмысленный, панический, протестующий крик, но никто его не услышал. Она обратилась к Богу, прося покарать похитителей смертью прямо в седлах, но Господь, кажется, тоже не внял, и кони тяжело скакали вперед без остановки. Она молилась, чтобы ей открылся какой-нибудь путь к спасению, однако голова ее была слишком занята судорожным, мучительным припоминанием жутких легенд о смертоносном Черном Волке: «Он держит пленников лишь для того, чтобы пытать их. Он хохочет, когда его жертвы визжат от боли. Он пьет их кровь…»

К горлу Дженни подступил комок, и она принялась заклинать уже не о побеге, ибо в душе знала, что побег невозможен. Вместо этого она молилась, чтобы поскорее пришла смерть и ей не довелось опозорить гордое имя семьи. В памяти всплыл голос отца, наставлявшего ее сводных братьев, когда они были совсем юными: «Будь на то воля Господня, чтоб вы погибли в руках врага, сделайте это храбро. Умирая, бейтесь как воины. Как Меррики! Умрите в бою…»

Слова эти торжественно гремели в ее сознании час за часом, снова и снова, и когда кони замедлили шаг и она безошибочно распознала далекий шум большого, полного мужчин лагеря, ярость стала преодолевать страх. Она подумала, что чересчур молода, чтобы умереть, и что это несправедливо! А теперь настал черед погибнуть и нежной Бренне, и это тоже случится по вине Дженни. Ей придется предстать перед милосердным Господом с таким грехом на совести. И все потому только, что по ее земле рыщет кровожадный великан-людоед, пожирая каждого на своем пути.

Лошади резко встали, и без того сильно бьющееся сердце ее заколотилось вдвое быстрее. Со всех сторон доносились звон металла о металл, топот солдат, а потом она услышала голоса пленников – мужчин, слезно моливших о пощаде:

– Сжалься, Волк… Смилуйся, Волк…

Жуткий хор превратился в вопль, а Дженни бесцеремонно стащили с коня.

– Ройс, – крикнул ее захватчик, – постой… мы тебе кое-что привезли!

Полностью ослепшую из-за накинутого на голову плаща Дженни, все еще со связанными руками, взвалили на плечо; до нее донесся вопль Бренны, выкрикивающей ее имя, и их потащили вперед.

– Смелей, Бренна! – прокричала Дженни, но плащ приглушил голос, и она знала, что перепуганная сестра не услышит ее.

Дженни резко опустили на землю, подтолкнули вперед. Ноги ее затекли, она пошатнулась и тяжело рухнула на колени. «Умри, как Меррик. Умри отважно. Умри в бою», – песней звучало в ее душе, пока она безуспешно пыталась подняться. Над ней впервые раздался голос Волка, и она поняла сразу, что это он. Голос был ошеломляющим, страстным, казалось, он шел прямо из преисподней.

– Что там? Надеюсь, какая-нибудь еда.

Веревка, связывающая руки, вдруг разом ослабла. Раздираемая демонами-близнецами – страхом и злостью, – Дженни неуклюже поднялась на ноги, размахивая запутавшимися в плаще руками, словно взбешенное привидение, пытающееся избавиться от савана. И в тот же миг, когда плащ упал, сжала кулачки, яростно бросилась на черного дьявола, на гигантскую, вздымающуюся перед ней тень и ударила в крепкую костистую челюсть.

Бренна лишилась чувств.

– Чудовище! – завопила Дженни. – Варвар! – И вновь замахнулась, но на сей раз кулак ее был пойман, ловко и больно стиснут, занесенная рука заломлена за голову. – Дьявол! – прокричала она, вывернулась и нанесла сильный удар в подбородок. – Сатанинское отродье! Похититель невинных…

– Да что ж это… – взревел Ройс Уэстморленд, схватил противницу за талию и оторвал от земли, держа в воздухе на расстоянии вытянутой руки. Это была ошибка. Нога, обутая в башмак, снова дернулась и угодила Ройсу прямехонько в пах, отчего он сложился едва ли не пополам.

– Ах сучка! – прогремел он, бросая ее от изумления, боли и злости; потом вцепился в шерстяную накидку, прихватив вместе с ней и прядь волос, запрокинул Дженни голову и прорычал: – Замри!

Казалось, сама природа ему повинуется – смолкли пронзительные крики пленников, стихло звяканье железа, и на огромной поляне воцарилась мертвая тишина. Сердце Дженни бешено стучало, кожу на голове саднило, она зажмурилась в ожидании удара могучего кулака, который ее, несомненно, убьет.

Но его не последовало.

Умирая отчасти от страха, отчасти от смертельного любопытства, она медленно открыла глаза и впервые по-настоящему увидела его лицо. Демонический призрак, чуть не заставил ее взвизгнуть от ужаса. Он был огромен. Чудовищен. Волосы у него были черные, и черный плащ жутко развевался позади от ветра, словно жил собственной жизнью. Отблески пламени плясали на смуглом ястребином лице, вспыхивали в странных глазах, отчего они сияли на изможденном бородатом лице, как серебряные монеты. Громадный богатырь с мускулистыми руками – Дженни хватило одного взгляда, чтобы понять, что он и вправду способен на любое приписываемое ему злодейство.

«Умри храбро! Умри быстро!»

Она крутнула головой и вцепилась зубами в мощное запястье.

Горящие глаза на мгновение расширились, потом взлетела рука и хлестнула ее по щеке с такой силой, что голова мотнулась в сторону. Дженни упала на четвереньки, инстинктивно свернулась клубком, ища спасения, крепко зажмурилась, ожидая смертоносного удара, который добьет ее, а страх, казалось, сочился изо всех пор ее трясущегося тела.

Голос гиганта звучал теперь еще ужаснее, ибо превратился в яростное шипение.

– На кой черт ты это сделал? – обрушился Ройс на младшего брата. – Разве у нас и без того мало трудностей? Люди голодны и измотаны, а ты привозишь двух женщин, чтобы сильней распалить недовольство!

Прежде чем брат успел заговорить, Ройс отвернулся, отдав краткий приказ другому мужчине оставить их, потом взгляд его упал на две ничком распростертые у его ног женские фигурки. По какой-то причине вид трясущейся девушки разъярил его больше, чем ее потерявшей сознание компаньонки.

– Вставай! – бросил он Дженни, подталкивая ее носком сапога. – Минуту назад ты была очень храброй! – Дженни медленно разогнулась и, уперевшись рукой в землю, с трудом встала на ноги, неуверенно пошатнулась, а Ройс вновь повернулся к брату: – Я жду ответа, Стефан!

– И я тебе отвечу, если ты прекратишь на меня рычать. Эти женщины…

– Это монахини! – воскликнул Ройс, внезапно наткнувшись глазами на тяжелое распятие, свисавшее на черном шнурке с шеи Дженни, и поднимая взгляд к перепачканному землей плату и сбившейся накидке. Открытие на мгновение почти оглушило его. – Гнев Господень, ты притащил сюда монахинь, чтобы попользоваться ими вместо шлюх?

– Монахинь? – задохнулся от изумления Стефан.

«Шлюх?!» – задохнулась от ярости Дженни. Нет, конечно же, он не может настолько погрязнуть в безбожных деяниях, чтобы отдать их вместо потаскух своим солдатам!

– Я бы убил тебя за это безумие, Стефан, и да поможет мне…

– Ты передумаешь, когда я расскажу тебе, кто они такие, – проговорил Стефан, отводя испуганные глаза от серых одежд и распятия на груди Дженни. – Та, что стоит пред тобой, дорогой брат, – объявил он, снова преисполняясь гордости, – леди Дженнифер, старшая и возлюбленная дочь лорда Меррика.

Ройс уставился на младшего брата, опустил руки, разжав кулаки, повернулся и принялся пристально вглядываться в грязное лицо Дженни:

– Либо тебя обдурили, Стефан, либо земля полнится фальшивыми слухами, ибо молва утверждает, что дочь Меррика редкостнейшая в стране красавица.

– Нет, не обдурили. Она в самом деле его дочь, я слышал из ее собственных уст.

Ухватив двумя пальцами трясущийся подбородок Дженни, Ройс изо всех сил пытался рассмотреть черты перепачканной физиономии, исследуя их при свете факелов, по мере чего брови его хмурились, а губы кривились в невеселой ухмылке.

– Кому только пришло в голову назвать тебя красавицей, – проговорил он с намеренной убийственной издевкой. – Шотландским сокровищем!

Он заметил, как от этих слов в ее глазах мелькнула вспышка гнева, она, вырываясь, дернула головой, но отважный поступок не тронул, а разозлил его. Все, что было связано с именем Меррика, приводило его в ярость, заставляло кипеть жаждой мести, и он обеими руками обхватил бледные, покрытые грязью щеки девушки, грубо дернул к себе ее голову и грозно потребовал:

– Отвечай!

Бренне в ее близком к истерике состоянии вдруг показалось, что Дженни каким-то образом приходится расплачиваться за вину, за которую по справедливости должна держать ответ она, Бренна, и, цепляясь за юбку сестры, девушка неуверенно поднялась на нетвердых ногах и прилепилась к Дженни сбоку всем телом словно сиамский близнец.

– Так называют не Дженни, – прохрипела она, уверенная, что длительное молчание сестры обязательно приведет к жестокому возмездию со стороны свирепого великана, стоящего перед ними. – Так… так называют меня.

– А ты кто такая, черт побери? – бешено спросил он.

– Она никто! – выпалила Дженни, нарушая восьмую заповедь[5] в надежде, что Бренну, возможно, освободят, если поверят, что она монахиня, а не Меррик. – Просто сестра Бренна из Белкиркского аббатства!

– Правда? – обратился Ройс к Бренне.

– Да! – крикнула Дженни.

– Нет, – слабо шепнула Бренна.

Сжав кулаки, Ройс Уэстморленд на миг закрыл глаза. После форсированного марша у него не осталось ни продовольствия, ни крыши над головой, ни терпения. А теперь еще это. Теперь он даже не может добиться толкового, честного ответа от двух перепуганных женщин. Он вдруг понял, до чего устал, до чего вымотался за три дня и три бессонные ночи, и повернул осунувшееся лицо с горящими глазами к Бренне.

– Если ты еще надеешься прожить хоть час, – произнес он, безошибочно догадавшись, что из сей парочки она скорее испугается и поэтому вряд ли сумеет пуститься на хитрость, – ты сейчас скажешь мне правду. – Острый взгляд впился в распахнутые от ужаса ореховые глаза Бренны и парализовал ее. – Ты дочь лорда Меррика или нет?

Бренна перевела дыхание, попробовала заговорить, но не могла вымолвить ни слова дрожащими губами. Чувствуя полное поражение, она наклонила голову и просто кивнула. Удовлетворенный Ройс метнул убийственный взгляд на чертову кошку в скромном монашеском одеянии и отвернулся, отдавая короткий приказ брату:

– Свяжи их и сунь в палатку. Поставь Арика на страже, чтобы уберег их от мужчин. Они обе нужны мне живыми для завтрашнего допроса.

«Они нужны мне живыми для завтрашнего допроса…» – эхом отдавалось в смятенном сознании Дженни, лежавшей связанной кожаным шнурком по рукам и ногам рядом с бедняжкой Бренной в палатке на земле и глядевшей в безоблачное, беззвездное небо через дыру в палаточном пологе. «Что за допрос задумал Волк?» – принялась она гадать, когда усталость пересилила наконец страх. Какие пытки применит он, чтобы добиться от них точных ответов, и какие ответы могут ему понадобиться? Она была уверена – завтра настанет последний день в их жизни.

– Дженни! – дрожащим голосом шепнула Бренна. – Ты ведь не думаешь, что он собирается завтра убить нас, правда?

– Нет, – соврала Дженни.

Глава 3

Лагерь Волка зашевелился и стал возвращаться к жизни еще прежде, чем на небе погасли последние звезды, но Дженни за всю ночь проспала не более часа. Дрожа под укрывавшим ее собственным тонким и легким плащом, она глядела в чернильно-синие небеса и попеременно то извинялась пред Господом за свои многочисленные прегрешения, то умоляла Его избавить бедняжку Бренну от неизбежных последствий своего же безумного решения прогуляться вчера в потемках на холм.

– Бренна, – прошептала она, когда шаги мужчин снаружи стали громче, свидетельствуя об окончательном пробуждении лагеря, – ты проснулась?

– Да.

– Когда Волк примется нас допрашивать, предоставь отвечать мне.

– Да, – вновь повторил ломкий голосок.

– Я точно не знаю, что он захочет выпытать, но это обязательно будет нечто, чего мы ему не должны говорить. Я, может, смогу догадаться, почему он задает тот или иной вопрос, и тогда соображу, как сбить его с толку.

Рассвет чуть окрасил небо в розоватый цвет. Пришли двое мужчин, развязали их, разрешили обеим на пару минут шмыгнуть по нужде в кусты на краю широкой поляны, потом Дженни снова связали, а Бренну повели на встречу с Волком.

– Постойте, – выдохнула Дженни, осознав их намерения, – прошу вас, возьмите меня. Моя сестра… м-м-м… больна.

Один из солдат, башнеподобный гигант более семи футов ростом, который не мог быть не кем иным, как легендарным колоссом по имени Арик, окинул ее убийственным взглядом и пошел прочь. Второй страж потащил бедняжку Бренну, и Дженни через откинутый полог палатки видела, какими похотливыми взглядами провожали сестру собравшиеся в лагере мужчины, когда она шла среди них со связанными за спиной руками.

Получасовое отсутствие Бренны показалось Дженни вечностью, но, к ее несказанному облегчению, Бренна вернулась без каких-либо следов физического насилия.

– С тобой все хорошо? – тревожно спросила Дженни после ухода стражника. – Он не причинил тебе зла, правда?

Бренна перевела дыхание, потрясла головой и тут же разразилась рыданиями.

– Нет… – истерически вскрикивала она, – только очень разгневался, потому что я… я никак не могла сдержать с-слезы.

Я так испугалась, Дженни, он такой огромный, такой злющий, и я никак не могла перестать п-плакать, а он еще б-больше злился…

– Успокойся, – утешила ее Дженни. – Все уже кончено, – солгала она и с унынием подумала, каким привычным и легким делом становится для нее ложь.

Стефан откинул полог палатки Ройса и вошел внутрь.

– Боже мой, да она красавица, – заметил он, имея в виду Бренну, которая только что удалилась. – Плохо только, что монахиня.

– Она не монахиня, – раздраженно бросил Ройс. – Она умудрилась между всхлипываниями и рыданиями разъяснить, что она послушница.

– Это еще что такое?

Ройс Уэстморленд был закаленным в битвах воином, личное знакомство которого с религиозными установлениями сводилось практически к нулю. С мальчишеских лет весь его мир составляла война, так что он перевел слезные разъяснения Бренны на знакомый и понятный воину язык:

– Похоже, послушник – это новобранец, еще не закончивший строевой подготовки и не присягнувший в вассальной верности своему сеньору.

– Ты веришь, что она говорит правду?

Ройс поморщился и отхлебнул эля.

– Она чересчур перепугана, чтобы врать. Кстати, и чтобы говорить тоже.

Стефан прищурился, выражая то ли подозрительность по отношению к девушке, то ли удивление неудачей брата, не сумевшего разузнать ничего полезного:

– И чересчур хороша, чтобы пожестче спрашивать?

Ройс метнул в него сардонический взгляд, но в голове его роились неотвязные мысли.

– Я хочу знать, хорошо ли укреплен замок Меррика и где лежат его земли – все, что мы сможем выведать, пойдет на пользу. Иначе тебе придется довести до конца путешествие в Меррик, которое ты начал вчера. – Он решительно грохнул кружкой о сооруженный из козел стол. – Приведи мне сестру, – приказал он со зловещей решимостью.

Бренна в ужасе вскинулась, когда гигант Арик вторгся в палатку, и земля словно задрожала под его шагами.

– Нет, пожалуйста… – отчаянно шепнула она, – не водите меня к нему…

Не обращая на Бренну никакого внимания, он остановился над Дженни, схватил ее за руку своей огромной лапищей и поставил на ноги. Слегка охваченная паникой, Дженни сообразила, что легенда не преувеличивала размеров боевого топора Арика – рукоять его в самом деле была толстой, как крепкий ствол дерева.

Волк беспокойно расхаживал по своей просторной палатке, но мгновенно замер, когда внутрь втолкнули Дженни, и принялся разглядывать девушку, гордо выпрямившуюся со связанными позади руками. Хотя она тщательно стерла с лица всякое выражение, Ройс с изумлением приметил скрытое в вызывающе устремленных на него синих глазах презрение. Презрение – и никаких признаков слез. Он вдруг припомнил, что ему доводилось слышать о старшей дочери Меррика. Младшую называли «шотландским сокровищем», но ходила молва, будто старшая – холодная гордячка, наследница столь богатая и родовитая, что ни один мужчина ее не достоин. А кроме того, намекали, что старшая – дурнушка, отвергшая единственное брачное предложение, которое смогла получить, и сосланная отцом в монастырь. Глядя на покрытое грязью лицо, нельзя было судить, уродлива она или нет, но он мог определенно сказать, что она не обладает ни ангельской красотой, ни ангельским характером своей сестры. Та девушка жалобно плакала – эта уставилась на него.

– Гнев Господень, вы правда сестры?

Подбородок ее вздернулся еще выше.

– Да.

– Поразительно, – насмешливо заметил он, с неожиданным любопытством уточнив: – Родные сестры? – И, встретив упрямое молчание, прикрикнул: – Отвечай!

Дженни, устрашенная гораздо сильнее, чем можно было бы утверждать по ее внешнему виду, вдруг засомневалась, собирается он пытать ее или предать смерти после безобидных расспросов о родственных связях.

– Сводная, – призналась она, а потом прилив дерзкой отваги пересилил страх: – Мне трудно сосредоточиться, пока у меня связаны руки. Это больно и совершенно не нужно.

– Правильно, – с нарочитой грубостью заметил он, вспоминая пинок в пах. – Тебе надо бы ноги связать.

Он произнес это с таким раздражением, что у нее дрогнули губы в удовлетворенной усмешке. Ройс не поверил своим глазам. Взрослые мужчины, воины трясутся в его присутствии, а эта молоденькая девчонка, высокомерно вскинув голову, поистине наслаждается, бросая ему вызов! Внезапно и любопытство, и терпение его испарились.

– Ну хватит любезничать, – резко сказал он и стал медленно приближаться к ней.

Дженни отступила на шаг, остановилась и принудила себя стоять на месте.

– Я хочу получить ответы на некоторые вопросы. Сколько вооруженных людей держит ваш отец в замке Меррик?

– Не знаю, – твердо отвечала Дженни, но тут же испортила столь эффектную сцену, опасливо сделав еще шаг назад.

– Ваш отец думает, что я собираюсь идти на него?

– Не знаю.

– Не испытывайте моего терпения, – предупредил он вкрадчиво и зловеще. – Или предпочитаете, чтобы я задавал вопросы вашей нежной малютке сестричке?

Угроза принесла желаемый результат; вызывающее выражение на ее лице сменилось отчаянием.

– Почему бы ему не думать, что вы собираетесь напасть на него? Об этом годами ходят слухи. А теперь у вас есть оправдание! Хотя я не считаю, что вы в нем нуждаетесь. – И Дженни, перепуганная сверх всякой меры, когда он вновь начал приближаться, завопила: – Ты зверь! Ты наслаждаешься, убивая невинных людей! – Он не стал отрицать сего заявления, и внутри у нее все сжалось.

– Ну раз ты так много знаешь, – проговорил он угрожающе мягким голосом, – может быть, скажешь мне: сколько вооруженных людей у твоего отца?

Дженни быстренько подсчитала, что должно бы остаться не менее пятисот.

– Двести, – брякнула она.

– Глупая, безрассудная дурочка! – прошипел Ройс, схватив ее за плечи и хорошенько встряхнув. – Я могу разорвать тебя пополам голыми руками, а ты мне все равно врешь!

– Чего вы от меня ждете? – воскликнула Дженни, дрожа всем телом, но по-прежнему сопротивляясь. – Чтобы я предала собственного отца?

– Прежде чем ты выйдешь из этой палатки, – пообещал он, – расскажешь мне все, что знаешь о его планах, добровольно или с небольшой помощью с моей стороны, которая тебя не обрадует.

– Не знаю я, сколько людей он собрал! – беспомощно вскрикнула Дженни и тут же выпалила: – Это правда! До вчерашнего дня отец не видел меня два года, да и прежде нечасто со мной разговаривал…

Ответ этот так удивил Ройса, что он вытаращил на нее глаза:

– Почему?

– Я… я рассердила его, – призналась она.

– Тут я его хорошо понимаю, – ворчливо проговорил он, считая ее самой несговорчивой особой женского пола, с какой когда-либо имел несчастье сталкиваться. И с удивлением отметил про себя самый манящий рот, какой он когда-либо видел, и, пожалуй, самые синие в мире глаза.

– Он с тобой не разговаривал, годами не обращал на тебя никакого внимания, а ты все же рискуешь собственной жизнью, защищая его от меня?

– Да.

– Почему?

Дженни могла дать на это несколько правдивых и безопасных ответов, но злость и боль лишили ее рассудка.

– Потому что, – дерзко отвечала она, – я презираю вас и презираю все, что с вами связано.

Ройс пристально смотрел на нее, испытывая нечто среднее между яростью, изумлением и восхищением безрассудной отвагой. Убить ее сразу означало лишиться возможности получить необходимые ему ответы. Растерявшись, он не знал, как с ней справиться, и, хотя шанс придушить ее прямо на месте выглядел в данный момент весьма привлекательным, об этом не могло быть и речи. В любом случае, держа в плену дочерей Меррика, можно надеяться, что Меррик сдастся, не вступая в сражение.

– Поди прочь, – коротко бросил он.

Не нуждаясь в особом приглашении, чтобы избавиться от его ненавистного присутствия, Дженни повернулась, бросилась из палатки, но остановилась перед опущенным пологом.

– Я сказал, убирайся! – угрожающе предупредил Ройс, и она обернулась:

– Я не желала бы ничего другого, только плохо умею просачиваться сквозь тряпки.

Не проронив ни слова, он подошел, приподнял полог и, застав ее врасплох, с убийственной издевкой отвесил низкий поклон:

– Ваш слуга, мадам. Если чем-нибудь могу помочь, чтобы сделать ваше пребывание среди нас приятным, надеюсь, вы без колебаний доведете это до моего сведения.

– Тогда развяжите мне руки, – велела Дженни, поразив его чрезвычайно.

– Нет, – отрезал Ройс. Полог упал, шлепнув ее по боку, и Дженни помчалась вперед, рассерженная и удивленная; испустила сдавленный крик, схваченная невидимой рукой, но то был просто один из десятка стражей, расставленных вокруг шатра Волка.

Когда Дженни вернулась к себе в палатку, Бренна изнемогала от страха и одиночества.

– Со мной все в полном порядке, уверяю тебя, – успокоила ее Дженни, неуклюже опускаясь на землю.

Глава 4

В долине, где был той ночью разбит лагерь воинов Волка, через равные промежутки времени вспыхивали огни. Стоя в проеме палатки со связанными за спиной руками, Дженни задумчиво наблюдала за разворачивающейся вокруг бурной деятельностью.

– Если мы собираемся бежать, Бренна… – начала она.

– Бежать? – задохнувшись, повторила сестра. – Пресвятая Матерь Божья, как же мы можем это сделать, Дженни?

– Пока точно не знаю, но мы это сделаем, и нам надо поторопиться. Солдаты за палаткой говорили, что нас используют, чтобы вынудить отца сдаться.

– И он согласится?

– Неизвестно. Было время – пока Александр не переехал в Меррик, – когда мои родичи скорее сложили бы оружие, чем позволили нанести мне вред. Теперь я для них ничего не значу.

Бренна слышала глухой голос сестры, и, хотя ей хотелось утешить Дженни, она знала, что Александр так восстановил членов клана Мерриков против их юной госпожи, что они о ней более не заботятся.

– Но тебя-то они любят, так что нелегко догадаться, какое примут решение и как повлияет на них отец. Если мы попытаемся бежать как можно скорее, то попадем в Меррик прежде, чем что-то произойдет.

Больше всего беспокоила Дженни обратная дорога в Меррик, которая по ее прикидкам должна занять отсюда два дня езды верхом. Каждый час, который придется провести в пути, будет полон риска; кругом рыщут бандиты, и даже честному человеку две одинокие женщины покажутся легкой добычей. Дороги просто опасны. Равно как и постоялые дворы. Единственное надежное укрытие можно найти в аббатствах и монастырях, где предпочитают останавливаться добропорядочные и уважаемые путники.

– Трудность в том, что у нас нет шансов бежать со связанными руками, – продолжала рассуждать вслух Дженни, оглядывая занятый делом лагерь. – Значит, нам надо либо уговорить их развязать нас, либо нырнуть в рощу во время обеда, когда мы не будем связаны. Но если мы так поступим, наше отсутствие обнаружат тотчас же, как придут забирать посуду, и мы не успеем далеко уйти. И все-таки, если на следующий день-другой нам выпадет только эта единственная возможность, скорее всего ей придется воспользоваться, – весело объявила она.

– А что мы будем делать, нырнув в рощу? – спросила Бренна, храбро подавляя страх при мысли оказаться одной ночью в лесу.

– Еще не знаю… наверно, спрячемся где-нибудь, пока они будут искать нас. Или изловчимся их провести, заставив подумать, что побежали не на север, а на восток.

Если удастся выкрасть у них пару коней, мы вернее опередим их, хотя спрятаться будет труднее. Фокус в том, чтобы найти способ и прятаться, и обгонять.

– Как же мы это сделаем? – спросила Бренна, сильно наморщив лоб и с трудом соображая.

– Не знаю, попробуем как-нибудь.

Погрузившись в раздумья, Дженни невидящими глазами глядела мимо высокого бородатого мужчины, который остановился поговорить с одним из рыцарей и внимательно присматривался к ней.

Замерцал огонь, явился охранник забрать тарелки и снова связать им руки, но ни у той, ни у другой не появилось приемлемого предложения, хотя они обсудили несколько самых причудливых и нелепых.

– Не можем же мы добровольно здесь оставаться в заложницах, чтобы он нами пользовался ради своей выгоды, – взорвалась Дженни, лежа ночью бок о бок с сестрой. – Мы должны бежать.

– Дженни, тебе приходило в голову, что он с нами сделает, когда… если, – быстро поправилась Бренна, – поймает?

– Я не думаю, что он нас убьет, – после минутного размышления заверила ее Дженни. – Ему наша смерть невыгодна. Отец потребует, чтобы ему нас показали, прежде чем согласится сдаться, и графу придется нас предъявить – целых и невредимых, – иначе батюшка разорвет его на куски, – объясняла она, решив, что лучше – не так страшно – именовать его графом Клеймором, а не Волком.

– Ты права, – согласилась Бренна и тут же заснула.

Минуло несколько часов, прежде чем Дженни смогла тоже погрузиться в сон, ибо, несмотря на показную уверенность и храбрость, она страшилась как никогда в жизни. Она боялась за Бренну, за себя, за свой клан и имела самое смутное представление о способах бегства.

Что до захватчика, он и правда скорее всего не убьет их, если поймает; у мужчин существуют другие способы поквитаться с беззащитными женщинами. Перед ее мысленным взором встало темное лицо, почти полностью скрытое двухнедельной порослью густой черной щетины; она содрогнулась при воспоминании о странных глазах, казавшихся прошлой ночью серебряными. Сегодня глаза его были сердито-серыми, цвета грозового неба, а на один краткий миг, когда он взглянул на ее губы, выражение в глубине глаз изменилось, и эта почти неуловимая перемена сделала его еще страшнее прежнего. «Просто черная борода, – подбадривала она себя, – придает ему столь пугающий вид, пряча черты лица. Без этой темной бороды он, несомненно, выглядит, как любой другой пожилой человек лет… тридцати пяти? Сорока?» Она слышала легенды о нем, будучи трех-, четырехлетним ребенком, значит, он в самом деле должен быть очень стар! Сообразив это, она почувствовала себя лучше. «Просто-напросто борода делает его таким грозным», – успокаивала она себя. Борода, и огромный рост, и сложение, и странные серебряные глаза.

Пришло утро, и она пробудилась, все еще не имея реально осуществимого плана, который удовлетворял бы необходимым требованиям – двигаться как можно быстрее, легко прятаться, не попасть в лапы к бандитам или в еще худшую переделку.

– Если бы только у нас была какая-нибудь мужская одежда, – не в первый раз повторяла Дженни, – мы гораздо успешней могли бы бежать и добраться до цели.

– Не можем же мы взять и попросить стражника отдать нам свою, – с отчаянием проговорила Бренна, миролюбивый характер которой тоже начал меняться под воздействием страха. – Ах, хотела бы я иметь с собой вышивание, – добавила она с прерывистым вздохом. – Я так нервничаю, что не в силах сидеть спокойно. Кроме того, мне обычно лучше всего думается с иглой в руках. Как ты полагаешь, наш страж раздобудет для меня иголку, если я хорошенько его попрошу?

– Едва ли, – с отсутствующим видом отвечала Дженни, теребя по привычке кромку платка и глядя на мужчин, латающих изорванную в боях одежду. – Если кому-то и требовалась иголка с ниткой, так именно этим солдатам. А потом, что ты собираешься шить… – Голос Дженни прервался, душа возликовала, и ей удалось стереть с лица радостную улыбку, лишь медленно оборачиваясь к Бренне.

– Бренна, – проговорила она с тщательно сохраняемым безразличием, – ты верно надумала попросить стражника раздобыть иголку с ниткой. Он кажется довольно приятным человеком, и я знаю, что ты ему нравишься. Почему бы тебе не подозвать его и не попросить принести нам две иголки?

Дженни ждала, пока Бренна подбиралась к пологу палатки и махала стражнику. Скоро она поведает сестре свой план, но не сейчас; лицо Бренны может выдать ее, если она попытается лгать.

– Это другой страж… Я его совсем не знаю, – расстроенно прошептала Бренна, когда мужчина приблизился. – Послать его привести доброго охранника?

– Обязательно, – усмехаясь, подтвердила Дженни.

Сэр Юстас рассматривал с Ройсом и Стефаном карты местности, когда стражник сообщил, что его спрашивает леди.

– Ее наглости нет предела! – отрывисто рявкнул Ройс, имея в виду Дженни. – Она уже гоняет стражников с поручениями, и, больше того, они бегают у нее на посылках! – Произнеся эту тираду, он коротко поинтересовался: – Я догадываюсь, тебя послала синеглазая с грязной физиономией?

Сэр Лайонел хмыкнул и покачал головой:

– Я видел два чистеньких личика, Ройс, а у той, что со мной говорила, глаза зеленоватые, а не синие.

– А, ясно, – саркастически произнес Ройс, – не Высокомерие, а Красота заставила тебя уйти с поста. Чего она хочет?

– Она не сказала. Говорит, что желает повидать Юстаса.

– Возвращайся на пост и стой там. Передай ей, пускай обождет, – бросил он.

– Ройс, это всего-навсего две беспомощные женщины, – напомнил рыцарь, – совсем молоденькие. А ты никому не доверяешь стеречь их, кроме Арика или одного из нас, – продолжал он, имея в виду рыцарей, составлявших отборную личную охрану Ройса и входивших в число доверенных его друзей. – Держишь связанными, под стражей, словно опасных мужчин, превосходящих нас силой и способных бежать.

– Я никому более не могу доверять этих женщин, – проговорил Ройс, машинально растирая шею, и внезапно сорвался с кресла. – Надоело мне в этой палатке. Пойду с вами погляжу, чего им надобно.

– И я тоже, – вызвался Стефан.

Дженни увидела, как приближается граф; длинные, не знающие устали ноги быстро несли его к их палатке, справа шагали два стража, слева – его брат.

– Ну? – буркнул Ройс, входя в палатку вместе с тремя мужчинами. – Что на сей раз? – обратился он к Дженни.

Бренна в панике заметалась, прижав руки к сердцу, с взволнованным невинным лицом, торопясь принять на себя вину за причиненное беспокойство.

– Я… это я его спрашивала, – она кивнула в сторону стража, – сэра Юстаса.

Испустив нетерпеливый вздох, Ройс оторвал глаза от Дженни и перевел их на ее глупенькую сестру:

– Может, потрудитесь объяснить мне, зачем?

– Да.

Ройс понял, что это, собственно, все, что она собиралась сказать.

– Прекрасно, так объясните.

– Я… мы… – Она бросила совершенно несчастный взгляд на Дженни и продолжала: – Мы… очень хотели бы получить иголки и нитки.

Ройс подозрительно окинул взглядом наиболее подходящую для измышления некоего способа употребления иголки с целью причинить ему физические страдания особу, но леди Дженнифер Меррик отвечала ему нынче смиренным взглядом и покорным выражением лица, и он ощутил непонятное разочарование столь скорым отказом ее от бравады.

– Иголки? – повторил он, нахмурившись.

– Да, – подтвердила Дженни, тщательно выверяя интонации, чтобы в голосе не прозвучало вызова, только тихая вежливость и покорность судьбе. – Дни тянутся долго, а нам нечем заняться. Сестра моя Бренна предложила проводить время за шитьем.

– За шитьем? – повторил Ройс, недовольный собой за то, что держит их связанными и под строгой охраной. Лайонел прав: Дженни просто юная бесшабашная, упрямая девчонка, у которой дерзости больше, чем здравого смысла. Он переоценил ее потому только, что никогда ни один пленник не осмеливался ударить его.

– Вы что, думаете, вам тут королевская мастерская? – буркнул он. – Нет у нас никаких этих… как их… – Он безуспешно припоминал названия всяческих хитроумных приспособлений, с которыми женщины при дворе ежедневно часами занимаются вязанием да вышивкой.

– Пяльцев для вышивания? – с готовностью подсказала Дженни.

– Боюсь, пяльцев для вышивания у нас не найдется.

– Тогда, может быть, небольшой станок для стежки? – добавила она, невинно тараща глаза и сдерживая смех.

– Нет!

– А есть ли хоть что-нибудь, над чем мы могли бы поработать иголкой с ниткой? – быстро продолжила Дженни, когда он отвернулся, собираясь выйти. – Мы с ума сходим, проводя день за днем в безделье. Нам не важно, что шить. У вас наверняка найдется что починить.

Он повернулся кругом, удивленный, обрадованный и сомневающийся.

– Вы вызываетесь заняться починкой?

Услышав от него такое предположение, Бренна явила собой картину потрясенной невинности, и Дженни попробовала ее скопировать:

– Ну… я об этом не думала…

– Починки тут хватит на год для сотни швей, – уверенно заявил Ройс, решив в тот же миг, что девушкам надо бы заработать свой хлеб и кров – какими бы они ни были, – и починка как раз будет справедливой формой оплаты. И, обратившись к Годфри, велел: – Позаботься об этом.

Бренна была чрезвычайно удивлена тем, что ее предложение привело в результате к их практическому вступлению во вражескую армию; Дженни предпринимала серьезные усилия прикинуться сокрушенной, но как только четверо мужчин оказались за пределами слышимости, она схватила сестру и бурно заключила в объятия.

– Мы только что преодолели два из трех препятствий на пути к бегству, – объявила она. – Руки наши не будут связаны, и мы получим возможность устроить маскарад, Бренна.

– Маскарад? – начала было Бренна, но Дженни не пришлось пояснять; глаза Бренны вспыхнули, и она тоже обняла сестру, тихонько смеясь. – Мужские одежды! – хихикала она. – И он сам их нам предложил!

Через час в их палатке громоздились две небольшие горы одежд и третья гора разорванных солдатских одеял и плащей. Одна куча платья принадлежала лично Ройсу и Стефану Уэстморлендам, другая – рыцарям Ройса, которые, как с облегчением обнаружила Дженни, имели размеры, колеблющиеся от средних до малых.

Дженни с Бренной заработались до поздней ночи, напрягая зрение в мерцающем свете. Они уже залатали одежды, которые выбрали для побега, и сунули с глаз подальше, теперь же усердно трудились над грудой, составлявшей собственность Ройса.

– Как ты думаешь, сколько сейчас времени? – спросила Дженни, тщательно зашивая наглухо рукав рубашки. Перед ней было множество других принадлежностей, претерпевших столь же вдохновенную творческую переделку, включая несколько пар штанов, искусно зауженных в колене, чтобы в них невозможно было просунуть ногу.

– Часов десять, не меньше, – ответила Бренна, перекусывая нитку. – Ты права, – улыбнулась она и развернула одну из рубах графа, на спине которой теперь красовались вышитые черными нитками череп над скрещенными костями, – он ничего не заметит, когда наденет.

Дженни расхохоталась, а Бренна вдруг погрузилась в раздумья.

– Я думаю о Макферсоне, – пояснила она, и Дженни прислушалась, ибо, когда Бренну не одолевал страх, она бывала поистине мудрой. – Мне кажется, после всего этого тебе не придется выходить замуж за Макферсона.

– Почему тебе так кажется?

– Потому что отец непременно уведомит короля Иакова – а возможно, и самого папу, – что нас похитили из аббатства, и это может вызвать такой скандал, что король Иаков пошлет в Меррик свое войско. Аббатство неприкосновенно, мы находились под его защитой. Тогда, раз король Иаков придет нам на помощь, мы не будем нуждаться в клане Макферсонов, правда?

Огонек надежды вспыхнул в глазах Дженни и тут же погас.

– По-моему, мы в тот момент не были на территории аббатства.

– Батюшке неизвестно об этом, и он предположит, что были. Полагаю, и все прочие в это поверят.

Удивленно нахмурившись, Ройс стоял возле своего шатра, обратив взор на палатку поменьше на краю лагеря, где содержались две пленницы. Юстас только что сменил Лайонела и заступил на пост.

Слабое мерцание свечи в щели меж пологом и землей дало Ройсу понять, что обе женщины еще бодрствуют. Теперь, в относительном спокойствии лунной ночи, он признался себе, что отчасти предлогом его нынешнего визита к ним был повышенный интерес. Услышав, что Дженни умылась, он почувствовал – нечего отрицать – любопытство и захотел посмотреть. А в данный момент обнаружил, что его до смешного интересует, какого цвета ее волосы. Судя по бровям вразлет, либо ореховые, либо каштановые, тогда как сестра ее определенно блондинка, но Бренна Меррик не занимала его.

Его занимала Дженнифер.

Она словно головоломка, кусочки которой открывались перед ним по одному, поочередно, и каждый следующий оказывался загадочнее предыдущего.

Она явно слышала легенды, приписывающие ему всевозможные злодейства, но не испытывала перед ним и половины того страха, какой сотрясает большинство мужчин. Это первый и самый интригующий фрагмент девушки-загадки. Отвага и бесстрашие.

Потом глаза – огромные, пленительные глаза глубокого и богатого синего цвета, напоминающие бархат. Удивительные глаза. Медоточивые и выразительные, с длинной бахромой ресниц. Именно из-за этих глаз он захотел посмотреть на ее лицо и, посмотрев, с трудом поверил молве, окрестившей ее дурнушкой.

Она не красавица в общепринятом смысле слова, и хорошенькой ее тоже не назовешь, но когда она посмотрела на него, он пережил настоящее потрясение. У нее оказались высокие, изящно вылепленные скулы, гладкая как алебастр кожа, тронутая бледно-розовым румянцем, небольшой нос. По контрасту с этими нежными, тонкими чертами маленький подбородок выражал каменное упрямство, и все-таки он готов поклясться, что при улыбке рядом с ним появились две крошечные ямочки.

Все это, вместе взятое, делало ее лицо интригующим и чарующим, решил он. Определенно чарующим. А ведь он еще не позволил себе вспомнить мягкие полные губы.

С трудом отогнав мысли о губах Дженнифер Меррик, он вскинул голову и вопросительно взглянул на Юстаса.

Поняв невысказанный вопрос, Юстас слегка повернулся, чтобы свет лагерного костра падал на его лицо, поднял правую руку, изображая деликатно зажатую двумя пальцами иголку, и принялся размахивать рукой, совершая размеренные волнообразные движения.

Девушки шьют. Ройс обнаружил, что сей факт с трудом поддается его пониманию, учитывая столь поздний час. Опыт общения с богатыми женщинами показывал, что они шьют всякие безделушки для членов семьи и для украшения дома, но оставляют починку слугам. Он мог предположить, безуспешно пытаясь распознать тень Дженни сквозь ткань палатки, что богатые женщины способны заняться шитьем для развлечения, когда им нечего делать. Но не так поздно и не при свечах.

«До чего же прилежны девушки Меррик, – думал он с оттенком насмешки и недоверия. – До чего мило с их стороны предложить похитителям помощь в починке одежды. До чего великодушно».

До чего невероятно.

Особенно в случае с леди Дженнифер Меррик, враждебность которой ему уже довелось испытать на собственной шкуре.

Размышляя подобным образом, Ройс зашагал вперед мимо утомленных, израненных в битвах солдат, которые спали на земле, завернувшись в плащи. Приближаясь к палатке пленниц, он внезапно был поражен очевидной причиной их неожиданного желания заполучить иголки и ножницы, проглотил проклятие и ускорил шаг. «Конечно, они перепортят сейчас все вещи!» – рассерженно сообразил он.

Бренна подавила крик удивления и ужаса при виде Волка, откинувшего полог палатки и нырнувшего внутрь, а Дженни просто вытаращила глаза, потом медленно поднялась на ноги с подозрительно любезным выражением на лице.

– Давайте посмотрим, что вы наработали, – рыкнул Волк, переводя взгляд с Бренны, в целях защиты прикрывшей руками горло, на Дженни. – Покажите-ка!

– С удовольствием, – притворно-невинно согласилась Дженни. – Я только что принялась вот за эту рубашку, – виляла она, осторожно отпихивая рубаху с зашитыми накрепко обшлагами, дотягиваясь до кучки одежды, предназначенной для маскарада, откуда вытащила для предъявления пару плотных шерстяных рейтуз и указала на аккуратно заштопанную спереди двухдюймовую прореху.

Совсем сбитый с толку, Ройс разглядывал почти неразличимые прочные ровные стежки. «Горделивая, высокомерная, недисциплинированная и своевольная, – признал он в душе, – но и чертовски умелая швея».

– Принимается, милорд? – допытывалась Дженни, слегка забавляясь. – Можно ли нам продолжать работу, сир?

Не будь она пленницей и надменной дочерью его врага, Ройс не поборол бы искушения схватить ее на руки и звонко расцеловать за столь необходимую помощь.

– Вы замечательно справились, – честно сказал он и собрался выйти, но обернулся, придержав откинутый полог рукой. – Мои воины мерзли бы в изорванных и негодных одеждах при надвигающихся холодах. Они будут рады узнать, что в заштопанном платье теперь можно хотя бы дождаться доставки зимней амуниции.

Дженни предвидела, что он догадается, какую опасность будут представлять они с Бренной, заполучив пару ножниц, и может явиться с проверкой, поэтому заранее приготовила штаны, чтоб отвести ему глаза. Только она не ожидала, что он отплатит ей честной похвалой, и теперь чувствовала себя немножко неловко, словно совершила предательство, когда в нем обнаружилась хоть какая-то капелька человечности.

Ройс вышел, и обе девушки повалились на кучу тряпья.

– О Господи, – угрюмо молвила Бренна, не сводя глаз с груды изрезанных на куски одеял в углу. – А я почему-то не думала о здешних мужчинах как… о людях.

Дженни отказалась признаться, что тоже не думала.

– Это наши враги, – напомнила она и сестре, и себе. – Наши враги, и враги батюшки, и враги короля Иакова. – Несмотря на столь уверенное заявление, Дженни, потянувшаяся было за ножницами, в нерешительности остановилась, но потом заставила себя взять их и стоически принялась кромсать следующий плащ, одновременно пытаясь избрать наилучший план бегства, намеченного на завтрашнее утро.

Долго еще после того как Бренна погрузилась в усталый сон, Дженни лежала, бодрствуя и обдумывая все, что может из этого выйти… или не выйти.

Глава 5

Иней, поблескивая, лежал на траве, освещенной первыми лучами восходящего солнца, и Дженни тихонько встала, стараясь не разбудить бедняжку Бренну раньше, чем следовало. Рассмотрев по порядку все варианты, она пришла к наилучшему из возможных и чувствовала почти полную уверенность в удачном побеге.

– Пора? – молвила Бренна сдавленным от страха шепотом, переворачиваясь на спину и видя Дженни, уже одетую в плотные шерстяные рейтузы, мужскую рубаху и короткую куртку – в наряд, который должен быть на них обеих под собственным платьем, когда страж поведет их в лесок и, как каждое утро, оставит на несколько минут в одиночестве по личным надобностям.

– Пора, – подтвердила Дженни с ободряющей улыбкой.

Бренна побледнела, но поднялась и принялась одеваться трясущимися руками.

– Если бы я не была такой трусихой, – шептала она, прижимая одну руку к бешено бьющемуся сердцу, а другую протягивая за кожаной курточкой.

– Ты не трусиха, – заверила ее Дженни, стараясь говорить потише, – просто чрезмерно и весьма преждевременно тревожишься о возможных последствиях любого своего поступка. По правде сказать, – добавила она, с готовностью помогая завязывать тесемки на вороте позаимствованной рубашки Бренны, – ты даже храбрее меня. Потому что, если бы я так боялась последствий, как ты, у меня никогда не хватило бы отваги осмелиться даже на самое невинное дело.

Неуверенная улыбка Бренны выразила молчаливую признательность за комплимент.

– Взяла шапочку?

Бренна кивнула, и Дженни тоже прихватила черную шапку, которую ей самой скоро предстояло надеть, чтобы скрыть длинные волосы, и, приподняв подол серого платья, сунула ее за пояс рейтуз. Солнце поднялось чуть выше, окрасив небо в водянистый серый цвет, пока девушки в широких одеяниях послушниц, скрывающих мужской наряд, дожидались появления гиганта, который должен был проводить их в лес.

Момент близился, и Дженни, понизив голос до шепота, в последний раз повторяла план, опасаясь, как бы Бренна с перепугу не позабыла, что должна делать:

– Помни, на счету каждая секунда, но нельзя двигаться слишком быстро, чтобы не привлечь внимания. Когда скинешь платье, хорошенько спрячь его под кустом. Главная наша надежда на то, что они будут разыскивать двух монахинь, а не двух парней. Если платья найдут, нас поймают, прежде чем успеем выбраться из лагеря.

Бренна кивнула, перевела дыхание, а Дженни продолжала:

– Когда избавимся от платьев, следи за мной и тихонечко пробирайся через кусты. Ни к чему больше не прислушивайся, ни на что больше не смотри. Обнаружив, что мы исчезли, они поднимут крик, но для нас это не имеет никакого значения, Бренна. Не бойся шума.

– Не буду, – пообещала Бренна, а глаза ее уже расширились от страха.

– Мы останемся в роще и проберемся вдоль южной границы лагеря к загону, где держат коней. Преследователям не придет в голову, что мы вернулись в лагерь, они станут искать нас в другой стороне – в глубине леса. Когда подойдем к загону, стой прямо за деревьями, а я приведу лошадей. Если повезет, сторож в загоне, кто бы он ни был, больше заинтересуется нашими поисками, чем лошадьми.

Бренна молча кивнула, а Дженни прикидывала, как бы получше преподнести оставшееся. Она знала: если их обнаружат, ей придется совершать отвлекающие маневры, чтобы Бренна могла успешно бежать в одиночку, но уговорить Бренну уйти без нее будет непросто. Наконец Дженни поспешно и тихо проговорила:

– Ну а теперь на случай, если мы вдруг расстанемся…

– Нет! – вскинулась Бренна. – Не расстанемся! Мы не можем расстаться!

– Слушай меня! – так сурово шепнула Дженни, что Бренна проглотила дальнейшие возражения. – Если мы вдруг расстанемся, ты должна знать весь план до конца, чтобы я могла… догнать тебя позже.

Бренна неохотно кивнула, и Дженни обеими руками схватила липкие от холодного пота пальцы сестры, крепко стиснула их, словно пытаясь перекачать в Бренну долю собственной храбрости.

– Север там, где высокий холм, за загоном с лошадьми. Знаешь, какой я имею в виду?

– Да.

– Хорошо. Когда я раздобуду коней и мы сядем верхом, надо оставаться в лесу и держать путь на север, пока не окажемся на вершине холма. Оттуда повернем на запад и спустимся вниз, но не будем выезжать из леса. Увидим дорогу и двинемся параллельно, лесом. Клеймор наверняка пошлет кого-нибудь осмотреть дороги, только они будут разыскивать двух монахинь из Белкиркского аббатства, а не пару юношей. Если нам выпадет счастье, встретим каких-нибудь путников и присоединимся к ним – еще лучше замаскируемся и обретем больше шансов на успех.

И еще одно, Бренна. Вдруг они нас заметят и начнут охоту, скачи как можно быстрее в том направлении, о котором я тебе только что рассказала, а я брошусь в другую сторону и уведу их от тебя. В этом случае оставайся в убежище сколько сможешь. До аббатства не больше пяти или шести часов; если меня схватят, ты должна ехать дальше без меня. Я не знаю, где мы сейчас находимся. Думаю, в Англии, рядом с границей. Езжай на северо-запад и, когда попадешь в деревню, спроси дорогу на Белкирк.

– Не могу же я просто бросить тебя, – тихонько плакала Бренна.

– Ты должна… чтобы привести мне на помощь отца и мужчин нашего клана.

Личико Бренны слегка просветлело, когда она поняла, что в конечном счете поможет Дженни, и сестра одарила ее бодрой улыбкой:

– Я совершенно уверена, в субботу мы вместе окажемся в замке Меррик.

– В замке Меррик? – выпалила Бренна. – Разве мы не останемся в аббатстве, послав кого-нибудь сообщить батюшке о происшедшем?

– Ты можешь остаться в аббатстве, если захочешь, а я попрошу матушку Амброз дать мне сопровождение и в тот же день или вечер отправлюсь домой. Отец думает, что мы тут в заложниках, и я должна сразу добраться до него, пока он не принял их условий. Кроме того, ему надо знать, сколько здесь человек, с каким оружием и все прочее, что известно только нам одним.

Бренна кивнула, но то были не все причины, по которым Дженни жаждала самолично явиться в замок Меррик, и обе они это знали. Дженни жаждала свершить нечто такое, что заставило бы отца и весь клан гордиться ею, и перед ней открывалась драгоценнейшая возможность. Когда это удастся – если это удастся, – она хочет быть там и прочесть все в их глазах.

Снаружи послышались шаги стража, и Дженни встала, изобразив на губах любезную и даже, пожалуй, примирительную улыбку. Бренна поднялась с таким видом, словно приготовилась взглянуть в лицо верной смерти.

– Доброе утро, – приветствовала Дженни сэра Годфри, сопровождающего их в лес. – Я, кажется, совсем не выспалась.

Сэр Годфри, мужчина лет тридцати, бросил на нее странный взгляд – определенно, подумала Дженни, по той причине, что ни разу еще не слышал от нее человеческого слова, и замерла, когда его хмурые глаза стали вроде бы шарить по платью, торчащему со всех сторон из-за надетой внизу мужской одежды.

– Вы мало спали, – заметил он, явно осведомленный об их полуночной портняжной работе.

Мокрая трава заглушала шаги; Дженни шла слева от него, с другого ее боку плелась Бренна.

Подавляя зевок, Дженни покосилась на сэра Годфри:

– Сестра моя очень слаба нынче утром, мы ведь так поздно легли. Было бы очень мило, если б вы дали нам несколько лишних минут, чтобы освежиться в ручье.

Обратив к ней бронзовое от солнца лицо, он посмотрел со смешанным выражением подозрительности и нерешительности, а потом согласно кивнул, разрешая:

– Пятнадцать минут, – и Дженни возликовала в душе, – но так, чтобы я видел голову хотя бы одной из вас.

Страж встал на посту у кромки леса, повернувшись к ним в профиль, и Дженни знала, что он не опустит глаз ниже их макушек. До сих пор ни один из охранников не проявлял похотливого побуждения подглядывать за полураздетыми девушками, за что она нынче была особенно признательна.

– Спокойно, – предупредила Дженни, увлекая Бренну прямо к ручью. Добравшись туда, она пошла вдоль бережка, продвинувшись так глубоко в лес, насколько могла отважиться, не дав сэру Годфри повода пускаться вдогонку, и остановилась под низкой веткой дерева, нависшей над кустами.

– Похоже, вода холодная, Бренна! – прокричала Дженни погромче, чтобы страж слышал и не считал нужным слишком пристально наблюдать. Продолжая высказываться, она, стоя под деревом, принялась аккуратно развязывать головную накидку и плат, кивком велев Бренне делать то же самое. Когда обе стащили коротенькие накидки, Дженни осторожно пригнулась, держа накидку над головой, как будто та все еще была надета, и ловко подцепила ее к ветке. Удовлетворенная, опустилась на четвереньки, поспешно подползла к Бренне, тоже поднявшей убор над головой, выдернула его из дрожащих пальцев сестры и как можно надежнее пристроила на кусте.

Через пару минут девушки сбросили платья, спрятали под кустом, навалив на серые одежды листья и хворост. В приступе вдохновения Дженни порылась в куче веток и платьев, выудила свой носовой платок, приложила палец к губам, подмигнула Бренне и, сгорбившись и припав к земле, шмыгнула в сторону, прокрадываясь ярдов на пятнадцать вниз по течению ручья в направлении, противоположном тому, куда они собирались бежать. Задержавшись ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы нацепить белый платок на колючий куст, словно он был обронен при побеге, она повернулась и бегом помчалась к Бренне.

– Это обманет их, и у нас будет больше времени, – пояснила она. Бренна качнула головой с сомнением и с надеждой, и обе девушки мгновение осматривали друг друга, проверяя, как они выглядят. Бренна протянула руку, натянула шапочку Дженни пониже на уши, заправив под нее прядь золотисто-рыжих волос, и кивнула.

С признательной и подбадривающей улыбкой Дженни схватила Бренну за руку и быстро потащила в лес, к северу, держась ближе к границам лагеря, моля Бога, чтобы Годфри отвел им, как обещал, полные четверть часа, а если можно, то и побольше.

Через несколько минут они оказались позади загона, где содержались лошади, присели в кустах на корточках, стараясь отдышаться.

– Сиди тут и не двигайся! – приказала Дженни, шаря глазами поблизости в поисках сторожа, который, по ее твердому убеждению, обязательно должен быть приставлен к боевым коням. И углядела его, спящего на земле в дальнем углу загона.

– Сторож спит на посту! – торжествующе прошептала она, оглядываясь на Бренну, и спокойно добавила: – Если проснется и поймает меня возле лошадей, действуй по плану, убегай быстрей. Поняла? Оставайся в лесу и держи путь вон на тот высокий холм позади нас.

Не дожидаясь ответа, она поползла вперед, помедлив на краю рощи и озираясь вокруг. Лагерь все еще наполовину спал, введенный в заблуждение пасмурным, серым утром, из-за которого час казался более ранним, чем был на самом деле. До лошадей уже можно было дотянуться рукой.

Спящий сторож лишь раз шевельнулся, когда Дженни тихонько поймала поводья двух норовистых коней и потянула их к ограждавшей загон веревке. Неловко встав на самые цыпочки, подняла веревку повыше, чтобы кони могли пройти, через недолгих две минуты передала одного Бренне, и они поспешно увлекли скакунов в лес, где стук копыт заглушал толстый слой вымокших туманным утром опавших листьев.

Дженни с трудом сдерживала победную улыбку; девушки подвели коней к поваленному дереву и, встав на ствол, взобрались на их широкие спины. Глухие тревожные крики донеслись сзади, когда они проделали уже добрую часть пути к высокому хребту.

В поднявшемся шуме не было надобности сохранять тишину, и под мужские возгласы они одновременно ударили коней в бока пятками и понеслись через заросли.

Обе были умелыми наездницами, и обе легко приспособились к скачке. Однако отсутствие седел несколько затрудняло езду – приходилось крепко сжимать колени, кони прибавляли ходу, и надо было изо всех сил цепляться за поводья, чтобы не погибнуть. Перед ними маячила высокая вершина, с другой стороны в свое время откроется дорога, потом аббатство и, наконец, замок Меррик. Они ненадолго остановились, Дженнифер смогла отдышаться, но в лес не проникал даже скудный солнечный свет, и она отказалась от отдыха, побуждаемая инстинктом мчаться дальше.

– Бренна, – с ухмылкой проговорила Дженни, поглаживая мощную атласную шею огромного черного боевого коня, на котором сидела, – вспомни-ка легенды про Волка, как там говорится про его скакуна? Дескать, зовут его Тор[6], и быстрей его нет на всей земле. И что он самый ловкий.

– Правда, – отвечала Бренна, слегка поеживаясь на холодной заре, когда кони двинулись через густой лес.

– И правда ведь, – продолжала Дженни, – говорят, что он черный как смертный грех, с одной только белой звездой во лбу вместо клейма?

– Правда.

– А нет ли у моего коня такой звезды?

Бренна оглянулась и кивнула.

– Бренна, – тихонько посмеиваясь, заключила Дженни, – я увела у Черного Волка могучего Тора!

Конь запрядал ушами, заслышав свое имя, и Бренна, позабыв тревоги, разразилась смехом.

– Ну конечно же, вот почему он был привязан и содержался отдельно от остальных, – весело добавила Дженни, окидывая взглядом знатока великолепное животное. – Теперь понятно и то, почему, выезжая из лагеря, он так опередил твоего, что мне пришлось его сдерживать. – Наклонившись, она вновь потрепала его по холке и прошептала: – Какой ты красавец, – не питая к коню никаких недобрых чувств – только к его бывшему владельцу.

– Ройс… – Годфри стоял в палатке Ройса, низкий голос его виновато охрип, краска стыда залила толстую загорелую шею. – Женщины… э-э-э… сбежали примерно три четверти часа назад… Арик, Юстас и Лайонел обыскивают лес.

Ройс замер, не дотянувшись рукой до рубахи, и уставился на самого хитрого и жестокого своего рыцаря с застывшим на лице почти комическим выражением недоверия.

– Женщины… что? – переспросил он, расплываясь в улыбке, в которой тревога смешивалась с просыпающимся раздражением. – Ты хочешь сказать, – уточнил он, сердито выхватывая рубашку из кучи починенного девушками прошлой ночью белья, – что позволил двум глупым девчонкам себя провести… – Сунул руку в рукав и с яростным недоумением уставился на обшлаг, не пропускавший кулак. Прошипев дикое проклятие, схватил другую рубаху, осмотрел рукав, убедился, что все в порядке, просунул руку, но рукав целиком отлетел и упорхнул в сторону словно по волшебству.

– Клянусь Богом, – выдавил он сквозь зубы, – дай мне только добраться до этой синеглазой ведьмы… – Отшвырнув рубаху, пошел к сундуку, вытащил новую, натянул, слишком взбешенный, чтобы закончить фразу. Привычным движением подхватив свой короткий меч, он застегнул перевязь и прошагал мимо Годфри, рявкнув: – Покажи мне, где ты их видел в последний раз.

– Там, в лесу, – пробормотал Годфри. – Ройс… – добавил он, подводя его к тому месту, где две накидки глупо болтались на ветках, – это… гм… не обязательно ведь сообщать обо всем этом другим, а?

Мимолетная улыбка сверкнула в глазах Ройса, бросившего на рослого мужчину косой взгляд и сразу сообразившего, что гордости Годфри нанесен тяжкий удар и что он надеется сохранить происшествие в тайне.

– Нет нужды поднимать тревогу, – проговорил Ройс, вышагивая на длинных ногах по берегу ручья и обшаривая глазами кусты и деревья. – Найти их не составит труда.

Часом позже он уже не испытывал такой уверенности, а изумление сменилось гневом. Эти женщины необходимы ему как заложницы. Они были ключиком, который откроет ворота замка Меррик, возможно, без кровопролития и без потери стоящих людей.

Пятеро мужчин прочесывали лес в восточном направлении, уверенные, что одна из девушек потеряла платок на бегу, но, не обнаружив никаких следов, Ройс пришел к заключению, что кому-то – нечего сомневаться, синеглазой ведьме! – в самом деле хватило ума прицепить тут белый лоскут в сознательной попытке сбить их с толку. Это нелепо… невероятно. И тем не менее очевидная истина.

Шагая между Годфри и полным презрения Ариком, Ройс прошел мимо двух серых накидок и со злостью сорвал их с ветки.

– Бейте тревогу, снарядите отряд, пусть обыщут каждый дюйм в этом лесу, – приказал он, минуя палатку девушек. – Не сомневаюсь, они прячутся в чаще. Лес густой, мы могли их не заметить.

Разбившись по двое, мужчины выстроились в ряд, держась друг от друга на расстоянии вытянутой руки, и принялись прочесывать лес, начав от ручья и медленно продвигаясь вперед, заглядывая под каждый куст и упавший ствол. Истекшие минуты сложились в час, потом в два, наконец, настал полдень.

Стоя на берегу ручья, Ройс присматривался к густо поросшим деревьями холмам на севере, и лицо его с каждой минутой становилось суровее и резче. Поднялся ветер, небо стало свинцово-серым.

К нему подошел Стефан, только что вернувшийся с охоты, куда отправился вчера вечером.

– Я слышал, женщины утром сбежали, – сказал он, озабоченно прослеживая взгляд Ройса, направленный на самый высокий холм на севере. – По-твоему, они в самом деле взбираются на хребет?

– Им не хватило бы времени добраться туда пешком, – отвечал Ройс охрипшим от злости голосом. – На случай, если они пошли дальним путем, огибая его, я направил людей обыскать дорогу. Расспрашивали всех прохожих, но никто не видел двух молодых женщин. Местный житель приметил двух парней, скакавших к холмам верхом, вот и все. Где б они ни были, непременно собьются с пути, если идут к хребту: солнца почти нет, оно компасом не послужит. Во-вторых, они не знают, где находятся, а стало быть, и не ведают, куда направляться.

Стефан молчал, обыскивая взглядом далекие холмы, потом резко обернулся к Ройсу:

– А я, въезжая сейчас в лагерь, подумал было, что ты сам решил прошлым вечером отправиться на охоту.

– Почему? – коротко поинтересовался Ройс.

Стефан поколебался, зная, что Ройс ценит своего могучего черного боевого коня выше многих людей за необычайную храбрость и верность. Собственно говоря, подвиги Тора на турнирах и на полях сражений были не менее легендарными, чем деяния его хозяина. Одна известная придворная дама призналась как-то своим друзьям, что выкажи ей Ройс Уэстморленд хоть половину любви, которую питал к своей чертовой лошади, она считала бы себя счастливейшей из смертных. А Ройс отвечал с присущим ему ядовитым сарказмом, что, если бы леди хоть наполовину обладала верностью и сердцем его коня, он бы женился на ней.

Во всей армии короля Генриха не нашлось бы человека, дерзнувшего вывести из загона коня Ройса и ускакать на нем. Это значило, что осмелился кто-то другой.

– Ройс…

Ройс оглянулся, уловив нотку нерешительности в голосе брата, но взгляд его вдруг упал на неестественно высоченную кучу листьев и хвороста под кустом. Некое шестое чувство заставило его копнуть кучу носком сапога, и он увидел и безошибочно распознал темно-серый цвет монашеских одеяний. Наклонился, вытащил платья, и как раз в этот миг Стефан добавил:

– Тора нет среди других коней. Девчонки, наверно, забрали его, а сторож ничего не заметил.

Ройс медленно выпрямился, стиснул зубы, глядя на брошенную одежду, и проговорил звонким от ярости голосом:

– Мы ищем двух пеших монахинь. А надо искать двух невысоких мужчин верхом на моем коне.

Глухо выругался, повернулся на каблуках и направился к лошадиному загону. Проходя мимо палатки девушек, резким жестом, полным злости и отвращения, швырнул платья в открытый проем и кинулся бегом, а Стефан следовал за ним по пятам.

Сторож, стоявший на посту у большого загона, отсалютовал своему сеньору и отшатнулся в тревоге, когда Волк бросился на него, вцепился в грудь, оторвал от земли.

– Кто был на посту нынче на заре?

– Я… я, милорд.

– Ты оставлял пост?

– Нет… нет, милорд! – вскрикнул он, зная, что в королевской армии это карается смертью.

Ройс с омерзением отшвырнул его прочь. Через несколько минут отряд из двенадцати человек во главе с Ройсом и Стефаном мчался вниз по дороге, держа путь на север. Добравшись до крутых холмов, лежащих меж лагерем и северной тропкой, Ройс резко выпрямился в седле, чтобы отдать распоряжения. Предположив, что женщин не подстерегла никакая случайность и они не сбились с пути, Ройс мог с уверенностью сказать, что они уже преодолели холмы и поднимаются на следующую гряду. И все-таки он послал четверых мужчин с наставлением прочесать эти холмы вдоль и поперек.

Оставшись со Стефаном, Ариком и еще пятью всадниками, Ройс пришпорил своего мерина и полетел вниз по дороге. Через два часа они, обогнув холм, выехали на северный тракт. С развилки один проселок уходил на северо-восток, другой поворачивал к северо-западу. Ройс подал знак спутникам остановиться и принялся размышлять, какой путь могли выбрать женщины. Если б им недостало присутствия духа оставить в лесу тот треклятый платок, чтобы направить преследователей по ложному следу, он ринулся бы вместе со всеми помощниками к северо-западу. Но теперь невозможно отбрасывать вариант, что они нарочно отправились по той дороге, где потратят лишних полдня, совершая обходной маневр. Ройс знал: это будет стоить им времени, но принесет выигрыш в безопасности. И все-таки сомневался, что им известно, какой путь приведет их назад к дому. Он глянул на небо – оставалось всего около двух светлых часов. На северо-западе проселок вел через холмы. Кратчайшим путем они поедут ночью, но это будет опасно. Две женщины, испуганные и беззащитные, пусть даже переодетые мужчинами, безусловно, предпочтут более безопасный и легкий маршрут, хоть он и длиннее. Приняв решение, Ройс отправил с Ариком остальных осмотреть двадцатимильный отрезок той дороги, что уходила в холмы.

С другой стороны, сердито рассуждал Ройс, поворачивая собственного коня на северо-западную развилку и делая знак Стефану следовать за ним, своевольной и избалованной синеглазой ведьме хватит духу пуститься ночью кратчайшим путем в одиночку. Она способна на все, эта девчонка, думал он с разгорающимся гневом, припоминая, как вежливо благодарил ее за помощь вчерашней ночью и какой мед источала она, принимая его похвалу. Ей неведом страх. Пока неведом. Но, оказавшись в его руках, она поймет, что это значит. Она научится бояться его, Ройса.

Радостно мыча про себя какой-то мотив, Дженни подбросила побольше веток в аккуратный походный костер, который соорудила с помощью кремня, выданного ей вчера для зажигания свечи, когда она занималась починкой одежды. Где-то в глухой чаще жутко завыл на восходящую луну неизвестный зверь, и Дженни решительнее запела без слов, скрывая инстинктивную дрожь от мрачных предчувствий под широкой и бодрой улыбкой, предназначенной для успокоения бедняжки Бренны. Угроза дождя миновала, черное беззвездное небо осветилось круглой золотой луной, за что Дженни была глубоко признательна. Дождь сейчас нужен ей меньше всего на свете.

Снова взвыл зверь, и Бренна поплотнее стянула на плечах лошадиную попону.

– Дженни, – шепнула она, не сводя с сестры доверчивых глаз, – кто это там воет? Неужто я верно догадываюсь? – И, словно не в силах произнести вслух, она беззвучно изобразила побелевшими губами слово «волк».

– Ты говоришь про сову, которую мы только что слышали? – улыбаясь, выкрутилась она.

– Это была не сова, – возразила Бренна, и Дженни тревожно нахмурилась, услышав страшный пронзительный кашель, от которого задохнулась сестра. Легочный недуг, почти постоянно терзавший Бренну в детстве, сегодня вернулся, осложненный сыростью, холодом и страхом.

– Даже если это была не сова, – мягко проговорила Дженни, – ни один хищник близко не подойдет к такому огню, это я точно знаю.

В данный момент опасность, которой грозил ярко пылавший костер, беспокоила Дженни нисколько не меньше волков. Даже слабый огонь в лесной чаще виден на большом расстоянии, и хотя они были за несколько сотен ярдов от дороги, она не могла сдержать дрожь при мысли, что преследователи все еще ищут их.

Пытаясь отвлечься от тревог, она подтянула колени к груди, оперлась на них подбородком и кивнула на Тора:

– Ты когда-нибудь в жизни видела такое великолепное животное? Я сначала думала, что он сбросит меня нынче утром, когда забралась на него верхом, а потом он будто понял, как нужен нам, и смирился. И весь сегодняшний день – как странно! – словно знал, чего я от него хочу, и мне даже не приходилось погонять или направлять его. Воображаю радость батюшки, когда мы вернемся, не только вырвавшись из самой пасти Волка, но и с его конем в придачу!

– Ты не можешь наверняка утверждать, что это его конь, – заметила Бренна, которую, судя по виду, охватывали запоздалые размышления о разумности кражи столь ценного и пользующегося такой славой скакуна.

– Ну конечно, его! – с гордостью заявила Дженни. – Он точно такой, как поют менестрели в своих песнях. Кроме того, он оглядывается на меня, когда я зову его. – В качестве доказательства она тихонько произнесла его кличку, и конь поднял прекрасную голову, посмотрев на нее умными человеческими глазами. – Это он! – торжествующе заключила Дженни, но Бренна казалась испуганной.

– Дженни, – прошептала она, грустно глядя огромными золотисто-карими глазами на бравую, решительную улыбку сестры. – Как ты думаешь, почему ты такая отважная, а я нет?

– Потому что, – фыркнула Дженни, – Господь наш справедлив и, раз вся краса досталась тебе, пожелал и меня наградить чем-нибудь для равновесия.

– О, только… – Бренна вдруг смолкла, а огромный вороной конь неожиданно громко заржал в ночи.

Вскочив на ноги, Дженни бросилась к Тору, зажала рукой его ноздри, заглушая ржание.

– Бренна, быстро гаси костер! Накрой одеялом!

Сердце ее грохотало в ушах, и Дженни склонила голову набок, прислушиваясь к топоту всадников и чувствуя их приближение.

– Слушай меня, – торопливо зашептала она. – Как только я сяду на Тора, отвяжи свою лошадь, пусти в лес в том направлении, потом беги сюда и спрячься под этим поваленным деревом. Не вылезай, не произноси ни звука, пока я не вернусь.

Продолжая говорить, Дженни влезла на поваленный ствол и взобралась на спину Тора.

– Я собираюсь вывести Тора на дорогу и пустить его вверх вон на тот склон. Если этот проклятый граф там, он кинется за мной вдогонку. И, Бренна, – задыхаясь, добавила она, уже разворачивая Тора, – вдруг он поймает меня и я не вернусь, иди в аббатство и следуй нашему плану – пришли батюшку мне на выручку.

– Но… – прошептала Бренна, дрожа от страха.

– Сделай это! Прошу тебя! – крикнула Дженни и послала коня через густые заросли, нарочно производя как можно больше шуму, чтобы увести погоню от Бренны.

– Гляди! – крикнул Ройс Стефану, указывая на темное пятнышко, мчащееся к высокому хребту, и они, пришпорив лошадей, погнали их рысью за всадником. Проезжая мимо того места, рядом с которым девушки расположились на отдых, и безошибочно почуяв запах недавно потушенного костра, Ройс со Стефаном резко затормозили.

– Обыщи все вокруг костра! – прокричал Ройс, снова пришпоривая мерина. – Может, найдешь младшую!

«Черт возьми, она умеет скакать верхом!» – почти в восхищении выдохнул Ройс, не сводя глаз с маленькой фигурки, пригнувшейся к шее Тора и безуспешно пытавшейся сохранять между собой и преследователем дистанцию в триста ярдов. Он инстинктивно чувствовал, что гонится за Дженни, а не за ее робкой сестрицей, знал так же точно, как признал в коне Тора. Тор честно мчался изо всех сил, но даже скорости черного скакуна не хватало, чтоб наверстать время, потерянное в тот момент, когда Дженни не позволила ему взять на скаку высокое препятствие и вместо этого пустила в обход.

Ройс, сокративший расстояние до пятидесяти ярдов, быстро нагонял и вдруг увидел, как Тор неожиданно отпрянул с тропинки в сторону, отказавшись прыгать через упавшее дерево – верный знак, что конь чует опасность и не желает подвергать ей себя и своего седока. Тревожный, испуганный вопль вырвался из груди Ройса, когда он вгляделся во тьму и понял, что там, впереди, за упавшим стволом, только крутой обрыв и дрожащий воздух.

– Нет, Дженнифер! – крикнул он, но она не послушалась предупреждения.

Испуганная до полусмерти девушка вновь развернула коня, заставила его попятиться и пришпорила.

– Пошел! – провизжала она, и, секунду поколебавшись, гигантское животное взлетело в мощном прыжке. Человеческий вопль разорвал ночь почти в тот же момент, как Дженни, потеряв равновесие, соскользнула с прыгающего скакуна, на нескончаемое мгновение повисла, вцепившись в густую гриву, а потом с шумом рухнула в крону поваленного дерева. Следом раздалось страшное ржание коня, падающего с обрыва навстречу смерти.

Дженни, пошатываясь, выбиралась из веток. Ройс спрыгнул с лошади и метнулся к краю обрыва. Она откинула волосы с глаз и сообразила, что в нескольких шагах впереди нее нет ничего, одна чернота; перевела взгляд на преследователя, неотрывно глядевшего вниз, крепко сжав окаменевшие челюсти. Девушка была так взволнована и сбита с толку, что нисколько не протестовала, когда он больно схватил ее за руку и потащил за собой, спускаясь в провал.

Сначала Дженни не понимала, что он задумал, потом в голове у нее несколько просветлело. Тор! Она поняла, что он ищет коня, и взмолилась, чтобы удивительное существо каким-нибудь чудом не пострадало. Она заметила его в тот же миг, что и Ройс, – неподвижную черную громаду, лежащую всего в нескольких ярдах от валуна, сломавшего ему хребет.

Ройс отшвырнул ее руку, и Дженни просто застыла на месте, оцепенев от жалости и раскаяния при виде прекрасного, безнадежно загубленного ею создания. Словно во сне она наблюдала, как самый жестокий английский рыцарь опускается на одно колено подле своего мертвого скакуна, медленно гладит блестящую вороную шкуру и голосом, полным боли, произносит слова, которых она не расслышала.

Глаза ее затуманились, а когда Ройс встал и повернулся к ней, на девушку вдобавок к печали нахлынула паника. Инстинкт приказал ей бежать, она развернулась и кинулась прочь, да не успела. Он схватил ее за волосы, рванул, обращая к себе лицом, жестко впившись пальцами в кожу на голове.

– Прокляни тебя Бог! – дико выкрикнул он, и сверкающие глаза его налились гневом. – Конь, которого ты сейчас погубила, был верней и отважней многих мужчин! Черт возьми, в нем было столько благородства, что он позволил тебе обречь его на смерть!

Огорчение и страх отражались на побелевшем лице Дженни, но не смягчали захватчика, больно дергающего ее за волосы, запрокидывая голову назад.

– Он знал, что за деревом пустота, и предупредил тебя, а ты послала его на гибель!

И, словно не в силах больше ручаться за себя, он отшвырнул ее, поймал за рукав и тяжело поволок за собой, выбираясь из пропасти. Дженни осенило: он так настоятельно увлек ее вниз, несомненно, затем, чтобы не дать ей увести и другую лошадь. В тот момент она была настолько ошеломлена, что ей не пришло бы и в голову так рисковать, даже если бы и представилась малейшая возможность. Однако теперь она собралась с мыслями, и когда он взвалил ее поперек седла и занес ногу в стремя, Дженни внезапно хлестнула поводьями, умудрившись вырвать их у него из рук. Но граф без усилий уселся в седло пустившегося вскачь мерина и придавил рукой грудь Дженни, едва не придушив ее.

– Еще одна выходка, – прошипел он ей в ухо с такой непомерной злобой, что она съежилась, – и я заставлю тебя жалеть об этом всю жизнь! Ты меня поняла? – Он подчеркнул вопрос, резко усилив голос.

– Да! – выдохнула Дженни, и он медленно отпустил сдавившую грудную клетку руку.

Скорчившись под упавшим деревом, где ей велела сидеть Дженни, Бренна следила, как Стефан Уэстморленд возвращается на поляну, ведя в поводу ее коня. Из укрытия ей были видны только лошадиные копыта, земля и, после того как он спешился, мужские лодыжки. Надо бы бежать поглубже в чащу, отчаянно думала Бренна, да там можно заблудиться. Кроме того, Дженни наказывала оставаться на месте, а в подобных авантюрах Бренна верно и безупречно следовала ее приказам.

Ноги приблизились, остановились у кострища, носком сапога пнули потухшие головешки, и Бренна инстинктивно почувствовала взгляд, исследующий темные заросли кустов, где она спряталась. Незнакомец медленно двинулся по направлению к ней, грудь ее взволнованно заколыхалась от страха, легким недоставало воздуха. Зажав рот руками, она старалась сдержать одолевавший ее приступ кашля и, застыв от ужаса, уставилась на кончики сапог в нескольких дюймах перед собой.

– Ну хорошо, – прогудел на небольшой полянке низкий голос, – вылезайте оттуда, мисс. Вы устроили нам славную гонку, только охота закончена.

Надеясь, что это уловка и в действительности он не уверен, что она тут, Бренна вжалась поглубже в укрытие.

– Ну что ж, – вздохнул он, – наверно, мне самому придется туда лезть и вытаскивать вас. – Он резко нагнулся, и через мгновение сквозь ветви просунулась большая рука, пошарила по сторонам, наткнувшись наконец на грудь Бренны.

Испуганный, протестующий вопль замер у нее в горле, ладонь разжалась и вновь медленно сжалась, словно он пробовал определить на ощупь, что именно изловил. Догадавшись, ошеломленно отдернул руку, потом снова просунул, схватил Бренну за локоть и выволок наружу.

– Так, так, так, – без улыбки проговорил Стефан. – Похоже, я выудил лесную фею.

У Бренны не хватило смелости стукнуть его или куснуть, как поступила Дженни с его братом, но хватило решимости бросить сердитый взгляд, пока он взваливал ее на коня и садился сам, удерживая одной рукой поводья ее скакуна.

Выезжая из лесу на дорогу, Бренна прошептала молитву, чтоб Дженни удалось уйти, потом приподнялась, устремив взгляд вверх по тракту к хребту, и сердце ее замерло при виде приближающейся Дженни, переброшенной через седло восседающего верхом Черного Волка. Стефан перевел своего коня на шаг рядом с братом.

– Где Тор? – спросил он, и удрученный вид Ройса ответил на вопрос раньше, чем тот произнес:

– Мертв.

Ройс ехал молча, стиснув губы, наливаясь злобой с каждой проходившей минутой. Кроме глубокого чувства утраты, переживаемого из-за Тора, он к тому же устал, проголодался, совершенно взбесился, и все потому, что одна молоденькая девчонка (он совершенно справедливо считал Бренну ни в чем не повинной) с рыжими волосами (теперь ему это было известно) умудрилась одурачить проницательного, опытного охранника, переполошила пол-армии и заставила его провести целые сутки в погоне за ней. Но больше всего его злили ее несгибаемая воля, гордая осанка и вызывающие манеры. Она вела себя как избалованный ребенок, который, упав и заплакав, не признается, что сам виноват.

Они въехали в лагерь, и головы всех присутствующих повернулись в их сторону, на лицах появилось облегчение, но солдатам хватило ума не радоваться. То, что двум пленникам удалось бежать, было поводом в первую очередь для стыда, а не для радости, но то, что эти два пленника оказались женщинами, было немыслимо. Оскорбительно.

Ройс со Стефаном подъехали к загону. Ройс спешился и бесцеремонно сдернул Дженни с седла. Она повернулась, направляясь к своей палатке, и вскрикнула от боли и удивления, когда Ройс потянул ее назад.

– Я хочу знать, как вы увели лошадей из загона и почему сторож вас не заметил.

Все находившиеся в пределах слышимости одновременно насторожились и оглянулись на Дженни, ожидая ответа. До тех пор они словно не замечали ее, точно она была невидимкой, но сейчас девушка чувствовала себя неловко под быстрыми пристальными взглядами.

– Отвечайте!

– Мне нечего было таиться, – проговорила Дженни с достоинством и сдержанностью. – Ваш сторож спал.

В сердитых глазах Ройса промелькнуло болезненное недоверие, но лицо его оставалось бесстрастным, и он коротко кивнул Арику. Белокурый гигант с боевым топором в руке шагнул вперед, пробираясь через толпу мужчин к отпирающемуся сторожу. Дженни наблюдала за разворачивающейся картиной, гадая, что ждет беднягу. Несомненно, он будет наказан за пренебрежение своими обязанностями, но наказание, наверно, не будет чрезмерно жестоким. Или будет? Ей не довелось выяснить это: Ройс рванул ее за руку и потащил за собой.

Он вел ее через весь лагерь, и Дженни видела полные вражды и гнева взгляды, которые бросал на нее каждый встречный солдат и рыцарь. Она всех их выставила дураками, сбежав и сбив со следа. Теперь они ненавидят ее за это, и ненависть их так сильна, что обжигает кожу. Кажется, даже граф злится больше прежнего, думала Дженни, ускоряя шаг, пускаясь почти бегом, чтобы поспеть за ним, пока он не выдернул ей руку из сустава.

Размышления о причинах его злости внезапно уступили место более важному соображению – Ройс Уэстморленд вел ее в свою палатку, а не в ее собственную.

– Я туда не пойду! – крикнула она и отшатнулась.

Бормоча проклятия, граф наклонился и взвалил ее на плечо, как мешок с мукой, ягодицами вверх; длинные волосы Дженни свисали ему до колен. Непристойные смешки и довольные возгласы мужчин, ставших свидетелями ее публичного унижения, прокатились по всей поляне, и Дженни едва не лишилась рассудка от ярости и оскорбленной гордости.

В палатке он сбросил ее на пол, на груду меховых шкур, и встал, наблюдая, как Дженни, с трудом выкарабкиваясь, садится, потом поднимается на ноги, поглядывая на него словно маленький, загнанный в угол зверек.

– Если вы обесчестите меня, клянусь, я убью вас! – прокричала она, внутренне сжимаясь от гнева, превратившего его лицо в сталь, а глаза – в сверкающие серебряные бляшки.

– Обесчещу вас? – с едким презрением переспросил он. – Плотская страсть – самое последнее желание, которое вы сейчас способны во мне пробудить. Вы останетесь в этой палатке потому, что она усиленно охраняется, а я более не намерен утруждать своих воинов поисками вас. Кроме того, теперь вы в центре лагеря, и если решите бежать, мои люди вас схватят. Ясно?

Она метнула на него сердитый взгляд, храня каменное молчание, и упрямый отказ подчиниться его воле еще больше взбесил Ройса. Сжав кулаки, он подавил злость и продолжал:

– Если вы совершите еще один акт непослушания по отношению ко мне или кому-либо другому в этом лагере, я самолично превращу ваше существование в истинный ад. Вы меня поняли?

Глядя в застывшее грозное лицо, Дженни нисколько не сомневалась, что его слова не расходятся с делом.

– Отвечайте! – грозно приказал он.

Понимая, что он раздражен до предела, Дженни перевела дыхание и кивнула.

– И еще… – начал было он, но резко оборвал фразу, словно за себя не ручался, повернулся, схватил со стола графин с вином и уже принялся пить, как в палатку вошел его оруженосец Гэвин. В руках у Гэвина было полно одеял, которые он забрал из палатки леди, стал раздавать солдатам и неожиданно обнаружил, что они не починены, а изрезаны. Лицо юноши являло собой образчик сердитого недоверия.

– Что с тобой, черт побери? – гаркнул Ройс, и его рука с графином застыла в воздухе.

– Одеяла, сир, – проговорил слуга, обращая укоризненный взгляд на Дженни, – она их изрезала вместо починки. Люди под ними и без того мерзли, ничего более не имея, а теперь…

Сердце Дженни глухо забарабанило в непритворном испуге, когда граф очень медленно, очень осторожно опустил графин на стол. Он заговорил, и голос его превратился в скрежещущий от злости шепот:

– Подойдите сюда.

Покачав головой, Дженни сделала шаг назад.

– Вам же хуже, – предупредил он, заметив, что она пятится назад. – Я сказал: подойдите сюда.

Дженни скорее прыгнула бы с утеса. Полог палатки был поднят, но пути к спасению не было: вокруг палатки, после того как Ройс втащил ее туда, собрались мужчины, без сомнения, ожидая услышать вопли и мольбу о пощаде.

Ройс обратился к оруженосцу, но не сводил с Дженни пронзительного взгляда:

– Гэвин, принеси иглу и нитки.

– Слушаюсь, милорд, – подтвердил Гэвин, шмыгнул за угол и вернулся, доставив требуемое. Положил иголку с нитками на стол возле Ройса, отступил назад, с удивлением наблюдая, как Ройс попросту подобрал лоскуты, некогда бывшие одеялами, и сунул их рыжеволосой девушке.

– Вы почините все одеяла, – сказал он Дженни неестественно спокойным тоном.

Напрягшееся тело девушки слегка расслабилось, и она уставилась на захватчика со смешанным чувством ошеломления и облегчения. После того как она вынудила его провести сутки в погоне за ней, после того как она погубила его чудесного коня и перепортила одежду, единственным наказанием, которому он собирался ее подвергнуть, оказалась починка изрезанных ею же одеял. И это должно превратить ее жизнь в сущий ад?

– Вы не уляжетесь спать под одеяло, пока все это не почините, поняли? – добавил он голосом ровным и твердым, как отполированная сталь. – Пока моим людям не будет тепло, вам предстоит мерзнуть.

– Я… я поняла, – замирающим голосом ответила Дженни. Он был весьма сдержан, вел себя совсем по-отечески, и ей даже в голову не пришло, что он собирается сделать с ней что-то еще. По правде сказать, когда она шагнула вперед и протянула дрожащую руку к рваным лохмотьям, которые он держал, у нее промелькнула мысль, что молва сильно преувеличивает его жестокость, но в следующий миг эта мысль исчезла без следа.

– Ой! – вскрикнула она, а его большая рука метнулась, словно жалящая змея, сомкнулась у нее на запястье, рванув с такой силой, что весь воздух вырвался из груди Дженни, а голова запрокинулась.

– Ах ты сучка поганая! – рявкнул он. – Кто-то должен был выбить из тебя гордыню еще в детстве. Раз никто не позаботился, то я…

Он размахнулся, и Дженни закрыла голову руками, ожидая, что сейчас он ударит ее по лицу, но широкая ладонь схватила и отвела ее руки.

– Я свернул бы тебе шею, если б ударил. Лучше сделаю по-другому…

Прежде чем Дженни успела отреагировать, он сел и одним быстрым движением перебросил ее через колено.

– Нет! – задохнулась она, бешено извиваясь. Испугавшись по-настоящему, с ужасом вспомнив о собравшихся у палатки мужчинах, она выкрикнула: – Не смейте! – И всей тяжестью рухнула на пол. Он зажал ее ноги между своими лодыжками и замахнулся.

– Вот это, – начал он, звонко шлепая ее по мягкому месту, – за моего коня…

Дженни подсчитывала болезненные удары, прикусив губу до крови, силясь сдержать слезы, а рука его взлетала и падала, причиняя нескончаемые страдания снова, снова и снова.

– Вот это за вред, который ты нанесла… за дурацкий побег… за изрезанные одеяла…

Намереваясь лупить ее, пока не заплачет и не взмолится о пощаде, Ройс шлепал и шлепал; наконец у него заныла рука, но и тогда она все равно лихорадочно вырывалась, пытаясь извернуться, и не издала ни единого звука.

Ройс вновь занес руку и заколебался. Ягодицы ее напряглись, ожидая удара, тело сжалось, но она не кричала. Недовольный собой и лишенный удовольствия слышать плач и просьбы о милости, он сбросил ее с колена и встал, глядя на нее сверху вниз и тяжело дыша.

Даже сейчас непреклонная, неумолимая гордыня не позволила ей лежать распростертой у его ног. Опершись руками о землю, она медленно поднялась на нетвердых ногах и предстала пред ним, придерживая рейтузы на поясе. Голова ее была опущена, он не видел лица, но под его взглядом она передернулась и попыталась расправить вздрагивающие плечи. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, что Ройс почувствовал укол совести.

– Дженнифер… – резко сказал он.

Она вскинула голову, и Ройс застыл в немом изумлении и невольном восхищении открывшейся его взору поразительной картиной. Она стояла как дикая, обезумевшая цыганка – рассыпавшиеся волосы окутывали ее золотым пламенем, огромные синие глаза горели от ненависти и невыплаканных слез – и медленно поднимала руку… руку, сжимающую кинжал, который, видно, сумела вытащить из его сапога во время порки.

И в тот невероятный момент, когда она высоко занесла его собственное смертоносное оружие, Ройс Уэстморленд подумал, что это самое великолепное создание, какое он когда-либо видывал, неистовый, прекрасный, яростный ангел возмездия; грудь ее вздымалась и опадала в гневном, отважном противостоянии врагу, возвышающемуся над ней, словно башня. Ройс понял: он причинил ей боль, унизил ее, но не сломил неукротимый дух – и внезапно утратил уверенность, что хочет его сломить. Мягко и просительно он протянул руку:

– Отдайте мне кинжал, Дженнифер.

Она подняла нож еще выше, целясь, как понял Ройс, прямо в сердце.

– Я больше не причиню вам зла, – спокойно продолжал он, а юный Гэвин украдкой подбирался к ней сзади, готовясь защищать жизнь хозяина. – Равно как, – многозначительно, словно отдавая приказ Гэвину, добавил Ройс, – не сделает этого и мой ревностный оруженосец, что в данный момент стоит позади вас, готовый – стоит вам только замахнуться – перерезать вам горло.

В гневе Дженни забыла, что в палатке оруженосец, что этот мальчишка был свидетелем ее позора. Мысль эта обрушилась на нее подобно лаве, извергающейся из вулкана.

– Отдайте кинжал, – повторил Ройс, вновь протягивая руку в уверенности, что теперь она ни за что не отступится. И он не ошибся. Кинжал, нацеленный в самое сердце, молнией сверкнул в воздухе. Только быстрая реакция позволила ему перехватить руку, выпростать клинок из смертельной хватки, и даже тогда, когда он рванул ее к себе, крепко обхватив тело, яркая красная кровь уже сочилась из царапины, которую она умудрилась нанести ему на щеке возле уха.

– Вот кровожадная маленькая ведьма! – взбешенно прошипел он, и все прежнее восхищение ее отвагой испарилось в тот миг, как только он ощутил на лице кровь. – Если бы ты была мужчиной, я убил бы тебя за такое!

Гэвин поглядел на рану хозяина с гневом, превосходившим гнев самого Ройса, перевел взгляд на Дженни, и в глазах юноши сверкнула жажда мести.

– Я кликну стражу, – вызвался он, бросив на нее последний ненавидящий взгляд.

– Не будь дураком! – бросил Ройс. – Хочешь, чтобы по лагерю разнеслась молва, что меня ранила монашка? Ведь это страх перед легендой обо мне поражает наших врагов, прежде чем они поднимут против меня оружие!

– Прошу прощения, милорд, – проговорил Гэвин. – Но как вы запретите ей разболтать об этом сразу же после того, как отпустите?

– Отпустите? – переспросила Дженни, оправляясь от полуобморока, вызванного видом пущенной ею крови. – Вы собираетесь нас отпустить?

– В свое время, если я прежде тебя не убью, – рыкнул Волк, отшвыривая ее прочь с такой силой, что она рухнула на четвереньки на груду шкур в углу палатки. Он снова взял графин с вином, не спуская с нее грозного взгляда, сделал долгий глоток, потом взглянул на огромную иглу на столе рядом с нитками и приказал оруженосцу: – Поищи иголку поменьше.

Дженни сидела, потрясенная его словами и поступками. Теперь, когда она вновь обрела способность рассуждать, ей с трудом верилось, что он не прикончил ее на месте за попытку убить его. Где-то в темных глубинах сознания она уже пришла к заключению, что Волк совсем не так страшен, как рисует его легенда, – будь он таковым хотя бы наполовину, Дженни уже подвергли бы пыткам и допросам. Вместо этого он явно намеревается отпустить их с Бренной.

К тому моменту как Гэвин вернулся с иголкой поменьше, Дженни испытывала почти сострадание к человеку, которого несколько минут назад собиралась убить. Она не могла простить и не простила ему физического насилия, но считала, что они честно сквитались теперь, когда она тоже ранила и тело его, и гордость. Наблюдая, как он пьет из графина, она решила, что умнее и лучше всего отныне не вынуждать его изменить решение вернуть их в аббатство.

– Я должен сбрить вашу бороду, сир, – заявил Гэвин, – иначе не смогу осмотреть и зашить рану.

– Ну так сбрей, – буркнул Ройс. – Ты не очень-то ловок с иголкой, даже когда видишь, что делаешь. У меня полным-полно шрамов в подтверждение этого.

– Очень жаль, что она поразила вас именно в лицо, – посетовал Гэвин, и Дженни на миг попрощалась с жизнью. – Оно и так сплошь в шрамах, – добавил оруженосец, принеся острый нож и чашку с водой для бритья.

Юноша, трудясь над своим хозяином, загораживал Волка от Дженни; минуты текли медленно, и она обнаружила, что легонько клонится то в одну сторону, то в другую, раздираемая любопытством и желанием взглянуть, что за жуткая физиономия скрывается под пышной черной бородой. У него непременно окажется слабый подбородок, решила она, пытаясь заглянуть за спину оруженосца и кренясь вправо так сильно, что чуть не потеряла равновесие.

Ройс не забывал о ее присутствии и не доверял ей теперь, когда она продемонстрировала, что ей достанет храбрости на попытку лишить его жизни. Следя краешком глаза, он заметил, как она вертится в разные стороны, и насмешливо велел оруженосцу:

– Отодвинься немного, Гэвин, пускай она видит мое лицо, а не заглядывает через тебя, пока не свалится, как перевернувшаяся бутылка.

Дженни не успела выпрямиться достаточно быстро, чтобы прикинуться, будто бы ничего такого не делает. Щеки ее вспыхнули, и она отвела взгляд от Ройса Уэстморленда, но прежде вдруг с изумлением поняла, что Волк намного моложе, чем она думала. Более того, подбородок его был квадратным и мощным, с забавной маленькой ямочкой посередине.

– Ну-ну, не робей, – насмешливо подбадривал Ройс. Крепкое вино сильно смягчило его настроение. Кроме того, ее моментальное и поразительное превращение из бесстрашной убийцы в любопытную молоденькую девчонку было одновременно непостижимым и забавным. – Взгляни как следует на лицо, где ты только что собиралась вырезать свои инициалы, – уговаривал он, глядя на ее чопорный профиль.

– Мне надо зашить рану, милорд, – нахмурившись, проговорил Гэвин. – Глубокая и распухшая, она будет выглядеть некрасиво.

– Постарайся не выставлять меня в неприглядном виде перед леди Дженнифер, – иронически предупредил Ройс.

– Я ваш оруженосец, милорд, а не швея, – отвечал Гэвин, держа иглу с ниткой над глубоким разрезом, начинавшимся от виска хозяина и протянувшимся до скулы.

Слово «швея» вдруг напомнило Ройсу об аккуратных, почти невидимых стежках, которыми Дженни залатала пару шерстяных штанов, и он жестом отстранил Гэвина, обратив задумчивый взгляд на свою пленницу.

– Подойдите сюда, – обратился он к Дженни спокойным, но все-таки приказным тоном.

Более не желая его провоцировать, чтобы он не передумал освободить их, Дженни встала и покорно повиновалась, радуясь, что не придется больше сидеть на горящих огнем ягодицах.

– Поближе, – велел он, когда она остановилась вне пределов его досягаемости. – Будет вполне справедливо, если вы почините все, что изрезали. Заштопайте мне щеку.

В свете двух свечей Дженни увидела нанесенную ею рану, и вид разорванной плоти вкупе с мыслью о том, что в нее надо воткнуть иглу, едва не лишил ее чувств. Она проглотила подкативший к горлу комок и прошептала непослушными губами:

– Я… я не могу.

– Можете и сделаете, – неумолимо настаивал Ройс. Через секунду он сильно усомнился в разумности решения подпустить ее к себе с иглой в руках, но, заметив ее ужас при виде содеянного, снова обрел уверенность. Собственно говоря, думал он, заставить ее посмотреть на рану, прикоснуться к ней – уже само по себе возмездие!

Гэвин с явной опаской передал ей иголку с ниткой. Дженни взяла ее трясущимися руками, поднесла к лицу Ройса, но он тотчас же перехватил ее руку и произнес холодным предупредительным тоном:

– Надеюсь, вы не так глупы, чтобы хоть на миг помыслить причинить мне при операции лишнюю боль?

– Нет… я не хочу… не смогу… – слабо молвила Дженни.

Удовлетворенный ответом, Ройс протянул ей графин с вином:

– Сначала выпейте, успокойте нервы.

Если бы он в тот момент предложил яду и заверил, что это успокоит нервы, Дженни послушалась бы не колеблясь, так страшило ее предстоящее. Она подняла графин, сделала три больших глотка, поперхнулась, потом вновь поднесла его ко рту и хлебнула еще. Она выпила бы и еще, да только граф решительно вырвал графин из ее стиснутых пальцев.

– Хватите лишку, и у вас помутится в глазах и пропадет ловкость, – сухо предупредил он. – Я не желаю, чтобы вы наглухо зашили мне глаз. Ну давайте.

Повернув голову, Ройс спокойно предоставил распоротое лицо в ее распоряжение, а Гэвин стоял рядом с Дженни и следил, не нанесет ли она вреда.

Никогда еще Дженни не приходилось штопать человеческую плоть, и, протыкая разрезанную кожу графа, она не смогла подавить слабого стона протеста. Наблюдая за ней краешком глаза, Ройс старался не морщиться из опасения, что при виде этого она свалится в обморок.

– Для убийцы у вас поразительно слабый желудок, – заметил он в попытке отвлечь себя от боли, а ее – от мыслей о выпавшей ей кровавой работе.

Дженни закусила губу, снова ткнула иголкой в плоть. Краски схлынули с ее лица, и Ройс вновь попробовал развлечь ее разговором:

– Что привело вас к мысли, будто ваше призвание – стать монахиней?

– Я… у меня нет такого призвания, – выдохнула она.

– Тогда что вы делаете в Белкиркском аббатстве?

– Меня отослал туда отец, – отвечала она, преодолевая отвращение к своей жуткой работе.

– Потому что решил, будто ваша судьба – стать монахиней? – недоверчиво допытывался Ройс, искоса поглядывая на нее. – Должно быть, ему известны иные стороны вашей натуры, отличные от тех, что вы демонстрируете мне.

Это едва не заставило ее рассмеяться; он заметил, как она прикусила губку, а на щеках заиграл румянец.

– По правде сказать, – медленно проговорила она, и голос ее, когда она не сердилась и не ждала неприятностей, оказался на удивление нежным, – я думаю, вы вправе утверждать, что он отослал меня туда именно потому, что ему известны те же стороны моей натуры, что и вам.

– В самом деле? – любопытствовал Ройс, поддерживая беседу. – По какой же причине вы пытались убить его?

Он проговорил это с такой искренней обидой, что Дженни не смогла сдержать улыбку. Вдобавок она со вчерашнего дня ничего не ела, и в крови у нее бродило крепкое вино, расслабляя и оживляя тело с макушки до пят.

– Ну? – настаивал Ройс, разглядывая крошечную ямочку в уголке ее рта.

– Я никогда не пыталась убить отца, – твердо заявила она, делая следующий стежок.

– Так что же вы сделали, раз он удалил вас в монастырь?

– Среди прочего отказалась… некоторым образом… выйти замуж за одного человека.

– Вот как? – с неподдельным изумлением вымолвил Ройс, припоминая, что слышал о старшей дочери Меррика, будучи в последний раз при дворе короля Генриха. Ходили слухи, что она – некрасивая, чопорная, холодная женщина и типичная старая дева. Он порылся в памяти, недоумевая, кто именно описывал ее в таких выражениях, и вспомнил – это поведал Эдвард Болдер, граф Лохлордон, эмиссар двора короля Иакова. Впрочем, то же самое единодушно повторяли и все остальные в тех редких случаях, когда ему доводилось слышать о ней; но, кажется, было еще что-то, что в данный момент ускользало из памяти.

– Сколько вам лет? – отрывисто поинтересовался он.

Вопрос, кажется, озадачил и раздражил ее.

– Семнадцать, – призналась она, по мнению Ройса, не очень охотно и добавила: – И две недели.

– Так много? – молвил он, скривив губы в сочувственной и удивленной гримасе. Семнадцать – еще далеко не старость, хотя большинство девушек выходит замуж между четырнадцатью и шестнадцатью. Он решил, что в старые девы ее записали не совсем справедливо. – Стало быть, вы сознательно не желаете выходить замуж?

В глубоких синих глазах промелькнули досада и протест, а он все пытался вспомнить, что еще болтали о ней при дворе, но в голову не приходило ничего, кроме утверждения, будто сестра Бренна превосходит ее во всем. По слухам, лицо Бренны красой затмевает солнце и звезды. Ройс лениво гадал, почему мужчины предпочитают кроткую бледную блондинку этой бешеной юной соблазнительнице, и тут сообразил, что сам в основном отдает предпочтение уютным светловолосым ангелоподобным красавицам, особенно одной.

– Вы, значит, сознательно не желаете выходить замуж? – повторил он, рассудительно переждав следующий стежок, чтоб у нее от этих слов не дрогнула рука.

Дженни аккуратно кольнула раз, другой, третий, стараясь побороть неожиданное и непривычное мнение о нем как о симпатичном и мужественном человеке. А она уже ясно видела, что он на редкость привлекательный, и это совсем сбило ее с толку. Квадратные челюсти, раздвоенный подбородок, высокие и широкие скулы. Но уж совсем обезоруживало последнее открытие: у графа Клеймора, имя которого вселяло ужас в сердца врагов, были длиннейшие и густейшие ресницы, какие она только видела в жизни! В глазах ее заплясала улыбка при мысли о том, как будут заинтригованы все домашние, когда она выложит эти сведения.

– Так вы сознательно не желаете выходить замуж? – в третий раз нетерпеливо повторил Ройс.

– Пожалуй, да, поскольку отец предупреждал, что отправит меня в монастырь, если я откажусь от единственного достойного брачного предложения, которое смогла получить.

– Кто же вам его сделал? – заинтересованно спросил Ройс.

– Эдвард Болдер, граф Лохлордон. Сидите тихо! – сердито скомандовала она, когда он вздрогнул от изумления. – Меня нечего будет винить за плохую работу, если вы станете дергаться под иголкой.

Столь суровый выговор из уст худышки девчонки, которая, кроме того, была его пленницей, заставил Ройса громко расхохотаться.

– Долго еще вы там будете заниматься этой проклятой штопкой? – сердито парировал он. – Всего-навсего маленькая ранка.

Обиженная, что он, видно, счел ее отважный выпад не более чем легкой шалостью, Дженни отстранилась и посмотрела на него:

– Тут огромная, страшная рана, ни больше ни меньше!

Он открыл было рот, чтобы поспорить, но уткнулся взглядом в груди, бесстыдно выпирающие под тканью надетой на ней рубахи. Странно, что он до сих пор не видел, как пышна ее грудь, как тонка талия, как мягки и округлы бедра. Слегка поразмыслив, Ройс напомнил себе, что до самого последнего времени она носила бесформенные монашеские одежды, а он был чересчур зол и вообще не замечал, во что она одета. Теперь же он немедленно пожалел об этом, ибо отчетливо вспомнил, как прелестно круглились ее ягодицы, и в нем пробудилось желание: Волк неуютно заерзал на стуле, ворчливо буркнув:

– Заканчивайте.

Дженни отметила внезапную грубость и отнесла ее на счет его переменчивого настроения, из-за чего он в один момент становился сатанинским чудовищем, а в другой – превращался почти в брата. Что касается самой Дженни, тело ее оказалось почти столь же непредсказуемым, как и настроение графа. Несколько минут назад ей было холодно, несмотря на пылающий в палатке огонь, а сейчас слишком жарко в рубашке! И все-таки ей хотелось вернуться к той почти приятельской беседе, которую они вели в последние мгновения, не потому, что она желала бы с ним подружиться, а потому, что так меньше боялась его. И она попробовала возобновить разговор, заметив:

– Мне кажется, вы удивились, когда я упомянула графа Лохлордона.

– Удивился, – уклончиво подтвердил Ройс.

– Почему?

Он не испытывал желания сообщать, что Эдвард Болдер наверняка несет ответственность за некоторые ложные слухи, которые ходят о ней по всему Лондону. Учитывая, что этот Болдер – тщеславный петух, нечего удивляться, что он мстит за отказ от ухаживаний, черня имя отвергнувшей его женщины.

– Потому что он старый, – вывернулся наконец Ройс.

– И безобразный.

– И безобразный к тому же.

Как Ройс ни старался, он не мог себе представить, что любящий отец в самом деле намеревался отдать свою дочь за этого старого развратника. Раздумывая, он не мог также поверить, что отец в самом деле собирался держать ее в монастыре взаперти. Конечно же, граф Меррик просто послал ее туда на несколько недель, чтобы научить послушанию.

– Долго вы пробыли в Белкиркском аббатстве?

– Два года.

Он снова раскрыл рот, опомнился и закрыл. Лицо чертовски болело, и настроение вдруг испортилось окончательно.

– Очевидно, отец нашел вас такой же непокорной, упрямой, своевольной и безрассудной, как и я, – сердито пробурчал он, страстно мечтая сделать еще один добрый глоток вина.

– Если бы я была вашей дочерью, что бы вы чувствовали? – негодующе вопросила Дженни.

– Я чувствовал бы себя проклятым, – грубовато ответил он, не обращая внимания на ее обиженный взгляд. – За два дня вы оказали мне больше сопротивления, чем две последние взятые мной штурмом крепости.

– Я хотела сказать, – пояснила Дженни с полными гнева глазами, уткнув кулаки в пышные бедра, – будь я вашей дочерью и меня похитил бы ваш заклятый враг, как, по-вашему, мне следовало бы себя вести, чтобы угодить вам?

На мгновение Ройс уставился на нее, обезоруженный этим вопросом. Она не прикидывалась и не вымаливала пощады. Вместо этого изо всех своих дьявольских силенок пыталась перехитрить его, сбежать от него, убить – в таком вот порядке. Она не пролила ни единой слезинки даже во время звонкой порки, которую он ей задал. А потом, когда он подумал, что она плачет, замышляла зарезать. У него вновь мелькнула догадка, что она, может быть, не умеет плакать, но в данный момент он погрузился в раздумья о том, что чувствовал бы, если б она была его дочерью – невинной девушкой, похищенной из надежного и безопасного аббатства.

– Спрячьте ваши зубки, Дженнифер, – коротко проговорил он. – Вы правы.

Она приняла победу с изящным поклоном – по правде сказать, гораздо более изящным, чем ожидал Ройс.

И тут он впервые увидел ее настоящую улыбку, и это зрелище потрясло его до глубины души. Улыбка возникала медленно – сначала озарила глаза, пока они определенно не засияли, потом тронула крупные губы, смягчила уголки рта, пока он не приоткрылся, позволив увидеть проблеск идеально белых зубов и пару ямочек на щеках.

Ройсу следовало бы усмехнуться в ответ, но он поймал неодобрительный взгляд Гэвина и понял, что ведет себя как галантный дурак с пленницей, больше того – с дочерью своего врага. А самое главное – с женщиной, разрушительная деятельность которой заставит его солдат трястись от холода нынешней студеной не по сезону ночью, не имея возможности согреться под одеялами. Он резко кивнул на груду лохмотьев:

– Идите спать. Завтра начнете чинить испорченные одеяла.

Улыбка исчезла с лица Дженни, и она сделала шаг назад.

– Я хочу повторить то, что сказал, – добавил он, больше сердясь на себя, чем на нее. – Пока не почините одеяла, будете спать без них.

Подбородок ее горделиво вздернулся, к чему он уже привык, она повернулась, направилась к шкурам, служившим ему постелью, а Ройс хмуро отметил, что ходит она с манящей грацией куртизанки, а никак не монахини.

Он потушил свечи. Дженни опустилась на шкуры, через несколько мгновений граф растянулся рядом, навалив на себя меха, чтобы согреться. Приятное тепло, подаренное вином, стало вдруг покидать ее, взбудораженное сознание безостановочно перебирало каждый час этого нескончаемого дня.

Уставившись в темноту, она оживила в памяти самую страшную сцену, ту, которую весь вечер пыталась забыть. Она увидела Тора во всем его совершенстве и великолепии, без устали мчащегося через лес, взбирающегося на гребни холмов, берущего с лету препятствие за препятствием, а потом лежащего мертвым.

Глаза ее наполнились слезами, она издала дрожащий вздох, за ним другой, пытаясь сдержаться, но скорбь по отважному животному не ослабевала.

Ройс, боявшийся заснуть прежде ее, услышал прерывистое дыхание, затем тихое подозрительное шмыганье. Она явно выжимала из себя слезы в надежде, что он смягчится и позволит залезть под шкуры. Он повернулся на бок, быстрым движением дотянулся до ее головы, повернул к себе лицом. Глаза блестели от непролитых слез.

– Вы что, замерзли до слез? – недоверчиво спросил он, пытаясь разглядеть ее при слабом мерцании головешек в небольшом очаге посреди палатки.

– Нет, – хрипло отвечала она.

– Тогда почему вы плачете? – растерянно допытывался он, не в силах понять, что же в конце концов сломило ее упрямую гордость и заставило плакать. – Потому, что я вас отшлепал?

– Нет, – с мукой в голосе прошептала она и взглянула ему в глаза. – Из-за вашего коня.

Признаться, такого ответа он меньше всего ожидал и сильнее всего жаждал. Каким-то образом мысль о том, что она жалеет бессмысленно погубленного коня, облегчила боль утраты.

– Это было прекраснейшее животное, которое я когда-либо видела, – глухо добавила она. – Если б я знала утром, когда уводила его, что веду его к смерти, осталась бы тут, пока… пока не нашла другой способ бежать.

Глядя в глаза графа, опушенные длиннейшими ресницами, Дженни заметила, как он вздрогнул и отдернул руку от ее лица.

– Просто чудо, что вы свалились, иначе погибли бы оба, – мрачно проговорил он.

Перевернувшись на бок, она зарылась лицом в шкуры и шепнула убитым голосом:

– Я не свалилась… Он меня сбросил. Мы целый день брали препятствия повыше того. Я знала, что мы с легкостью возьмем и это дерево, но он помешкал, без всякой причины отпрянул назад и стряхнул меня, прежде чем прыгнуть.

– Тор оставил потомство, Дженнифер, – грубовато-ласково сказал Ройс, – точное свое подобие. Один из них здесь, другого готовят и обучают в Клейморе. Я не совсем его потерял.

Пленница судорожно вздохнула и просто вымолвила во тьме:

– Спасибо.

Пронзительный ветер завывал в освещенной луной долине, хватал спящих воинов в холодные объятия, и к рассвету, немилосердно рано нарядившемуся, как на маскараде, в зимние одежды, они уже стучали зубами от холода. Ройс заворочался в палатке под теплыми шкурами, ощутив непривычное прикосновение к своей руке ледяных пальцев.

Он открыл один глаз и увидел Дженни, которая тряслась поверх шкур, сжавшись в комочек в попытках согреться. Честно говоря, Ройс был совсем не настолько погружен в сон, чтобы не соображать, что делает, и не забыл о своем запрете пользоваться теплыми одеялами, пока не возмещен ущерб, нанесенный его людям. Если совсем честно, то надо добавить, что он, устало глядя на ее дрожащее тело, помнил о своих верных бойцах, мерзнущих под открытым небом гораздо сильнее, чем в палатке. Поэтому нет и не может быть оправдания его следующему поступку: опершись на локоть, Ройс через Дженни протянул руку, схватил за краешек толстую кучу шкур, подтянул их и принялся ее укутывать, пока она не оказалась в теплом гнездышке.

Потом снова лег на спину и закрыл глаза, не испытывая угрызений совести. В конце концов его воинам не привыкать к трудностям и стихиям.

Она пошевелилась, зарываясь поглубже в меха, и вдруг коснулась ягодицами вытянутой ноги Ройса. Несмотря на меховую преграду, он мгновенно вспомнил о соблазнительных женских прелестях, лежащих у него прямо под носом. Ройс решительно прогнал воспоминания прочь. Она обладала странной особенностью быть в один и тот же момент невинной, неопытной девушкой и златовласой богиней, ребенком, способным легко подхлестнуть его злость, точно хворостинкой, и женщиной, способной исцелить боль, шепнув всего одно слово: «Простите». Но будь она ребенком или женщиной, он не осмелится к ней прикоснуться, ибо ему так или иначе придется ее отпустить либо отказаться от тщательно продуманных планов на будущее, которое должно наступить для него менее чем через месяц. Сдастся отец Дженнифер или нет, это, в сущности, не заботило Ройса. Через неделю, самое большее через две, он передаст ее либо отцу, если тот уступит на выгодных Генриху условиях, либо самому Генриху, если отец откажется. Теперь она собственность Генриха, а не Ройса, и ему не нужны осложнения, которые грянут со всех сторон, если он овладеет ею.

Граф Меррик с искаженным от гнева лицом расхаживал перед очагом в центре зала, выслушивая предложения двух своих сыновей и четверых мужчин клана, которых числил ближайшими друзьями.

– Ничего не поделаешь, – устало говорил Гаррик Кармайкл, – пока король Иаков не пришлет нам подмогу, которую вы попросили, сообщая ему, что девочки в руках Волка.

– Тогда мы сможем атаковать ублюдка и уничтожить его, – бросил младший сын, Малькольм. – Сейчас он близ наших границ – это не такой долгий марш, как до Корнуолла, и на сей раз мы вступим в бой не столь измотанными.

– Не вижу, какая разница, близко идти или далеко и сколько у нас людей, – спокойно сказал старший сын, Уильям. – Глупо атаковать его, пока мы не освободим Бренну с Дженни.

– Как, ради Господа Бога, мы это сделаем? – возразил Малькольм и бесстрастно добавил: – Девчонки, считай, все равно уж мертвы. Теперь остается лишь мстить.

Уильям, который был намного ниже ростом, чем его брат и отчим, и гораздо спокойнее по натуре, откинул со лба светло-русые волосы и подался вперед, сидя в кресле, пристально глядя на брата.

– Даже если король Иаков пришлет нам столько солдат, что мы сумеем одолеть Волка, девушек не вернуть. Они погибнут в бою или их убьют, как только он начнется.

– Прекратите отвергать каждый план, пока не найдете лучшего! – приказал граф.

– По-моему, я нашел, – спокойно ответил Уильям, и глаза всех присутствующих тотчас устремились на него. – Если мы не можем выручить девочек силой, нам нужно прибегнуть к хитрости. Вместо того чтобы посылать армию и бросать вызов, дайте мне несколько человек. Мы оденемся купцами, или монахами, или еще кем-нибудь и последуем с войском Волка, пока не доберемся до девушек. Мне кажется, Дженни, – с восторженной нежностью проговорил он, – поймет, что я прав, и будет нас ждать.

– А я утверждаю: надо атаковать! – взорвался Малькольм, мечтая вновь безрассудно выступить против Волка и ничуть не заботясь о сестрах.

Юноши повернулись к отцу, ожидая его суда.

– Малькольм, – с любовью молвил отец, – как это на тебя похоже – избрать путь истинного мужчины, искать мести, не думая о последствиях. Ты получишь возможность сразиться, когда Иаков пришлет нам подкрепление. А пока, – он с зарождающимся уважением обратил взгляд на Уильяма, – план твоего брата – лучший из всех, что у нас есть.

Глава 6

В течение следующих пяти дней Дженни познакомилась с повседневной жизнью отдыхающей армии. Вскоре после рассвета мужчины вставали и несколько часов упражнялись с оружием, отчего поля и долина гудели нескончаемым и нестройным звоном мечей о щиты, палашей о палаши. Лучники Волка, об искусстве которых ходили легенды, тоже практиковались ежедневно, добавляя к железному грохоту посвист стрел. Даже коней каждый день выводили и обучали, седоки гнали их галопом сломя голову в воображаемую атаку на воображаемого врага, и звуки войны продолжали эхом звенеть в ушах Дженни еще долго после того, как солдаты прерывались, чтобы поесть.

Сидя в палатке Ройса за починкой одеял, она прислушивалась к неумолчному шуму и старалась сдерживать тревогу, не в силах вообразить, чтобы войску отца удалось уцелеть, выступив против изощренной, идеально отлаженной военной машины, которую Волк сотворил из своих бойцов, и сомневаясь, что замок Меррик будет готов к неизбежному нападению. Потом беспокойство ее обратилось на Бренну.

Ей удалось лишь мельком взглянуть на сестру с того самого вечера, когда завершился злосчастный побег. На Стефана, младшего брата графа, была, видно, возложена ответственность за содержание Бренны под стражей в его палатке, так же как граф Клеймор взял на себя ответственность за Дженни; однако граф не позволял девушкам находиться вместе. Дженни постоянно расспрашивала его, в безопасности ли пребывает Бренна, и он – вроде бы честно – отвечал, что Бренна в полнейшей безопасности и брат его обращается с ней как с гостьей.

Отложив шитье в сторону, Дженни встала и подошла к откинутому пологу палатки, страстно мечтая выйти. Погода стояла прекрасная для начала сентября – дни были теплые, хотя по ночам холодало. Отборные гвардейцы Волка – пятнадцать человек, единственным долгом которых была забота о самом Волке, а не об армии, – упражнялись верхом в дальнем конце поля. Как ни хотелось ей прогуляться по солнышку, похититель ее запретил даже это, а его обращение с ней, похоже, становилось суровее день ото дня. Рыцари, особенно сэр Годфри и сэр Юстас, прежде бывшие почти любезными, относились теперь к ней как к врагу, чье присутствие вынуждены терпеть.

В тот вечер, поужинав, Дженни вновь завела разговор на тему, больше всего занимавшую ее мысли.

– Я хочу повидать сестру, – заявила она графу, стараясь скопировать его ледяной тон.

– Так попробуйте попросить меня, – коротко предложил он, – а не просто поставить в известность.

Она задохнулась, услышав, каким тоном он это сказал, но сдержалась, вспомнив о своем затруднительном положении, и сладко продолжила:

– Ну хорошо. Можно мне увидеться с сестрой, милорд?

– Нет.

– Почему, ради Господа Бога? – взорвалась она, мигом позабыв о смирении.

В глазах его промелькнул смех.

– Потому, – отвечал Ройс, наслаждаясь стычкой с ней, несмотря на решение держаться подальше и в физическом, и в духовном смысле. – Как я вам уже говорил, вы дурно влияете на сестру. Без вас ей недостанет необходимой для побега смелости и воображения. А вы без нее не надумаете бежать.

Дженни с огромным наслаждением наградила бы его такими прозвищами, что у него уши бы завяли, но это лишь повредило бы ее цели.

– Сомневаюсь, что вы мне поверите, если я дам вам слово не замышлять побега.

– А вы собираетесь дать мне такое слово?

– Да. Могу я теперь повидать сестру?

– Нет, – вежливо отвечал он. – К сожалению, нет.

– Я нахожу поистине удивительными, – объявила она с царственным великолепным презрением, медленно поднимаясь, – ваши сомнения в способности целой английской армии удержать двух простых женщин. Или вас заставляет отказывать мне жестокость?

Губы его сжались, но он ничего не сказал, сразу же после ужина вышел и вернулся, лишь когда она давным-давно заснула.

На следующее утро Дженни с изумлением увидела, что Бренну ведут к ней в палатку. Серые одежды, схороненные ими возле ручья, оказались чересчур грязными для носки, и Бренна, так же как Дженни, была одета теперь в тунику, штаны и высокие мягкие сапожки, позаимствованные, очевидно, у одного из пажей.

После горячих объятий она усадила сестру рядом и уже приготовилась обсуждать возможные способы бегства, как взгляд ее упал на мужские сапоги, видневшиеся в щели между землей и пологом палатки, сапоги с золотыми шпорами, не дозволенными никому, кроме рыцарей.

– Как твои дела, сестрица? – озабоченно спрашивала Бренна.

– Очень хорошо, – отвечала Дженни, гадая, кто это из рыцарей там торчит и приказано ли ему, кем бы он ни был, подслушивать разговор сестер. Внезапная мысль озарила ее, и она неспешно добавила: – По правде сказать, если б я знала, как хорошо они будут к нам относиться, никогда бы не совершила этой глупой попытки к бегству.

– Что?! – задохнулась Бренна.

Дженни сделала знак помалкивать, обхватила голову Бренны руками, повернула ее в сторону выхода из палатки и тишайшим шепотом проговорила:

– Если удастся их убедить, что мы больше не собираемся бежать, у нас будет гораздо больше шансов это сделать. Мы должны уйти, Бренна, прежде чем отец сдастся. Когда он согласится, будет уже поздно.

Бренна понимающе кивнула, и Дженни громко продолжила:

– Правда, когда нас впервые схватили, я думала совсем иначе, но, если честно, ужасно перепугалась ночью, в холмах, в одиночестве во время побега. А услышав волчий вой…

– Волчий?! – воскликнула Бренна. – Ты же сказала, что это сова!

– Нет, я сейчас вспоминаю и просто уверена, что это был страшный волк! Но дело в том, что здесь мы в безопасности – нас не убивают, не мучают, чего я поначалу ожидала, – так что нет никаких причин рисковать, вновь пытаясь бежать и самостоятельно отыскивать дорогу домой. Скоро батюшка так или иначе добьется нашего освобождения.

– О да! – подхватила Бренна в ответ на гримасы сестры, велевшие ей говорить громче. – Я с тобой совершенно согласна!

Как и надеялась Дженни, Стефан Уэстморленд, стоявший у палатки, доложил об услышанном. Ройс выслушал с немалым удивлением, но не смог отрицать логичность и благоразумность явного намерения Дженни спокойно перенести плен.

И тогда – правда, не без некоторой опаски – Ройс приказал сократить число стражей вокруг своей палатки с четырех до одного, и этим единственным стал Арик, лично обеспечивающий сохранность пленниц. Но еще до сего распоряжения Ройс поймал себя на том, что, находясь в любой точке лагеря, то и дело останавливается и оглядывается на палатку, каждый раз ожидая увидеть, как сквозь щелку пытается протиснуться золотисто-рыжая головка. Когда миновало два дня, а она послушно сидела на месте, он пересмотрел другой свой вердикт и сообщил Дженнифер о дозволении проводить с сестрой один час ежедневно. А после усомнился в разумности и этого решения.

Дженнифер, прекрасно осведомленная о причинах таких перемен, поклялась использовать любую следующую возможность, чтобы укрепить основанное на заблуждении доверие графа и, умилостив его таким образом, добиться дальнейшего ослабления охраны.

На другой вечер судьба подарила ей последний шанс, и Дженни извлекла из него все, что могла. Как только она высунулась вместе с Бренной, собираясь уведомить Арика об их желании прогуляться вокруг палатки – лишь это пространство было отведено им теперь для разминки, – в голову ей одновременно пришло два соображения. Первое – что Арик и стражи Черного Волка находятся более чем в двадцати пяти футах, поглощенные в данный момент какой-то стычкой, завязавшейся меж солдатами; и второе – что вдали слева стоит граф, обернувшись и пристально наблюдая за ними.

Если бы Дженни не ведала о наблюдении, она вполне могла бы попробовать удрать вместе с Бренной в лес, но, моментально сообразив, что он поймает их через пару минут, поступила несравненно лучше. Тщательно притворясь, будто бы не имеет о слежке ни малейшего представления, она взяла Бренну под руку, демонстративно кивнула на отсутствующего Арика и нарочно направилась в сторону от леса, послушно держась близ палатки, как было велено. Проделывая все это, Дженни мастерски давала понять Ройсу, что ей можно верить и она не сбежит даже без стражи.

Уловка сработала великолепно. В тот вечер Ройс, Стефан, Арик и Черный Страж собрались для обсуждения намеченного на завтра плана свернуть лагерь и выступить в тридцатимильный марш на северо-восток, к замку Хардин, где армия сможет отдохнуть в ожидании свежего подкрепления из Лондона. Во время обсуждения и последовавшего за ним обеда обращение Ройса Уэстморленда с Дженни стало галантным. И когда все покинули палатку, он обернулся к ней и спокойно сказал:

– Отныне не будет никаких ограничений на ваши свидания с сестрой.

Дженни, опускаясь на кучу шкур, уловила в его интонациях непривычную вежливость и, взглянув на гордое аристократическое лицо, почувствовала весьма ощутимую неловкость, словно он, перестав считать ее своим врагом, просит ответить ему тем же, а она не знает, как к этому относиться.

Она смотрела в бездонные серебряные глаза, и некий инстинкт предупреждал ее, что, предложив мир, он станет опаснее врага, но Дженни отвергла предостережение как не имеющее смысла. Конечно же, она извлечет только пользу из этой показной дружбы, и, если честно, ей даже понравилась та веселая болтовня, которую она с ним вела, зашивая рану.

Раскрыв было рот для благодарности, она вдруг замерла. Это смахивало на предательство – благодарить захватчика за снисходительность, прикидываться, что все забыто и они стали… м-м-м… друзьями. Кроме того, несмотря на облегчение при мысли, что она явно заставила его доверять ей, Дженни стыдилась хитрости и обмана, к которым прибегла для осуществления задуманного. Даже маленькой девочкой она была честной и прямодушной, из-за чего частенько попадала в немилость к отцу. Прямодушие и честность привели ее к ссылке в аббатство. Здесь она вынуждена пускаться на хитрости, и все же, несмотря на вознаграждение своих усилий и благородство целей, немного стесняется того, что делает. Гордость, честность, отчаяние боролись в ее душе, а совесть страдала.

Она попыталась представить, как поступила бы матушка Амброз в такой ситуации, но просто не смогла вообразить, чтобы кто-то осмелился похищать достойную аббатису, не говоря уж об остальном, что довелось претерпеть Дженни с тех пор, как она здесь оказалась.

В одном, впрочем, Дженни была совершенно уверена – мать Амброз со всеми вела себя благородно, как бы ни складывались обстоятельства.

Граф оказал Дженни доверие, даже нечто сродни дружбе; она видела это в потеплевшем взгляде, слышала в ласковом низком баритоне. Она не может, не смеет его обманывать.

Будущее родного клана зависело от того, сумеет ли она бежать или хотя бы обеспечить условия для своего быстрого освобождения, ибо они обязательно попытаются освободить их, прежде чем сдаться. Поэтому ей так необходима максимальная свобода передвижения в лагере. Стыдно или не стыдно, она не сумеет сохранить порядочность, посмеявшись над его доверием. И должна отплатить ему мало-мальски честной и искренней дружбой.

Придя к такому решению, Дженни после продолжительного молчания взглянула на графа, вздернула подбородок и непреднамеренно холодным кивком согласилась на перемирие.

Более забавляясь, чем сердясь на то, что он по ошибке счел царственным согласие принять его милость, Ройс скрестил на груди руки и присел на краешек стола, поведя бровью в задумчивом любопытстве.

– Скажите, Дженнифер, – заговорил он, когда она уселась на шкурах, подобрав под себя стройные ноги, – когда вы принимали послушание, вас не предупреждали о необходимости избегать семи грехов?

– Да, разумеется.

– В том числе и гордыни? – мурлыкнул он, отвлекаясь из-за того, что пламя свечи заиграло в золотых нитях рассыпавшихся по ее плечам волос.

– А я вовсе не горделивая, – возразила она с чарующей улыбкой, прекрасно понимая, что он намекает на ее неохотное и не слишком любезное согласие принять его предложение. – Я, может быть, своевольная. И упрямая. И безрассудная. Но по-моему, совсем не горделивая.

– Слухи и собственный опыт общения с вами заставляют меня думать иначе.

Кислый тон рассмешил Дженни, и Ройс ощутил, что его захватывают заразительное веселье и прелесть ее смеха. Он никогда раньше не слышал такой мелодичности, никогда не видел, как смех сверкает в ее чудесных глазах. Сидя на куче мохнатых шкур, хохоча над ним, Дженнифер Меррик являла собой незабываемое зрелище. Он понимал это столь же ясно, как и знал, что, если подойдет и сядет рядом, наверняка встретит непреодолимое сопротивление. Он колебался, глядя на нее, мысленно перечисляя все доводы, почему ему лучше оставаться на месте, а потом, тщательно скрывая свои намерения, совершил прямо противоположное.

Протянув руку, прихватил со стола, на котором сидел, две кружки и графин с вином и понес все это к Дженнифер. Налил в кружки вино, предложил одну ей.

– Вам известно, что вас называют «гордячкой Дженнифер»? – спросил он, ухмыляясь в ее колдовское лицо.

Не ведая, что в сей миг она ступает на опасную и неизведанную стезю, Дженни передернула плечиками, весело играя глазами.

– Это всего лишь сплетни, как я полагаю, результат одного моего свидания с лордом Болдером. Вас, например, прозвали «бичом Шотландии» и болтают, будто вы режете младенцев и пьете их кровь.

– В самом деле? – преувеличенно содрогнувшись, переспросил Ройс, усаживаясь рядом с ней, и полушутя добавил: – Тогда нечего удивляться, что я – персона нон грата в лучших домах Англии.

– Правда? – с любопытством проговорила она, борясь с неожиданным и нелепым приливом сочувствия. Он враг Шотландии, но сражается за Англию, и в высшей степени несправедливо, если свой же народ отвергает его.

Поднеся к губам кружку, Дженни сделала несколько глотков, чтобы привести нервы в порядок, потом опустила тяжелый сосуд, разглядывая Ройса в мерцающем свете высоких свечей. Юный Гэвин сидел в противоположном углу палатки, с виду погруженный в нескончаемую работу по полировке доспехов своего господина с помощью уксуса и песка.

Поистине, решила она, английское дворянство весьма странное, ибо в Шотландии сидящий с ней рядом мужчина считался бы необычайным героем-красавцем и с распростертыми объятиями был бы принят в любом замке, где есть дочка на выданье! В самом деле, есть в нем какая-то мрачная притягательность – твердые, резкие очертания скул и подбородка выражают непоколебимую решимость и непререкаемую властность, но все вместе взятое являет смелое, мужественное и привлекательное лицо. Возраст его угадать невозможно; жизнь под ветром и солнцем прочертила морщинки в уголках глаз и заложила складки у рта. Она считала, что он должен быть гораздо старше, чем кажется, ибо не припоминала поры, когда не слышала бы легенд о подвигах Волка. Ей вдруг пришла в голову загадочная мысль: почему он, проведя жизнь в захватнических сражениях, не позаботился ни жениться, ни завести наследников, которым, безусловно, достались бы все добытые им богатства?

– Почему вы так и не решились жениться? – неожиданно выпалила она и сама не поверила, что могла задать подобный вопрос.

Изумление отразилось на лице Ройса, сообразившего, что она явно считает его, двадцатидевятилетнего, давным-давно вышедшим из подходящего для женитьбы возраста. Справившись с собой, он, потешаясь, спросил:

– А вы как думаете?

– Потому, что ни одна подходящая леди не попросила об этом? – отважно предположила она, таинственно улыбаясь уголками губ, и Ройс счел эту улыбку в высшей степени очаровательной.

Несмотря на факт получения великого множества таких просьб, он только хмыкнул:

– По-моему, вы считаете, что для меня это уже слишком поздно.

Она с улыбкой кивнула:

– Похоже, мы оба обречены на безбрачие.

– Ax, но ведь вы-то самостоятельно предпочитаете оставаться в девичестве, вот в чем разница. – Невероятно забавляясь, Ройс прилег, опершись на локоть, и стал наблюдать, как розовеют ее щеки от выпитого, кружащего голову вина. – В чем же моя ошибка, по вашему мнению?

– Этого я, конечно, не знаю. Но полагаю, – продолжала она после минутных раздумий, – что мало шансов встретить достойную леди на поле брани.

– Верно. Я почти всю жизнь провел в сражениях ради того, чтобы принести мир.

– Единственная причина отсутствия мира в том, что вы постоянно его нарушаете своими дьявольскими набегами, – мрачно уведомила она его. – Англичане ни с кем не способны ужиться.

– В самом деле? – сухо спросил он, наслаждаясь ее выпадом точно так же, как минуту назад наслаждался ее смехом.

– Конечно. Смотрите, ведь вы со своей армией только что возвратились после битвы с нами в Корнуолле…

– В Корнуолле я сражался на английской земле, – кротко напомнил он, – потому только, что ваш возлюбленный король Иаков – у которого, кстати сказать, безвольный подбородок – напал на нас, пытаясь усадить на трон мужа своей кузины.

– Что ж, – негодующе парировала Дженни, – Перкин Уорбек[7] был бы хорошим королем для Англии, и королю Иакову это известно! Перкин Уорбек – давно пропавший сын Эдуарда IV.

– Перкин Уорбек, – спокойно возразил Ройс, – давно пропавший сын фламандского лодочника.

– Это всего лишь ваше мнение.

Он не выказывал намерения продолжать обсуждение этой темы, и Дженни украдкой окинула взглядом твердые, чеканные черты его лица.

– Правда, что у короля Иакова безвольный подбородок? – не выдержала она.

– Правда, – ухмыльнувшись, подтвердил Ройс.

– Ну мы начали говорить вовсе не о его внешности, – строго заметила она, переварив сведения о своем короле, про которого шла молва, будто он красив как бог. – Мы говорили о ваших бесконечных войнах. До нас вы сражались с ирландцами, потом…

– Я сражался с ирландцами, – перебил Ройс с насмешливой улыбкой, – потому только, что они короновали Ламберта Симнела, а потом напали на нас с целью усадить его на трон вместо Генриха.

Он преподнес это так, словно не правы были Шотландия с Ирландией, и Дженни не сочла себя достаточно осведомленной, чтобы поспорить на эту тему. Она вздохнула и проговорила:

– По-моему, нет никаких сомнений в причине вашего пребывания здесь, в такой близости от наших границ. Вы ждете прибытия новых солдат, а потом Генрих намеревается послать вас в Шотландию и затеять с нами кровавую битву. В лагере все это знают.

Решившись вернуть беседу в прежнее легковесное русло, Ройс молвил:

– Помнится, мы вели речь о моих неудачных поисках подходящей супруги на поле битвы, а не о результатах самих этих битв.

Радуясь возможности сменить тему, Дженни охотно вернулась к прежнему разговору, помолчала минутку и полюбопытствовала:

– Вы ведь бывали при дворе Генриха и встречались там с леди?

– Бывал и встречался.

В задумчивом молчании она потягивала вино, созерцая высокого мужчину, который растянулся рядом, чувствуя себя так же свободно и хорошо, как и в палатке на поле боя. Все выдавало в нем воина. Даже сейчас, в минуту отдыха, тело его излучало хищную силу – невероятно широкие плечи, бугрящиеся под темно-синей шерстяной туникой мускулы, четко обрисованные черными шерстяными рейтузами мышцы ног и бедер. Годы, проведенные в латах, с палашом в руках, закалили и подготовили его к битвам, но Дженни не представляла, чтобы такой образ жизни пошел ему на пользу при дворе или подготовил к общению с царедворцами.

– Вы… вам трудно приходится среди придворных? – нерешительно поинтересовалась она.

– Весьма, – отвечал Ройс, увлеченно наблюдая за игрой ее выразительных глаз.

Этот ответ поразил ее нежное сердце, ибо Дженни слишком хорошо знала, как унизительно и обидно чувствовать себя чужим среди тех самых людей, признания которых больше всего жаждешь. Нехорошо и несправедливо, чтобы человека, ежедневно рискующего ради Англии жизнью, избегали его собственные соотечественники.

– Я уверена, что это не ваша вина, – сострадательно проговорила она.

– А чья же, по-вашему? – поинтересовался он со слабой улыбкой в уголках лепных губ. – Почему мне так трудно приходится при дворе?

– Мы говорим о ваших отношениях с леди или с джентльменами? – уточнила она, неожиданно пожелав помочь ему отчасти из жалости, отчасти под действием крепкого вина, отчасти отвечая на пристальный взгляд серых глаз. – Если с леди, тогда я могу помочь, – вызвалась она. – Х-хотите совет?

– Пожалуйста, будьте любезны. – Подавляя ухмылку, Ройс успешно изобразил сосредоточенную серьезность. – Поведайте мне, как обращаться с леди, чтобы в следующий раз, попав ко двору, я пользовался успехом и одна из них согласилась взять меня в мужья.

– О, не могу обещать, что они пожелают за вас выйти, – не подумав, брякнула она.

Ройс захлебнулся вином, и капельки брызнули у него изо рта.

– Если вы намеревались завоевать мое доверие, – проговорил он все еще сдавленным от смеха голосом, – то у вас ничего не вышло, миледи.

– Я не хотела… – жалобно пробормотала Дженни. – Правда, я…

– Возможно, нам следует обменяться советами, – весело продолжал он. – Вы расскажете мне, какого обхождения заслуживает высокородная леди, а я расскажу вам, как опасно обманывать доверие мужчины. Давайте налью вам еще вина, – примиряюще добавил он, дотягиваясь до графина и доливая ее кружку. Потом бросил через плечо взгляд на Гэвина, и оруженосец немедля отложил в сторону начищенный щит и покинул палатку.

– Продолжайте наставления, я весь внимание, – попросил Ройс, пока она отпивала. – Давайте представим, что я при дворе и только что вошел в личные покои королевы. Вокруг меня собралось несколько прекрасных дам, и я решил сделать одну из них своей женой…

Глаза ее ошеломленно расширились.

– Но ведь не собираетесь же вы брать кого попало, правда?

Ройс запрокинул голову и залился смехом; на непривычный звук в палатку ворвались трое стражей. Коротким жестом отослав их прочь, он взглянул на ее дерзко задранный, все еще неодобрительно сморщенный носик и осознал, что чрезвычайно низко упал в ее глазах. Подавив новый приступ веселья, напомнил с притворным раскаянием:

– Я ведь оговорил, что все дамы прекрасны, не так ли?

Она чуточку просветлела, улыбнулась, кивнула:

– Правда, оговорили. Я позабыла, что красота для мужчин – самое главное.

– Самое главное на первый взгляд, – уточнил Ройс. – Ну хорошо. Что мне делать теперь, когда я избрал… м-м-м… объект своих матримониальных поползновений?

– А как вы обычно поступаете?

– А как вы думаете?

Нахмурив изящные брови, весело приподняв уголки большого рта, она глядела на него, обдумывая ответ.

– Судя по тому, что я о вас знаю, могу только предположить, что вы перебрасываете леди через колено и шлепаете, пока не подчинится.

– Вы хотите сказать, – невинно переспросил Ройс, – что так никуда не годится?

Дженни, заметив смешок в его глазах, расхохоталась, а Ройсу показалось, что палатка наполнилась музыкой.

– У леди… то есть у благородных леди, – пояснила она чуть позже, откровенно намекнув взглядом, что в прошлом он скорее всего знался с леди иного сорта, – существуют весьма определенные представления об обхождении с ними мужчин, желающих завоевать их сердца.

– И о каком именно обхождении мечтает благородная леди?

– Ну о рыцарском, разумеется. Больше того, – продолжала она, а в сапфировых ее глазах загорелся огонек вдохновения, – леди хочется думать, что взор ее рыцаря, вошедшего в полный народу зал, прикован к ней одной. Он ничего не должен замечать, кроме ее красы.

– В таком случае ему грозит неминуемая опасность споткнуться о собственный меч, – заметил Ройс, прежде чем сообразил, что Дженни повествует о собственных грезах.

Она бросила на него укоризненный взгляд и молвила:

– И… ей хочется думать, что у него романтическая натура… которой вы явно не обладаете!

– Обладать романтической натурой вовсе не означает, что я должен бродить по залам точно слепой, – возразил он. – Но продолжайте – чего еще хочется леди?

– Верности и преданности. И слов… особенно слов.

– Каких же именно слов?

– Слов любви и нежного восхищения, – мечтательно пояснила Дженни. – Леди хочется слышать, что рыцарь любит ее более всех на свете, что она для него прекрасна. Ей хочется, чтобы он говорил, будто глаза ее напоминают ему небо или море, будто губы ее напоминают ему лепестки роз…

Ройс смотрел на нее, сраженный изумлением:

– Вы в самом деле мечтаете, чтобы мужчина произнес подобные слова?

Она побледнела, словно он ударил ее, потом, похоже, решилась вообще прекратить этот разговор.

– Даже дурнушки мечтают, милорд, – с улыбкой проговорила она.

– Дженнифер, – резко сказал он с раскаянием и удивлением, – вы вовсе не дурнушка. Вы… – он изучал ее, обомлев от очарования, только было и нечто большее, привлекавшее его сильнее лица и тела: Дженнифер Меррик обладала пылкой добротой, которая согревала его, бешеным темпераментом, который дразнил его, и обаянием, которое все сильнее манило его, – …вы вовсе не дурнушка.

Она беззлобно фыркнула, покачав головой:

– Не пытайтесь ни при каких обстоятельствах прельстить свою леди откровенной и бойкой лестью, иначе никогда не добьетесь успеха!

– Если я не могу принудить леди к подчинению ни битьем, ни лестью, – отвечал Ройс, поглощенный трепетом розовых губ, – придется, наверно, положиться на иные свои достоинства…

Он позволил последнему слову многозначительно повиснуть в воздухе, и заинтригованная Дженни не смогла сдержать возбужденного любопытства:

– О каких достоинствах вы говорите?

Он стрельнул в нее взглядом и с кривой ухмылкой проговорил:

– Скромность не дозволяет мне их перечислить.

– Не скромничайте, – настаивала Дженни, настолько заинтригованная, что не заметила, как он протянул руку к ее плечу. – Что вы такого умеете делать, чтобы леди пожелала выйти за вас замуж?

– Я уверен, что умею замечательно… – рука его обвила ее плечи, – …целоваться.

– Ц-целоваться! – вскрикнула она хохоча и одновременно отшатываясь, чтобы стряхнуть его руку. – Невозможно поверить, что вы способны хвастать такими вещами передо мной!

– Я не хвастаю, – обиженно возразил Ройс. – Мне давали понять, что я замечательно это делаю.

Дженни безуспешно пыталась сохранить серьезность и выразить неудовольствие, но потерпела полный провал; ее губы дрожали от смеха при мысли, что «бич Шотландии» гордится не искусством владения копьем и мечом, а умением целоваться!

– Как я понял, вы находите мое утверждение смешным? – сухо спросил Ройс.

Она так яростно затрясла головой, что волосы рассыпались по плечам, но в глазах плясали смешинки.

– Я… я просто… – мямлила она, задыхаясь от смеха, – никак не могу связать его с… с моим представлением о вас.

Рука его без предупреждения сомкнулась у нее на запястье и твердо потянула к себе.

– Тогда почему вам не вынести собственное суждение? – вкрадчиво предложил он.

Дженни попыталась отпрянуть.

– Не глупите! Я не… я не могу! – Но она не в силах была оторвать глаз от его губ. – Я охотно поверю вам на слово! Охотно!

– Нет, я вижу, что обязан доказать это.

– Нет, не обязаны! – отчаянно вскрикнула она. – Как я могу судить о вашем умении, если никогда в жизни не целовалась?

Это признание только сделало ее еще желаннее для Ройса, привыкшего к женщинам, чей опыт в постели превосходил его собственный. Губы его изогнулись в улыбке, рука стискивала ее пальцы, неумолимо подтягивая ближе, пока другая не дотянулась до плеч.

– Нет! – крикнула Дженни, безуспешно сопротивляясь.

– Я настаиваю.

Дженни обуяло незнакомое ощущение физического насилия; в горле застрял комок страха, но в следующий миг она поняла, что бояться нечего. Губы его, холодные и на удивление мягкие, легко коснулись ее стиснутых губ. Потрясенно замерев, упершись руками в его плечи, держа застывшее тело как можно дальше, она оставалась абсолютно недвижимой и с бешено бьющимся сердцем безуспешно пыталась одновременно распробовать поцелуй и отвернуться.

Ройс ослабил объятие ровно настолько, чтобы она могла оторвать губы.

– Может быть, и не так замечательно, как я некогда думал, – заявил он, тщательно скрывая удовлетворение. – Могу поклясться, вы все время раздумывали.

Взволнованная, встревоженная и совершенно сконфуженная, Дженни изо всех сил старалась не совершить чего-нибудь, что нарушило бы хрупкое равновесие их зарождающейся дружбы.

– Ч-что вы хотите сказать? – спросила она, с опаской чувствуя, что могучее тело вытянулось теперь совсем рядом, раскинувшись самым вольным образом, а голова покоится на меховых шкурах.

– Я хочу спросить, можете ли вы утверждать, что наш поцелуй относится именно к тому сорту, о котором мечтают благородные леди?

– Пожалуйста, отпустите меня.

– Я думал, вы собираетесь мне помочь угодить благородным леди вроде вас.

– Вы замечательно целуетесь! Благородные леди мечтают как раз об этом! – отчаянно прокричала Дженни, но он лишь с сомнением глядел на нее и не отпускал.

– Я просто не испытываю уверенности, – пожаловался он, следя за крошечными вспышками гнева, загорающимися в невероятно синих глазах.

– Тогда практикуйтесь на ком-нибудь другом!

– К сожалению, Арик не привлекает меня, – сообщил Ройс и, прежде чем она успела привести другое возражение, быстро сменил тактику, любезно заметив: – Однако я вижу, что если на вас не действуют угрозы физического наказания, мне наконец удалось обнаружить то, что действует.

– Что… – подозрительно спросила она, – о чем вы говорите?

– Я говорю, что в будущем, когда мне захочется подчинить вас своей воле, я просто вас поцелую и заставлю покориться. Вот чего вы боитесь.

Перед ее мысленным взором с ужасающей ясностью и четкостью всплыло видение: он целует ее – понятное дело, на глазах у солдат, – а она изо всех сил артачится и отбивается. Надеясь, что ровными, убедительными речами сможет вернее, чем горячим протестом, отговорить его от претворения этого в жизнь, Дженни проговорила:

– Не боюсь, а просто не нахожу интереса.

Со смешанным чувством наслаждения и восхищения Ройс разгадал ее хитрость, и это лишь укрепило решимость добиться, чтобы она ответила на поцелуй.

– В самом деле? – чуть слышно шепнул он, в любовной истоме не отрывая глаз от ее губ. Пока он шептал, ладонь его легла ей на затылок, обхватила голову, непреклонно повлекла к себе, медленно, дюйм за дюймом, и наконец его теплое дыхание смешалось с ее вздохом. Настойчивые, понимающие серые глаза поймали испуганный, блуждающий взгляд синих и приковали к себе, а губы все приближались. Каждый нерв Дженни содрогался как от удара, глаза закрылись, и по ее губам принялись скользить его губы, пытливо и властно исследуя нежные изгибы и трепещущие контуры рта.

Ройс ощутил, как рот ее непроизвольно смягчился, напор дрожащих рук ослаб, груди коснулись его груди, позволив услышать бешеный стук сердца. Он опрокинул ее на спину, навалился, поцеловал крепче, быстро коснулся талии и бедер. Попробовал кончиком языка сомкнутые губы, желая проникнуть внутрь, и, когда они наконец раскрылись, изведал сладость ее рта и вновь принялся откровенно изображать акт, которого уже жаждал с опасной решимостью. Дженни, окаменев, задыхалась, потом напряжение вдруг разом исчезло под нахлынувшей ошеломляющей волной наслаждения. Совершенно незнакомая с той пламенной страстью, которую он нарочно и умело возбуждал в ней, она была полностью отравлена ее ядом, позабыв, что он – ее похититель. Сейчас он был любовником – пылким, манящим, ласковым, полным желания. Нежность затопила ее, и она, издав беспомощный стон, сдалась, закинула руки ему на шею, прижалась ртом со всей страстью, проснувшейся в ней.

Губы Ройса становились все требовательнее, язык – настойчивым, жалящим, руки неустанно двигались, лаская грудь, потом переместились чуть ниже, расстегнули пояс, пробрались под тунику.

Дженни застонала от невыразимого смятения, и Ройс ощутил под своей рукой трепещущую плоть и гордо напрягшийся сосок. Он пощекотал пальцами бесстыдный бугорок, ущипнул, услышал, как она захлебнулась от восторга, почуял, как пальцы ее конвульсивно впились ему в плечи, как страстно она целует, словно желая вернуть наслаждение, которое он ей доставлял.

Потрясенный мучительной сладостью ее ответа, Ройс оторвал губы, взглянул в пылающее лицо, продолжая ласкать грудь и напоминая себе, что сейчас самая пора ее отпустить.

Женщины, с которыми он спал, никогда не просили, чтобы он соблазнял их ласками и нежностью. Они желали безудержной атаки, силы и мощи, о которых рассказывали сложенные о нем легенды. Они желали, чтобы их сломил, покорил, грубо взял и подмял под себя Волк. Число женщин, желавших испытать боль наслаждения с ним в постели, не поддавалось подсчету. Роль завоевателя плотно приклеилась к нему, и он много лет соглашался ее играть, но все чаще и чаще переживал приступы скуки, а в последнее время и отвращения.

Ройс медленно оторвал руку от вздымающейся груди девушки, приказывая себе оставить ее, прекратить то, что начал, и безотлагательно. Завтра он наверняка пожалеет, что так далеко зашел, и ему это хорошо известно. С другой стороны, если уж все равно сожаления неизбежны, так пусть они будут о чем-то существенном, подумал он. И с некой полуосознанной решимостью доставить обоим чуть больше удовольствия, которое они, кажется, обрели друг с другом нынче ночью, Ройс вновь склонил голову, поцеловал ее, распахнул тунику. Взгляд его опустился и замер, прикованный соблазнительным великолепием, открывшимся под одеждой. Изумительные груди, округлые, пышные, с розовыми сосками, съежившимися в тугие комочки желания, – все поплыло перед его взором; сливочно-гладкая кожа поблескивала в отсветах пламени, как нетронутый, только что выпавший снег.

Испустив сдержанный вздох, он перевел взгляд с груди на губы, заглянул в гипнотизирующие глаза, а пальцы уже расстегивали собственную тунику, срывали ее, чтобы прижаться голой грудью к мягким белым холмикам.

Доведенная почти до обморока страстными поцелуями, взглядами и вином, Дженни потрясенно смотрела на твердую, чувственную линию его губ, следя, как они неуклонно приближаются. Глаза закрылись, мир закружился, рот его впился в нее с грубой жадностью, и она ощутила касание языка. Она застонала от восторга, когда ладонь его накрыла груди, стиснула, и он медленно опустился на нее голой, покрытой жесткими волосами грудью. Ройс провел губами от рта к уху, щекоча языком чувствительные впадинки, тщательно исследуя их, пока Дженни не стала извиваться от наслаждения.

Снова скользнул губами по щеке, возобновил поцелуй и принялся медленно и возбуждающе посасывать так, что Дженни издала низкий гортанный стон. Он нежно втянул ее язычок, потом дал ей насладиться своим, а когда Дженни инстинктивно попала в такт его движениям, их поцелуй стал поистине бешеным.

Затем он приподнялся, раздвинул коленями ее ноги, втиснулся, заставив ее с содроганием почувствовать жесткий нажим. Сжигаемая грубой жадностью его страсти, она испустила разочарованный вскрик, когда он оторвался от ее рта, и с удивлением увидела, что его губы тянутся к грудям. Он ущипнул сосок, нежно сжал, потянул, затем с силой прикусил, спина ее выгнулась, и все естество загорелось ослепительным пламенем чистого восторга. В тот самый миг, когда она думала, что больше не вынесет, он прикусил посильнее, вызвав у нее стон. Остановился, повернулся, чтобы уделить внимание другой груди, она же запустила пальцы в густые черные волосы и, сама того не сознавая, прижала к себе его голову.

Она чувствовала, что вот-вот умрет, а он вдруг приподнялся, опершись на руки, и оторвался от нее. Дуновение холодного воздуха по разгоряченной коже, его отстранение, частично вывели ее из восхитительного беспамятства. Дженни с трудом приоткрыла глаза и увидела, как он возвышается над ней, жадно лаская глазами тяжело вздымающиеся груди с призывно торчащими от его прикосновений сосками.

Паника – запоздалая, полусонная – пронзила наконец Дженни, а желание вспыхнуло под требовательным нажимом его бедер. Он вновь начал склоняться, и она, устрашенная, что так долго терпела, яростно затрясла головой и выдохнула:

– Пожалуйста…

Но он уже напрягся и насторожился, а через секунду у палатки прозвучал голос стража:

– Прошу прощения, милорд, люди вернулись.

Не говоря ни слова, Ройс вскочил на ноги, быстро натянул одежду и вышел из палатки. В полуобмороке от вожделения и смущения, Дженни смотрела ему вслед, а потом стала медленно обретать рассудок. Ее залила краска стыда, когда она, разглядев беспорядок в своей одежде, принялась оправлять ее, приглаживать дрожащей рукой взъерошенные, растрепанные волосы. Ужасно было бы, если бы он принудил ее сделать это, но он ее не принуждал. На нее накатила какая-то одержимость, она бурно, сознательно, радостно подчинялась. Кошмар того, что она сделала – почти сделала, – заставил ее затрястись всем телом, она попробовала обвинить его, но совесть восстала.

Она принялась лихорадочно припоминать все, что сказала и сделала, пока он не вернулся, ибо, несмотря на всю свою наивность, инстинктивно чувствовала, что он продолжит то, что не закончил, и сердце ее глухо забилось от страха – не перед ним, пред собой.

Истекшие минуты сложились в час, страх перешел в удивление, а затем – в милосердное изнеможение. Она свернулась клубочком, глаза закрылись, потом, должно быть, через несколько часов, открылись, и Дженни увидела, что он стоит над ней.

Она настороженно вглядывалась в твердые, непроницаемые черты, и полусонное сознание отметило, что покидавший палатку любовник желает продолжения не больше ее самой.

– Мы совершили ошибку, – бесстрастно проговорил он, – оба. Это не должно повториться.

Подобных слов она ожидала меньше всего и, когда он повернулся и быстро ушел из палатки в ночь, предположила, что это, должно быть, краткое извинение за случившееся. Губы ее дрогнули в молчаливом недоумении, и она поспешно смежила веки, так как в палатку вошел Гэвин и улегся на свой тюфячок у входа.

Глава 7

С восходом солнца палатки были свернуты, и воздух наполнился нескончаемым клубящимся гулом и грохотом, когда пять тысяч верховых рыцарей, наемников и оруженосцев выступили из долины, сопровождаемые тяжелыми повозками, поскрипывающими под грузом бомбард, мортир, боевых таранов, катапульт и прочих приспособлений, необходимых для осады и штурма.

Для Дженни, ехавшей верхом рядом с Бренной под надежной охраной скакавших с обеих сторон вооруженных рыцарей, мир превратился в нереальную мешанину из шума, пыли и внутреннего смятения. Теперь Бренна посылала Дженни ободряющие улыбки, а Дженни, всегда считавшая себя достаточно умной и рассудительной, обнаружила, что ищет – надеется отыскать и взглянуть на Ройса Уэстморленда!

Она видела его несколько раз проезжающим мимо, и он тоже казался ей незнакомцем. Громоздясь на гигантском вороном боевом коне, весь зловеще затянутый в черное, от высоких сапог до накинутого на мощные плечи плаща, развевающегося позади, он являл собой самую могучую и устрашающую фигуру, которую Дженни когда-либо видела, – смертоносный чужак, намерившийся уничтожить ее семью, ее клан, все, что ей дорого.

Ночью, лежа рядом с Бренной и неотрывно глядя на звезды, она пыталась не думать о жуткой осадной башне, отбрасывающей огромную тень через весь луг, о башне, которая скоро займет свое место перед древними стенами замка Меррик. Раньше, в долине, она замечала ее среди деревьев, но не могла с уверенностью судить, что это такое. А возможно, и попросту не желала получить подтверждение своим опасениям.

Теперь же почти ни о чем другом не могла думать и безнадежно цеплялась за предсказание Бренны насчет короля Иакова, который может прислать подкрепление, чтобы помочь ее клану в битве. И все-таки некая ничтожная доля рассудка отказывалась признавать, что битва состоится. Может быть, потому, что ей не до конца верилось, будто мужчина, который целовал и ласкал ее с такой пылкой нежностью, в самом деле способен обернуться противником и с холодной бесстрастностью уничтожить ее семью и ее клан. Какая-то нежная, наивная частица сердца Дженни восставала против того, что мужчина, который болтал и хохотал с ней ночью накануне, действительно способен на это.

А потом оказалось, что она не до конца верит и в происшедшее прошлой ночью. Прошлой ночью он был ласковым, притягательным, настойчивым любовником. Сегодня он стал незнакомцем, забывшим о ее существовании.

Ройс не забыл о ее существовании даже на второй день перехода. Воспоминания о ней, лежащей в его объятиях, о терпкой сладости поцелуев и неумелых ласках не давали ему заснуть две последующие ночи. Весь вчерашний день, разъезжая вдоль шеренг своих солдат, он искал возможности взглянуть на нее.

И сейчас, когда он скакал во главе своей армии, щурясь на солнце, чтобы определить время, ее музыкальный смех колокольчиком звенел в ушах. Он тряхнул головой, словно пытался отделаться от неотвязных мыслей, а она вдруг взглянула на него с манящей улыбкой в уголках губ.

Он никогда и не думал, чтобы наивная шотландская девчонка обладала таким вдохновением и отвагой. Ройс пытался объяснить свое растущее восхищение захваченной им пленницей просто-напросто результатом плотского желания, которое она пробудила в нем той ночью, но знал, что его обуревает нечто большее, чем похоть. В отличие от большинства женщин Дженнифер Меррик не испытывала ни отвращения, ни возбуждения при мысли о ласках и близости с ним, с мужчиной, само имя которого связывалось с опасностью и смертью. Застенчивого и страстного ответа он добился от нее той ночью не под угрозой страха; нет, его породила сначала нежность, потом желание. Явно знакомая со всеми ходившими о нем слухами, она все-таки отдалась его ласкам с невинным наслаждением. Вот почему он не может выкинуть ее из головы. А может быть, хмуро подумал он, она лишь обманывала себя, приняла его, невзирая на репутацию, за поистине доблестного, незапятнанного, галантного рыцаря своих грез? Это предположение оказалось столь неприятным, что Ройс сердито прогнал всякие мысли о Дженнифер и твердо решил позабыть ее.

В полдень, только успела Дженнифер опуститься на траву рядом с Бренной, чтобы разделить обычную порцию дичи и кусок черствого хлеба, как, подняв глаза, увидела направляющегося к ним Арика. Обутые в сапоги ноги замерли не более чем в ярде перед ней, и великан буркнул:

– Пошли.

Уже свыкшись с явной нерасположенностью гиганта-блондина употреблять больше слов, чем диктовалось крайней необходимостью, Дженни встала. Бренна последовала было ее примеру, но Арик махнул рукой:

– Не вы.

Держа Дженни за локоть, он повел ее вперед, мимо сотен солдат, тоже раскинувшихся на траве, чтобы съесть свой спартанский обед, потом повернул к роще рядом с дорогой и остановился на том месте, где под деревьями стояли на страже рыцари Ройса.

Сэр Годфри и сэр Юстас посторонились с каменным выражением на обычно приветливых лицах, а Арик подпихнул ее легким тычком, от чего она, споткнувшись, вылетела на небольшую поляну.

Ее захватчик сидел на земле, прислонившись широкими плечами к стволу дерева, согнув ноги в коленях, и молча смотрел на нее. День был теплый, он сбросил плащ и остался в простой коричневой тунике с длинными рукавами, в плотных коричневых рейтузах и сапогах. Он был совсем не похож на вчерашний дух смерти и разрушения, и Дженни пережила нелепую вспышку радости от того, что он не забыл о ней.

Гордость, однако, не позволила ей хоть как-нибудь проявить подобное чувство. Совершенно не представляя, как она должна себя вести и какие ощущения испытывать, она осталась на месте и даже смогла устремить на него ответный твердый взгляд, пока его задумчивое молчание не вывело наконец ее из себя. Постаравшись, чтобы тон вышел вежливым и уклончивым, спросила:

– Кажется, я вам нужна?

Почему-то вопрос ее зажег насмешливые искры в его глазах.

– Вы совершенно правы.

Взволнованная его странным насмешливым расположением духа, Дженни чуточку обождала и снова спросила:

– Зачем?

– Действительно, вот вопрос.

– Мы что… будем разговаривать? – угрюмо поинтересовалась она, и, к ее полному замешательству, он запрокинул голову, захохотал, и гулкий, звонкий смех эхом раскатился по поляне.

На лице ее читалось забавное смятение, и Ройс вновь обрел серьезность, сжалившись над наивностью, заставившей его рассмеяться и одновременно возжелать ее еще сильнее, чем той ночью. Он жестом указал на белый лоскут, расстеленный на земле, на котором лежали куски той же дичи и того же хлеба, что ела она, вместе с несколькими яблоками и куском сыра, и спокойно проговорил:

– Мне нравится ваше общество. Я к тому же подумал, вам будет приятней поесть здесь, со мной, чем в чистом поле в окружении тысяч солдат. Я не ошибся?

Если бы он не обмолвился, что ему нравится ее общество, Дженни принялась бы возражать, но перед низким неотразимым голосом, сообщившим ей самое главное – он по ней соскучился, – устоять не смогла.

– Нет, – признала она, но из гордости и щепетильности не стала садиться рядом. Прихватив блестящее красное яблоко, опустилась на упавшее дерево вне пределов его досягаемости и через несколько минут непринужденной беседы испытала легкость и необычную радость. Ей так и не пришло в голову, что чувства эти возникли благодаря его целенаправленным усилиям внушить, что не следует опасаться его попыток к сближению, и заставить ее позабыть внезапное и бессердечное завершение любовных игр той ночью, чтобы она непроизвольно не отвергла следующей попытки.

Ройс прекрасно осознавал, что делает и зачем, но уверял себя, что, если ему неким чудом Господним удастся держаться от нее подальше до тех пор, пока он не передаст ее отцу или королю, усилия не пропадут втуне, ибо ему все же выпадет приятнейшим образом и подольше пообедать на симпатичной полянке.

Посреди совершенно отвлеченной беседы, касающейся рыцарей, Ройс вдруг поймал себя на том, что едва ли не с ревностью вспоминает ее прежнего ухажера.

– Кстати, о рыцарях, – внезапно проговорил он. – Что произошло с вашим?

Дженни с недоуменным выражением лица укусила яблоко.

– С моим чем?

– С вашим рыцарем, – пояснил Ройс. – С Болдером. Если ваш отец склонялся в пользу этого брака, каким образом вы отвратили старика Болдера от дальнейших домогательств?

Вопрос, кажется, не понравился ей, и, словно выгадывая время в поисках ответа, она подтянула к груди длинные стройные ноги, обхватила колени руками и взглянула ему в лицо синими, сверкающими, смеющимися глазами. Опираясь о тот же ствол, Ройс подумал, что она выглядит невероятно привлекательно – прелестная лесная нимфа с длинными вьющимися волосами в мужской тунике и рейтузах. Лесная нимфа? В следующий раз она заставит его слагать сонеты в честь ее красоты, но обрадуется ли этому ее отец и господин, не говоря уже о сплетнях, которые поднимутся при дворе двух стран!

– Не слишком ли труден для вас мой вопрос? – продолжал он пронзительным от недовольства собой голосом. – Может быть, я предложу что-нибудь полегче?

– Какой же нетерпеливый у вас характер! – строго заметила она, ничуть не испуганная резкостью тона.

Замечание сопровождалось столь благовоспитанным укоризненным взглядом, что Ройс невольно фыркнул.

– Вы правы, – согласился он, насмехаясь над храброй женщиной-ребенком, посмевшей указывать на его недостатки. – Ну а теперь поведайте мне, почему отступился старик Болдер.

– Хорошо, только очень уж не по-рыцарски с вашей стороны расспрашивать меня о вещах столь личных и, кроме того, мучительно неприятных.

– Для кого неприятных? – спросил Ройс, не обращая внимания на ее нежелание рассказывать. – Для вас или для Болдера?

– Для меня неприятных. Лорд Болдер был возмущен. Понимаете, – пояснила она с прямодушной улыбкой, – я его никогда не видела до того самого вечера, когда он приехал в Меррик подписывать брачный договор. Это было ужасно, – сообщила она столь же радостно, сколь и испуганно.

– Что же произошло? – настаивал он.

– Если я стану рассказывать, вы не должны забывать, что я была точно такой, как все четырнадцатилетние девочки, – полной грез о чудесном юном рыцаре, женой которого стану. В душе я отлично знала, как он будет выглядеть, – добавила Дженни, с горькой улыбкой вспоминая об этом. – Он должен быть светловолосым, конечно же, молодым и прекрасной наружности. Глаза голубые и королевская стать. Он должен быть также сильным, таким сильным, чтобы сберечь все, чем мы владеем, для детей, которые у нас когда-нибудь будут. – Она искоса взглянула на Ройса. – Вот каковы были мои тайные надежды, и должна вам сказать, ни отец мой, ни сводные братья ни единожды не намекнули, что лорд Болдер совсем не такой.

Ройс нахмурился, перед его мысленным взором предстал фатоватый старик Болдер.

– Ну и вот, я вошла в большой зал Меррика, перед тем несколько часов у себя в спальне отрабатывая походку.

– Вы отрабатывали походку? – переспросил Ройс со смешанным любопытством и недоверием.

– Ну разумеется, – весело отвечала Дженни. – Понимаете, я хотела доставить удовольствие своему будущему господину, представ перед ним в самом лучшем свете. И мне не подобало врываться в зал и вести себя чересчур развязно или вползать чересчур медленно и создавать впечатление излишней скованности и нерешительности. Это был необычайно трудный вопрос – как войти, не говоря уж о том, что надеть. Я пребывала в ужасной растерянности и посоветовалась с двумя своими сводными братьями, Александром и Малькольмом, чтобы они высказали мужское мнение. Уильяма, очень милого, не было, он уезжал в тот день из дома с моей мачехой.

– Они, безусловно, должны были предупредить вас насчет Болдера.

Ее взгляд заверил его в обратном, и даже тогда он не был готов к приступу острой жалости, увидев, как она покачала головой.

– Как раз наоборот. Александр сказал, что, по его мнению, выбранное мной платье мачехи недостаточно хорошо, и уговорил надеть вместо него зеленое и взять мачехины жемчуга. Я так и сделала. Малькольм предложил нацепить на бок драгоценный кинжал, чтобы будущий муж не затмил меня своим блеском. Алекс сказал, что волосы у меня причесаны слишком просто, да к тому же они цвета морковки, и посему их надо накрыть золотой вуалью и подвязать ниткой с сапфирами. А потом, когда я оделась по их указаниям, они стали учить меня ходить… – И, словно благородство не позволяло ей рисовать столь непривлекательный образ сводных братьев, она весело улыбнулась и проговорила решительно и убежденно: – Конечно, они надо мной шутили, как шутят все братья над сестрами, но я была с головой погружена в грезы и ничего не заметила.

Ройс, понимавший, что воистину за этим скрывалось, счел подобные шутки бессердечной жестокостью, ощутив внезапное непреодолимое желание заехать кулаком в физиономии ее братьев.

– Я так беспокоилась о каждой мелочи, – весело продолжала Дженни, точно подсмеивалась над собой, – что окончательно опоздала выйти и встретить своего нареченного. Потом наконец явилась, прошествовала через весь зал как раз с нужной скоростью, на подгибающихся ногах, причем подкашивались они не только от волнения, но и под тяжестью драгоценных камней и золотых цепей на шее, на груди и на поясе. Видели бы вы взгляд моей бедной мачехи, когда она рассматривала сей ослепительный наряд! – рассмеялась девушка, не подозревая о клокочущей в груди Ройса злости. – Мачеха позже заметила, что я была похожа на ходячий сундук с драгоценностями, – фыркнула она и, подметив мрачную тень на лице своего похитителя, поспешно прибавила: – Она не хотела меня обидеть. На самом деле она очень добрая…

Она смолкла, и Ройс подтолкнул:

– А ваша сестра Бренна? Она что сказала?

Взгляд Дженнифер потеплел.

– Бренна всегда находит, что можно сказать обо мне хорошего, какими б серьезными ни были мои ошибки или дурные поступки. По ее словам, я сияла как солнце, луна и звезды. – Дженни захихикала и сверкающими от веселья глазами взглянула на Ройса. – Ну и конечно, все так и было, я и впрямь сияла.

Ройс тоже взглянул на нее и голосом, хриплым от переживаний, которых он не мог ни понять, ни сдержать, натужно вымолвил:

– Есть женщины, не нуждающиеся в драгоценностях, чтобы блистать. Вы – одна из них.

Рот Дженнифер приоткрылся от изумления, и она выдохнула:

– Это что, комплимент?

Искренне раздосадованный тем, что она сводит его слова к никчемным любезностям, Ройс коротко передернул плечами и сказал:

– Я солдат, а не поэт, Дженнифер. Это всего лишь факт. Продолжайте рассказ.

Сконфуженная и растерявшаяся Дженнифер заколебалась, потом решила не обращать внимания на несчетные перемены в его настроении. Снова подкрепившись яблоком, она весело продолжала:

– В любом случае лорд Болдер не разделяет вашего отношения к драгоценностям. Честно говоря, – рассмеялась она, – у него чуть глаза на лоб не вылезли, так очаровал его мой блеск. Его, собственно, столь поразила эта откровенная выставка, что он бросил лишь беглый взгляд на мое лицо, повернулся к отцу и сказал: «Я ее беру».

– И вы просто так взяли и обручились? – нахмурившись, спросил Ройс.

– Нет, вовсе не просто так. Я едва не лишилась чувств, до того обомлела, впервые взглянув на «возлюбленного». Уильям меня подхватил, прежде чем я рухнула на пол, и посадил на скамью у стола, но, даже сидя и пытаясь прийти в себя, я все никак не могла отвести глаз от лорда Болдера! Мало того, что он старше моего отца, но еще и худой как палка, и у него были… э-э-э… – Голос ее прервался, она заколебалась в нерешительности. – Мне не следует рассказывать вам остальное.

– Расскажите мне остальное, – приказал Ройс.

– Все? – жалобно откликнулась Дженнифер.

– Все.

– Хорошо, – вздохнула она, – только это не очень красивая история.

– Так что еще было у Болдера? – допытывался Ройс, начиная усмехаться.

– Ну… у него были… – Ее плечики печально поникли, и она прошептала: – У него были чужие волосы!

Шумный раскатистый хохот вырвался из груди Ройса, слившись со звонкой музыкой ее смеха.

– Едва я успела опомниться от этого, как тотчас заметила, что он ест самые странные вещи, какие я видела в своей жизни. Братья, когда помогали решить, что мне надеть, все шутили между собой насчет желания лорда Болдера каждый день обязательно есть артишоки. Я сразу же сообразила, что странные на вид жареные штучки, наваленные на его тарелке, должно быть, и есть так называемые артишоки, и именно из-за этого меня вскоре выставили из зала, а лорд Болдер раскричался.

Ройс, уже догадавшийся, почему Болдер ел овощи, способствующие увеличению мужской силы, изо всех сил старался сохранить серьезность.

– А что случилось?

– Ну я очень нервничала, честно говоря, была просто потрясена перспективой свадьбы с таким жутким кавалером. Будет верней назвать его девичьим кошмаром, а вовсе не грезой, и, разглядывая его за столом, я испытывала самое неподобающее для леди желание закрыть глаза руками и завопить как дитя.

– Но вы этого, конечно, не сделали, – предположил Ройс, с улыбкой вспоминая ее несгибаемый дух.

– Нет, только лучше бы сделала, – призналась она с улыбкой, сопровождаемой вздохом. – Я поступила гораздо хуже. Мне было невыносимо глядеть на него, и я сосредоточилась на артишоках, которых никогда прежде не видела. Малькольм заметил, что я наблюдаю, и сообщил, зачем лорд Болдер их ест. И я захихикала…

Огромные синие глаза заволокли грусть и печаль, и она продолжала:

– Сначала мне удавалось сдерживаться, потом пришлось вытащить платок и прижать к губам, но я так устала от этого, что хихиканье перешло в хохот. Я хохотала и хохотала, и так заразительно, что даже бедняжка Бренна рассмеялась. Мы прыскали в кулаки, пока отец не выслал нас с Бренной из зала.

Подняв на Ройса опечаленные глаза, она весело воскликнула:

– Артишоки! Вы когда-нибудь слышали подобную ерунду?

С невероятным усилием Ройс изобразил удивление:

– Вы не верите, что артишоки укрепляют мужскую силу?

– Я… э-э-э… – Дженнифер вспыхнула, сообразив наконец, как неуместна эта тема, но отступать было поздно, и, кроме того, она заинтересовалась: – А вы верите?

– Нет, конечно, – с серьезным видом отвечал Ройс. – Каждый знает, что в таких делах помогают лук-порей и грецкие орехи.

– Лук и… – Дженни ужасно сконфузилась, но тут заметила легкое подрагивание его широких плеч, выдававшее смех, и покачала головой с шутливым укором. – Так или иначе, лорд Болдер решил – совершенно справедливо, – что на всей земле недостанет драгоценностей для того, чтобы он взял меня в жены. А через несколько месяцев я совершила другую непростительную глупость, – сказала она, серьезнее глядя на Ройса, – и отец решил, что я нуждаюсь в более твердой руководящей руке, чем рука моей мачехи.

– Какую же непростительную глупость вы совершили на этот раз?

Она помрачнела.

– Я бросила Александру открытый вызов: либо он возьмет назад все, что рассказывает обо мне, либо пусть встретится со мной на поле чести – на местном турнире, который мы ежегодно устраиваем близ Меррика.

– И он отказался, – сказал Ройс с иронической усмешкой.

– Конечно. Поступи он иначе, это стало бы для него бесчестьем. Кроме того, что я девушка, мне было всего четырнадцать, а ему двадцать. Меня ничуть не заботила его честь, потому что он был… не очень хорошим, – мягко добавила она, но в трех этих словах прозвучало нешуточное страдание.

– А вы пытались когда-нибудь защитить свою честь? – спросил Ройс с незнакомым уколом в сердце. Она кивнула, и тень печальной усмешки коснулась ее губ.

– Несмотря на приказ отца даже близко не подходить к месту турнира, я упросила нашего оружейника одолжить мне доспехи Малькольма и в день битвы, никому не сказавшись, выехала на ристалище и встретилась с Александром, который часто отличался в поединках.

Ройс ощутил, как у него леденеет кровь при мысли о ней, выезжающей на поле навстречу взрослому мужчине, вооруженному копьем.

– Вам повезло, что вы только вылетели из седла, а не убились насмерть.

Она фыркнула:

– Это Александр вылетел из седла.

Ройс уставился на нее в немом изумлении:

– Вы его вышибли?

– Некоторым образом, – усмехнулась она. – Представляете, как только он приготовился нанести мне удар копьем, я подняла забрало и показала ему язык. – И добавила: – И он сразу свалился с коня.

Оглушительную тишину разорвал хохот Ройса. Рыцари и оруженосцы, наемники и лучники вокруг маленькой поляны побросали дела и уставились за деревья, над которыми грохотал смех графа Клеймора.

Сумев наконец отдышаться, Ройс посмотрел на нее ласковым, полным восхищения взглядом:

– Ваша стратегия великолепна. Я посвятил бы вас в рыцари прямо на поле.

– Отец мой совсем не испытывал подобного побуждения, – беззлобно сказала она. – Искусство Алекса на турнирах было гордостью нашего клана, а я не подумала об этом. Вместо того чтобы посвятить меня в рыцари прямо на поле, отец задал мне трепку, которую я, может, и заслужила. А потом отослал в аббатство.

– И продержал вас там целых два года, – грубовато подытожил Ройс.

Дженни глядела на него и мало-помалу удивленно осознавала, что мужчина, которого называли жестоким и диким варваром, представляет собой нечто иное, а именно – человека, способного искренне сопереживать глупой девчонке. Словно загипнотизированная, она следила, как он встает, не могла оторвать взгляд от колдовских серебряных глаз, когда он двинулся к ней. Не понимая, что она делает, Дженни тоже медленно поднялась.

– Я думаю, – прошептала она, обратив к нему лицо, – что легенды, сложенные о вас, лгут. Все, что они говорят о ваших деяниях… неправда, – тихонько шептала она, окидывая его прекрасными глазами, словно пытаясь заглянуть в душу.

– Они говорят правду, – коротко сказал Ройс, и перед его мысленным взором прошли бесчисленные кровавые битвы, которые он вел, во всей своей мрачной неприглядности, поля сражений, заваленные трупами его солдат и его врагов.

Дженни ничего не ведала о его страшных воспоминаниях, и ее доброе сердце не признало взятой им на себя вины. Она знала только, что стоящий перед ней человек со скорбью и грустью смотрел на своего мертвого коня, только что переживал и сочувствовал рассказанной ею истории о том, как она переоделась и бросила вызов старшему рыцарю.

– Я не верю… – пробормотала она.

– Поверьте! – отрезал он. Ему не хотелось, чтобы она видела в нем жестокого захватчика, когда он дотронется до нее, но точно так же и не хотелось, чтобы она обманулась, представляя его своим рыцарем в незапятнанных, сияющих доспехах, и он бесстрастно добавил: – Почти все это правда.

Дженни словно в тумане следила, как он протягивает к ней руки, подхватывает ее за локти и притягивает к себе. Она заглянула в выразительные глаза с длинными ресницами, и внутренний голос прокричал, что она заходит чересчур далеко. Дженни в панике отвернулась за долю секунды до прикосновения его губ, задохнулась, прерывисто, как на бегу, задышала. Ничуть не смутившись, Ройс поцеловал ее в висок, скользнул горячими губами по щеке, прижал теснее, сладко пощекотал губами чувствительную шею, а она все выворачивалась.

– Нет… – прерывисто шептала она, отворачивая голову в сторону, и, сама того не понимая, вцепилась в ткань туники, прислонилась к нему, ища опоры, словно мир вокруг начал кружиться. – Пожалуйста… – просила она, а его ладони сжимали ее все крепче, язык сладострастно скользил по ушку, заставляя ее дрожать от желания, руки его поднялись и опрокинули ее. – Пожалуйста, остановитесь… – умоляюще проговорила она.

В ответ он пробежался пальцами по спине, прижал ее к крепким бедрам, и это было равносильно признанию, что он не может и не желает остановиться. Другая рука легла на затылок, приподняла голову и заставила встретить его поцелуй. Дрожа, задыхаясь, Дженни спрятала лицо в его шерстяной тунике, отказывая в страстной просьбе, и в тот же миг его рука, напрягшись, послала требовательный приказ. Не в силах более сопротивляться, Дженни медленно вскинула голову навстречу новому поцелую.

Он зарылся пальцами в ее густые волосы, удерживая девушку в плену, жадно впился в губы в глубоком поцелуе, и в этой жаркой тьме ничто не имело значения, кроме его соблазнительных, требовательных губ и опытных рук. Захлестнутая своей нежностью и мощной, грубой чувственностью мужчины, Дженни с наслаждением ощутила его язык. Ее охватило пламя, когда руки Ройса пробрались за пояс плотных рейтуз, сомкнулись на голых ягодицах и крепко прижали ее к чреслам.

При виде столь явного свидетельства его настойчивого желания Дженни растерялась. Проведя руками по его груди, она обвила шею, еще более возбуждая его, разделяя его влечение, издавая торжествующие стоны.

Наконец он оторвался от губ, крепко прижимая ее к груди, тяжело и прерывисто дыша. Дженни испытывала и абсолютный покой, и странную пьянящую радость. Он дважды заставил ее пережить поразительное, ужасающее, волнующее чувство, но сегодня заставил почувствовать и дал понять, что она нужна, любима, желанна, а именно этого ей хотелось всю жизнь, сколько она себя помнит.

Дженни попыталась поднять голову и посмотреть на него. Страсть еще не угасла в затуманенных серых глазах. Спокойно и ровно он произнес:

– Вы мне нужны.

На сей раз смысл этого заявления не оставлял никаких сомнений, и она прошептала, словно слова были внезапно рождены ее сердцем, а не рассудком:

– Настолько, что вы дадите мне слово не штурмовать Меррик?

– Нет.

Он произнес это бесстрастно, без колебаний, без сожалений и даже без раздражения, отказался с такой же легкостью, будто бы отодвинул неаппетитное блюдо.

С этим словом на нее точно вылился ушат ледяной воды. Дженни отшатнулась, и он отпустил ее.

В приливе стыда и ошеломления она сильно прикусила нижнюю губу и отвернулась, пытаясь привести в порядок волосы и одежду, желая лишь одного – броситься в чащу, убежать от всего, что здесь только что произошло, а потом уж залиться душившими ее слезами. Не только из-за того, что он отказал ей. Даже сейчас, чувствуя себя совершенно несчастной, она понимала, что предложение было глупым, невозможным, безумным. Невыносимо ранили бессердечие, легкость, с коей он отринул ее честь, гордость, тело, жертву, в которую она приносила все, во что ее учили верить и что ее учили чтить.

Она кинулась было в лес, но он перехватил ее на бегу.

– Дженнифер, – непререкаемо властным, ненавистным ей тоном приказал он, – вы проведете подле меня весь остаток пути.

– Мне бы этого не хотелось, – решительно проговорила она, не поворачиваясь. Она лучше утопится, чем позволит ему увидеть, какое горе он ей причинил, и, запинаясь, добавила: – Ваши люди… я спала в вашей палатке, там все время находится Гэвин. Если я буду есть вместе с вами и ехать рядом с вами, они… могут… неправильно это понять.

– Соображения моих людей не имеют значения, – отвечал Ройс, но это была не совсем правда, и он это знал. Открыто обращаясь с Дженни как со своей гостьей, он быстро упадет в глазах испытанных, верных людей, которые сражаются с ним бок о бок. А далеко не вся армия повинуется ему из чувства долга. Среди наемников есть грабители и убийцы, мужчины, последовавшие за ним потому, что он набивает им брюхо хлебом, и потому, что боятся расплаты, если посмеют ослушаться. Он держит их в повиновении силой. Но, будь то верные рыцари или простые наемники, они все уверены, что Ройс имеет полное право унизить или возвысить ее, воспользоваться ее телом, обращаясь с ней так, как того заслуживает враг.

– Ну разумеется, не имеет значения, – едко заметила Дженни, с оскорбительной ясностью вспоминая, как покорилась в руках захватчика. – Ведь пострадает не ваша репутация, а моя.

Со спокойной непререкаемостью он произнес:

– Пусть думают что хотят. Когда вы вернетесь к своему коню, передайте, пусть стража проводит вас вперед.

Дженни бросила на него взгляд, полный крайнего отвращения, вздернула подбородок и пошла прочь с поляны, покачивая изящными бедрами с неосознанной царственной грацией.

Хотя Дженни лишь на секунду взглянула на него, уходя из леса, она приметила странный свет в глазах и загадочную улыбку в уголках губ. Она не имела ни малейшего представления о том, что за этим кроется, знала только, что эта улыбка разъярила ее до предела, и гнев наконец пересилил жалость к себе.

Если бы тут оказались Стефан Уэстморленд, или сэр Юстас, или сэр Годфри, они растолковали бы Дженни, что означает подобное выражение, и объяснение потрясло бы ее еще больше. Ройс Уэстморленд выглядел точно так же, когда готовился взять штурмом особенно укрепленную, особенно желанную крепость и сделать ее своей собственностью. Сие выражение означало, что он уже предчувствует сладостную победу.

То ли из-за того, что мужчины каким-то манером заметили их объятия под деревьями, то ли из-за того, что они слышали их смех, но, когда Дженни, заледенев, возвращалась к своему коню, она чувствовала на себе косые многозначительные взгляды, что было куда хуже в сравнении со всем тем, что она вытерпела за время плена.

Ройс неспешно вышел из леса и бросил Арику:

– Она поедет с нами.

Затем направился к коню, которого держал для него Гэвин, и рыцари пошли к лошадям, взлетели в седла с легкостью мужчин, проведших верхом большую часть своей жизни. Их примеру последовала вся армия, выполняя приказ, прежде чем он был отдан.

Однако пленница предпочла чудовищное неповиновение и не присоединилась к Ройсу во главе выступившей колонны. Тот отреагировал на буйную непокорность изумленным восторгом, обернулся к Арику и приказал, подавляя смешок:

– Поезжай и приведи ее.

Теперь, когда Ройс наконец отказался от внутренней борьбы и принял решение заполучить ее, он пребывал в превосходном расположении духа. Его бесконечно привлекала перспектива успокоить и завоевать ее за время перехода в Хардин. В Хардине у них будет роскошная мягкая постель и полное уединение, а пока ему предстоит наслаждаться ее обществом весь остаток нынешнего дня и ночи.

Ему не пришло в голову, что эту нежную, невинную обольстительницу, сдававшуюся оба раза, когда он держал ее в объятиях, теперь будет не так-то легко успокоить. Он не знал поражений в битвах, и мысль оказаться побежденным девушкой, желавшей его почти столь же сильно, как и он ее, просто не приходила в голову. Он жаждал ее, жаждал больше, чем когда-либо мог от себя ожидать, и вознамерился заполучить. Разумеется, не на ее условиях, но пойдя на уступки – на разумные уступки, которые в данный момент сводились к роскошным мехам, драгоценностям и, естественно, к уважению, которым она, став его любовницей, будет пользоваться со стороны всех, кто ему служит.

Дженни увидела гиганта, целенаправленно устремившегося к хвосту колонны, припомнила в тот же миг замеченную ею при уходе улыбку Ройса, вспыхнула гневно и ощутила яростное биение сердца.

Завернув и описав небольшой круг, Арик резко осадил коня рядом с ней и холодно поднял брови. Дженни со злобной отчетливостью поняла молчаливый приказ ехать впереди него. Она, однако, была так рассержена, что нисколько не испугалась. Демонстрируя полное неведение о причинах его появления, нарочно отвернулась и принялась беседовать с Бренной.

– Ты заметила… – начала было она и смолкла. Арик молча наклонился и схватил поводья кобылы Дженни.

– Не трогайте мою лошадь! – отрезала она, дернув узду с такой силой, что лошадиная морда запрокинулась к небу. Лошадь шарахнулась, в смятении затанцевала, а Дженни обратила всю ярость на бесчувственного посланца ее врага.

Сверкнув глазами, она рванула левый повод:

– Прочь руки!

Бледно-голубые глаза созерцали ее с холодным равнодушием, но он наконец вынужден был заговорить, и Дженни просияла от этой маленькой победы.

– Вперед!

Вызывающий взгляд девушки скрестился с бледно-голубым взглядом воина. Дженни поколебалась и, зная, что он просто заставит ее покориться, бросила:

– Тогда будьте любезны, уйдите с дороги!

Миля, которую ей пришлось проскакать рядом с колонной, стала, пожалуй, самым большим унижением в ее жизни. До нынешнего дня она не появлялась на виду у солдат или проходила в сопровождении рыцарей. Сейчас головы мужчин поворачивались следом за ней, похотливые глаза неотступно ощупывали изящную фигуру, когда она ехала мимо. Звучали замечания о ее персоне, о ее внешности в целом и об особых формах, замечания столь личного характера, что она едва сдерживалась, чтобы не хлестнуть кобылу и не пустить ее галопом.

Она приближалась к Ройсу, возглавляющему войско, и он не удержался от улыбки при виде очаровательной юной красавицы, взирающей на него с неимоверным гневом; она выглядела точно так же, как в тот вечер, когда бросилась на него с кинжалом.

– Кажется, – поддразнил он, – я по какой-то причине впал в немилость.

– Вы, – отвечала она со всем презрением, которое сумела вложить в произносимые слова, – просто неописуемы!

Он фыркнул:

– Да неужели же я так плох?

Глава 8

К тому времени как на исходе следующего дня они приближались к замку Хардин, Ройс уже чувствовал себя далеко не так превосходно. Надежды получить удовольствие от остроумной беседы не оправдались, и вчера он скакал рядом с молодой женщиной, которая отвечала и на поддразнивание, и на серьезные замечания пустым вежливым взглядом, специально рассчитанным на то, чтобы он чувствовал себя придворным шутом в колпаке с бубенчиками. Сегодня она сменила тактику. Теперь, вместо того чтобы третировать его молчанием, она отвечала на каждое слово, задавая вопросы о таких вещах, которые он не мог и не желал обсуждать с ней, – о том, например, какого числа он собирается атаковать Меррик, сколько солдат рассчитывает послать в бой и долго ли намеревается держать ее в плену.

Если целью ее было как можно яснее продемонстрировать, что она – жертва грубого насилия, а он – просто зверь, она ее достигла. Если целью было его разозлить, она также приближалась к успешному ее достижению.

Дженнифер догадывалась, что умудрилась испортить ему поездку, но ее вовсе не так радовали успехи, как полагал Ройс. На самом деле, присматриваясь к крутым холмам в поисках признаков замка, она почти изнемогала от напряженных попыток понять загадочного мужчину, едущего с ней рядом, и ее собственное к нему отношение.

Матушка Амброз предупреждала об эффекте, который Дженни способна производить на мужчин; понятное дело, решила она, мудрая аббатиса хотела сказать, что мужчины начинают кипеть от ненависти и страсти, становятся грубыми, непредсказуемыми, сумасшедшими – и все это на протяжении одного часа. Дженни, вздохнув, оставила попытки понять что-нибудь. Она просто хочет вернуться домой или в аббатство, где по крайней мере известно, чего ждать от людей. Она бросила взгляд назад, увидела Бренну, увлеченную приятной беседой со Стефаном Уэстморлендом, который остался сопровождать ее, когда Дженни заставили ехать впереди с его братом. Тот факт, что Бренна пребывала в целости и сохранности и даже выглядела довольной, остался единственным светлым пятном среди мрачных предчувствий Дженни.

Замок Хардин показался как раз перед наступлением сумерек. Расположенный высоко на утесе, он возвышался гигантской крепостью, обнесенной старыми каменными стенами, освещенными заходящим солнцем. У Дженни заколотилось сердце; он был в пять раз больше Меррика и казался несокрушимым. Яркие синие стяги развевались на пяти круглых башнях замка, извещая, что к вечеру в резиденции ждут хозяина.

Кони прогрохотали копытами по подъемному мосту, въехали во двор, куда высыпали слуги, принимая поводья и предлагая свои услуги вновь прибывшим. Граф подошел, чтобы снять Дженни с ее кобылки, потом препроводил в зал. Появился согбенный пожилой человек – управляющий, по предположению Дженни, – и Ройс начал отдавать приказания.

– Пусть кто-нибудь позаботится о еде для меня и моей… – Ройс на долю секунды умолк, соображая, как правильнее будет назвать Дженнифер, а старый слуга бросил только один взгляд на ее наряд и презрительной миной выразил собственное заключение: «Потаскушки», – …для моей гостьи, – закончил Ройс.

То, что ее приняли за одну из разъезжающих при войсках шлюх, стало окончательным и последним унижением, которое способна была вынести Дженни. Окинув старика убийственным взглядом, она притворилась, что осматривает зал. Граф рассказывал ей, что король Генрих лишь недавно отдал ему Хардин и что он никогда не бывал здесь прежде. Дженни сразу подметила, что хотя замок Хардин огромен, содержится он плохо. Циновки на полу не менялись годами, с высоких бревенчатых потолков свисали плотные серые занавеси паутины, слуги были нерасторопны и нерадивы.

– Хотите поесть чего-нибудь? – спросил Ройс, оборачиваясь к ней.

В горделивой сердитой попытке доказать старому управляющему и всему штату его неряшливых подчиненных, что она вовсе не та, за кого ее принимают, Дженнифер оглянулась на графа и холодно бросила в ответ:

– Нет, не хочу. Я хочу, чтобы мне показали покои, предпочтительно поопрятнее сего зала, и хочу вымыться и получить чистую одежду, если такое возможно в этой каменной мусорной яме.

Если бы Ройс не заметил, каким взглядом смерил ее старый слуга, он отреагировал бы на эти речи и тон гораздо суровее, но сдержался. Обратившись к управляющему, он приказал:

– Проводите графиню Меррик в смежные с моими покои. – И сухо сказал Дженнифер: – Через два часа спуститесь сюда к ужину.

Чувство признательности за специальное упоминание принадлежащего ей титула утонуло в смятении, которое испытала Дженни, услышав, где он пожелал устроить ее спальню.

– Я поужинаю у себя в комнате за запертой дверью или вообще не стану есть, – заявила она.

Совершенно недопустимое публичное неповиновение на глазах у полусотни слуг вкупе с прочими ее деяниями убедили наконец Ройса в необходимости сурового наказания, и он не колеблясь его применил.

– Дженнифер, – произнес он спокойным неумолимым тоном, несколько не совместимым со строгостью наказания, – пока ваш нрав не исправится, свидания с сестрой прекращаются.

Она побледнела, а Бренна, которую только что ввел в зал Стефан Уэстморленд, метнула умоляющий взгляд сначала на сестру, потом на стоящего рядом с ней мужчину. К удивлению Дженнифер, вмешался Стефан:

– Ройс, приговор твой окажется наказанием и для леди Бренны, тогда как она ни в чем не повинна… – И смолк под ледяным, недовольным взглядом, которым наградил его брат.

Свежевыбритый Ройс сидел за столом в большом зале с рыцарями и братом. Слуги внесли деревянные подносы с остывшей тушеной олениной. Однако внимание Ройса было приковано отнюдь не к малоаппетитной еде: он прислушивался к легким шажкам, доносящимся из верхних покоев, пытаясь решить, следует ли ему просто туда подняться и стащить вниз обеих, ибо, продемонстрировав поразительное присутствие духа, Бренна предпочла присоединиться к бунту сестрицы и проигнорировала объявление слуг о поданном внизу ужине.

«Что ж, пускай остаются голодными», – подытожил в конце концов Ройс и взял кинжал, которым пользовался за обедом.

Долго еще после того, как сооруженные из козел столы были разобраны и свалены у стены, Ройс сидел в зале, глядя на огонь, положив ноги на стул. Новые проблемы, которые надо было решить немедленно, вытеснили его намерение оказаться с Дженни в постели нынче ночью. Он подумывал, не пойти ли к ней в комнату прямо сейчас, несмотря на позднее время, но в теперешнем расположении духа подавил бы сопротивление скорее грубой силой, чем нежной лаской. Испытав необычайное наслаждение, когда она лежала в его объятиях по собственной воле, он не желал теперь ничего другого.

В зал вошли Годфри с Юстасом, веселые и улыбающиеся, явно проведя вечер с пышущими здоровьем служанками замка, и мысли Ройса мгновенно потекли в другом направлении. Взглянув на Годфри, он проговорил:

– Прикажи караульным у ворот – пусть задерживают каждого, кто попытается сюда проникнуть, и докладывают мне.

Рыцарь кивнул, но симпатичное лицо его выражало недоумение, и он заметил:

– Если ты ждешь Меррика, он сумеет собрать войско и подойти сюда не раньше чем через месяц.

– Я жду не атаки, а какой-нибудь хитрости. Напав на Хардин, он рискует потерять дочерей; они могут погибнуть либо в бою, либо случайно, либо от рук его собственных бойцов, либо – а именно так он и подумает – от наших. Поскольку атака в таких обстоятельствах невозможна, у него нет выбора, кроме как попытаться освободить женщин. Чтобы добиться этого, ему надо в первую очередь направить сюда людей. Я приказал управляющему не нанимать лишних слуг, если только он точно не будет знать, что это деревенские жители.

Рыцари кивнули. Ройс резко встал, пошел к каменной лестнице в конце зала, потом повернулся, слегка хмуря брови:

– Вы не замечали, чтобы Стефан обмолвился или совершил нечто, из чего можно было бы заключить, что младшая девушка начинает вызывать у него… интерес?

Рыцари – оба они были старше Стефана – обменялись взглядами, затем посмотрели на Ройса и отрицательно затрясли головами.

– Почему ты спрашиваешь? – полюбопытствовал Юстас.

– Потому, – кисло ответил Ройс, – что он ринулся защищать ее нынче днем, когда я приказал, чтобы женщин разлучили.

Передернув плечами, он принял к сведению мнение своих друзей и направился к себе в спальню.

Глава 9

На следующее утро Дженнифер, завернувшись в ночной халат из мягкой светлой шерсти, глядела в крошечное окошко спальни, обшаривая глазами поросшие лесом холмы, которые вздымались прямо за громадой замка. Потом перевела взгляд вниз, во двор, неторопливо исследовала окружающие его мощные стены, ища какой-нибудь путь к спасению… какие-нибудь признаки потайной двери. Она обязательно должна быть; в стенах Меррика есть одна такая калитка, скрытая за буйно разросшимися кустами, и, насколько Дженни известно, в каждом замке имелись подобные, чтобы обитатели могли бежать в случае сокрушения врагом внешних оборонительных сооружений. Несмотря на уверенность в существовании потайного хода, она не находила в кладке толщиной в десять футов никаких на него намеков, даже щелок, в которые они с Бренной сумели бы проскользнуть. Подняв глаза выше, понаблюдала за стражами, неусыпно разгуливающими по стене, пристально осматривая дорогу и близлежащие склоны. Домашний штат прислуги, может быть, и неряшлив, медлителен и, безусловно, нуждается в понукании и контроле, но граф не оставил без внимания оборону замка, угрюмо думала она. Каждый часовой оставался настороже, и расставлены они были через двадцать пять футов.

Граф говорил, что отца их уведомили о пребывании у него в плену Дженни и Бренны. Это достаточно веская причина, чтобы отец не задумываясь повел к Хардину пятитысячное войско. Если он рискнет освободить их, от Меррика до Хардина не более двух дней верховой езды или пяти дней пешего марша. Но она даже вообразить не могла, каким чудом удастся отцу вызволить их из такого необычайно укрепленного замка. И это опять приводило ее все к тому же головоломному вопросу – она сама должна отыскать путь к бегству.

Желудок заурчал, напоминая, что она со вчерашнего дня ничего не ела, и Дженнифер отвернулась от окна, чтобы одеться и спуститься в зал. Она направилась к сундукам с одеждой, которые нынче утром доставили к ней в покои. Кроме того, если она не спустится, граф, несомненно, придет и погонит ее, даже если для этого ему придется взломать дверь.

Нынче утром она получила возможность посидеть в деревянном ушате, наполненном горячей водой, и насладиться хотя бы ощущением чистоты с головы до пят. Омовение в ледяном ручье, вспоминала она, возвращаясь мыслями к прошлой неделе, не идет ни в какое сравнение с теплой водой и куском мыла.

Первый сундук содержал наряды, принадлежавшие бывшей владелице замка и ее дочерям, и многие из них напомнили Дженни милый причудливый стиль, предпочитаемый ее теткой Элинор, – женские платья, которые леди носили с высокими коническими прическами и волочащимися по полу вуалями. Хотя такие одежды давно вышли из моды, денег на наряды явно не жалели, ибо все они были из богатого бархата и атласа, расшиты шелками. Платья, однако, казались чересчур пышными и не соответствующими ни обстановке, ни ее положению в этом доме, и Дженни открыла другой сундук. С уст ее слетел вздох восторга, чисто женского ликования, и она осторожно вынула платье из мягчайшего кашемира.

Она только закончила приглаживать и укладывать волосы, как в дверь застучал слуга с паническим воплем:

– Миледи, его сиятельство велели сказать, что, если вы через пять минут не сойдете вниз, они сами поднимутся и отведут вас собственноручно!

Чтобы граф не вообразил, будто она послушалась, устрашившись угрозы, Дженни прокричала в ответ:

– Можете передать его сиятельству, что я и без того собираюсь сойти и появлюсь через несколько минут.

Она повременила ровно столько, сколько составило, по ее мнению, несколько минут, и покинула спальню. Лестница, ведущая из верхних спальных покоев в большой зал внизу, была крутой и узкой, точно такой, как лестница в Меррике, устроенная специально, чтобы в случае проникновения захватчиков в зал им пришлось пробивать себе путь наверх в узких каменных стенах, где невозможно размахивать мечами, а защитники оставались бы целыми и невредимыми. Впрочем, в отличие от Меррика эта лестница была сплошь увешана паутиной. С содроганием представляя себе обитателей густых тенет, Дженни ускорила шаг.

Раскинувшись в кресле, Ройс, твердо сжав челюсти, созерцал лестницу, мысленно ведя отсчет бегущим минутам отведенного Дженни и уже истекающего времени. Зал был почти пуст, только несколько рыцарей склонились над кружками с элем, да слуги убирали остатки завтрака.

«Все, время вышло!» – гневно решил он и качнулся в кресле с такой силой, что ноги тяжело грохнули о плиты мощеного пола. А потом замер на месте. К нему, в мягком платье золотого солнечного цвета, с высоко перехваченной грудью, шла Дженнифер Меррик. Но не чарующая нимфа, которую он привык видеть. Претерпевшая волнующее и ошеломляющее преображение молодая женщина, от которой захватывало дух, была графиней, достойной занять подобающее положение при самых блестящих дворах страны.

Волосы, расчесанные на прямой пробор, струились мерцающим золотисто-рыжим водопадом, вились по плечам, по спине, заканчиваясь ниже пояса пышными локонами. Треугольный вырез платья подчеркивал полноту груди, одежды изящно спускались по стройным бедрам, переходя в длинный шлейф; в широких, ниспадающих до колен рукавах были прорези, открывающие запястья.

У Ройса возникло странное чувство, что она стала какой-то другой, но когда девушка подошла ближе, сомнения рассеялись – это были ее сверкающие синие глаза и чарующий лик.

Она остановилась перед ним, и намерение заполучить ее, как бы ни осложняла она эту задачу, обрело несокрушимую решимость. Восторженная улыбка медленно расплылась на губах Ройса, и он проговорил:

– Ну и хамелеон же вы!

Глаза ее сощурились от возмущения.

– Ящерица?

Ройс проглотил смешок, стараясь оторвать взгляд от маняще выставленной напоказ в вырезе платья гладкой плоти и вспомнить о своем справедливом гневе.

– Я хотел сказать, – сдержанно пояснил он, – что вы постоянно меняетесь.

Дженни не могла не приметить странного жадного блеска в ощупывавших ее серых глазах, но на мгновение отвлеклась, с тревогой обнаружив, как красиво и элегантно выглядит он в обтягивающей мускулистые плечи темно-синей тунике из тончайшей шерсти с длинными, плотно прилегающими рукавами, прошитыми серебряными нитями. Пояс из плоских овальных серебряных бляшек низко перехватывал бедра, сбоку висел короткий меч с большим сапфиром на рукоятке. Ниже Дженни рассматривать не пожелала.

Наконец до нее дошло, что он уставился на ее волосы, и она с опозданием вспомнила об оставшейся непокрытой голове. Закинув руку за спину, подхватила широкий золотой капюшон платья, опустила на голову, надвинула так, что лицо оказалось словно бы в рамке, уложила, как следовало, изящными складками на плечах.

– Очень мило, – изрек Ройс, изучая ее, – но я предпочитаю видеть вашу голову непокрытой.

Сегодня он снова собрался ее очаровывать, с болезненным чувством поняла Дженни; ей было легче встречаться с открытой враждебностью, чем с добротой и любезностью. Она схватилась за спасительную тему о головных уборах.

– Как вам, несомненно, известно, – молвила она с холодной вежливостью, пока он пододвигал для нее стул, – не подобает ни молодым девушкам, ни невестам ходить простоволосыми. От женщины требуется, чтобы она скрывала свои…

– Прелести? – подсказал Ройс, окидывая оценивающим взглядом ее волосы, лицо и грудь.

– Вот именно.

– Потому, что Ева соблазнила Адама? – предположил он, выкладывая все свои религиозные познания.

Дженни потянулась к тарелке с овсянкой.

– Вот именно.

– А мне всегда казалось, – насмешливо заметил он, – что его соблазнило яблоко, и причиной грехопадения была вовсе не страсть, а голод.

Хорошо помня, что оба раза падала в его объятия как раз после такой шутливой болтовни, Дженни категорически отказалась удивляться или возмущаться подобной ересью и даже подыскивать ответ. Вместо этого она подняла другую тему, тщательно сохраняя по-прежнему любезный тон:

– Не соблаговолите ли вы пересмотреть приговор, обрекающий нас с сестрой на разлуку?

Он вопросительно поднял бровь:

– А ваш нрав исправился?

От возмутительного непоколебимого спокойствия в сочетании с высокомерием она едва не задохнулась. После продолжительного молчания, во время которого Дженни пыталась выдавить из себя хоть слово, ей удалось вымолвить только:

– Да.

Удовлетворенный Ройс оглянулся на слугу, стоявшего у него за спиной, и велел:

– Скажи леди Бренне, что сестра ожидает ее здесь. – Потом вновь повернулся к Дженнифер, любуясь ее изящным профилем. – Садитесь и ешьте.

– Я подожду, пока вы приступите.

– Я не голоден. – Еще час назад он был безумно голоден, мрачно подумал Ройс, теперь же только ее присутствие лишило его аппетита.

Она последовала приглашению и зачерпнула полную ложку каши. Вскоре, однако, его пристальный взгляд начал ее беспокоить. Поднося ложку ко рту, она настороженно покосилась на него:

– Почему вы меня так разглядываете?

Ответить ему помешал слуга, подскочивший к Дженнифер с тревожным криком:

– Ваша… ваша сестра, миледи… Она хочет вас видеть! Она кашляет так, что меня дрожь пробирает!

Кровь схлынула с ее лица.

– Боже мой, нет! – прошептала она, вскакивая со стула. – Только не здесь… не сейчас!

– Что вы хотите сказать? – Привыкший на поле боя иметь дело со всевозможными неожиданностями, Ройс спокойно удержал ее за руку.

– Бренна страдает грудной болезнью, – в отчаянии объяснила Дженни. – Обычно приступы начинаются с кашля, а потом она задыхается.

Она попыталась вырваться, но он встал и вместе с ней двинулся из зала.

– Должно быть какое-то средство, чтобы помочь ей.

– Только не здесь! – проговорила она сдавленным от испуга голосом. – Моя тетка Элинор готовит бальзам… Она знает о травах и снадобьях больше всех в Шотландии… Это средство было у нас в аббатстве…

– Из чего оно состоит? Может быть…

– Я не знаю! – воскликнула она, едва ли не волоча его за собой по крутым ступеням. – Знаю только, что этот состав нагревают, пока пар не пойдет, потом Бренна им дышит, и ей становится легче.

Ройс толкнул дверь в спальню Бренны, и Дженни подбежала к кровати, беспокойно окидывая взглядом искаженное мукой лицо сестры.

– Дженни… – шепнула Бренна, стискивая ее руку, и тотчас тело ее содрогнулось и выгнулось в жестоком спазматическом кашле. – Я снова больна, – слабо выдохнула она.

– Не бойся, – успокоила Дженни, низко склоняясь и откидывая спутанные белокурые пряди со лба Бренны. – Не бойся…

Страдальческий взгляд Бренны упал на пугающую фигуру графа, громоздившуюся в дверях.

– Нам надо домой, – сказала она ему. – Мне нужно… – ее охватил очередной приступ жуткого лающего кашля, – мне нужно лекарство!

С тяжело бьющимся от нарастающего страха сердцем Дженни через плечо оглянулась на Ройса:

– Отпустите ее домой, пожалуйста!

Вне себя от испуга, она выпустила руку Бренны и бросилась к порогу, утащив Ройса за собой из комнаты. Закрыв дверь, чтобы слова ее не расстроили Бренну, повернулась к своему захватчику и потерянно проговорила:

– Бренна может умереть без теткиного бальзама. В прошлый раз у нее останавливалось сердце!

Ройс сомневался, что девушке-блондинке действительно угрожала смерть, но Дженни явно опасалась, а Бренна, похоже, не притворялась.

Дженни, увидев, как на его твердом лице отразилась нерешительность, подумала, что он собирается отказать, и попыталась умилостивить его, сознательно пойдя на унижение.

– Вы сказали, что я слишком горда, и это… это правда, – вымолвила она, умоляюще кладя руку ему на грудь. – Если вы разрешите Бренне уехать, я соглашусь на любую унизительную работу, которую вы мне назначите. Я буду скрести полы. Я буду сопровождать вас, буду готовить для вас еду на кухне. Клянусь, я отплачу всем чем угодно!

Ройс опустил глаза на крошечную изящную ручку, лежащую у него на груди, ощущая через тунику тепло и уже возбуждаясь от одного лишь прикосновения. Он приходил в замешательство от ее прикосновений, но понимал, что желает ее – чтобы она по собственной воле, изнемогая от страсти, лежала в его объятиях. И ради этого приготовился совершить первый в жизни поистине необъяснимый поступок – приготовился отпустить самую ценную свою заложницу, ибо, несмотря на уверенность Дженнифер в пусть строгой, но отеческой любви лорда Меррика, некоторые из прежних ее рассказов дали Ройсу основания усомниться, что человек этот испытывает какие-либо глубокие чувства к своей своенравной дочери.

Огромные, полные страха глаза Дженни были прикованы к нему.

– Пожалуйста… – шепнула она, ошибочно принимая молчание за отказ. – Я все сделаю. Я стану пред вами на колени. Только скажите, чего вы хотите, и я все сделаю.

Наконец он заговорил, но Дженни была слишком взволнованна, чтобы подметить странную многозначительную нотку в его голосе:

– Все?

Она лихорадочно закивала:

– Все… Я приведу этот замок в такой порядок, что через пару недель в нем можно будет принять короля… Я буду молиться за вас каждый…

– Мне нужны не молитвы, – перебил он.

Отчаянно стремясь прийти к согласию, пока он не передумал, она проговорила:

– Так скажите же, что вам нужно.

И он непоколебимо произнес:

– Вы.

Рука Дженни упала, а он бесстрастно продолжил:

– Мне нужно видеть вас не на коленях, а в моей постели. Добровольно.

Облегчение от сознания, что он соглашается отпустить Бренну, мгновенно пересилил жгучий протест против того, что требуется взамен.

Он ничем не жертвовал, отпуская Бренну, поскольку удерживал в заложницах Дженни, но требовал от нее пожертвовать всем. Добровольно отдав ему свою честь, она станет шлюхой, опозорит себя, семью, все, что ей дорого. Правда, однажды она уже предложила ему себя – или почти предложила, – но просила за это спасения сотен, а может, и тысяч жизней. Спасения любимых ею людей.

Кроме того, тогда она предложила себя, будучи в полуобмороке от страстных поцелуев и ласк, сейчас же с холодной ясностью понимала, каковыми окажутся последствия сделки.

До нее доносился ужасающе усиливающийся кашель Бренны, и она дрогнула от тревоги – за себя и за сестру.

– Сделка заключена? – спокойно спросил он.

Дженни вздернула упрямый подбородок, словно гордая юная королева, только что получившая удар кинжалом от того, кому верила.

– Я в вас ошиблась, милорд, – горько проговорила она. – Я приписала позавчерашний отказ от моего предложения вашей чести, ибо вы могли получить от меня все, что желали, а потом тем не менее штурмовать Меррик. Теперь вижу, что он был продиктован не честью, а самомнением. У варвара нет чести.

Даже понимая свое поражение, она великолепна, подумал Ройс, подавляя восторженную улыбку и глядя в синие взбешенные глаза.

– Неужто предложенная мной сделка вам так ненавистна? – ровным тоном полюбопытствовал он, касаясь ее стиснутых рук. – По правде сказать, мне совсем нет нужды заключать с вами сделки, Дженнифер, и вы это знаете. За прошедшее время я в любую минуту мог взять вас силой. Вы нужны мне, и если это делает меня в ваших глазах варваром, пусть будет так. Если вы согласитесь, я позабочусь, чтобы все оставалось строго между нами. Вы не переживете в моей постели ни позора, ни боли, кроме той, что я могу причинить вам в первый раз. А после настанет одно наслаждение.

Это говорил рыцарь, способный речами улестить опытнейшую куртизанку. Это говорил самый грозный английский воин, обращаясь к воспитанной в монастыре шотландской девочке, не привыкшей к светскому обращению, и слова его произвели оглушительное воздействие. Кровь прилила к щекам Дженнифер, от желудка и до колен разлилась слабость, ее охватил трепет при внезапном воспоминании о жарких ласках и поцелуях.

– Сделка заключена? – повторил Ройс, с неосознанной лаской поглаживая длинными пальцами ее руки. Ему казалось, что он только что произнес самую нежную речь, с какой когда-либо обращался к женщинам.

Дженни колебалась бесконечно долго, понимая, что выбора нет, а потом осознала, что согласно кивает.

– Выполните ли вы свою часть договора?

Она сообразила, что он говорит об условии доброй воли, и на сей раз колебалась еще дольше. Ей хотелось бы возненавидеть его за это. И она пыталась вызвать в себе это чувство, но тихий, настойчивый внутренний голосок убедительно напоминал, что в руках другого захватчика ей, несомненно, грозила бы судьба гораздо ужаснее той, которую он предлагает. Чудовищная, немыслимая судьба.

Пристально глядя в изборожденное шрамами лицо, Дженни искала признаки, которые свидетельствовали бы о том, что позже он может смягчиться, но, не находя таковых, вдруг подумала, как сильно приходится ей запрокидывать голову, чтобы смотреть на него, и какая она маленькая по сравнению с ним, высоченным и мощным. И от этого было чуточку легче пережить поражение, будучи совершенно безоружной перед подавляющей и полностью превосходящей силой.

Она спокойно встретила его взгляд, гордая даже в своем поражении:

– Я выполню свою часть договора.

– Дайте мне слово, – потребовал он в тот момент, как она отвлеклась, слыша очередной взрыв яростного кашля в комнате Бренны.

Дженни удивленно оглянулась. Когда она в прошлый раз давала ему слово, он отреагировал так, словно оно для него ничего не значило, и это было неудивительно. Мужчины, включая ее отца, не ставили ни во что слово простой женщины. Лорд Уэстморленд явно думает иначе, и это ее поразило. С чувством крайней тревоги и некоторой гордости она прошептала:

– Даю вам слово.

Он удовлетворенно кивнул:

– В таком случае я иду с вами, и вы можете сообщить сестре, что она возвращается в аббатство. После этого вам не будет дозволено оставаться с ней наедине.

– Почему? – выдохнула Дженни.

– Потому что я сомневаюсь, чтобы ваша сестра уделила достаточно внимания укреплениям замка Хардин, о которых могла бы поведать вашему отцу. Вы же, – с уважительной иронией добавил он, – вычислили толщину стен и подсчитали часовых, как только ступили на подъемный мост.

– Нет! Без тебя – нет! – воскликнула Бренна, услышав, что ее возвращают в аббатство. – Дженни должна ехать со мной, – кричала она, устремив взгляд на лорда Уэстморленда, – должна!

И в какой-то миг изумленная Дженни могла бы поклясться, что Бренна скорее возмущена, чем больна или испугана.

Через час сотня рыцарей Ройса во главе со Стефаном Уэстморлендом сидела верхом и готова была отправиться в путь.

– Позаботьтесь о ней, – попросила Дженни, склоняясь над Бренной, тщательно устроенной в повозке среди груды одеял и подушек.

– Я думала, он разрешит тебе сопровождать меня, – горько прошептала Бренна между приступами кашля, бросив на графа укоризненный взгляд.

– Не утомляй себя разговорами, – сказала она, дотягиваясь до Бренны и пытаясь поправить под ее головой перьевые подушки.

Ройс, обернувшись, отдал приказ, и тяжелая цепь пришла в движение. Под звонкое бряцание железа и деревянный скрип были подняты решетки ворот и медленно спущен подъемный мост. Рыцари пришпорили коней, Дженнифер отступила, и караван пришел в движение. Синие вымпелы с изображенной на них оскаленной мордой черного волка развевались и хлопали на ветру в руках мужчин, возглавляющих и замыкающих колонну, и глаза Дженни были прикованы к ним. Стяги Волка защитят Бренну, пока они не достигнут границы, а потом, если люди лорда Уэстморленда будут атакованы, защитой послужит уже имя Бренны.

Подъемный мост снова подняли, загородив от нее происходящее впереди. Лорд Уэстморленд взял ее за локоть и повел назад в зал. Дженни следовала за ним, но мысли ее были заняты этими зловещими стягами, на которых красовалась нарочито устрашающая морда хищника. До нынешнего дня солдаты поднимали штандарты с гербовыми щитами английского короля – золотыми львами и трилистниками.

– Если вас беспокоит, что я потребую немедленного выполнения вашей части договора, – сухо уведомил Ройс, изучая ее хмурое лицо, – успокойтесь. У меня есть дела, которыми я буду занят до самого ужина.

Она не имела никакого желания думать о договоре, тем более обсуждать его и поспешно проговорила:

– Я… я гадала, почему только что отъехавшие рыцари несут теперь ваши стяги, а не королевские.

– Потому что это мои рыцари, а не Генриха, – отвечал он. – Они подчиняются мне.

Дженни замерла на секунду посреди двора; говорили, что Генрих VII законом запретил своему дворянству держать собственное войско.

– Но я думала, закон не дозволяет английским дворянам иметь своих рыцарей.

– Для меня Генрих решил сделать исключение.

– Почему?

Брови поднялись над ироническими серыми глазами.

– Может быть, потому, что он мне доверяет? – предположил Ройс, не испытывая побуждения далее просвещать ее на этот счет.

Глава 10

Сидя рядом с Дженнифер после ужина, Ройс развалился в кресле, закинул руку за спинку ее стула и принял задумчивый вид, наблюдая, как она целенаправленно обольщает и поражает четырех рыцарей, остававшихся за столом. Его не удивляло, что Юстас, Годфри и Лайонел засиделись так долго по окончании ужина. Во-первых, Дженнифер выглядела необычайно привлекательно в платье из небесно-голубого бархата, отороченного кремовым атласом. Во-вторых, Дженнифер среди ужина вдруг обрела живость, веселье и любезность, и рыцари увидели ее с такой стороны, с какой еще не видывал сам Ройс. Она рассказывала занимательные истории о своей жизни в аббатстве и о француженке-аббатисе, настаивавшей, между прочим, чтобы они с Бренной учились говорить без шотландского акцента.

Она умышленно расточала очарование, и Ройс, лениво потягивая содержимое серебряного кубка, наслаждался и злился.

Она превратила в захватывающее событие обычный ужин, состоявший из жареной баранины, гуся и воробьев наряду с жирным жарким из говядины и свинины, нафаршированных чем-то, напоминающим Ройсу овсяную размазню. Еда в Хардине, с отвращением подумал он, немногим превосходит ту, что они получают на поле боя.

Если бы Дженнифер не повела себя столь обворожительно, рыцари, несомненно, остались бы лишь для того, чтобы набить животы, а потом бы удалились, не задерживаясь, и Ройс точно знал, зачем она это делает, – отдаляет момент, когда ей придется подняться с ним наверх.

Дженнифер проговорила что-то, заставившее Годфри, Лайонела и Юстаса разразиться смехом, а Ройс, случайно глянув налево, где сидел Арик, с удивлением заметил, что тот остался единственным за столом представителем мужского пола, не поддавшимся чарам Дженни. Уперевшись ногами в пол так, что стул откинулся на задних ножках, Арик, прищурившись, следил за ней подозрительным взглядом, скрестив на груди огромные руки пренебрежительным жестом, явно демонстрирующим, что ей не одурачить его нарочитой любезностью и ни на миг не заставить проникнуться к ней доверием.

В течение последнего часа Ройс охотно прощал ее, пользуясь возможностью насладиться ее обществом и в предвкушении дальнейшего. Но теперь предвкушения более его не занимали.

– Ройс, – чистосердечно смеясь, окликнул Годфри, – ну не забавную ли историю поведала нам только что леди Дженнифер?

– Весьма, – подтвердил Ройс, поднялся с излишней резкостью, решив положить конец светским развлечениям, но потом избрал более мягкий способ, бросив Годфри взгляд, красноречиво объявивший, что ужин окончен.

Чересчур поглощенная собственными тревогами, чтобы заметить тайный обмен взглядами, Дженни обернулась к Ройсу с ярчайшей улыбкой, в лихорадочной спешке подыскивая новую тему, способную удержать присутствующих за столом. Но прежде чем успела заговорить, раздался внезапный грохот тяжело обутых ног, рыцари встали, торопливо желая ей доброй ночи, и немедленно разошлись по креслам поближе к огню.

– Не кажется ли вам это несколько странным? Я имею в виду их внезапный уход.

– Мне кажется гораздо более странным, что они засиделись так долго.

– Почему?

– Потому что я велел им уйти. – Он тоже встал, и момент, которого Дженни смертельно боялась весь день, наступил. Это читалось в его решительных серебряных глазах, когда он протянул руку, недвусмысленно давая понять, что она должна подняться. Она попыталась встать, колени ее задрожали; она неохотно подала ему руку, тут же отдернула и воскликнула:

– Я… я не слышала, чтобы вы им велели уйти!

– Я проделал это совсем незаметно, Дженнифер.

Наверху он остановился перед покоями, следующими за ее спальней, и махнул в сторону открытой двери, посылая Дженни вперед.

В отличие от небольшой спартанской комнатки Дженни апартаменты, в которые она вступала, были просторными и сравнительно роскошными. Кроме огромной четырехспальной кровати, здесь стояли четыре удобных кресла и несколько тяжелых сундуков, окованных фигурной медью. На стенах висели драпировки, перед заслоненным экраном камином, где пылал огонь, согревая и освещая покои, лежал даже толстый ковер. Лунный свет лился в окно напротив кровати, а рядом была дверца, ведущая, кажется, на небольшой, огороженный перилами балкончик.

Она услышала, как позади звякнул задвигаемый на дверях засов, и сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Стремясь отыскать хоть какой-нибудь способ оттянуть то, что он собирался с ней сделать, Дженни метнулась к самому дальнему от кровати креслу, уселась и сложила руки на коленях. Утвердив на лице сверкающую вопросительную улыбку, она придумала тему, которая, безусловно, должна была его интересовать, и принялась сыпать вопросами.

– Я слышала, как говорили, будто бы в сражениях вас никогда не выбивали из седла, – объявила она, слегка наклоняясь вперед и изображая неподдельное любопытство.

Вместо того чтобы расхохотаться над легендами о своих подвигах, как то делали рыцари за ужином, граф Клеймор сел напротив, закинул ногу за ногу и откинулся на спинку стула, наблюдая за ней в полном молчании.

Дженни испытывала неприятное ощущение, что ему ведомо о ее надеждах на некое чудо, которое избавит от необходимости выполнять условия сделки, и что он не очень доволен ее поведением. Сделав большие глаза, она удвоила усилия вовлечь его в разговор, весело допытываясь:

– Это правда?

– Что правда? – переспросил он с ледяным безразличием.

– Что вас никогда не выбивали из седла в сражениях?

– Нет.

– Нет?! – воскликнула она. – Тогда… м-м-м… и сколько раз это случалось?

– Дважды.

– Дважды! – Хорошо бы, чтобы двадцать, подумала она, трясясь от страха за свой клан, представителям которого вскоре суждено встретиться с ним. – Понятно… Но все равно удивительно, если учесть, в скольких сражениях вы должны были биться за все эти годы. А в скольких сражениях вы бились?

– Я не подсчитывал, Дженнифер.

– А надо бы. Давайте я подсчитаю! Вы расскажете мне о каждом, а я буду считать, – предложила она с излишней горячностью, в то время как напряжение ее десятикратно усилилось от его кратких ответов. – Займемся прямо сейчас?

– Не думаю.

Дженни судорожно перевела дыхание, видя, что время ее истекло, и ни один ангел-хранитель не собирается влететь в окно и избавить ее от превратностей судьбы.

– А как… как насчет турниров? Вас когда-нибудь выбивали из седла на турнирах?

– Я никогда не бывал на турнирах.

От удивления на миг позабыв о своих тревогах, она проговорила с живейшим интересом:

– Почему? Разве не пожелали бы многие ваши соотечественники помериться с вами искусством? Разве они не вызывали вас на поединок?

– Вызывали.

– И вы не приняли вызова?

– Я сражаюсь в боях, а не на турнирах. Турнир – это игра.

– Да, но ведь… э-э-э… а вдруг люди подумают, что вы, может быть, отказываетесь из трусости? Или что вы… может быть… не такой уж искусный рыцарь, каким вас рисует молва?

– Может быть. А теперь я задам вам вопрос, – вкрадчиво перебил он. – Может быть, ваш неожиданный интерес к моим победам в сражениях и к рыцарской репутации имеет какое-то отношение к нашей сделке и нацелен на то, чтобы позволить вам от чего-нибудь уклониться?

Вместо того чтобы солгать, как ожидал Ройс, она удивила его, сообщив слабым, беспомощным шепотком:

– Я боюсь. Боюсь, как не боялась никогда в жизни.

Неожиданная вспышка раздражения из-за предпринятых на протяжении последних минут попыток дурачить его разом испарилась, когда он увидел ее, съежившуюся в кресле, и понял, что требует от перепуганного, невинного создания встретить то, что должно произойти между ними, так, как это делали опытнейшие придворные куртизанки, с которыми он спал.

Смягчившись, он встал и протянул к ней руки:

– Подите сюда, Дженнифер.

Дженни поднялась и поплелась, еле переступая дрожащими ногами, пытаясь унять смятение и уговаривая себя, что она совершит сейчас не грех и не предательство; что в действительности, жертвуя собой ради спасения сестры, она совершит сейчас нечто благородное и даже доблестное; что в некотором роде поступит, как Жанна д’Арк, принимающая мученичество.

Она нерешительно вложила ледяную руку в его горячую ладонь и увидела, как на запястье смыкаются длинные загорелые пальцы, ощущая странное воодушевление от жаркого пожатия и неотразимого взгляда.

И когда он обхватил ее, привлек к крепкому мускулистому телу, когда, приоткрыв рот, коснулся ее губ, совесть разом умолкла. Этот поцелуй не походил на прежние, ибо на сей раз он знал, чем все кончится; это был поцелуй необычайно пылкий, дикий, жадный. Руки его скользили уверенно, безостановочно по спине, по грудям, плотно прижимая девушку к напрягшимся чреслам, и Дженнифер стала медленно погружаться в головокружительную бездну чувств и пробуждающейся страсти. С беспомощным стоном она сдалась, обвила руками его шею, повисла, ища опоры.

Она смутно чувствовала, как спадает ее платье, как его ладони гладят вздымающуюся грудь и желание растет с каждым ненасытным поцелуем. Руки стальными обручами стиснули ее, подняли, опрокинули, отнесли на постель и заботливо уложили на прохладные простыни. Ощущение тепла и безопасности, исходившее от его тела, внезапно исчезло.

Мало-помалу выходя из сонного оцепенения, в котором она намеренно искала убежища от реальности происходящего, Дженни вздрогнула от дуновения холодного воздуха и невольно открыла глаза. Он замер у кровати, раздеваясь, и ее охватила дрожь восторга и тревоги. В отблесках пламени камина кожа его отливала бронзой, налитые мышцы рук и торса перекатывались, вздымаясь и опадая, пока пальцы трудились над поясом рейтуз. Она осознала, как он прекрасен, великолепен. Едва переводя дыхание от страха и восхищения, она поспешно отвернулась в сторону, вцепилась в край простыни, пытаясь немного прикрыться, пока он скидывал последние одежды.

Кровать прогнулась под его тяжестью, она ждала, крепко зажмурившись, желая, чтобы он поскорее овладел ею, пока она окончательно не вернулась в ужасную холодную действительность.

Но Ройс вовсе не собирался спешить. Прильнув сбоку, он щекотнул легким поцелуем мочку уха и осторожно, но настойчиво, потянул простыню. У него захватило дух от вида ее царственной наготы. Румянец стыда заливал атласную кожу от кончиков волос до пят, покуда он любовался законченным совершенством грудей, увенчанных розовыми сосками, тонкой талией, изящно очерченными бедрами, длинными стройными ногами.

– Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, как прекрасна, – хрипло шепнул он, медленно переводя взгляд на прелестный лик, проступающий за завесой роскошных золотисто-рыжих волос, рассыпанных по подушкам, – или о том, как я жажду тебя?

Дженни все отворачивалась, крепко зажмурив глаза, и он тихонько ухватил ее за подбородок, поворачивая к себе. Мягким бархатным голосом, полным вожделения, с оттенком томной улыбки он прошептал:

– Открой глаза, крошка.

Она неуверенно повиновалась и посмотрела в манящие серебряные глаза, чарующие ее взор.

– Не бойся, – тихо велел он, ласково играя соском. Глубокий тембр хрипловатого голоса вместе с мучительной негой прикосновения опытных пальцев уже начинали оказывать на Дженни колдовское воздействие, а он добавил: – Ты же меня никогда не боялась. И теперь не должна.

Ладонь легонько поползла вверх, дотронулась до плеча, красиво очерченный рот стал неуклонно приближаться.

– Поцелуй меня, Дженни, – с трудом приказал он.

И Дженни послушалась. Обхватив его руками за шею, подставила раскрытый рот, скользнула своими губами, целуя столь же сладострастно, как и он. Ройс с радостным стоном поцеловал ее еще крепче, перевернул, привел в трепет от соприкосновения со своей алчущей плотью. Зацелованная до полусмерти, Дженни легонько пробежалась пальцами по вздувшимся на плечах и груди мускулам, погладила шею, а затем вцепилась в жесткие курчавые волосы на затылке.

Наконец Ройс оторвал губы, дыхание его стало прерывистым и быстрым, а Дженни подумала, что вот-вот растает от прилива нежности и желания, усиливающегося с каждой минутой. Глядя в страстные глаза, она подняла дрожащие руки, дотронулась до его лица так же, как он дотрагивался до нее, провела кончиками пальцев по щекам и по складкам у рта, по мягким губам, а внутри разливалось некое сладостное чувство, которое яростно, приведя ее в содрогание, полыхнуло неистовым бушующим цветом. Грудь ее разрывалась от муки, пока она ощупывала твердые скулы, поморщившись от прикосновения к красноватой затягивающейся ране, которую сама и нанесла. Преисполненная вины, заглянула в глаза и страдальчески прошептала:

– Прости…

Ройс смотрел в пьянящие синие глаза, и безумная жажда усиливалась стократ от ее прикосновений и шепота, а он все сдерживался, заколдованный невероятной прелестью ощущений, когда она водила кончиками пальцев по его груди, разглядывая испещряющие ее длинные шрамы. Он смотрел на нее, инстинктивно уверенный, что она в отличие от прочих женщин, с которыми он спал, не содрогнется от отвращения при виде следов от ран, или, хуже того, от низменного возбуждения при виде наглядных свидетельств опасности, среди которой он живет и которую олицетворяет.

Он ждал иного от своенравного ангела, лежащего в его объятиях, но не был готов ни к тому, что произошло, ни к своей бурной реакции на происшедшее. Ее пальчики дотянулись до шрамов, медленно ощупали один, самый близкий к сердцу – мышцы непроизвольно сократились, сдерживая желание овладеть ею немедля. Наконец она подняла глаза, блестящие от непролитых слез, и с бурным, мучительным вздохом прошептала:

– Господи Боже, сколько боли они тебе причинили…

Прежде чем он успел сообразить, что она собирается сделать, Дженнифер, опустив голову, принялась нежно трогать губами каждую рану, словно пытаясь ее исцелить, сомкнула руки в крепком объятии, словно пытаясь его защитить, и Ройс потерял рассудок.

Запустив пальцы в густые шелковистые волосы, он опрокинул ее на спину.

– Дженни… – хрипло стонал он, целуя глаза, щеки, лоб, губы. – Дженни… – шептал он снова и снова. И звук собственного имени, произнесенного низким охрипшим голосом, возбуждал Дженни столь же сильно, как то, что он принялся делать. Губы его тянулись к ее грудям, дразнили тугие соски, плотно смыкаясь на каждом по очереди, и она задохнулась, выгнула спину и прижала к себе его голову. Руки его заскользили к талии, ниже, ниже…

Она инстинктивно сжала ноги, у него вырвался сдавленный смех, и губы вернулись к ее губам, опаляя страстью.

– Не надо, милая, – жарко шепнул он, осторожно касаясь пальцами курчавого треугольничка внизу живота. – Это не больно.

Озноб восторга и ужаса сотряс тело Дженни, и она откликнулась на призыв, который услышала в его голосе. Сознательным усилием она расслабилась, и опытные пальцы в тот же миг пробрались глубоко внутрь во влажное тепло, искусно и нежно готовя к дальнейшему страстному соитию.

Девушка чувствовала, что тело ее, словно объятое пламенем, тает и растворяется, у нее вырвался стон испуга и наслаждения. В тот момент, когда она готова была взорваться от клокочущих внутри чувств, Ройс коленями раздвинул ее ноги и опустился на нее. Дженни открыла глаза и увидела, как он возвышается над ней – воин, чье имя вселяло в солдат трепет, и любовник, касавшийся и целовавший ее с такой нежностью и вожделением. Лицо его окаменело и потемнело от страсти, на виске пульсировала жилка, он все еще пытался сдерживаться.

Ройс прижался к ней чреслами, и Дженни ощутила тугую огненную плоть, медлящую у входа, и встретила судьбу так же отважно, как встречала ее каждый раз, оказавшись в его руках. Закрыла глаза, крепко стиснула его в объятиях, зная, что этот мужчина собирается причинить ей боль. Этот отчаянный жест сокрушил Ройса. Он содрогнулся, когда она сдалась и расслабилась в его руках, и проник подрагивающей плотью внутрь, не ведая, какую боль причинит, и не в силах ее смягчить. Время, потраченное на предваряющие ласки, облегчило проникновение. Он ощутил плотно объявшее его жаркое лоно, и волну несказанного возбуждения. Сжавшееся в комок сердце исступленно билось, он нырнул глубже, наткнувшись наконец на хрупкую преграду.

Чуть отступил, потом снова продвинулся и опять отступил, не решаясь разрушить препятствие. Крепко стиснув ее, словно пытаясь принять эту боль на себя, он хрипло проговорил, касаясь губами ее губ:

– Дженни… прости меня.

И обрушился всем телом, слыша болезненный вскрик…

Он переждал, пока боль стихнет, и снова нежно заскользил вниз и вверх, умеряя свою страсть. Ройс осторожно вжимался в нее, и волнение утраивалось от глухих стонов восторга и ее прикосновения к ягодицам. Совершая глубокие ритмичные движения, он, погружаясь все глубже, наконец ощутил, что она начинает попадать в такт.

Быстрые волны пронзительного желания прокатывались по ее телу, и она двигалась вместе с ним, бездумно стремясь к тому, что он хотел ей подарить, подходя к этому все ближе и ближе с ускоряющимися настойчивыми толчками. Сокрытое глубоко внутри, внезапно вырвалось таким бешеным взрывом острейшего наслаждения, что все ее тело сотряслось от нахлынувших один за другим импульсов. Ройс, крепко обняв Дженни, оставался недвижным, чтобы продлить ее восторги; она чувствовала на щеке быстрое глубокое дыхание. Он с колотящимся сердцем дождался, пока она утихнет, и бросился вперед, не в силах более сдерживать мощь ударов, пока наконец полностью в нее не излился.

Погруженная в море неведомых дивных переживаний, Дженни почувствовала, что Ройс валится на бок, увлекая ее за собой, и медленно пришла в себя. Глаза ее открылись, тени спальни вновь обрели форму; полено треснуло в камине, ярко вспыхнули искры. Потом нахлынуло осознание происшедшего, и, все еще находясь в его объятиях, она прежде всего испытала страх и одиночество. То, что она только что сделала, было не мученичеством и даже не благородной жертвой, нет, ибо она обрела такое дьявольское, такое… божественное наслаждение. Она обрела и еще нечто запретное и опасное – чувство, которого не должно и не может быть.

Но несмотря ни на что, она в тот момент желала лишь одного – чтобы он снова окликнул ее тем же хриплым и нежным голосом: «Дженни…» Или сказал – каким угодно тоном: «Я люблю тебя».

И, словно вняв ее желанию, он заговорил, но произнес совсем не то, что она жаждала услышать всем сердцем. Невыразительно и спокойно он поинтересовался:

– Тебе было не слишком больно?

Она потрясла головой и со второй попытки сумела выдавить:

– Нет.

– Мне очень жаль, если да.

– Нет.

– Это все равно больно, кто бы ни взял тебя в первый раз.

Слезы выступили у нее на глазах, спазм перехватил горло, она повернулась на другой бок, пытаясь высвободиться из его рук, но он быстро схватил ее, прижавшись к ней всем телом. «Кто бы ни взял тебя», горестно думала Дженни, очень мало похоже на «Я люблю тебя».

Ройс знал это, как знал, что безумием было бы даже подумать о подобном. «Не сейчас, еще нет… никогда», – поправил он себя, а перед его мысленным взором возник образ женщины, на которой он собирался жениться. Он не видел никакой вины в том, что среди всех прочих занимался любовью с Дженни, поскольку пока не был обручен, хотя Генрих, потеряв терпение, сам сосватал за него леди Мэри Хеммел.

В этот миг Ройсу пришло в голову, что даже если бы он был обручен, все равно не испытывал бы вины. Лицо Мэри Хеммел, милое и красивое, в обрамлении серебристо-светлых волос, стояло перед ним. В постели Мэри была страстной и неутомимой. Она сама, улыбаясь ему в глаза, призналась низким и резким голосом: «Вы, милорд, олицетворяете Власть, Силу и Могущество, а для большинства женщин это самые сильные побуждения к любви».

Глядя на пламя камина, Ройс лениво гадал, продвигает ли это дело Генрих, не дожидаясь его возвращения в конце месяца. Будучи сильным государем, добывшим трон в бою, Генрих быстро приобрел довольно-таки неприятную, по мнению Ройса, привычку при малейшей возможности решать политические проблемы дорогостоящим способом устройства браков между враждующими семействами, начиная с собственной женитьбы на Елизавете Йоркской, дочери того самого короля, у которого он отбил английский трон годом раньше в сражении, завершившемся гибелью противника. Больше того, Генрих не раз заявлял, что, если б его дочь была надлежащего возраста, он выдал бы ее за Иакова Шотландского и положил таким образом конец нескончаемым раздорам между двумя странами. Подобные решения могли удовлетворять Генриха, но Ройс не желал для себя такого недружественного союза. Ему требовалась послушная, сговорчивая жена, которая согревала бы его постель и украшала его жилище; он слишком часто сталкивался в своей жизни с враждой, чтобы сознательно впустить ее в собственный дом.

Дженни заерзала в его руках, пытаясь высвободиться.

– Могу я теперь вернуться в свою комнату? – глухо спросила она.

– Нет, – решительно отвечал он, – наша сделка далеко не завершена.

И тут же, чтобы доказать это и смягчить своевольный приказ, перевернул ее на спину и впился губами, пока она не прильнула к нему и не ответила на поцелуй с неудержимым сладострастием.

Глава 11

Лунный свет лился в окно. Ройс во сне перекатился на живот и протянул руку, ища Дженнифер. Рука наткнулась не на теплую плоть, а на холодные простыни. Опыт, накопленный в жизни, которая прошла рядом с опасностью, в мгновение ока пробудил его, вернув от глубокого сна к полному осознанию действительности. Он распахнул глаза, перевернулся на спину, оглядел комнату, скользя взглядом по мебели, громоздящейся призрачными тенями в слабом лунном сиянии.

Спустив ноги с кровати, Ройс встал и поспешно оделся, проклиная собственную глупость, что не позаботился поставить стражу в конце лестницы. Прихватив по привычке кинжал, он пылал яростью на самого себя, заснувшего в приятной уверенности, что Дженни не сможет выбраться из-под него и хладнокровно замыслить побег. Дженнифер Меррик способна на это и на многое другое. Остается лишь радоваться, что она не попыталась перерезать ему глотку, прежде чем убежать! Рванув засов, он пинком распахнул дверь, чуть не наступив на перепуганного оруженосца, спавшего на тюфячке перед входом.

– В чем дело, милорд? – тревожно спросил Гэвин, садясь и готовясь вскочить на ноги.

Какое-то неуловимое движение, что-то, мелькнувшее за окном на балкончике, привлекло взгляд Ройса.

– В чем дело, милорд?

Дверь захлопнулась перед ошеломленной физиономией Гэвина.

Внушая себе, что он просто испытывает облегчение, избавившись от еще одной нежелательной ночной погони, Ройс молча открыл дверь и шагнул наружу. Дженни стояла на балконе, устремив взор вдаль. Ройс, прищурившись, разглядел выражение ее лица, и его омыла вторая волна облегчения. Похоже, она не собиралась бросаться вниз с карниза и не оплакивала потерю девственности. Она казалась просто погруженной в думы.

Дженни действительно углубилась в собственные мысли и не заметила, что уже не одна. Успокаивающие ласковые дуновения не по сезону теплого ночного воздуха помогли ей прийти в себя, но даже сейчас казалось, что весь мир перевернулся нынешней ночью, и причиной этого отчасти стала Бренна: Бренна и подушка, набитая перьями, сподвигли Дженни принести в «благородную» жертву свою девственность. Ужасающее открытие поразило ее, как только она начала погружаться в сон.

Засыпая, она пробормотала молитву о здравии сестры и благополучном ее путешествии, и тут какое-то перышко вылезло из полотняной наволочки и пробудило воспоминание о минуте, когда она взбивала подушки под головой лежащей в повозке Бренны. Соседство с пухом и перьями всегда вызывало у Бренны страшный кашель, и она неизменно и тщательно старалась держаться от них подальше. Ясно, решила Дженни, Бренна заснула у себя в спальне и пробудилась от кашля, но вместо того, чтобы выкинуть вредоносную подушку, набралась наконец храбрости и хитрости. Надеясь, что граф освободит их обеих, Бренна, должно быть, лежала так, пока не раскашлялась до неминуемой болезни.

Необычайно изобретательно, подумала Дженни, и столь же неудачно.

Она переключилась на будущее, о котором некогда грезила, на будущее, которое стало отныне как никогда невозможным.

– Дженнифер… – произнес сзади Ройс.

Она резко обернулась, предпринимая серьезные усилия скрыть, как при звуках его низкого голоса у нее бешено забилось сердце. Почему, в отчаянии гадала Дженни, почему она все еще терпит прикосновение его рук, почему смотрит в лицо, напоминающее о нежной силе его поцелуев?

– Я… Зачем вы оделись? – спросила она, с облегчением услышав, что голос его спокоен.

– Я собирался идти вас разыскивать, – отвечал он, выходя из тени.

Покосившись на сверкающий в его руке кинжал, она поинтересовалась.

– И что намеревались сделать, отыскав меня?

– Я совсем позабыл про этот балкон, – сказал он, засовывая кинжал за пояс. – Думал, вы ухитрились выскользнуть из комнаты.

– Разве ваш оруженосец не спит прямо под дверью?

– Верно подмечено, – иронически признал Ройс.

– У него вошло в привычку растягиваться поперек дороги везде, где бы вы ни были, – многозначительно заметила она.

– Опять верно, – сухо подтвердил он, удивляясь своей необычной недогадливости, когда рванулся к дверям, не проверив сначала всех других вариантов.

Теперь, когда он ее нашел, Дженни хотелось лишь одного – чтобы он снова ее оставил. Его присутствие нарушило одиночество, которого она так отчаянно жаждала. Отвернувшись и явно дав этим понять, что он может идти, она обратила взор на залитый луной ландшафт.

Ройс поколебался, зная, что она хочет остаться одна, но не желал уходить. Он говорил себе, что нежелание это вызвано попросту озабоченностью ее странным настроением, а вовсе не наслаждением, которое доставляет ему ее общество, и не точеным ее профилем. Догадываясь, что она не обрадуется прикосновению, он остановился, не дотрагиваясь до нее, и прислонился плечом к стене, огораживающей балкончик. Она пребывала в раздумье. Ройс слегка нахмурил брови и несколько пересмотрел свое прежнее заключение о том, что она не пойдет на такую глупость, как самоубийство.

– О чем вы думали несколько минут назад, когда я вошел?

Дженни чуть-чуть напряглась, услышав вопрос. Ее занимали две проблемы, и одну из них – замечательный замысел Бренны – она, разумеется, никак не могла обсуждать.

– Ни о чем особенном, – уклонилась она.

– Все равно, расскажите, – настаивал он.

Она оглянулась, и сердце предательски екнуло при виде широченных плеч поблизости и сурового привлекательного лица, залитого лунным светом. Готовая – и с охотой – говорить о чем угодно, чтобы отвлечься от мыслей о нем, она бросила взгляд на холмы и, сдаваясь, сказала со вздохом:

– Я вспоминала времена, когда стояла на балконе в Меррике, смотрела через торфяники и грезила о королевстве.

– О королевстве? – повторил Ройс удивленно и облегченно, ибо мысли ее оказались ненасильственного характера. Она кивнула, и пышные волосы скользнули сверху вниз по спине, а он резко подавил порыв запустить пальцы в шелковистую копну и нежно привлечь ее к себе. – О каком королевстве?

– О моем собственном. – Она вздохнула, чувствуя себя наивной девочкой, и попыталась заинтересовать его в продолжении беседы. – Я все время устраивала свое собственное королевство.

– Бедный Джеймс, – поддразнил он, имея в виду шотландского короля Иакова. – Какое же из его королевств вы намерены захватить?

Она послала ему унылую улыбку, а в голосе зазвучали печальные нотки:

– Это не настоящее королевство с землями и замками; это королевство грез – место, где все должно быть таким, каким я захочу.

Давно забытое воспоминание промелькнуло в памяти Ройса, и, отстранившись от стены, он положил руки на парапет, крепко переплетя пальцы. Взглянув на холмы в ту же сторону, куда смотрела Дженни, он тихо признался:

– Давным-давно я тоже вечно воображал королевство, устроенное по моему собственному образцу. Каким было ваше?

– Тут мало что можно сказать, – отвечала она. – В королевстве моем царили мир и благополучие. Разумеется, время от времени тяжко заболевал какой-нибудь арендатор или нам начинала грозить страшная опасность.

– В вашем королевстве грез было место опасностям и болезням? – с удивлением перебил Ройс.

– Ну конечно! – подтвердила Дженни с кривой, невеселой усмешкой. – Должно было быть и то и другое, чтобы я могла примчаться на помощь и немедленно всех спасти. Для того я и выдумала королевство.

– Вам хочется стать героиней своего народа, – заключил Ройс, улыбаясь над этим желанием, которое ему было нетрудно понять.

Она покачала головой, и острая тоска в ее тихом голосе погасила его улыбку.

– Нет. Мне только хотелось, чтобы меня любили те, кого я люблю, чтобы уважали те, кто меня знает, и чтобы я была им нужна.

– Это все, что вам требуется?

Она качнула прелестной головкой.

– И тогда я устроила королевство грез, где могла совершать великие и отважные деяния.

На ближайшем к замку холме на мгновение блеснувшая из-за туч луна высветила мужскую фигуру. В любой другой момент это краткое видение заставило бы Ройса послать солдат на розыски. Однако сейчас, когда он был утомлен любовью и знал, что еще предстоит испытать ему с пленительной, стоящей рядом красавицей, разум его не откликнулся. Ночь, наполненная теплом, дарила редкостную возможность уединения, была слишком мягкой и нежной, чтобы омрачать ее подозрениями.

Ройс нахмурился, раздумывая над загадочными намеками Дженни. Шотландцы, даже жители южных равнин, которые строже придерживались феодальных законов, чем клановых, обладали необычайной родственной привязанностью. Как бы в клане ни называли отца Дженни – графом или просто Мерриком, он со всем своим семейством все равно пользовался полнейшей преданностью и обожанием. Родичам следовало уважать Дженни, она должна была быть им нужна и, безусловно, любима теми, кого любила, так что в общем-то и не требовалось никакого королевства грез.

– Вы отважная и красивая девушка, – сказал он наконец, – и по праву носите титул графини. Члены вашего клана, несомненно, относятся к вам именно так, как вам хочется, а может быть, даже лучше.

– По правде сказать, – отвечала она намеренно лишенным всякого выражения голосом, – они думают, что меня вроде бы колдовским образом подменили.

– Что им внушило такую дурацкую мысль? – ошарашенно спросил он.

К его изумлению, она решительно встала на их защиту:

– А что прикажете им думать после рассказов сводного брата о моих поступках?

– О каких поступках?

Она передернулась, снова обхватила себя руками и стала такой же, какой он впервые увидел ее на балконе.

– Не могу я об этом рассказывать, – шепнула она.

Ройс глядел на нее, молча настаивая на объяснениях, и Дженни, испустив прерывистый вздох, неохотно призналась:

– О многих, но самое главное – история с утонувшей Ребеккой. Мы с Бекки были кузины и лучшие подруги. И было нам обеим по тринадцать лет, – добавила она с грустной улыбкой. – Ее отец – Гаррик Кармайкл – был вдовцом, а она – его единственным ребенком. Он любил ее до безумия, как и все мы. Понимаете, она была такой милой и невероятно красивой, даже красивее Бренны, что ее нельзя было не любить. Только из-за слепой отцовской любви ей ничего не дозволялось, дабы она себе как-нибудь не повредила. Ей не разрешалось даже близко подходить к реке: отец боялся, как бы она не утонула. И Бекки решила научиться плавать, доказать ему, что ей ничего не грозит, и мы каждое утро пораньше убегали на реку, и я ее учила.

За день до того, как она утонула, мы ходили на ярмарку и поссорились, когда я сказала, будто один из жонглеров глазел на нее неподобающим образом. Мои сводные братья – Александр и Малькольм – услышали, и Александр обвинил меня в ревности, дескать, мне самой приглянулся жонглер, что было крайне глупо. Бекки жутко разозлилась, то есть я хочу сказать, расстроилась, и при расставании велела мне не приходить утром к реке, мол, она во мне более не нуждается. Я знала, что она на самом деле совсем не хотела этого говорить и еще не умела как следует плавать, и, разумеется, назавтра отправилась на реку.

Голос Дженни понизился до шепота.

– Когда я пришла, она все еще сердилась и прокричала, что хочет остаться одна. Я решила уйти и дошла уже до вершины холма, как вдруг услышала плеск и крик, призывавший меня на помощь. Я повернулась, бросилась вниз, но не могла ее разглядеть. Я была на полпути, и ей удалось высунуть из воды голову, я видела на поверхности ее волосы. Потом услышала визг, она выкрикивала мое имя, звала на помощь… – Дженни задрожала, бессознательно растирая руки, – …но поток уже тащил ее прочь. Я нырнула, пыталась ее найти, ныряла еще, и еще, и еще, – убито шептала она, – но… не смогла отыскать. На следующий день Бекки нашли за несколько миль, ее выбросило на отмель.

Ройс поднял было руку, потом опустил, понимая, что она изо всех сил старается сдерживаться и не примет утешительного жеста, который сломает ее.

– Это был несчастный случай, – мягко проговорил он.

Она испустила длинный ровный вздох:

– По мнению Александра, нет. Он, наверно, был где-то поблизости, потому что рассказывал всем и каждому, что слышал, как Бекки звала меня по имени, и это правда. Но еще он говорил, что мы поссорились и что будто бы я столкнула ее в воду.

– Как же он объяснил, что на вас была мокрая одежда? – коротко спросил Ройс.

– Он сказал, – отвечала Дженни со вздохом, – что я толкнула ее, постояла, а уж потом принялась спасать. Александру, – добавила она, – уже сообщили, что он, а не я будет наследовать отцу и носить титул лэрда. Только ему этого показалось мало – он хотел опозорить меня и добиться изгнания. После этого случая он без особого труда достиг цели.

– Каким образом?

Ее хрупкие плечи слегка передернулись.

– Еще несколько злобных выдумок и вывернутой наизнанку правды – дом арендатора был внезапно охвачен огнем в ночь после того, как я поспорила по поводу веса мешка с зерном, доставленного им в замок. Ну и другие подобные вещи.

Она медленно подняла синие, блестящие от слез глаза, к изумлению Ройса, попыталась улыбнуться и спросила:

– Видите мои волосы?

Ройс взглянул на золотисто-рыжие локоны, которыми любовался не одну неделю, и кивнул.

Дженни сдавленным голосом продолжала:

– Они всегда были жуткого цвета. А теперь стали такие же, как у Бекки… Бекки знала… как я… восхищаюсь ее волосами, – судорожно шептала она, – и… и мне хочется думать, что она мне их подарила. Дала понять, что она знает… как я пыталась ее спасти.

Незнакомый болезненный спазм перехватил грудь Ройса, рука его, потянувшись к ее щеке, задрожала, но Дженни отстранилась и, хотя ее огромные синие глаза переполняли непролитые слезы, не дрогнула и не расплакалась. Теперь наконец-то он понял, почему эта милая молоденькая девушка ни разу не плакала с момента своего пленения. Гордость и храбрость никогда не позволяли Дженнифер Меррик потерять самообладание и заплакать. По сравнению с тем, что ей уже довелось пережить, звонкая трепка, которую он ей задал, совершеннейший пустяк.

Не зная, что делать, Ройс пошел в спальню, налил в кружку вина из графина и принес ей.

– Выпейте, – решительно предложил он.

И с облегчением увидел, что она уже справилась с тоской и печалью и на губах ее при звуках его непреднамеренно отрывистых слов заиграла очаровательная улыбка.

– Похоже, милорд, – отвечала она, – вы вечно намерены совать мне в руки спиртное.

– Только преследуя неблаговидные цели, – пошутил он, и она фыркнула.

Сделав глоток, Дженни отставила кружку в сторону, скрестила руки на низеньком парапете и снова уставилась вдаль, словно что-то манило ее туда. Ройс пытливо глядел на нее, не в силах выбросить из головы ее откровения, чувствуя необходимость сказать что-нибудь ободряющее:

– В любом случае я сомневаюсь, чтобы вам понравилось нести ответственность за свой клан.

Она покачала головой и тихо молвила:

– Понравилось бы в любом случае. Я вижу, что очень многое надо бы делать иначе. Есть вещи, которые женщины замечают, а мужчины нет. И я о многом узнала от матери аббатисы. Есть новые ткацкие станки, и ваши, английские, гораздо лучше наших; есть новые способы выращивать хлеб… сотни других вещей, которые можно делать по-другому и с большим успехом.

Не в состоянии обсуждать сравнительные преимущества одних ткацких станков и способов выращивания хлеба перед другими, Ройс на пробу привел другой аргумент:

– Не можете же вы положить всю свою жизнь на то, чтобы оправдываться перед кланом.

– Могу, – тихо, но с яростной силой сказала она. – Я сделаю все, чтобы они снова считали меня своей. Это мои родичи. Их кровь течет в моих жилах, а моя – в их.

– Лучше бы вам позабыть обо всем этом, – уговаривал Ройс. – Я думаю, вы взялись за задачу, которую невозможно решить.

– Между прочим, в последнее время решение было не столь невозможным, как вы думаете, – возразила она, и прекрасное, повернутое в профиль лицо обрело торжественное выражение. – Уильям когда-нибудь станет графом, а он милый и замечательный мальчик… да нет, мужчина, ему уже двадцать. Он не такой сильный, каким был Александр, и не такой, каков Малькольм, но учен и отличается мудростью и верностью. Он хорошо понимает мое положение в клане и, став лордом, постарался бы все уладить. Но из-за нынешней ночи это действительно стало невозможным.

– При чем тут нынешняя ночь?

Дженни подняла на него глаза, и он вспомнил глаза раненой лани, хотя голос ее звучал спокойно и ровно:

– Нынешней ночью я стала незаконной супругой злейшего врага моего семейства… любовницей врага моего народа. Прежде родичи презирали меня за то, чего я не делала. Теперь у них появился хороший повод презирать меня за то, что я сделала, равно как и мне самой есть за что себя презирать. На сей раз я совершила непоправимое. Даже Господь не сможет меня простить…

Справедливое обвинение в прелюбодеянии ранило Ройса сильнее, чем он пожелал бы признаться, но чувство вины облегчалось сознанием, что жизнь, которой она лишилась, вряд ли стоит считать настоящей жизнью. Протянув руки, он крепко взял ее за плечи, повернул к себе лицом, заставив смотреть в глаза. И даже когда заговорил, преисполненный сочувствия и заботы, чресла его напряглись, мгновенно отозвавшись на ее близость.

– Дженнифер, – проговорил он с мягкой решимостью, – не знаю, как обстоят дела между вами и вашими родичами, но мы с вами были близки, и теперь этого ничто не изменит.

– А если бы вы могли изменить, – возмущенно сказала она, – изменили бы?

Ройс опустил взгляд на невероятно желанную юную женщину, которая в этот самый момент огнем жгла его тело, и спокойно и честно ответил:

– Нет.

– Ну и не трудитесь прикидываться огорченным, – отрезала она.

Губы его дрогнули в безрадостной улыбке, рука скользнула по ее щеке к затылку.

– Я вам кажусь огорченным? Нет, я не огорчен. Я сожалею о пережитом вами унижении, но не жалею о том, что овладел вами час назад, и не пожалею о том, что вновь овладею вами через несколько минут, и намерен совершить это.

Она смерила его надменным взглядом при этом заявлении, но Ройс наклонился к ней и проговорил то, что собирался сказать.

– Я не верю ни в вашего Бога, ни в какого другого, но верующие в Него говорили мне, будто ваш Бог, по общему мнению, справедлив. Ежели это правда, – продолжал он размеренным и философским тоном, – Он, несомненно, сочтет вас невиновной в случившемся. В конце концов вы всего лишь согласились на предложенную мной сделку, опасаясь за жизнь сестры. Тут не ваша вина, а моя. И то, что произошло между нами в постели, тоже свершилось против вашей воли. Ведь так?

Задав вопрос, Ройс сразу же пожалел об этом, и пожалел с такой силой, что даже смутился. И мгновенно понял: его раздирают противоречивые желания получить от нее заверение в том, что она действительно не опорочена в глазах Бога, и не услышать опровержения того, что она испытывала в постели одинаковые с ним чувства и желала его почти так же сильно, как желал ее он. Но, словно внезапно почувствовав необходимость в подтверждении ее искренности и своих инстинктивных догадок, настаивал:

– Ведь так? Бог посчитает вас невиновной в случившемся, потому что вы покорились мне против своей воли?

– Нет! – вырвалось у нее со стыдом и отчаянием и тысячей прочих переживаний, которые Ройс не смог бы назвать.

– Нет? – переспросил он с головокружительным облегчением. – В чем же я не прав? – тихо, но требовательно допрашивал он. – Скажите мне, в чем я не прав?

Не требовательный тон заставлял ее отвечать, нет, напротив – внезапные воспоминания о том, как он занимался с ней любовью, воспоминания о небывалой нежности, о сдержанности, о мучительных сожалениях за причиненную боль, о нашептанных словах восторга, о тяжелом дыхании в попытках смирить страсть. И еще воспоминания о собственном неудержимом желании слиться с ним и одарить теми же неслыханными наслаждениями, которые он ей приносил. Она открыла было рот, чтобы уничтожить его точно так же, как он развеял ее надежды на счастье, но совесть не позволила вылететь уничтожающим словам. Она гордилась, а не стыдилась того, что произошло между ними, не могла заставить себя солгать и вместо того вымолвила сдавленным шепотом:

– Я не по своей воле оказалась в вашей постели. – И, отводя померкший взгляд от его дымчато-серых глаз, добавила: – Но по своей воле ее бы не покинула.

Дженни глядела в сторону и не заметила новой, совсем незнакомой нежности в медленно расплывавшейся на его губах улыбке, но ощутила ее в объятии крепких рук, в ладони, прижавшей ее к крепкому телу, в страстном поцелуе, который лишил ее возможности говорить, а потом и дышать.

Глава 12

– У нас визитеры, – объявил Годфри, входя в зал и хмуро оглядывая рыцарей, рассевшихся за трапезой. Двенадцать пар рук замерли, на лицах появилось тревожное выражение. – Большая компания с королевским штандартом скачет сюда. Очень большая компания, – уточнил Годфри, – слишком большая для обычных курьеров. Лайонел видел их с дороги и сообщил, что узнал Греверли. – Он еще строже насупился и оглянулся на галерею. – Где Ройс?

– Прогуливается с заложницей, – мрачно отвечал Юстас. – Где, точно не знаю.

– Я знаю, – прогремел Арик. – Схожу.

Повернувшись на каблуках, Арик вышел из зала крупными шагами, но обычное для его самоуверенной физиономии выражение глухого спокойствия сменилось озабоченностью, от которой глубже залегли морщины вокруг бледно-голубых глаз.

Мелодичный смех Дженни звенел, как колокольчики под внезапным порывом ветра, и Ройс с усмешкой смотрел, как она беспомощно опустилась на ствол поваленного дерева перед ним, с трясущимися от хохота плечиками, с порозовевшими в тон надетому платью щеками.

– Я… я не верю вам, – задыхаясь, пробормотала девушка, вытирая со щек выступившие от смеха слезы. – Это чудовищное вранье, которое вы только что выдумали.

– Возможно, – согласился он, протягивая длинные ноги и ухмыляясь, зараженный ее смехом.

Утром она пробудилась в его постели, когда в спальню ввалились слуги, и, застигнутая в столь щекотливом положении, переживала так, что на нее больно было смотреть. Дженни была убеждена, что весь замок судачит о том, что она стала любовницей графа, и, разумеется, не ошибалась. Обдумав, что делать – солгать на этот счет или попробовать развеять горе, Ройс решил на несколько часов увести ее из замка, чтобы она слегка успокоилась.

– Вы, наверно, считаете меня совсем безмозглой, если думаете, что меня так легко одурачить и заставить поверить в подобную чушь, – проговорила она, безуспешно стараясь обрести серьезность.

Ройс улыбнулся, но покачал головой, отрицая оба обвинения:

– Нет, мадам, вы заблуждаетесь во всех отношениях.

– Во всех? – с любопытством переспросила Дженни. – Что вы хотите сказать?

Ройс улыбнулся еще шире и пояснил:

– Я вам ни чуточки не соврал и не думаю, чтобы кто-нибудь мог вас легко одурачить. – Он помолчал, ожидая ответа, и, не дождавшись, с улыбкой сказал: – Это комплимент вашему здравому смыслу.

– О, – изумленно проговорила Дженни и неуверенно добавила: – Спасибо.

– Во-вторых, далеко не считая вас безмозглой, я нахожу вас, напротив, женщиной необычайного ума.

– Благодарю! – охотно приняла похвалу Дженни.

– А это не комплимент, – уточнил Ройс.

Дженни бросила на него забавный негодующий взгляд, требующий разъяснить уточнение, и Ройс пояснил, протягивая руку и касаясь мягкой и гладкой щеки указательным пальцем:

– Будь вы не такой умной, не проводили бы столько времени за обдумыванием всех возможных последствий того, что я овладел вами, а просто смирились бы со своим положением и сопутствующими ему выгодами.

Глаза Ройса многозначительно остановились на нитке жемчуга, которую она по его настоянию надела утром, после того как он вывалил перед ней весь запас драгоценностей.

Дженни презрительно фыркнула, но Ройс продолжал с непоколебимой мужской логикой:

– Будь вы женщиной ума посредственного, вас интересовали бы только вещи, которые обыкновенно заботят женщин, скажем, моды, или суета по хозяйству, или присмотр за детьми. Вы не мучили бы себя такими вопросами, как верность, патриотизм и тому подобное.

Дженни рассерженно и недоверчиво уставилась на него.

– Смирилась бы со своим положением? – переспросила она. – Но я вовсе не в положении, как вы любезно выразились, милорд. Я живу во грехе с мужчиной против воли своей семьи, против воли моей страны, против воли Господа Всемогущего. Кроме того, – продолжала она, приходя в бешенство, – хорошо вам советовать мне интересоваться только женскими заботами, но это вы лишили меня права думать о таких вещах. Это ваша жена будет суетиться по хозяйству и обязательно превратит мою жизнь в сущий ад, если сможет, и…

– Дженнифер, – перебил Ройс, пряча улыбку, – как вам хорошо известно, у меня нет жены. – Он понимал, что она, говоря это, во многом права, да вот только выглядит чертовски прелестно, с прозрачно-сияющими сапфировыми очами и сулящими поцелуи устами, и ему трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме, честно признаться, единственного желания – схватить ее на руки и приласкать, как разозлившегося котенка.

– У вас нет жены в данный момент, – едко возразила Дженни, – но вы скоро выберете кого-нибудь… англичанку, конечно! – уколола она. – Англичанку с холодной водичкой вместо крови, и с волосами мышиного цвета, и с остреньким носиком, у которого вечно красненький кончик и которому вечно грозит насморк…

С трясущимися от безмолвного отчаянного хохота плечами Ройс замахал руками, насмешливо моля о пощаде.

– С волосами мышиного цвета? – повторил он. – Это лучшее, на что я могу надеяться? До сих пор я мечтал о жене-блондинке с большими зелеными глазами и…

– И с большими розовыми губами, и с большими… – Дженни так разъярилась, что и на самом деле уже поднесла было палец к груди, прежде чем сообразила, что собирается ляпнуть.

– Я слушаю, – поддразнивая, подтолкнул Ройс. – С большими…

– Ушами! – в бешенстве бросила она. – Но как бы она ни выглядела, обязательно превратит мою жизнь в сущий ад!

Не в силах более сдерживаться ни секунды, Ройс повалился и ткнулся носом ей в шею.

– Я заключил с вами сделку, – шепнул он, целуя ее в ушко. – Мы подберем жену, которая нам обоим придется по вкусу.

И, высказав это невероятное утверждение, вдруг сообразил, что не сможет жениться и держать при себе Дженни. Несмотря на все свои шуточки, он вовсе не был столь бессердечным, чтобы жениться на Мэри Хеммел или еще на ком-нибудь, а потом заставлять Дженни выносить унижения, пребывая его любовницей. Вчера он еще мог думать об этом, но сегодня, после прошлой ночи, узнав, сколько страданий пришлось ей перенести за недолгую жизнь, нет, ни за что не сделал бы этого.

Он до сих пор гнал от себя мысль о том, как к ней отнесутся «возлюбленные» родичи, когда она возвратится к ним, побывав в постели врага.

Остаться навсегда холостяком, не имея детей и наследников, – весьма непривлекательная и неприемлемая перспектива.

Можно, конечно, жениться на Дженнифер, но этот вариант даже не подлежит обсуждению. Жениться на ней и обрести заклятых врагов в лице новых родичей, равно как и жену, благодаря своей верности склоняющуюся на их сторону, недопустимо. С таким браком поле битвы переместится в его собственный дом, тогда как он ищет лишь мира и согласия. Одно наслаждение, которое дарит в постели ее самозабвенная невинная страсть, еще не причина устраивать себе жизнь, состоящую из постоянных раздоров. С другой стороны, она единственная женщина, которая занималась любовью с ним, а не с легендой о нем. И заставляла его смеяться, как никогда не заставляла ни одна другая женщина. И умна. И смела. И облик ее чарует и манит. И наконец, она обладает честностью и прямотой, которые обезоруживают его полностью.

Такая правдивость, особенно в женщине, – поистине большая редкость. Это значит, что слову ее можно верить.

Конечно, подобные соображения – неподходящий повод отказываться от всех тщательно выстроенных планов на будущее.

С другой стороны, подобные соображения – недостаточно убедительное основание отказываться от нее.

Ройс вскинул глаза, ибо караульные на стене замка протрубили в рожки один длинный сигнал, извещая о приближении гостей, но не врагов.

– Что это значит? – встревоженно спросила Дженни.

– Я полагаю, курьеры от Генриха, – отвечал Ройс, приподнявшись на локте и щурясь на солнце. Если это они, лениво гадал он, то явились раньше, чем он ожидал. – Кто бы ни были, это друзья.

– Ваш король знает, что я у вас в заложницах?

– Да. – Хоть ему не хотелось менять тему беседы, он понимал, что она тревожится за свою судьбу, и добавил: – Я известил его с обычной ежемесячной почтой через несколько дней после того, как вас доставили ко мне в лагерь.

– Меня… – прерывисто выдохнула она, – меня куда-нибудь отошлют… в тюрьму или…

– Нет, – поспешно ответил Ройс. – Вы останетесь под моей защитой. На время… – неопределенно добавил он.

– А если он распорядится иначе?

– Не распорядится, – спокойно проговорил Ройс, оглядываясь через плечо. – Генриха не волнует, как я одерживаю победы, пока я их одерживаю. Если отец ваш сложит оружие и сдастся из-за того, что вы у меня в заложницах, это будет самой лучшей победой – бескровной.

Видя, что разговор волнует ее, он, чтобы отвлечься, задал вопрос, который все утро вертелся у него в голове:

– Когда ваш сводный брат принялся настраивать клан против вас, почему вы не обратили на это внимание отца вместо того, чтобы искать утешения в грезах о королевстве? Отец ваш – могущественный лорд, он мог решить эту проблему точно так же, как решил бы ее я.

– А как бы вы ее решили? – спросила она с той манящей улыбкой в уголках губ, что всегда вызывала у него желание схватить ее на руки и поцеловать в эти самые губы.

Резче, чем намеревался, Ройс произнес:

– Приказал бы им прекратить подозревать вас.

– Вы рассуждаете как воин, а не как лорд, – весело заметила она. – Вы не можете приказать людям иметь то или иное мнение, можете просто запугать их, чтобы они держали свое мнение при себе.

– Как же поступил ваш отец? – холодно поинтересовался он, выражая сомнение по поводу ее замечаний.

– В то время, когда утонула Бекки, – ответила она, – отец был далеко, сражаясь в каких-то битвах, насколько я помню, с вами.

– А когда он вернулся – после сражения со мной, – с кривой улыбкой продолжал Ройс, – как поступил?

– Тогда обо мне уже ходили всякие слухи, но отец посчитал, что я преувеличиваю и что скоро они сами собой утихнут. Понимаете, – добавила она, видя, как Ройс неодобрительно хмурится, – отец мой не уделяет особого внимания тому, что он называет «женскими делами». Он меня очень любит, – заявила она, а Ройс, учитывая, что Меррик выбрал Болдера в мужья Дженнифер, отнес заверение это больше на счет ее преданности отцу, чем уверенности в его любви, – но женщины для него… м-м-м… не так важны, как мужчины. Он женился на моей мачехе потому, что мы дальние родственники, и потому, что у нее трое здоровых сыновей.

– Он предпочел, чтобы его титул перешел к дальним родственникам, – заключил Ройс с плохо скрытым раздражением, – вместо того чтобы передать его вам и, возможно, своим внукам?

– Клан для него – все; так и должно было быть, – провозгласила Дженни, и долг верности придавал ее речам особую силу, – даже если бы король Иаков разрешил передать мне отцовский титул, чего, вероятно, и нелегко было бы добиться.

– А он потрудился обратиться к Иакову?

– Э-э-э… нет. Но, как я уже сказала, во мне лично отец не усомнился; дело в том, что я женщина и у меня иное предназначение.

«Или тебе можно найти иное применение», – подумал Ройс, сердясь на себя.

– Вам не дано понять моего отца, вы ведь его не знаете. Он великий человек, и так считаю не одна я. Мы… мы все… положили бы за него жизнь, если бы он… – И тут Дженни подумала, что либо сошла с ума, либо ослепла, так как из-за деревьев, приложив палец к губам и призывая к молчанию, на нее глядел… Уильям. – …если бы он попросил, – выдохнула она, однако Ройс не заметил внезапной перемены тона. Он боролся с приливом непонятной ревности к ее отцу, сумевшему внушить ей такую слепую и беззаветную преданность.

Крепко зажмурившись, Дженни снова раскрыла глаза и вгляделась получше. Уильям нырнул в тень деревьев, но она все еще видела краешек его зеленой куртки. Уильям здесь! Он приехал забрать ее, сообразила она, чувствуя в душе взрыв радости и надежды.

– Дженнифер… – Голос Ройса звучал ровно и серьезно, и Дженни оторвала взгляд от того места, где исчез Уильям.

– Д-да… – запнулась она, ожидая, что все войско отца в любую минуту выскочит из-за деревьев и убьет Ройса на месте. Убьет! При этой мысли к горлу подкатил комок, и Дженни вскочила на ноги, охваченная противоречивым желанием увести из леса его и умудриться шмыгнуть в чащу самой.

Ройс нахмурился, взглянув на ее побелевшее лицо:

– Что с вами? Вы, кажется…

– Я засиделась! – выпалила Дженни. – Мне надо немного пройтись. Я…

Ройс поднялся на ноги и собрался поинтересоваться причиной подобного беспокойства, когда заметил поднимающегося на холм Арика.

– Прежде чем к нам подойдет Арик, – начал он, – я хотел бы вам кое-что сказать.

Дженни оглянулась, взгляд ее упал на могучего Арика, и на нее нахлынуло безумное облегчение. С Ариком Ройс по крайней мере не один, хоть кто-то будет на его стороне. Но если завяжется стычка, то может погибнуть ее отец, или Уильям, или кто-то из клана…

– Дженнифер, – проговорил Ройс, безнадежно пытаясь привлечь ее внимание.

Дженни кое-как заставила себя обернуться и притвориться, что слушает.

– Да?

Если бы люди отца собирались напасть на Ройса, они уже вынырнули бы из леса; никогда не был он столь уязвим, как в этот миг. Значит, отчаянно думала Дженни, Уильям, должно быть, один и, должно быть, заметил Арика. Если это так, а в данный момент она надеялась, что это так, надо только держаться спокойно и отыскать способ как можно скорее убраться из леса.

– Никто не собирается отсылать вас в тюрьму, – заверил он с ласковой твердостью.

Глядя в неотразимые серые глаза, Дженни вдруг поняла, что она скоро расстанется с ним, может быть, через час, и мысль эта с неожиданной силой поразила ее. Правда, он устроил ее похищение, но никогда не причинял зла, которое причинил бы любой другой. Больше того, он оказался единственным мужчиной, который восхищался ее смелостью, вместо того чтобы покарать за непослушание; она погубила его коня, ударила кинжалом его самого, одурачила, ухитрившись бежать. Осознав все это, она с болью подумала, что он обходился с ней намного галантнее – на свой собственный лад, – чем обошелся бы любой придворный. В сущности, если бы дела между их семействами и между их странами обстояли иначе, они с Ройсом Уэстморлендом могли стать друзьями. Друзьями? Он уже больше чем друг. Он ее любовник.

– Я… простите, – сдавленным голосом пробормотала она, – я несколько отвлеклась. О чем вы только что говорили?

– Я говорил, – повторил он, несколько обеспокоенный ее смятением, – что не хочу, чтобы вы вообразили, будто вам грозит некая опасность. Пока не придет пора отослать вас домой, вы останетесь под моей защитой.

Дженни кивнула и судорожно перевела дыхание.

– Да. Спасибо, – шепнула она, выдавая переполняющие ее чувства.

Введенный в заблуждение ее словами, Ройс лениво улыбнулся:

– Не потрудитесь ли выразить свою признательность поцелуем?

К его изумлению и восторгу, Дженни не пришлось особенно уговаривать. Закинув руки ему на шею, она поцеловала его с отчаянной страстью; поцелуй этот был отчасти прощальным, отчасти испуганным; ее руки скользнули по могучим мышцам спины, бессознательно запечатлев в памяти их очертания.

Ройс наконец поднял голову, посмотрел на нее сверху вниз, все еще удерживая в объятиях.

– Боже мой… – прошептал он и вновь стал клониться, но остановился, увидев Арика. – Черт побери, вот и Арик.

Он взял ее за руку и пошел навстречу рыцарю; Арик, приблизившись, сразу же отвел Ройса в сторону и быстро заговорил.

Ройс оглянулся на Дженнифер, озабоченный неприятной новостью о прибытии Греверли.

– Нам пора возвращаться, – сказал он, и несчастный вид Дженни поразил его в самое сердце. Утром, когда он предложил ей уйти из замка, она прямо-таки просветлела.

– Я так долго сидела в палатке и оставалась под стражей, – сказала она тогда, – что мысль о прогулке на холм возвращает меня к жизни!

Проведенное на холме время явно пошло ей на пользу, устало подумал Ройс, вспоминая страстный поцелуй и раздумывая, достанет ли у него глупости разрешить ей побыть здесь одной. Они пришли сюда пешком, возможности раздобыть коня у нее нет, она достаточно рассудительна, чтобы сообразить, что при попытке к бегству пять тысяч солдат, раскинувшихся лагерем вокруг замка, через час ее отыщут. Кроме того, можно поручить часовым на стене не спускать с нее глаз.

До сих пор ощущая на губах вкус поцелуя, помня о высказанном ею несколько дней назад обещании не бежать из лагеря, но еще сомневаясь в разумности своего решения, он подошел и серьезным тоном проговорил:

– Дженнифер… Если я разрешу вам побыть здесь в одиночестве, я могу быть уверен, что вы не сойдете с этого места?

Недоверчиво-радостный взгляд с лихвой вознаградил его за щедрость.

– Да! – вскричала она, не в силах поверить такому подарку судьбы.

Медленно расплывшаяся на бронзовом лице улыбка придала ему необычайную привлекательность и превратила почти в мальчишку.

– Я ненадолго, – пообещал он.

Она смотрела вслед ему, уходящему вместе с Ариком, и, не отдавая себе в том отчета, запоминала, как он выглядит, – широченные плечи, обтянутые рыжей кожаной курткой, тонкая талия, крепко стянутая коричневым поясом, сильные мускулистые ноги в высоких сапогах. Он остановился на полпути и обернулся. Задрав голову, Ройс приглядывался к деревьям, насупив черные брови, как будто чувствовал притаившуюся в чаще угрозу. Боясь, как бы он чего не увидел, не услышал и не вернулся, Дженни сделала первое, что пришло в голову. Подняла руку, слегка помахала, привлекая его внимание, улыбнулась, а потом коснулась пальцами губ. Жест этот был непреднамеренным, ей просто понадобилось прикрыть рот, сдержав испуганный крик. Но Ройсу казалось, что она шлет ему поцелуй. Арик что-то резко буркнул, обращаясь к нему, и он отвел глаза от Дженнифер и от леса. Повернулся и быстро пошел вниз с холма вслед за Ариком, с радостью думая о пылкой страсти ее поцелуя и столь же пылкой страсти своей.

– Дженнифер!

От тихого, настойчивого оклика Уильяма из-за деревьев Дженни вся напряглась, готовясь к немедленному бегству, но постаралась не кинуться в чащу, пока граф не скрылся в потайной двери, пробитой в толстой каменной стене, окружающей замок Хардин. Потом повернулась, чуть не споткнувшись в спешке, преодолела короткий подъем, нырнула в лес, отчаянно ища глазами спасителей.

– Уильям, где… – начала она и оборвала визг, когда сильная, гибкая рука схватила ее сзади за талию, оторвав от земли, и втащила под прикрытие ветвей старого дуба.

– Дженнифер! – хрипло шепнул Уильям, и милое его лицо оказалось всего в нескольких дюймах. На этом хмуром лице отражались тревога и жалость. – Бедная моя девочка… – заговорил было он, оглядывая ее, и тут, видно, вспомнив, что был свидетелем поцелуев, резко спросил: – Он заставил тебя стать его любовницей, правда?

– Я… я потом объясню. Нам надо спешить, – заторопилась она, одержимая безотлагательной необходимостью уговорить родичей уйти без кровопролития. – Бренна уже на пути домой. Где батюшка и наши люди? – спрашивала она.

– Батюшка в Меррике, а нас здесь лишь шестеро.

– Шестеро! – воскликнула Дженни, поскользнулась, зацепившись башмаком за виноградную лозу, и, обретя равновесие, побежала за ним.

Он кивнул:

– Я решил, легче будет освободить тебя хитростью, чем силой.

Ройс вошел в зал, а Греверли уже возвышался в центре, неспешно обследуя глазами внутреннее убранство замка Хардин, морща острый нос на длинной узкой физиономии от возмущения и плохо скрытой зависти. Будучи личным советником короля и влиятельнейшим членом могущественного суда Звездной палаты[8], Греверли пользовался огромным влиянием, но само это положение лишало его надежд на титулы и поместья, которых он столь явно жаждал.

С той самой поры, как Генрих заполучил трон, он начал принимать меры, чтобы избежать судьбы своих предшественников – гибели от рук могущественных дворян, присягавших на верность королю, а потом, в случае недовольства, восстававших и свергавших того самого венценосца. В целях предупреждения подобных казусов он учредил суд Звездной палаты, посадив туда советников и министров, не принадлежащих к сословию пэров[9], людей вроде Греверли, которые и заседали с тех пор в суде, тяжко карая дворян за любой проступок, в результате чего одновременно достигались две цели: пополнялся кошелек Генриха, и вышеупомянутые дворяне лишались потребных для мятежей средств.

Из всех личных советников короля Греверли был также самым мстительным; пользуясь полным доверием Генриха, он успешно разорил или полностью уничтожил едва ли не каждого могущественного дворянина в Британии… за исключением графа Клеймора, который, к нескрываемой его злобе, по-прежнему процветал, богатея с каждым следующим выигранным для короля сражением.

Ненависть Греверли к Ройсу Уэстморленду всем при дворе была известна и могла сравниться лишь с презрением Ройса к Греверли.

Лицо Ройса, пока он преодолевал расстояние в сотню футов, отделяющее его от врага, было лишено всякого выражения, но он отмечал мельчайшие признаки, свидетельствующие о явно готовящейся разразиться по любому поводу чрезвычайно неприятной стычке. Одним из таких признаков служила довольная ухмылка на физиономии Греверли, другим – маячившие за его спиной тридцать пять вооруженных людей Генриха, застывших в боевой позиции, сосредоточенных и угрюмых. Люди Ройса во главе с Годфри и Юстасом выстроились в два ряда в конце зала рядом с помостом, встревоженные, напряженные, насторожившиеся, словно тоже чувствовали что-то очень серьезное в неожиданном и необычном визите Греверли. Когда Ройс проходил мимо последней пары своих боевых товарищей, они зашагали за ним, составив официальный почетный караул.

– Ну, Греверли, – сказал Ройс, останавливаясь прямо перед противником, – что заставило вас покинуть уютное убежище за троном Генриха?

Злоба вспыхнула в глазах Греверли, но он оставался таким же бесстрастным, каким предстал перед ним Ройс, а произносимые им слова наносили такие же глубокие уколы, как речи Ройса.

– К счастью для цивилизации, Клеймор, большинство из нас не испытывает равного вашему наслаждения при виде крови и трупов.

– Ну вот мы и обменялись любезностями, – заключил Ройс. – Чего вы хотите?

– Ваших заложниц.

В гулкой тишине Ройс выслушивал дальнейшую уничижительную тираду Греверли, но оцепеневшим рассудком воспринимал фразы, доносящиеся откуда-то издалека.

– Король воспользовался моим советом, – говорил Греверли, – и попытался договориться о мире с королем Иаковом. Посреди столь деликатных переговоров вы похищаете дочерей одного из могущественнейших в Шотландии лордов и своими действиями ставите под угрозу возможность какого-либо перемирия вообще. – Голос его обрел гулкие властные нотки. – Предполагая, что вы пока не зарезали пленниц по своему варварскому обычаю, государь наш король приказывает вам немедля освободить, передав под мою ответственность, леди Дженнифер Меррик и ее сестру, после чего они будут возвращены своему семейству.

– Нет. – Одно-единственное ледяное слово, заключающее в себе изменнический отказ повиноваться королевскому эдикту, бессознательно вырвалось у Ройса и сотрясло зал с взрывной силой гигантского каменного ядра, пущенного невидимой катапультой. Люди короля машинально стиснули рукоятки мечей еще крепче и угрожающе уставились на Ройса, а его собственные застыли в ошеломлении и тревоге, тоже не сводя с него глаз. Только Арик не выразил никаких эмоций, вперив тяжелый взгляд в Греверли.

Даже сам Греверли был чересчур потрясен, чтобы скрыть это. Прищурившись, он с крайним недоверием вопросил:

– Вы сомневаетесь в достоверности приказа или на самом деле отказываетесь подчиняться указаниям короля?

– Я отказываюсь, – хладнокровно выкрутился Ройс, – признать ваше обвинение в приверженности к варварскому обычаю резни.

– Я и не подозревал, что вы так щепетильны в этом вопросе, Клеймор, – соврал Греверли.

Выгадывая время, Ройс заметил:

– Пленники, как вам в первую очередь следовало бы знать, предстают перед министрами Генриха, и там решается их судьба.

– Хватит изворачиваться, – отрезал Греверли. – Повинуетесь вы королевскому приказанию или нет?

На протяжении кратких мгновений, отпущенных ему коварной судьбой и непредсказуемым монархом, Ройс быстро перебрал мириады доводов, доказывающих безумие женитьбы на Дженнифер Меррик, и несколько веских причин, по которым он собирается это сделать.

После многолетних побед на полях сражений по всему континенту он явно стремится принять погибель в собственной постели, укладывая туда очаровательную семнадцатилетнюю девчонку, в которой отваги и хитрости больше, чем в десятке известных ему женщин. Как он ни пытался, не смог заставить себя отправить ее домой.

Она боролась с ним как тигрица, но покорилась как ангел. Она пробовала заколоть его, но касалась губами его шрамов; она искромсала одеяла и наглухо позашивала рубахи, но целовала его несколько минут назад с такой сладкой, отчаянной страстью, что все его естество являло собой одно огромное желание; улыбка ее освещала самые потаенные уголки его сердца, заразительный смех заставлял усмехаться. И еще, она была честной, а это он ставил превыше всего.

Все эти соображения постоянно присутствовали в глубине его сознания, но он отказывался сосредоточиться на них и даже мысленно произнести слово «любовь». Сделать это значило бы признать, что он связан с ней большим, чем просто физическим влечением, а он бежал такого признания. С той же молниеносной логикой, с какой действовал в бою, Ройс пришел вместо этого к заключению, что, учитывая отношение к ней отца и клана Мерриков, Дженни, вернувшись, увидит, что они считают ее предательницей, а не жертвой. Она делила ложе с врагом и, даже если успела зачать ребенка, проведет остаток жизни где-нибудь взаперти в монастыре в грезах о королевстве, в котором была бы желанной и любимой, о королевстве, которого не обретет никогда.

Этот факт и признание, что она нравится ему в постели больше кого бы то ни было, оказались единственными причинами, которые повлияли на решение Ройса. И теперь он начал действовать с обычной быстротой и решимостью. Понимая необходимость улучить несколько минут наедине с Дженнифер для изложения всех своих доводов, прежде чем она слепо ухватится за предложение Греверли, он выдавил кривую улыбку и обратился к врагу:

– Пока мои люди доставят в зал леди Дженнифер, не лучше ль на время отложить препирательства и слегка перекусить? – Он указал на стол, где сновавшие в зале слуги расставляли подносы с холодной закуской, которую удалось раздобыть за столь короткое время.

Греверли подозрительно насупился, а Ройс взглянул на солдат Генриха, среди которых были сражавшиеся бок о бок с ним в прошлых битвах, и попробовал угадать, скоро ли им предстоит сойтись в смертельной схватке. Оглядываясь на Греверли, бросил:

– Ну как? – И зная, что, заручившись согласием Дженни остаться, ему все равно придется отговаривать Греверли от намерения забрать ее силой, заговорил полюбезнее: – Леди Бренна уже на пути домой в сопровождении моего брата. – Надеясь сыграть на врожденной слабости Греверли к сплетням, Ройс почти сердечно добавил: – Вам, несомненно, будет интересно выслушать эту историю за трапезой…

Любопытство пересилило подозрительность Греверли. Мгновение поколебавшись, он отвесил поклон и направился к столу. Ройс демонстративно проводил его, на полпути попросив извинения.

– Позвольте мне послать кого-нибудь за леди Дженнифер, – сказал он, уже оборачиваясь к Арику.

Быстро и тихо Ройс приказал:

– Возьми с собой Годфри, найдите ее и приведите сюда.

Гигант кивнул, а Ройс продолжал:

– Скажи, пусть не верит предложениям Греверли и не принимает их, пока не выслушает меня наедине. Внуши ей все это как следует.

Возможность, что Дженни выслушает его и все-таки пожелает уехать, Ройс даже не стал рассматривать. Хоть он и отбрасывал соображение, объясняющее его решимость жениться на ней чем-то большим физического влечения или страсти, у него было правило – в каждом бою непременно учитывать доводы противника, а в данном случае он хорошо знал, что чувство Дженнифер к нему гораздо глубже, чем она думает.

Преисполненный уверенности, что победа – после небольшой перепалки сначала с Дженнифер, а потом с Греверли – у него в руках, Ройс прошагал к столу, за которым уже расположился враг.

– Итак, – проговорил Греверли по истечении нескольких долгих минут, пока Ройс излагал историю отъезда Бренны, оснащая ее всевозможными не имеющими отношения к делу подробностями, чтобы потянуть время, – вы позволили красавице уехать, а гордячку оставили? Извините, мне трудно это понять, – заметил он, деликатно прожевывая кусок хлеба.

Ройс почти не слышал, перебирая в уме все возможные варианты. Умение находить выходы – и быть готовым избрать наилучший в любой опасной ситуации – сохраняло ему жизнь и приносило победы в сражениях. И Ройс решил: если Греверли не примет согласия Дженнифер остаться с ним, настаивать на своем праве услышать приказ Генриха из его собственных уст.

Отказавшись «поверить» Греверли, он, в сущности, еще не совершил измены, и король, хоть и непременно рассердится, вряд ли велит его повесить. А когда Генрих сам убедится в согласии Дженнифер стать женой Ройса, не исключено, что это придется ему по душе. В конце концов Генрих любит улаживать потенциально опасные политические ситуации с помощью целесообразных браков, включая и свой собственный.

Столь приятная картина, рисующая такого сговорчивого монарха, едва ли могла претвориться в жизнь, но Ройс предпочел надеяться на это, нежели думать, что ему грозит в противном случае: виселица, утопление, четвертование или лишение земель и поместий, заработанных им с постоянным риском для жизни. Насчитывались еще десятки столь же нежелательных исходов и их комбинаций, и, сидя за столом лицом к лицу с недругом, Ройс перебрал все. Все, кроме того, что Дженни могла принадлежать ему душой и телом и задумывала бежать, как только он повернется к ней спиной.

– Зачем же вы отпустили ее, раз она такая красавица?

– Я вам уже сказал, – коротко отвечал Ройс, – она заболела.

Пытаясь уклониться от дальнейшей беседы с Греверли, Ройс старательно прикинулся проголодавшимся. Потянувшись, он придвинул к себе блюдо с хлебом и откусил огромный кусок. Желудок его протестующе заурчал, когда за хлебом последовал прогорклый гусь, покрытый своим собственным застывшим жиром.

Через двадцать пять минут Ройс уже прилагал серьезные физические усилия, чтобы скрыть нарастающую тревогу. Должно быть, Арик с Годфри передали Дженнифер послание Ройса, она заупрямилась, а они, наверно, ее уговаривают и мешкают с возвращением в зал. Неужели она отказалась? И если да, то что сделает Арик? На какой-то ужасный миг Ройс представил, как его верный рыцарь силой заставляет Дженнифер подчиниться. Арик способен сломать ей руку с такой же легкостью, с какой другой человек переламывает в пальцах высохшую хворостинку. Видение это заставило его тревожно вздрогнуть.

Греверли все подозрительнее поглядывал на Ройса через разделявшие их грубо обструганные доски, представлявшие импровизированный стол, и вдруг вскочил.

– Довольно ждать! – резко проговорил он, сверкнув глазами на медленно поднимавшегося с места Ройса. – Вы дурачите меня, Уэстморленд, я это чувствую. Вы не послали за ней людей. Если она здесь и спрятана, значит, вы еще глупей, чем я думал. – Ткнув в Ройса пальцем, он обратился к своему сержанту и приказал: – Арестуйте его и обыщите замок в поисках графини Меррик. Разберите камень за камнем, если потребуется, но найдите ее! Может быть, я не ошибся в догадке, и обе женщины давно убиты. Допросите его людей, с помощью меча при необходимости. Выполняйте!

Двое рыцарей Генриха шагнули вперед в ошибочной уверенности, что, будучи слугами короля, смогут добраться до Ройса, не встретив сопротивления. И тотчас же люди Ройса сомкнули ряды, взялись за рукоятки мечей и образовали живую преграду меж солдатами короля и Ройсом.

Меньше всего на свете Ройс желал бы сейчас стычки между своими и королевскими слугами.

– Стойте! – гаркнул он, хорошо зная, что его рыцари таким образом совершают акт измены, препятствуя представителям короля. Все девяносто бойцов в зале застыли, услышав команду, и каждый из них устремил взор на своего командира в ожидании дальнейших распоряжений.

Взгляды Ройса и Греверли встретились, и царедворец был ошеломлен презрением графа.

– Вам весьма не понравится то дурацкое положение, в котором вы скоро окажетесь. Леди, которую я, по вашему мнению, убил и спрятал, наслаждается приятной прогулкой – без стражи – на холме позади замка. Более того, леди Дженнифер здесь не пленница, она пользуется полной свободой и ей предоставлены все удобства. Когда вы ее увидите, то обнаружите на ней роскошный наряд, принадлежавший бывшей владелице замка, вместе с ниткой поистине бесценного жемчуга на шее, также собственностью бывшей хозяйки.

Греверли разинул рот:

– Вы отдали ей драгоценности? Безжалостный Черный Волк, «бич Шотландии» оделяет свою пленницу злодейски добытым добром?

– Его тут полные сундуки, – вежливо пояснил Ройс.

Изумление Греверли было таким комичным, что Ройс разрывался между желанием расхохотаться и более настоятельным побуждением заехать в эту физиономию кулаком. Однако в настоящий момент его главной заботой оставалось предотвращение стычки между противостоящими в зале силами и непредсказуемых последствий этого. Чтобы достичь цели, надо было городить любую чушь, пока не появится Арик вместе с Дженни.

– Кроме того, – продолжал он, присаживаясь на край стола и принимая подчеркнуто доверительную позу, – не надейтесь, что леди Дженнифер падет к вашим стопам и зарыдает от радости при вашем появлении в качестве ее «спасителя». Вас ожидает разочарование. Она пожелает остаться со мной.

– Это еще почему? – спросил Греверли, но уже далеко не с такой злобой, как прежде, явно находя ситуацию коренным образом изменившейся. Греверли не хуже Ройса Уэстморленда знал, как важно все просчитывать наперед, и если все это вранье о пожеланиях леди Дженнифер Меррик окажется правдой… и если Ройсу удастся убедить Генриха не винить его… тогда занимательные подробности о галантном обхождении Уэстморленда с пленницей позволят распустить столь забавные слухи, что английский двор будет потешаться не один год.

– Судя по вашей самодовольной уверенности, я догадываюсь, что леди Дженнифер побывала у вас в постели. И поэтому, вы полагаете, согласится предать свою семью и страну. Сдается мне, – завершил Греверли, открыто насмехаясь, – вы убеждены в справедливости придворной молвы по поводу ваших мужских достоинств. Или она так искусно прикидывается, что вы потеряли рассудок? В таком случае я приглашу ее переспать со мной. Вы не будете возражать?

Голос Ройса обрел ледяную звонкость.

– Я собираюсь жениться на ней, и это извинит мое намерение отрезать вам язык, что я и сделаю с большим удовольствием! – Ройс хотел пойти дальше, но взгляд Греверли вдруг скользнул ему за плечо.

– Вот и верный Арик, – объявил он с оскорбительной наглостью, – но где ж ваша пылкая невеста?

Ройс мгновенно обернулся и впился глазами в суровое лицо Арика.

– Где она? – спросил он.

– Сбежала.

В мертвой тишине, последовавшей за сим известием, Годфри добавил:

– Судя по всему, в лесу были шесть человек и семь лошадей; никаких следов борьбы мы не заметили. Один ждал в чаще, всего в нескольких ярдах от места, где вы с ней сидели сегодня.

Всего в нескольких ярдах от места, где она целовала его так, словно желала не расставаться никогда в жизни, в бешенстве думал Ройс.

Греверли, однако, недолго пребывал в потрясении. Повернувшись кругом, он принялся распоряжаться, обратившись первым делом к Годфри:

– Проводите моих людей туда, где, по-вашему, это произошло. – Оглянулся на одного из своих солдат и добавил: – Отправляйтесь с сэром Годфри, и если похоже, что в самом деле случился побег, как он утверждает, возьмите двенадцать человек и догоните членов клана Меррик. Когда сойдетесь, пусть ни один из вас не обнажает оружия. Окажите им почтение от имени Генриха Английского и проводите до шотландской границы. Ясно?

Не дожидаясь ответа, Греверли повернулся к Ройсу, и голос его зловеще загрохотал в пустом зале:

– Ройс Уэстморленд, именем Генриха, короля Англии, повелеваю вам следовать за мной в Лондон, где вам придется держать ответ за похищение женщин Меррик. Вы ответите также и за сознательную попытку противодействовать мне сегодня в выполнении приказа моего государя по отношению к ним, что может рассматриваться и будет рассмотрено как акт измены. Поедете добровольно, или мы повезем вас силой?

Люди Ройса, числом превосходившие силы Греверли, напряглись, явно разрываясь между клятвой на верность Ройсу, своему сеньору, и присягой королю. Ройс понял их положение и коротким кивком приказал сложить оружие.

Видя, что сопротивления не будет, один из солдат Греверли, подобравшийся поближе к Ройсу, заломил его руки за спину, быстро связал запястья крепким кожаным шнурком. Тугая перевязь впилась в тело, но Ройс этого даже не заметил. Его сжирала слепая жгучая ярость, не сравнимая ни с чем, испытанным когда-либо прежде, обратившая рассудок в кипящий безумным гневом вулкан. Перед глазами его проплывали видения – колдовская шотландская девушка Дженнифер, лежащая в его объятиях… смеющаяся рядом с ним Дженнифер… целующая его Дженнифер…

Простодушно поверив ей, он столкнулся с обвинением в измене. В лучшем случае его лишат всех земель и всех титулов, в худшем – его лишат жизни.

Но в данный момент он был чересчур взбешен, чтобы беспокоиться по этому поводу.

Глава 13

Ройс стоял у окна небольшой, но хорошо обставленной спальни, которая стала его камерой после прибытия две недели назад в лондонский Тауэр, королевскую резиденцию Генриха. Широко расставив ноги, он бесстрастно глядел вдаль на лондонские крыши, погруженный в беспокойные раздумья. Руки держал за спиной, но они не были связаны ни единого разу с того первого дня, когда яростный гнев на Дженнифер Меррик – и на собственную глупость – на время лишил его способности реагировать. Тогда он разрешил связать себя, отчасти из-за того, чтобы его людям не пришлось рисковать головой, вступив за него в бой, отчасти из-за того, что был в тот момент слишком ошеломлен, чтобы обращать на это внимание.

Однако к нынешнему вечеру неистовая ярость переросла в зловещее спокойствие. Попытавшись снова связать его по окончании ужина, Греверли вдруг обнаружил, что лежит на полу с крепко впившимся в шею кожаным шнурком, а потемневший от злости Ройс склонился над ним всего в нескольких дюймах.

– Только попробуй еще раз меня связать, – прошипел Ройс сквозь зубы, – и я перережу тебе глотку через пять минут после разговора с Генрихом.

Корчась от неожиданности и испуга, Греверли все-таки умудрился выдохнуть:

– Через пять минут после разговора с королем… ты будешь на пути… к виселице!

Не отдавая себе отчета, Ройс усилил хватку, и когда противник начал задыхаться, опомнился и отпустил, хорошенько встряхнув. Греверли, сверкая ненавидящим взглядом, с трудом, пошатываясь, поднялся на ноги, но не отдал приказа солдатам Генриха схватить и связать Ройса. В тот момент Ройс посчитал вполне вероятным, что враг понял, как опасно сознательное попрание прав дворянина, пользующегося покровительством Генриха.

Однако теперь, прождав вызова от короля пару недель, Ройс начал задумываться, не достиг ли Генрих полного согласия со своим личным советником. Он глядел в ночную тьму, наполненную обычным для Лондона зловонием от сточных вод, помоек и экскрементов, и пытался разгадать причину явного нежелания Генриха встретиться с ним и побеседовать о причинах содержания Ройса под стражей.

Он знал Генриха уже двенадцать лет, сражался за него на поле битвы при Босворте[10], был свидетелем провозглашения Генриха королем и его коронования прямо на этом поле. Признавая заслуги Ройса в той битве, Генрих в тот же день возвел его в рыцари, невзирая на возраст – Ройсу минуло всего семнадцать. Собственно говоря, это и было его первым королевским деянием. В последующие годы Генрих все больше и больше верил и полагался на Ройса, вместе с тем как все больше и больше не доверял прочим дворянам.

Ройс одерживал для него победы, и с каждым следующим его блестящим подвигом Генрих легче добивался уступок – без кровопролития – от врагов Англии и личных недругов. В результате Ройс получил в награду четырнадцать поместий и состояние, превратившее его в одного из богатейших людей Англии. Не менее важно и то, что Генрих разрешил Ройсу укрепить замок в Клейморе и содержать личное, одетое в собственную форму войско. Хотя тут присутствовало, помимо доверия, и другое соображение – Черный Волк оставался грозой для всех противников короля; один взгляд на стяги с оскалившейся волчьей пастью частенько гасил враждебные намерения, прежде чем они успевали вылиться в открытое сопротивление.

В придачу к доверию и наградам Генрих наделил Ройса также и привилегией высказывать свое мнение свободно, без оглядки на Греверли и прочих членов Звездной палаты. Именно это мучило сейчас Ройса – долгий отказ в аудиенции, в ходе которой он мог бы оправдаться, никак не вязался с отношениями, существовавшими между ним и Генрихом в прошлом. Что сулило самой аудиенции мало хорошего.

Заслышав скрежет вставляемого в дверной замок ключа, Ройс вскинул глаза, но надежда угасла при виде стража, принесшего поднос с едой.

– Баранина, милорд, – услужливым ответом предупредил страж невысказанный вопрос Ройса.

– Гнев Господень! – рявкнул он, взрываясь от нетерпения.

– Я сам не очень-то уважаю баранину, милорд, – согласился страж, хоть и знал, что взрыв Черного Волка с едой нисколько не связан. Поставив поднос, охранник почтительно вытянулся. Арестованный или нет, Черный Волк оставался человеком опасным, а самое главное – великим героем для всякого представителя сильного пола, мнившего себя настоящим мужчиной. – Желаете еще чего-нибудь, милорд?

– Новостей! – гаркнул Ройс с таким жестким и угрожающим выражением, что страж сначала на шаг отступил, а потом уж покорно кивнул. Волк всегда интересовался новостями – обычно по-дружески, доверительно расспрашивая, – и нынче стража весьма радовало знакомство с кое-какими слухами. Впрочем, Волку, похоже, доставили бы удовольствие совсем не слухи.

– Есть кое-что, милорд. Идут слухи, смахивающие на правду, да и толкуют те, кому знать положено.

Ройс вдруг насторожился:

– Что за толки?

– Говорят, брат ваш был вызван к королю вчера вечером.

– Мой брат здесь, в Лондоне?

Стражник кивнул:

– Вчера прибыл. Потребовал повидать вас и по-настоящему пригрозил, что сложит с себя присягу, ежели не позволят.

Жуткое предчувствие беды охватило Ройса.

– Где он сейчас?

Страж махнул головой влево и вверх:

– Как я слышал, этажом выше вас, через несколько комнат к западу. Под охраной.

Ройс расстроенно и тревожно выдохнул. Приезд сюда Стефана был крайним безрассудством. Когда Генрих сердится, лучше держаться от него подальше, пока он не совладает со своим королевским темпераментом.

– Спасибо… – Ройс пытался припомнить имя стражника, – э-э-э…

– Ларраби, ми…

Оба подскочили на месте и оглянулись на распахнувшуюся дверь. В проеме, зловеще ухмыляясь, стоял Греверли.

– Государь наш прислал меня препроводить вас к нему.

Испытывая облегчение, смешанное с беспокойством о Стефане, Ройс подошел к Греверли, отпихнул его плечом, бросив на ходу:

– Где король?

– В тронном зале.

Ройс, в прошлом не раз гостивший здесь, хорошо знал Тауэр. Предоставив Греверли поспешать следом и стараясь сдерживать шаг, он быстро прошагал длинным коридором к лестнице, которая соединяла два этажа и вела к анфиладе покоев.

Проходя через галерею с сопровождающим позади, Ройс заметил, что все оборачиваются и глазеют. Судя по ехидному выражению на многих физиономиях, факт его заключения и немилости Генриха был широко известен.

Ройс привык вызывать при дворе некоторый страх и подозрения, но нынче мог бы поклясться, что встреченные знакомые прячут насмешливые улыбки, и обнаружил, что предпочитает опасение и подозрительность осмеянию.

Греверли с удовольствием объяснил ему эти странные взгляды:

– История о побеге леди Дженнифер от знаменитого Черного Волка немало здесь всех позабавила.

Ройс стиснул челюсти и ускорил шаг, но и Греверли прибавил прыти, нагоняя его, и доверительным, громким, полным ехидства тоном добавил:

– Равно как и история о неудаче, постигшей нашего прославленного героя с шотландской девчонкой, которая, вместо того чтобы выскочить за него замуж, удрала с преподнесенными им бесценными жемчугами.

Ройс крутнулся на каблуках с определенным намерением двинуть кулаком в ухмыляющуюся рожу Греверли, но служитель в ливрее уже толкнул перед ним высокие двери в тронный зал. Сдерживая себя соображением, что будущему Стефана, равно как и его собственному, не пойдет на пользу убийство ценнейшего советника Генриха, Ройс отвернулся и вошел в двери, которые придерживал для него слуга.

Генрих сидел в дальнем конце зала, облаченный в официальный королевский наряд, и нетерпеливо барабанил пальцами по подлокотникам трона.

– Оставьте нас! – приказал он Греверли и обратил холодный, чужой взгляд на Ройса.

За вежливыми приветствиями Ройса воцарилось необычное ледяное молчание, не сулившее ничего хорошего исходу встречи. Через несколько бесконечных минут Ройс любезно произнес:

– Как я понял, вы желали видеть меня, сир.

– Молчите! – бешено оборвал его Генрих. – Вы будете говорить со мной, когда я разрешу!

Но теперь, после того как стена молчания была сломана, Генрих не мог сдержать гнева, и слова его зазвучали как удары хлыста:

– Греверли заявил, что ваши люди подняли оружие на моих. Далее он обвинил вас в сознательном неподчинении моим распоряжениям и противодействии его попыткам освободить женщин Меррик. Чем ответите вы на обвинение в измене, Ройс Уэстморленд? – И прежде чем Ройс успел ответить, его разгневанный сюзерен, поднявшись с трона, продолжил: – Похищение вами женщин Меррик поставило под угрозу существование моего королевства. И, совершив это, вы позволяли двум женщинам – двум шотландским женщинам – вырваться на ваших рук, превратив дело государственной важности в посмешище, над которым покатывается вся Англия! Что скажете? – тихо прорычал он, перевел дух и снова рыкнул: – Ну?.. Ну? Ну?

– По поводу каких обвинений вы желаете получить объяснения в первую очередь, милорд? – вежливо осведомился Ройс. – В измене? Или в прочих, то бишь в глупости?

Недоверие, злость, нерешительный проблеск изумления отразились в широко открытых глазах Генриха.

– Ах ты дерзкий щенок! Я прикажу тебя выпороть! Повесить! Выставить к позорному столбу!

– Ладно, – спокойно согласился Ройс. – Но сначала сообщите мне, по какой причине. За десять прошедших лет я много раз брал заложников, и вы много раз благодаря этому находили возможность победить мирно и даже верней, чем в открытом сражении. Захватив женщин Меррик, я никак не предполагал, что вы вдруг решите искать мира с Иаковом, особенно после того как мы одолели его в Корнуолле. Перед отъездом из Корнуолла мы с вами беседовали в этом самом зале и согласились, что раз шотландцы покорились мне до такой степени, что оставили Корнуолл, я принимаю командование над новой армией близ шотландских границ и располагаюсь в Хардине, где наше присутствие будет весьма ощутимым для врага. В то время между нами существовала ясная договоренность, что потом я…

– Да-да, – сердито перебил Генрих, не желая еще раз выслушивать, что потом должен был делать Ройс. – Объясните мне, – раздраженно потребовал он, отказываясь вслух признавать разумность соображений Ройса по поводу захвата двух заложниц, – что произошло в зале замка Хардин. Греверли заявил, что ваши люди пытались напасть на моих по вашему наущению, когда он брал вас под арест. Не сомневаюсь, – добавил он, поморщившись, – что ваша версия будет отличной от его. Вы же знаете, он вас терпеть не может.

Проигнорировав последнее замечание, Ройс отвечал ровным, непререкаемым тоном:

– Мои люди превосходили числом ваших почти вдвое. Пойди они на ваших людей, никого из них не осталось бы в живых, чтобы препроводить меня в заключение, однако все они возвратились сюда без единой царапины.

Генрих слегка смягчился и, коротко кивнув, заметил:

– На это же указал Жордо на тайном совете, когда Греверли поведал нам сию историю.

– Жордо? – переспросил Ройс. – Вот уж не думал, что обрету в нем союзника.

– И не думайте. Он тоже вас не жалует, но питает еще большую ненависть к Греверли, ибо хочет занять его место, а не ваше, которое, как ему хорошо известно, он не займет никогда. Я, – мрачно прибавил король, – со всех сторон окружен людьми, чей блеск могут затмить лишь их злоба да честолюбие.

Ройс замер от этого неожиданного признания.

– Не со всех сторон, сир, – хладнокровно возразил он.

Не расположенный соглашаться, но зная, что граф говорит правду, король раздраженно вздохнул и указал на стол, на котором стоял поднос с вином и несколькими драгоценными кубками. Сделав движение, весьма напоминающее, со скидкой на его нынешнее настроение, примирительный жест, Генрих велел:

– Налейте нам чего-нибудь выпить. – И, потирая руки, с отсутствующим видом добавил: – Ненавижу зимой это место. У меня постоянно ломит суставы от холода и сырости. Не затей вы весь этот скандал, я сидел бы уже в теплом деревенском доме.

Ройс выполнил просьбу, поднеся первый кубок королю, потом наполнил свой и вернулся к подножию ступеней трона. Стоя в молчании, он потягивал вино, ожидая, когда Генрих очнется от невеселых раздумий.

– В конечном счете из всего этого можно извлечь какую-то пользу, – признал наконец король, взглянув на Ройса. – По правде сказать, я одно время раздумывал о своем дозволении вам укрепить Клеймор и содержать войско. Однако вы, разрешив под угрозой быть обвиненным в измене взять себя под стражу моим людям, которых явно превосходили численностью ваши воины, дали мне доказательство, что не пожелаете восстать против меня, что бы ни подстрекало вас к этому. – И, мгновенно сменив тему с целью поймать в ловушку расслабившегося и не ожидающего подвоха собеседника, Генрих небрежно заметил: – Но ведь вы, невзирая на верность мне, не собирались передавать леди Дженнифер Меррик под ответственность Греверли, чтобы ее после препроводили домой, правда?

Ройса охватил гнев при воспоминании о своей глупости. Опустив кубок, он ледяным тоном проговорил:

– В ту пору я был совершенно уверен, что она откажется ехать и объяснит это Греверли.

Генрих взглянул на него, открыл рот и неосторожно наклонил кубок.

– Значит, Греверли сказал правду. Обе женщины вас одурачили.

– Обе? – повторил Ройс.

– Да, мой мальчик, – подтвердил Генрих с недовольством, смешанным с недоумением. – За дверьми этого зала стоят два посланника короля Иакова. Через них я поддерживаю постоянные сношения с Иаковом, а он имеет сведения от графа Меррика и всех участников происшествия. Судя по тому, что сам Джеймс с удовольствием мне сообщил, выходит, что младшая девушка, стоявшая, по вашему мнению, на пороге смерти, на деле попросту уткнулась лицом в подушку с перьями, чтобы вызвать кашель. Потом убедила вас, будто бы это возобновившийся приступ легочной болезни, и обманом заставила отослать ее домой. Старшая же – леди Дженнифер, – очевидно, довела заговор до конца, задержавшись еще на день, потом хитростью вынудила вас оставить ее в одиночестве, чтобы дать ей возможность бежать со своим сводным братом, который, несомненно, получил от нее указания, где ему следует ждать.

Голос Генриха стал тверже.

– Чисто шотландская проделка… Чтобы мой лучший воин был одурачен двумя молоденькими девчонками! Эту историю повторяют и смакуют при моем дворе! Когда вы в следующий раз встретитесь с противником, Клеймор, можете обнаружить, что он хохочет вам в лицо, вместо того чтобы дрожать от страха.

Всего миг назад Ройс думал, что не в состоянии злиться сильнее, чем в день бегства Дженни из Хардина. Но открытие, что Бренна Меррик, до слез пугавшаяся собственной тени, перехитрила его, заставило графа заскрежетать зубами. И это еще до того, как он осознал значение последних слов Генриха – слезы Дженни, мольбы за сестру были ложью! Она притворялась все время! Нет сомнений, что, предлагая свою девственность в обмен на жизнь сестры, она рассчитывала спастись до заката!

Генрих резко поднялся, сошел по ступеням и принялся медленно прохаживаться.

– Вы еще многого не знаете! По этому поводу поднялся шум, превзошедший мои ожидания при первом полученном от вас известии о личности заложниц. Я не давал вам аудиенции до сих пор потому, что ждал возвращения вашего безрассудного брата, чтобы лично расспросить его о точном месте захвата девушек. Похоже, – сообщил король Генрих с шумным вздохом, – по всем признакам, он взял их на землях аббатства, где они пребывали, в точном соответствии с заявлением их отца. В результате Рим требует от меня компенсации во всех мыслимых формах! Кроме того, вдобавок к протестам со стороны Рима и всей католической Шотландии по поводу похищения девушек из святого аббатства есть еще Макферсон, который грозит повести горские кланы на нас войной, ибо вы обесчестили его нареченную супругу!

– Его кого? – прохрипел Ройс.

Генрих взглянул на него с сердитым неудовольствием:

– Вам не известно, что молодая женщина, которую вы лишили девственности, а потом увешали драгоценностями, уже была обручена с могущественнейшим в Шотландии вождем клана?

Гнев красной пеленой застил глаза Ройса, и в этот момент он окончательно убедился, что Дженнифер Меррик – искуснейшая на земле лгунья. Он еще видел ее, ни на секунду не опустившую невинных улыбающихся глаз, рассказывающую о заточении в аббатство, заставившую его поверить, что ее сослали туда надолго, может быть, на всю жизнь. Она только позабыла упомянуть, что вот-вот выйдет замуж. Он припомнил и небольшую душераздирающую историю о королевстве грез, и клокочущая в душе ярость стала почти невыносимой. Он не сомневался, что она все это выдумала, все… Сыграла на его симпатиях столь же мастерски, как арфист на струнах своего инструмента.

– Вы испортите кубок, Клеймор, – сердито заметил Генрих, глядя, как под нажимом стиснутых пальцев Ройса серебряный ободок приобретает овальную форму. – Кстати, раз вы не отрицаете, можно предположить, что вы переспали с этой женщиной?

Стиснув зубы от злости, Ройс только еле заметно кивнул головой.

– Довольно разговоров, – резко оборвал монарх, и в его голосе уже не было никаких дружеских чувств. Поставив кубок на украшенный богатой резьбой стол из золоченого дуба, он взошел по ступеням на трон и произнес:

– Иаков не может заключать договор о мире, когда с его подданными обращаются так, что подвергают насилию обитательниц монастыря. И Рим не удовлетворится простым пополнением своей казны. Посему мы с Иаковом пришли к единственно правильному решению.

Чтобы подчеркнуть важность последующего, Генрих по-королевски стал именовать себя во множественном числе и объявил громким, не терпящим возражений тоном:

– Вы немедленно проследуете в Шотландию, где обвенчаетесь с леди Дженнифер Меррик в присутствии дипломатических представителей обоих дворов и на глазах у всего ее клана. Несколько членов нашего собственного двора будут сопровождать вас в дороге и почтят бракосочетание от имени английского дворянства и в знак того, что оно безоговорочно принимает вашу супругу в свою среду и считает ее равной по положению.

Произнося все это, Генрих не сводил грозного взгляда с высокого мужчины, стоявшего перед ним с белым от злости лицом и нервно подергивающейся темной щекой. Когда Ройс наконец позволил себе заговорить, голос его шипел, как выпускаемый пар:

– Вы просите невозможного.

– Я и прежде просил у вас невозможного – в битвах, и вы мне никогда не отказывали. У вас нет оснований и права делать это сейчас, Клеймор. Больше того, – продолжал он, вновь возвращаясь ко множественному числу и повелительному тону, – мы не просим. Мы приказываем. Далее, не доверив этого распоряжения нашему эмиссару, вручившему вам приказ освободить заложниц, мы отныне лишаем вас поместья «Большие дубы» вместе со всеми доходами, полученными от него за прошедший год.

Одержимый злобой при мысли о женитьбе на этой хитрющей рыжеволосой ведьме, Ройс едва слышал дальнейшие речи Генриха.

– Однако, – король чуть смягчился теперь, когда увидел, что Ройс явно не собирается высказывать вслух глупые и недопустимые возражения, – чтобы поместье «Большие дубы» не совсем было для вас потеряно, я передаю его вашей невесте в качестве свадебного подарка. – Неустанно заботящийся о росте своей казны король вежливо добавил: – Но все-таки вам придется уплатить штраф в размере доходов от него за весь прошлый год.

Он указал на свиток пергамента, лежащий на столе у подножия тронного помоста рядом с помятым кубком.

– Этот свиток отправится отсюда через час с посланцами Иакова, которые доставят его прямо шотландскому королю. В нем содержится все, что я вам сказал, все, о чем мы предварительно договорились с Джеймсом, и я приложил к нему свою руку и печать. Как только Иаков получит его, он пошлет эмиссаров в Меррик, и они немедля известят графа о бракосочетании, которое состоится между его дочерью и вами в замке Меррик ровно через две недели.

Король Генрих смолк, ожидая от подданного вежливых слов благодарности и заверений в преданности.

Однако подданный бешено просвистел тем же шепотом, который издавал до сих пор:

– Это все, сир?

Брови Генриха сомкнулись, терпению его пришел конец.

– Либо виселица, Клеймор, либо вы даете слово со всей поспешностью обвенчаться с леди Меррик.

– Со всей поспешностью, – процедил Ройс сквозь зубы.

– Прекрасно! – заключил Генрих, хлопнув себя по коленям, и тут же обрел хорошее расположение духа. – По правде сказать, друг мой, я на минуточку в самом деле подумал, что вы предпочтете женитьбе смерть.

– Не сомневаюсь, что пожалею, сделав другой выбор, – отрезал Ройс.

Генрих фыркнул и ткнул пальцем в кольцах в изуродованный кубок.

– Поднимем тост за вашу свадьбу, Клеймор. Я понимаю, – продолжал он через минуту, глядя, как Ройс выпивает еще один кубок в явной попытке залить злость, – вы считаете этот насильственный брак плохой наградой за многолетнюю верную службу, но я никогда не забуду, как вы сражались бок о бок со мной, когда у нас еще не было надежд на победу.

– Я надеялся лишь принести Англии мир, государь, – едко заметил Ройс. – Мир и сильного короля, который найдет способ хранить этот мир, превосходящий прежние средства – боевой меч и осадный таран. Но в ту пору я не ведал, – продолжал он с плохо скрытым сарказмом, – что среди ваших способов окажутся браки между враждующими семействами. Если б знал, – ядовито закончил он, – принял бы сторону Ричарда.

Столкнувшись со столь невероятной изменнической выходкой, Генрих запрокинул голову и разразился хохотом.

– Друг мой, вы всегда знали, что я считаю брак превосходнейшим компромиссом. Разве мы с вами однажды не засиделись допоздна у костра на поле при Босворте? Когда вы вспомните этот случай, то припомните и мои слова о том, что я предложил бы Иакову собственную сестру, приведи это к миру.

– У вас нет сестры, – коротко заметил Ройс.

– Нет, но вместо этого у меня есть вы, – спокойно отвечал монарх. То был величайший королевский комплимент, и даже Ройс не нашел на него возражений. Испустив раздосадованный вздох, он поставил кубок и с отсутствующим видом провел рукой по волосам.

– Перемирия и спортивные турниры – вот путь к миру, – добавил довольный собой Генрих. – Перемирия, чтобы сдерживаться, и турниры, чтобы отвести душу. Я предложил Джеймсу прислать кого-нибудь по его выбору на турнир близ Клеймора поближе к осени. Мы дадим кланам помериться с нами силами на поле чести, не причиняя друг другу вреда. В самом деле, приятная забава, – объявил он, меняя свое прежнее мнение на этот счет. – Разумеется, вам не обязательно участвовать.

Когда Генрих умолк, Ройс спросил:

– Вы хотите еще что-нибудь мне сказать, сир, или я могу просить у вас позволения удалиться?

– Конечно, – добродушно ответил Генрих. – Приходите повидаться со мной утром, и мы еще побеседуем. Не будьте чересчур строги к своему брату – он добровольно вызвался жениться на младшей сестре, чтобы разделить вашу участь. По правде сказать, как мне показалось, ему не пришлось прилагать особых усилий. К сожалению, это невозможно. Да, Клеймор, можете не беспокоиться сообщать леди Хеммел о расторжении вашей помолвки. Я уже сообщил сам. Бедная крошка, она так расстроилась. Я отослал ее из страны в надежде, что перемена обстановки пойдет ей на пользу.

Новость о том, что Генрих поспешно готовит заключение брака и что Мэри, несомненно, пережила чудовищное унижение в результате огласки поступка Ройса с Дженнифер, была последней плохой новостью, которую он мог стерпеть за один вечер. С коротким поклоном Ройс повернулся кругом, и слуга открыл перед ним дверь. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как Генрих окликнул его по имени.

Гадая, с какой еще невозможной просьбой он собирается к нему обратиться, Ройс неохотно вернулся.

– Ваша будущая невеста – графиня, – проговорил Генрих, и на губах его заиграла загадочная улыбка. – Она унаследовала этот титул от матери, и он, между прочим, гораздо древнее вашего. Вам это известно?

– Будь она королевой Шотландии, – дерзко отвечал Ройс, – я и тогда не пожелал бы ее. Так что нынешний ее титул меня не привлекает.

– Полностью согласен. Собственно говоря, я считаю его неким препятствием к гармоничному браку. – Ройс только взглянул на него, и Генрих объяснил, расплываясь в улыбке: – Поскольку юная графиня уже одурачила самого яростного и великолепного моего воина, по-моему, было бы тактической ошибкой допустить, чтобы она превзошла его еще и титулом. Итак, Ройс Уэстморленд, отныне я дарую вам титул герцога…

Когда Ройс вышел из тронного зала, приемная была полна сгоравших от нетерпения дворян; похоже, все страстно желали взглянуть на него и угадать, чем закончился разговор с королем. Ответ дал слуга, который выскользнул из зала и громко произнес:

– Ваша светлость?..

Ройс в этот момент оглядывался назад, выслушивая просьбу короля Генриха передать его личные поздравления будущей супруге, но дворяне в приемной узнали две новости: обращение «ваша светлость» означало, что Ройс Уэстморленд стал герцогом, обладателем высшего в стране титула, а поздравления короля – что он явно вот-вот женится. Таким образом, хмуро сообразил Ройс, Генрих поставил в известность присутствующих в приемной об обоих событиях.

Леди Амелия Уайлдейл с супругом первыми опомнились от потрясения.

– Итак, – произнес лорд Уайлдейл, кланяясь Ройсу, – вас, кажется, есть с чем поздравить.

– Возражаю, – отрезал Ройс.

– И кто же счастливая леди? – добродушно поинтересовался лорд Эвери. – Очевидно, не леди Хеммел.

Ройс, застыв, медленно поворачивался, атмосфера накалялась от напряженного ожидания, и, прежде чем он ответил, Генрих прогремел из-за двери:

– Леди Дженнифер Меррик.

Ошеломленная тишина, воцарившаяся вслед за этим, нарушилась сначала громким смехом, резко оборванным, потом хихиканьем, потом глухим бормотанием опровержений и удивленными восклицаниями.

– Дженнифер Меррик? – повторила леди Элизабет, и ее томные глаза напомнили Ройсу о случившейся между ними некогда близости. – Не красавица, а дурнушка?

Мечтая лишь, как бы отсюда выбраться, Ройс отстраненно кивнул и отвернулся.

– Она ведь уже совсем старая? – настаивала леди Элизабет.

– Не такая уж старая, чтобы подобрать юбчонки и удрать от Черного Волка, – вмешался Греверли, выбираясь из середины толпы. – Вам обязательно придется битьем приучать ее к послушанию, правда? Немножечко пыток, немножечко боли, тогда она, может быть, согласится остаться в вашей постели?

Ройс сжал пальцы от желания придушить ублюдка.

Кто-то рассмеялся, чтобы разрядить обстановку, и пошутил:

– Это битва Англии против Шотландии, Клеймор, только полем сражения станет постель. Я ставлю на вас.

– И я тоже! – выкрикнул кто-то еще.

– А я на женщину, – заявил Греверли.

Пожилой джентльмен приставил ладонь к уху и окликнул приятеля, стоявшего ближе к герцогу:

– А? В чем там дело? Что стряслось с Клеймором?

– Ему придется жениться на потаскушке Меррик, – ответил приятель, возвышая голос, чтобы быть услышанным в гаме.

– Что он сказал? – вытягивая шею, выкрикнула леди, стоявшая еще дальше.

– Клеймору придется жениться на потаскушке Меррик! – любезно передал пожилой джентльмен.

В поднявшемся вслед за тем гомоне лишь два дворянина в приемной оставались спокойными и молчаливыми – лорд Маклиш и лорд Дугал, эмиссары короля Иакова, ожидавшие подписанного соглашения о браке, которое им предстояло сегодня же ночью увезти в Шотландию.

За два часа новость облетела всех, от дворян до слуг и стражников, а потом и прохожих:

– Клеймору придется жениться на потаскушке Меррик!

Глава 14

Услышав зов отца, Дженни вынуждена была отвлечься от воспоминаний о красивом сероглазом мужчине, занимавшем ее мысли днем и ночью. Отложив вышивание, она бросила вопросительный взгляд на Бренну, поплотнее стянула на плечах темно-зеленый плащ и покинула веранду. Помедлила на галерее, заслышав громкий спор мужчин, и заглянула вниз, в зал. Самое малое два десятка мужчин – членов клана и дворян из близлежащих поместий – собрались вокруг огня с мрачными, грубо высеченными лицами. И брат Бенедикт тоже был там, и взгляд на его суровые, ледяные черты заставил Дженни поежиться от смешанного чувства стыда и тревоги.

Даже сейчас она могла припомнить каждое слово его бурной тирады, последовавшей за ее признанием в прегрешении с Ройсом Уэстморлендом. «Ты осрамила своего отца, свою страну и своего Бога, разнузданно возжелав сего мужчину. Если бы ты не впала в грех похоти, отдала бы жизнь свою, но не честь!» И вместо очищения, которое Дженни всегда испытывала, исповедавшись в грехах, она ощутила себя грязной и почти лишенной надежды на спасение.

Вспоминая об этом теперь, Дженни сочла несколько странным, что он, перечисляя тех, кого она опозорила, поставил Бога на последнее по значению место. И несмотря на отчаянное сожаление об истинном наслаждении, которое ей доставлял лорд Уэстморленд, отказывалась верить, будто Бог обвинит ее в заключении сделки. Во-первых, лорд Уэстморленд не требовал ее жизни, он требовал ее тело. Пусть она совершила грех, получив удовольствие в объятиях мужчины, не бывшего ее супругом, но само заключение сделки преследовало благородную цель спасения жизни Бренны – по крайней мере так она тогда думала.

Бог, о котором брат Бенедикт говорил такие пугающие слова, напоминая о Его гневном и справедливом мщении, был не тем Богом, которому Дженни часто изливала душу. Ее Бог был рассудительным, добрым и только самую чуточку строгим. Она даже надеялась, что Он поймет, почему она не в силах напрочь выкинуть из сердца редкостную сладость ночи, проведенной в объятиях Ройса Уэстморленда. Воспоминания о его пылких поцелуях, о словах восхищения и страсти непрестанно возвращались и терзали ее, и она ничего не могла с этим сделать. А иногда и не хотела ничего делать…

Дженни встряхнула головой, отгоняя эти мысли, и пошла в зал, испытывая усиливающееся с каждым шагом нежелание предстать перед мужчинами, собравшимися у камина. До сих пор она оставалась практически заключенной в Меррике, словно нуждалась в защите, желая, чтобы знакомые древние стены окружали ее со всех сторон, но, несмотря на добровольное затворничество, нисколько не сомневалась, что мужчинам в зале известно о ее прегрешении. Отец потребовал полного отчета о похищении и посреди объяснений прервал Дженни, прямо спросив, принудил ли ее Волк лечь с ним в постель. На лице дочери он прочитал ответ и, отвергнув попытки смягчить его гнев рассказом про сделку и заверением, что похититель не проявил к ней жестокости, выказал безграничную ярость. Громовые проклятия сотрясали стропила замка, и причина их не могла оставаться в тайне. Но кем считали ее сидевшие в зале мужчины – беззащитной жертвой или обычной потаскухой, – она знать не могла.

Отец стоял у камина, напряженно повернувшись спиной к гостям.

– Вы желали меня видеть, батюшка?

Он заговорил, не оборачиваясь, и от его грозного тона по спине у нее побежали мурашки.

– Сядь, дочь, – велел он, и кузен ее, Ангус, мгновенно вскочил, предлагая свой стул. Поспешность и готовность, с какой он совершил этот жест вежливости, застали ее врасплох.

– Как поживаешь, Дженни? – спросил Гаррик Кармайкл, и она ошеломленно уставилась на него, а к горлу у нее подступил комок. Впервые после гибели Бекки отец ее заговорил с ней.

– Я… очень хорошо, – шепнула она, глядя на него и вкладывая во взгляд всю душу. – И я… благодарю вас, что спросили, Гаррик Кармайкл.

– Ты храбрая девчушка, – проговорил другой родич, и сердце Дженни заныло.

– Точно, – подтвердил следующий. – Ты настоящая Меррик.

В голове ее тотчас мелькнула радостная мысль, что, невзирая на необъяснимо мрачный вид отца, похоже, настает лучший день в ее жизни.

Теперь вступил Холлис Фергюссон, и его грубоватый голос звучал так, точно он приносил извинения от имени всех за их прежнее поведение.

– Уильям поведал нам обо всем, что случилось, пока ты была в лапах этого дикаря, – как бежала на его собственном скакуне, и поразила злодея его собственным мечом, и изрезала их одеяла. Ты превратила его в посмешище своим побегом. Такая смелая девчушка, как ты, не натворила бы тех постыдных дел, в которых тебя обвинял Александр. Уильям нам доказал это. Александр ошибался.

Взгляд Дженни упал на лицо сводного брата, передав ему слова любви и благодарности.

– Я только рассказал правду, – проговорил он с ласковой улыбкой и непонятной грустью, возвращая ей взгляд, омраченный тяжкими предчувствиями.

– Ты Меррик, – горделиво объявил Холлис Фергюссон, – Меррик с макушки до пят. Ни один из нас никогда не дал Волку попробовать лезвие своего меча, а ты это сделала, хоть и совсем малышка да еще и девчонка.

– Спасибо вам, Холлис, – тихо молвила Дженни.

Один только Малькольм, младший из сводных братьев, продолжал глядеть на нее, как прежде, и в его глазах читалась холодная злоба.

Отец резко обернулся, и вид его несколько омрачил счастье Дженни.

– Что-нибудь… Случилось что-то плохое? – нерешительно спросила она.

– Да, – отрывисто подтвердил он. – Наши судьбы решаются объединившимися монархами, а не нами.

Сцепив за спиной руки, он начал медленно расхаживать взад-вперед, пустившись в угрюмые, монотонные объяснения:

– Когда вас с сестрой похитили, я попросил у короля Иакова две тысячи вооруженных людей в подмогу нашим, чтобы мы могли настичь варвара в Англии. Иаков прислал ответ, приказав мне ничего не предпринимать, пока он не улучит момент договориться с Генрихом о вашем освобождении и вознаграждении за злодеяние. Он сказал, что как раз завел с англичанами переговоры о перемирии.

– Я не должен был сообщать Джеймсу о своих намерениях. Я сделал ошибку, – повинился он, вновь принимаясь шагать. – Мы не нуждались в подмоге! Была попрана святость одного из наших аббатств, когда вас схватили на его землях. Через несколько дней вся католическая Шотландия была бы готова – и жаждала бы – взяться за оружие и идти с нами! Но Джеймс, – сердито закончил он, – пожелал мира. Мира ценой гордости Меррика, мира любой ценой! Он пообещал мне отмщение. Он пообещал всей Шотландии, что заставит варвара заплатить за злодейство. Что ж, – в бешенстве выкрикнул лорд Меррик, – он в самом деле заставил его заплатить! Он получил свою награду от англичан!

Дженни с болью подумала, что Ройс Уэстморленд брошен в тюрьму или дела его обстоят еще хуже, но, судя по разъяренному виду отца, никаких таких наказаний – которые он счел бы вполне справедливыми – не последовало.

– И что же Иаков получил в награду? – спросила она, ибо отец, похоже, не в силах был продолжать.

Сидевший напротив нее Уильям заморгал, а остальные мужчины принялись разглядывать собственные руки.

– Брак, – бросил отец.

– Чей?

– Твой.

Мгновение Дженни никак не могла взять в толк:

– Мой… мой брак… с кем?

– С сатанинским отродьем. С убийцей моего брата и моего сына. С Черным Волком.

Дженни вцепилась руками в стул с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Что-о-о?!

Отец утвердительно качнул головой, но в голосе его зазвучала странная победная нотка, когда он выпрямился перед ней.

– Ты должна послужить делу мира, дочь, – провозгласил он, – а потом ты послужишь делу победы Мерриков и всей Шотландии!

Очень медленно Дженни покачала головой, в смятении ошеломленно уставившись на него. Последние следы румянца исчезли с ее щек, а отец продолжал:

– Сам того не зная, Джеймс дал мне в руки способ уничтожить варвара, покончить с ним не на поле боя, как я надеялся, а в его собственном замке, разрушить все, что осталось в его злодейской жизни. Собственно говоря, – заключил он с кривой гордой усмешкой, – ты уже положила начало этому.

– Что… что вы хотите сказать? – хрипло шепнула Дженни.

– Благодаря тебе вся Англия смеется над ним. Истории о твоих побегах, о том, как ты ранила варвара его же кинжалом, и обо всем прочем уже перекочевали из Шотландии в Англию. Он нажил множество врагов в своей родной стране, и они позаботятся разнести эти истории повсюду. Ты сделала посмешищем первого воина Генриха, моя дорогая. Ты погубила его репутацию, но у него остались богатства и титулы – богатства и титулы, которые он добыл, попирая Шотландию. Твое дело – навсегда лишить его шанса воспользоваться добычей, и ты справишься с этим, отказав ему в наследнике. Отказав ему в своем расположении, отказав…

Дженни пошатнулась от потрясения и ужаса:

– Это безумие! Скажите королю Иакову: я не хочу никакой награды!

– Чего хотим мы, не имеет значения. Рим хочет компенсации. Шотландия хочет. Клеймор уже едет сюда сейчас, пока мы разговариваем. Будет подписан брачный контракт, и немедленно последует свадьба. Джеймс не оставил нам выбора.

Дженни медленно покачала головой в безнадежном безмолвном отрицании; голосок ее стих до перепуганного шепота:

– Нет, папа, вы не понимаете… Знаете, я… Он поверил мне на слово, что я не сбегу, а я сбежала. И если я правда превратила его в посмешище, он за это меня никогда не простит…

Лицо отца побагровело от гнева.

– Ты не нуждаешься в его прощении! Мы желаем сгубить его любым способом, используя малейший повод! Каждый Меррик, каждый шотландец полагается в этом деле на тебя. Ты обладаешь отвагой, чтобы совершить это, Дженнифер. Ты доказала, будучи его пленницей…

Дженни не слушала его больше. Она затряслась при мысли о том, как он должен ее ненавидеть, как он, должно быть, зол – память услужливо оживила чудовищные моменты, когда он пребывал в ярости. Он предстал перед ней таким, как в тот вечер, когда ее бросили к его ногам, – в развевающемся черном плаще, в сатанинском обличье в оранжевом пламени костра. Она видела выражение его лица, когда из-за нее погиб его конь, потемневшие от злости черты, когда она распорола ему щеку. Но ни в один из тех страшных моментов она не обманывала его доверия. И уж тем более не превращала в посмешище!

– Надо лишить его наследника, так же как он лишил меня! – пробился сквозь ее раздумья голос отца. – Надо! Господь даровал мне сию возможность отмщения, когда остальные пути для меня закрыты. У меня есть другие наследники, а у него никого не будет. Никогда. Твой брак станет моим отмщением.

Содрогнувшись от муки, Дженни вскричала:

– Папа, пожалуйста, не просите меня об этом! Я сделаю все что угодно. Вернусь в аббатство, или к тетушке Элинор, или куда прикажете…

– Нет! Тогда он просто женится по своему выбору и получит наследников.

– Я не хочу этого делать! – отчаянно настаивала Дженни, приводя первые пришедшие в голову разумные доводы: – Я не могу! Это нехорошо. Это невозможно! Если… если Черный Волк захочет меня… захочет наследника, – поправилась она, бросив стыдливый, смущенный взгляд на мужчин, – как я смогу его удержать? Он в пять раз сильней меня. Хотя после всего, что произошло между нами, он, по-моему, не пожелает, чтобы я оказалась в одном с ним замке, не говоря уже о… – она безуспешно пыталась найти слово для замены, – …постели, – чуть слышно договорила она, пряча глаза от гостей.

– Хорошо, если бы ты оказалась права, дитя мое, но ты ошибаешься. Ты отличаешься тем же самым, чем обладала твоя мать, тем, что пробуждает в мужчине страсть, когда он глядит на тебя. Волк захочет тебя, нравишься ты ему или нет. – Он внезапно умолк, чтобы подчеркнуть сказанное, и улыбка медленно расплылась на его лице. – Впрочем, может быть, и не сумеет справиться, ежели я пошлю вместе с тобой тетушку Элинор.

– Тетушку Элинор? – тупо повторила Дженни. – Папа, я не понимаю, о чем вы говорите, но все это нехорошо!

Беспомощно вцепившись пальцами в свои шерстяные юбки, она с отчаянной мольбой взглянула на окружающих, а мысленным взором видела иного Ройса Уэстморленда, не того, которого знали они, а мужчину, который подшучивал над ней на полянке и разговаривал с ней на балконе, мужчину, который при помощи сделки заманил ее в свою постель и обращался с ней нежно, тогда как другой захватчик взял бы силой, а потом отдал бы солдатам.

– Пожалуйста, – упрашивала она, оглядев всех вокруг и возвращаясь взглядом к отцу, – попытайтесь понять. Не измена вам, а здравый смысл заставляет меня это сказать. Я знаю, какое множество наших людей погибло в сражениях с Волком, но таковы все сражения. Нельзя винить его в смерти Александра или…

– Ты смеешь его оправдывать? – выдохнул отец, глядя на нее так, словно она обратилась в змею прямо у него на глазах. – Или, может быть, предпочитаешь хранить верность ему, а не нам?

Дженни показалось, что он ударил ее, но в глубине души считала, что ее отношение к бывшему похитителю даже для нее самой составляет необъяснимую загадку.

– Я только хочу мира… для всех нас…

– Ясно, Дженнифер, – резко проговорил отец. – Не стоит скрывать от тебя оскорблений, которые высказал твой нареченный супруг по поводу этого мирного союза и тебя лично. Он заявил – так, чтобы слышали все при дворе Генриха, – что не пожелал бы тебя, будь ты хоть королевой Шотландии. Он отказался взять тебя в жены, и король пригрозил лишить его всех богатств, но он стоял на своем! Лишь под угрозой смерти в конце концов согласился! А потом обозвал тебя потаскушкой Меррик и поклялся битьем принудить к послушанию. Друзья, хохоча, принялись делать на него ставки, ибо он обещал швырнуть тебя к своим ногам, как швырнул к своим ногам Шотландию. Вот что он думает о тебе и о браке! Что же до прочих, они наградили тебя титулом, который он тебе дал, – потаскушка Меррик!

Каждое произнесенное отцом слово отзывалось в сердце Дженни ударом хлыста, и она корчилась от невыносимого стыда и муки. Подняв наконец голову и взглянув на усталых отважных шотландцев, она резко и твердо проговорила:

– Надеюсь, они поставили на него все свое достояние!

Глава 15

Дженни в одиночестве стояла у парапета, вцепившись руками в каменный брус перед собой, и смотрела вдаль через торфяники, а ветер играючи перебирал ее локоны на плечах. Надежда, что жених не прибудет на собственную свадьбу, которая состоится через два часа, покинула ее несколько минут назад, когда страж замка объявил о приближении всадников. Сто пятьдесят верховых рыцарей скакали к подъемному мосту, лучи заходящего солнца сверкали в отполированных щитах, превращая их в яркое золото. Оскалившаяся волчья морда зловеще плясала у нее перед глазами, колыхалась на синих стягах, лошадиных попонах и рыцарских плащах.

С отрешенностью, свойственной ей на протяжении последних пяти дней, Дженни осталась стоять на месте, следя, как большая компания подъезжает к воротам замка. Теперь она заметила в ней женщин, разглядела на нескольких развевающихся знаменах изображение других гербов, не принадлежащих Волку. Ей говорили, что нынче вечером будут присутствовать несколько английских дворян, но она не ждала никаких дам. Взор ее с неохотой переместился на широкоплечего мужчину, скачущего перед свитой с непокрытой головой, без щита и меча, верхом на огромном вороном скакуне. Позади Ройса мчался Арик, тоже без головного убора и без доспехов, что, по мнению Дженни, было своеобразной демонстрацией полного пренебрежения любой недостойной попыткой клана Мерриков посягнуть на их жизнь.

Дженни не могла видеть лица Ройса Уэстморленда на таком расстоянии, но, пока он поджидал, когда опустят подъемный мост, буквально ощущала его нетерпение.

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, он резко вскинул голову, скользнул взглядом по крыше замка, и Дженни, сама того не желая, вжалась в стену, чтобы скрыться из виду. Первое чувство, которое испытала она за эти пять дней, – страх, с отвращением поняла Дженни, распрямила плечи, повернулась и ушла в замок.

Двумя часами позже Дженни гляделась в зеркало. Блаженная бесчувственность, покинувшая ее у парапета, полностью испарилась, оставив взамен массу бурных переживаний, но лицо в зеркале являло собой бледную, безжизненную маску.

– Все будет совсем не так жутко, как ты думаешь, Дженни, – от всего сердца пыталась утешить ее Бренна, помогавшая двум служанкам расправлять шлейф невесты. – Не пройдет и часа, как все будет кончено.

– Хорошо бы, сам брак оказался таким же скоропалительным, как свадьба, – проговорила несчастная Дженни.

– Сэр Стефан внизу, в зале. Я сама его видела. Он не допустит, чтобы герцог чем-нибудь оскорбил тебя здесь. Это отважный и благородный рыцарь.

Дженни оглянулась, позабыв про гребень в руке, разглядывая сестру с усталой удивленной улыбкой.

– Бренна, мы ведем речь о том самом благородном рыцаре, что нас похитил?

– Ну, – защищаясь, напомнила Бренна, – в отличие от своего порочного брата он не пытался заключать со мной никаких бесчестных сделок!

– И правда, – согласилась Дженни, на миг совершенно отвлекшись от своих горестей. – И все же сегодня я бы не стала рассчитывать на его благородство. Почти не сомневаюсь, что при личной встрече ему захочется свернуть тебе шею, поскольку теперь он знает, как ты его провела.

– Но он совсем так не думает! – вспыхнула Бренна. – Он сказал мне, что я совершила очень отважный и смелый поступок. – И убитым тоном добавила: – А уж потом заявил, что мог бы свернуть мне за это шею. Кроме того, я не его провела, а его гнусного брата!

– Ты уже разговаривала с сэром Стефаном? – обомлев, спросила Дженни. Бренна ни разу не проявила ни малейшего интереса к кому-либо из юных ухажеров, преследовавших ее на протяжении трех минувших лет, а теперь явно тайком встречается с последним в мире мужчиной, которого отец разрешил бы ей взять в мужья.

– Мне удалось перекинуться с ним парой слов в зале, когда я ходила спросить кое о чем Уильяма, – призналась Бренна, жаркий румянец густо залил ей щеки, и она вдруг преисполнилась величайшей заботой о рукаве своего красного бархатного платья, который срочно требовалось разгладить. – Дженни, – тихонько проговорила она, склонив голову, – теперь, когда между нашими странами будет мир, думаю, я смогу частенько посылать тебе весточки. И если вложу словечко для сэра Стефана, ты позаботишься, чтобы он его получил?

Дженни показалось, что мир перевернулся.

– Если ты в самом деле уверена, что тебе этого хочется, позабочусь. И, – продолжала она, сдерживая смех, отчасти истерический, отчасти встревоженный безнадежной привязанностью сестры, – надо ли мне позаботиться также, чтобы сэр Стефан вкладывал свои словечки в мои весточки?

– Сэр Стефан, – ответила Бренна, поднимая на Дженни улыбающиеся глаза, – именно это и предложил.

– Я… – начала было Дженни, но смолкла, ибо дверь ее комнаты распахнулась, в покои шмыгнула крошечная старушка и замерла как вкопанная.

Наряженная в вышедшие из моды, но очаровательные одежды из сизо-серого атласа, отороченные кроликом, в старомодном тонком белом платье, полностью спеленавшем шею и часть подбородка, и серебристой, свисающей с плеч вуали, тетушка Элинор озадаченно переводила взгляд с одной девушки на другую.

– Я знаю, ты – крошка Бренна, – объявила она, кивая на Бренну и оборачиваясь к Дженни, – но возможно ли, чтобы столь прекрасное создание оказалось моей маленькой дурнушечкой Дженни?

Она восторженно глазела на невесту, стоявшую перед ней в платье из светлого бархата и атласа с низко вырезанным квадратом лифом, с высокой грудью, широкими длинными рукавами, густо усеянными от локтей до запястий жемчугами, сверкающими рубинами и алмазами. Великолепная атласная пелерина, отделанная бархатом, тоже с жемчужной каймой, была пристегнута к плечам Дженни парой чудесных золотых брошей с жемчугом, рубинами и алмазами. Волосы ниспадали на плечи и спину, сияя не хуже золота и рубинов.

– Кремовый бархат, – заметила тетушка Элинор, улыбаясь и широко простирая руки. – Весьма непрактично, моя дорогая, но до чего же красиво! Почти так же красиво, как…

Дженни кинулась в ее объятия:

– О тетушка Элинор! Как я счастлива вас видеть! Я боялась, что вы не приедете…

Бренна выглянула на стук в дверь, обернулась на Дженни, и слова ее враз оборвали радостные излияния сестры:

– Дженни, папа хочет, чтоб ты сейчас же сошла вниз. Бумаги приготовлены к подписанию.

Ужас, почти смертельный, объял Дженни, болезненно скрутив внутренности, согнав краски с лица. Тетушка Элинор просунула ей под локоть руку и, откровенно пытаясь отвлечь от мыслей о предстоящем, мягко потянула к двери, неустанно щебеча и описывая ожидающую их внизу картину.

– Ты глазам своим не поверишь, зал просто битком набит, – тараторила она в ложной уверенности, что вид толпы развеет страх Дженни перед встречей с будущим супругом. – Папа твой выставил сотню вооруженных людей в одном конце зала, а он – легкий оттенок высокомерия пояснил, что «он» – это Черный Волк, – чуть ли не столько же своих рыцарей прямо напротив, лицом к лицу с вашими.

Дженни деревянной походкой шагала по длинному коридору, считая каждый свой медленный шаг последним в жизни.

– Похоже, – натужно проговорила она, – готовятся к битве, а не к свадьбе.

– Ну да, только это не так. Не совсем так. Там, внизу, дворян больше, чем рыцарей. Король Джеймс, должно быть, половину двора отправил присутствовать на церемонии, и вожди соседних кланов тоже тут.

Дженни сделала еще один скованный шаг по протяженному темному коридору.

– Я видела, как они прибывали нынче утром.

– Да… Ну и король Генрих, наверно, пожелал, чтобы это стало поводом для особого торжества, ибо сюда явились английские дворяне всех сортов, а некоторые привезли с собой и жен. Чрезвычайно поразительное зрелище – шотландцы и англичане, в атласе и бархате, собравшиеся вместе…

Дженни повернула и принялась преодолевать короткие крутые пролеты лестницы, витками каменных ступеней сбегающей в зал.

– Там, внизу, очень тихо… – заметила она дрожащим голосом, стараясь уловить приглушенные звуки мужских голосов, преисполненных вымученного веселья, нервные смешки женщин… и ничего более. – Чем они все заняты?

– Ну либо обмениваются ледяными взглядами, – весело отвечала тетушка Элинор, – либо прикидываются, что не замечают присутствия в зале второй половины.

Дженни совершила последний поворот почти в самом низу лестницы. Помедлила, собираясь с силами, прикусила трясущуюся губу, потом вызывающе тряхнула головой, высоко вздернула подбородок и шагнула вперед.

Зловещая тишина медленно опускалась на зал при появлении Дженнифер, а представшая ее взору картина сулила мрачные предзнаменования не менее красноречиво, чем молчание. Факелы ярко пылали в гнездах, вделанных в каменные стены, бросая отсветы на застывших, недружелюбных зрителей. Под факелами недвижно высились вооруженные мужчины; леди и лорды стояли бок о бок – англичане в одном конце зала, шотландцы – в другом, точно так, как рассказывала тетушка Элинор.

Но не гости были причиной непроизвольной дрожи в коленках Дженни, а высокая мощная фигура, одиноко громоздящаяся в центре зала и созерцающая ее твердым сверкающим взором. Дьявольским призраком она вырисовывалась перед ней, в плаще винного цвета с черными полосами, пылая такой страшной яростью, что даже соотечественники старались держаться подальше.

Отец Дженни вышел, чтобы предложить Дженнифер руку, в сопровождении стражей по бокам, но Волк стоял один. Всемогущий и полный презрения к заклятым врагам, он открыто пренебрегал необходимостью защищаться от них. Отец продел руку Дженни себе под локоть, повел вперед, и широкая полоса, отделяющая в зале шотландцев от англичан, стала еще больше по мере их приближения. Справа от Дженни стояли шотландцы, обратив к ней суровые, гордые лица, выражавшие гнев и сочувствие, слева – надменные англичане, смотревшие на нее с холодной враждебностью. А впереди преграждала путь грозная фигура ее будущего супруга с чуть выдвинутой ногой, со скрещенными на груди руками; он разглядывал ее, словно она была неким мерзким созданием, ползущим по полу.

Не в силах выдержать этот взгляд, Дженни вперила глаза в точку, находящуюся над его левым плечом, в смятении гадая, отступит ли он в сторону, дав им пройти. Сердце ее колотилось о грудную клетку, как осадный таран, она вцепилась в руку отца, но дьявол отказывался пошевелиться, нарочно заставив их с отцом обойти его. Дженни почти в истерике сообразила, что это лишь первый акт презрения и унижения, которым он будет публично и наедине подвергать ее всю оставшуюся жизнь.

К счастью, особо раздумывать по этому поводу не оставалось времени, ибо другое кошмарное событие уже поджидало ее – подписание расстеленного на столе брачного контракта. У стола стояли двое мужчин, один из них был эмиссаром двора короля Иакова, другой – посланником двора короля Генриха; оба присутствовали на церемонии в качестве свидетелей.

Подойдя к столу, отец Дженни остановился и выпустил ее холодную, липкую ладонь, лишив своего успокаивающего пожатия.

– Варвар, – отчетливо проговорил он так, чтобы все слышали, – уже подписал.

Враждебность в зале выросла до угрожающе ощутимых масштабов при этих словах, распоровших воздух словно миллионы кинжалов, метнувшихся от шотландцев к англичанам и обратно. Застыв в немом упорстве, Дженни смотрела на длинный свиток, заключающий в себе все статьи, составляющие ее приданое, и необратимо, навечно приговаривающий ее к жизни жены и рабыни мужчины, которого она ненавидела и который ненавидел ее. В конце свитка герцог Клеймор нацарапал твердой рукой свою подпись – подпись ее захватчика, а теперь и тюремщика.

На столе рядом с бумагой лежало перо, стояла чернильница, и хотя Дженни заставила себя прикоснуться к перу, трясущиеся пальцы отказывались повиноваться. Эмиссар короля Иакова шагнул вперед. Дженни подняла на него беспомощный, сердитый, несчастный взгляд.

– Миледи, – проговорил он с сочувственной вежливостью и явным намерением показать англичанам, присутствующим в зале, что леди Дженнифер пользуется уважением самого короля Иакова, – государь наш, король Иаков Шотландский, поручил мне передать вам его поздравления и заверить, что вся Шотландия перед вами в долгу за жертву, которую вы приносите ради нашего возлюбленного отечества. Вы – гордость великого клана Мерриков, равно как и всей Шотландии.

Дженни заинтересовалась, нарочно ли он подчеркнул слово «жертва», а эмиссар взял перо и многозначительно протянул ей.

Словно со стороны она видела, как рука ее медленно поднялась, подхватила перо, подписала ненавистный документ, от которого Дженни, выпрямившись, все никак не могла отвести глаз. Точно приросшая к месту, она смотрела на свое имя, выведенное искусным почерком, в котором матушка Амброз заставляла ее практиковаться и совершенствоваться. Аббатство! Она вдруг не смогла, отказалась поверить, что Господь действительно допустил, чтобы это все с ней случилось. В самом деле, ведь за долгие годы, проведенные в Белкиркском аббатстве, Бог не мог не заметить ее благочестия, и послушания, и набожности… ну пусть попыток стать благочестивой, послушной и набожной. «Боже, пожалуйста, – обезумев, твердила она снова и снова, – не допускай этого…»

– Леди и джентльмены, – разнесся по залу, эхом отражаясь от каменных стен, решительный голос Стефана Уэстморленда, – тост в честь герцога Клеймора и новобрачной.

«Новобрачной…» – отозвалось в кружащейся голове Дженни и оторвало ее от воспоминаний о нескольких прошедших неделях. Она оглянулась в изумленном испуге, не зная, сколько длилось ее забытье – секунды или минуты, – и вновь принялась молиться.

«Пожалуйста, Боже, не допускай этого…» – прокричала она в душе в последний раз, но было уже слишком поздно. Широко распахнутые глаза ее обратились на огромные дубовые двери, которые открывались в зал, чтобы впустить ожидаемого всеми священника.

– Брат Бенедикт… – громко объявил отец Дженни, стоя в дверях.

Дженни перестала дышать.

– …прислал сообщить, что он нездоров…

У Дженни заколотилось сердце.

– …и бракосочетание невозможно свершить до завтра.

«Благодарю Тебя, Боже!»

Дженни попробовала отойти от стола, но зал вдруг завертелся, и она не смогла сдвинуться с места, с ужасом догадываясь, что сейчас упадет в обморок. Ближе всех к ней стоял Ройс Уэстморленд.

И тут тетушка Элинор тревожно вскрикнула, заметив состояние Дженни, и метнулась вперед, бесцеремонно расталкивая локтями неподвижно толпившихся вокруг нее членов клана. Через мгновение Дженни почувствовала себя в крепких объятиях, к лицу ее прижалась морщинистая щека, до боли знакомый голос забормотал в ухо:

– Твоя тетушка Элинор рядом с тобой, я сейчас отведу тебя наверх.

Слова дико мешались в ее мозгу, а потом вдруг все стало по местам. Радость и облегчение охватили Дженни, и она услышала, как отец обращается к собравшейся в зале компании.

– Отсрочка всего на день, – прогремел он, стоя спиной к англичанам. – Брат Бенедикт слегка приболел, но по доброте своей обещал встать с постели и прибыть сюда завтра для совершения обряда независимо от самочувствия.

Дженни повернулась, чтобы выйти с теткой из зала, и украдкой бросила быстрый взгляд на своего нареченного, гадая, как он отнесется к задержке. Но похоже, что Черный Волк и не знает о ее существовании. Прищурившись, он следил за ее отцом, и хотя лицо его оставалось непроницаемым, как у сфинкса, взгляд был холоден и задумчив. На дворе внезапно разразилась гроза, собиравшаяся целый день, расколов небо вспышкой молнии, за которой последовал первый зловещий и грубый раскат грома.

– Однако, – продолжал отец, оборачиваясь и адресуясь уже ко всему залу, но не глядя на сгрудившихся справа от него англичан, – намеченные на сегодня празднества состоятся. Как я понял со слов посланника короля Генриха, многие желали бы вернуться в Англию уже завтрашним утром, но, боюсь, придется лишний день задержаться, ибо наши дороги в ненастье непригодны для путешествующих англичан.

В зале поднялся ропот, а Дженни, не обращая внимания на устремленные на нее взгляды, прошествовала с теткой через толпу к лестнице, ведущей через два этажа к ее спальне. К нормальной жизни и утешению. К временной передышке.

Когда за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, Дженни бросилась на грудь к тетушке Элинор и, не стыдясь, с облегчением зарыдала.

– Ну-ну, киска, – сказала, похлопывая Дженни по спине маленькой ладошкой, старая тетка ее матери и продолжала энергичным, отчетливым, решительным, столь свойственным ей тоном: – Нисколько не сомневаюсь, что ты совсем пала духом без меня и уж решила, будто я и не собираюсь явиться и побыть с тобой рядом. Правда?

Глотая слезы, Дженни чуть отстранилась в крепких объятиях тетушки и тупо кивнула. С тех пор как отец предложил, чтобы тетушка Элинор сопровождала Дженни в Англию, это было единственным радостным событием в преддверии мрачного будущего.

Обхватив руками залитое слезами личико Дженни, тетушка Элинор тараторила твердо и весело:

– Но вот я здесь и поутру беседовала с твоим отцом. Я здесь и отныне буду с тобой каждый день. Ну не чудесно ли? Мы очень мило проведем вместе время. Пусть даже тебе придется выйти замуж за этого англичанина и поселиться с таким чудовищем, мы вообще его позабудем и будем жить, как жили до того, как отец твой отправил меня во вдовий дом в Гленкарин. Я его не виню, поскольку чересчур много болтала, только, боюсь, теперь стала еще болтливей, потому что слишком долго была лишена общества любимых и близких, с кем можно было бы поговорить.

Дженни глядела на тетку, слегка утомившись от длинных, без передышки речей, улыбнулась и заключила маленькую леди в тесные объятия.

Сидя за установленным на помосте длинным столом, забыв о трех сотнях закусывающих и выпивающих вокруг, Дженни неотрывно смотрела прямо через зал. Рядом с ней, почти касаясь локтем, сидел мужчина, с которым брачный контракт навсегда свяжет ее после назначенного на завтра официального свадебного обряда. За последние два часа, что она вынуждена была просидеть подле него, Дженни лишь трижды почувствовала мельком брошенный на нее ледяной взгляд; казалось, Ройс даже видеть ее не желает и только и ждет, когда она окажется в его лапах, чтобы превратить ее жизнь в ад.

Будущие словесные перепалки и рукоприкладство маячили у нее перед глазами, ибо даже у шотландских мужей было в обычае поколачивать жену, если она, по их мнению, не отличалась покладистостью или расторопностью. Зная это, зная нрав и репутацию рассерженного, холодного мужчины, сидевшего рядом, Дженни была уверена, что жизнь ее станет сплошным несчастьем. Комок в горле, душивший ее целый день, сейчас почти не давал вздохнуть, и она совершала усиленные попытки подумать о приятном, что найдется в жизни, на которую обречена. Тетушка Элинор будет рядом, напоминала она себе. А когда-нибудь – скоро, учитывая похотливую натуру мужа, – появятся дети, которых она будет любить и о которых надо будет заботиться. Она на мгновение зажмурилась, испустила болезненный вздох, чувствуя, как напряжение чуть-чуть ослабло. Стоит подумать о возможности иметь и нянчить ребенка. И она решила уцепиться за эту мысль.

Ройс потянулся за кубком вина, она исподтишка взглянула на него и с ожесточением заметила, что он наблюдает за особенно миленькой акробаткой, балансирующей на руках, опираясь на острые лезвия мечей, в юбчонке, подвязанной, чтобы не падала на голову, под коленями, позволяя выставить на всеобщее обозрение полные ножки в чулках от колена до щиколотки. В другом конце зала шуты в остроконечных колпаках с бубенцами скакали перед столом, протянувшимся во всю длину зала. С помощью праздничного представления и обильного угощения отец ее на свой лад демонстрировал ненавистным англичанам, что Меррики обладают и гордостью, и богатством.

Раздраженная явным восхищением Ройса акробаткой с красивыми ножками, Дженни тоже взяла кубок с вином, притворившись, что пьет, а не смотрит в злобные и презрительные глаза англичан, весь вечер насмешливо устремленные на нее. Основываясь на некоторых подслушанных замечаниях, она поняла, что ее обсуждали и нашли совершенно неудовлетворительной.

– Посмотрите на эти волосы, – прохихикала одна женщина. – Я думала, только лошадиные гривы бывают такого цвета.

– Поглядите на эту высокомерную физиономию, – предложил один мужчина, когда Дженни с высоко поднятой головой проходила мимо. – Ройс не потерпит подобной самонадеянности. Он из нее это выбьет, как только привезет в Клеймор.

Отведя глаза от шутов, Дженни взглянула на отца, сидевшего от нее по левую руку. Она преисполнилась гордости, изучая его аристократическое бородатое лицо. Он держится с таким достоинством… с таким благородством. По правде сказать, наблюдая, как он творит суд в большом зале, выслушивает споры, которые время от времени вспыхивали между его людьми, она не могла отделаться от мысли, что Господь должен выглядеть точно так же, восседая на своем небесном престоле и судя каждую предстающую перед Ним душу.

Однако сегодня отец, кажется, пребывал в весьма необычном расположении духа, особенно если учесть подобные обстоятельства. Весь вечер, беседуя и выпивая с вождями различных кланов, он казался озабоченным и раздраженным и все же… странным образом… радостным. Чем-то довольным. Почувствовав на себе взгляд Дженнифер, лорд Меррик обернулся, глядя в бледное личико сочувствующими голубыми глазами. Склонившись так близко, что борода коснулась ее щеки, он проговорил достаточно громко, но чтобы никто не слышал:

– Не сердись, дитя мое. – И добавил: – Поверь всем сердцем, все будет хорошо.

Утверждение это звучало столь нелепо, что Дженни не знала, смеяться ей или плакать. Видя смятение в широко распахнутых синих глазах, он протянул руку, накрыл стиснутый кулачок Дженни, вцепившийся в край стола с такой силой, точно от этого зависело спасение ее жизни. Большая теплая ладонь ободряюще легла на кулачок, и Дженни выдавила неуверенную улыбку.

– Поверь мне, – настаивал он, – завтра все будет хорошо.

Дженни ощутила на душе невыносимую тяжесть. Завтра будет поздно. Завтра она будет навечно повенчана с мужчиной, рядом с которым чувствовала себя маленькой и ничтожной. Она быстро, встревоженно взглянула на нареченного, с опозданием спохватившись, не умудрился ли он каким-то манером подслушать торопливый обмен репликами с отцом. Но он был полностью поглощен другим. Отвлекшись от ленивого наблюдения за акробаткой, Ройс смотрел прямо перед собой.

Заинтересовавшись, Дженни украдкой проследила за его взглядом и наткнулась на Арика, только что вошедшего в зал. На глазах у нее белокурый бородатый гигант медленно кивнул Ройсу раз, потом другой. Краешком глаза она заметила, как челюсти Ройса отвердели, он почти незаметно наклонил голову, после чего спокойно и целенаправленно вновь переключил внимание на акробатку. Арик небрежно направился к Стефану, с нарочитым интересом разглядывавшему волынщиков.

Дженни догадалась, что произошел молчаливый обмен сообщениями, и немало обеспокоилась, тем более что в голове ее еще звучали слова отца. Она поняла: что-то происходит, но не понимала, что именно. Затевалась какая-то смертельная игра, и она гадала, не окажется ли ее будущее в прямой зависимости от исхода.

Не в силах более выносить шум и волнение, Дженни решила искать отдохновения в своей спальне, где можно было бы смаковать вспыхнувшую ничтожную надежду.

– Папа, – быстро сказала она, оборачиваясь к нему, – прошу вашего разрешения удалиться. Мне хочется побыть в покое.

– Разумеется, моя дорогая, – без промедления ответил он. – В недолгой жизни своей ты почти не знала покоя и нуждаешься именно в нем, правда?

Дженни долю секунды поколебалась, догадываясь, что в словах его скрыт некий двойной смысл, но, не в силах понять, кивнула и начала подниматься.

Как только она шевельнулась, Ройс тотчас же дернулся в ее сторону, хотя Дженни могла бы поклясться, что он и вправду весь вечер не замечал ее присутствия.

– Удаляетесь? – спросил он, дерзко вглядываясь в вырез лифа. Она застыла от невыразимого гнева в его взгляде, когда глаза их наконец встретились. – Должен ли я сопровождать вас в спальню?

Она заставила тело свое выпрямиться и встала в полный рост, доставив себе мимолетное удовольствие посмотреть на него сверху вниз, и отрезала:

– Нет, конечно! Меня проводит моя тетка.

– Что за ужасный вечер! – выпалила тетушка Элинор в тот самый момент, как они вошли в комнату Дженни. – Да эти англичане так на тебя таращились, что мне не терпелось отдать приказ выставить их из зала, и, клянусь, я чуть не сделала это. Лорд Гастингс, англичанин из пресловутых придворных Генриха, за едой все шептался с приятелем слева и не обращал на меня никакого внимания, что с его стороны было больше чем грубостью, хоть я и не пожелала бы с ним разговаривать. И, дорогая, не хочется причинять тебе лишнего огорчения, но твой муж мне совсем не понравился.

Дженни, позабывшая привычку тетки трещать как сорока, усмехнулась с любовью над недовольством шотландской леди, но мысли ее были заняты другим.

– Папа был в странном настроении за ужином.

– По-моему, всегда.

– Что всегда?

– Он всегда в странном настроении.

Дженни подавила усталый истерический смешок и отказалась от дальнейших попыток обсуждать прошедший вечер. Поднявшись, она повернулась, чтобы тетушка помогла расстегнуть платье.

– Твой отец собирается отослать меня назад, в Гленкарин, – сообщила тетушка Элинор.

Дженни крутнула головой и уставилась на нее:

– Откуда вы знаете?

– Он сам сказал.

Совершенно сбитая с толку, Дженни повернулась и крепко взяла тетку за плечи:

– Тетушка Элинор, повторите мне точно, что папа сказал!

– Нынче, когда я приехала позже, чем ждали, – отвечала она, опустив узенькие плечики, – так и знала, что найду его раздосадованным, причем в высшей степени несправедливо – я ведь не виновата в проливных дождях на западе. Как тебе известно, в это время года…

– Тетушка Элинор, – проговорила Дженни грозным предупреждающим тоном, – что сказал папа?

– Прости меня, детка. Я так долго жила без человеческой компании, накопила столько тем для разговоров, не имея, с кем побеседовать, что, признаюсь, не в силах остановиться. На окно моей спальни в Гленкарине частенько садились два голубя, и мы болтали втроем, хотя, разумеется, голуби мало что могут сказать…

В этот ужаснейший момент своей жизни Дженни затряслась от неудержимого хохота, обняла удивленную крошечную женщину, а смех рвался из груди, и на глазах от изнеможения и страха выступили слезы.

– Бедная детка, – посочувствовала тетушка Элинор, похлопывая Дженни по спине. – Ты в таком беспокойстве, а тут еще я. Ну так вот, – продолжала она, помолчав и подумав, – нынче вечером за ужином твой папа сказал, чтобы я и не думала сопровождать тебя, но могу оставаться до конца бракосочетания, если пожелаю. – Руки ее, обнимавшие Дженни, упали, она удрученно плюхнулась на кровать со страдальческим выражением на старом милом лице. – Я бы на все пошла, чтобы не возвращаться назад, в Гленкарин. Понимаешь, там так одиноко.

Дженни, кивая, опустила ладонь на пепельно-белые волосы, нежно погладила сияющую корону, вспоминая прошлые времена, когда тетушка с суетливой деловитостью вела свое собственное огромное хозяйство. Очень уж несправедливо, что насильственное уединение вместе с пронесшимися годами так изменили отважную женщину.

– Завтра я буду просить его переменить решение, – сказала она усталым голосом. Долгий мучительный день притупил ее чувства, утомление подкатывалось тяжелым сокрушительным потоком. – Когда он поймет, как мне хочется видеть вас рядом, – со вздохом сказала она, вдруг страстно желая удобно улечься в свою кровать, – непременно смягчится.

Глава 16

Почти на каждом шагу от большого зала до кухонь на полу лежали спящие гости и измученные слуги, свалившиеся там, где сумели найти местечко на жестких камнях. По замку, вздымаясь и опадая, прокатывались бурные волны нестройного храпа.

Непривычная к подобным звукам, будоражащим темную безлунную ночь, Дженни заворочалась, оторвала щеку от подушки и открыла глаза, обеспокоенная в сонном оцепенении каким-то незнакомым шумом или движением в комнате.

Сердце заколотилось в недоуменном испуге, она заморгала, пытаясь сдержать его дикое биение и вглядеться в чернильную тьму спальни. На низеньком тюфячке рядом с узкой кроватью перевернулась тетушка. «Тетушка Элинор», – с облегчением подумала Дженни; конечно, ее разбудило ворочание тетушки Элинор. Бедняжка так часто страдала от ломоты в суставах, что предпочитала жесткие тюфячки мягкой постели, и даже тогда ерзала и вертелась, устраиваясь поудобнее. Сердце вернулось к нормальному ритму, Дженни легла на спину, вздрогнула под внезапно пронесшимся ледяным сквозняком…

Из груди вырвался вопль, и в тот же миг большая ладонь зажала ей рот, приглушив крик. Парализованная ужасом, она уставилась в темное лицо всего в нескольких дюймах от своего собственного, а Ройс Уэстморленд прошипел:

– Закричите, и я вас оглоушу. – Он помолчал, ожидая, пока к ней вернется рассудок, и бросил: – Вы меня поняли?

Дженни поколебалась, перевела дыхание, потом резко кивнула.

– В таком случае… – начал он, чуть-чуть ослабляя хватку, и она моментально вонзила зубы в мясистую ладонь, мотнулась влево, пытаясь подскочить к окну и крикнуть стражу, расставленную внизу во дворе. Он сгреб ее, прежде чем она успела сбросить ноги с кровати, швырнул на спину, заткнув укушенной рукой рот и нос так, что она не могла вздохнуть. – Во второй раз вы пускаете мне кровь, – процедил Ройс сквозь зубы, сверкая глазами от злости. – И он будет последним.

«Он меня сейчас задушит!» – отчаянно подумала Дженни, изо всех сил замотав головой, глаза ее вылезли из орбит, она задыхалась.

– Так-то лучше, – ухмыльнулся он. – Разумней учиться бояться меня. Теперь слушайте очень внимательно, графиня, – продолжал он, не обращая внимания на ее бешеное сопротивление. – Так или иначе, я собираюсь спустить вас вот в это окошко. Если вы причините мне хоть малейшую неприятность, мигом окажетесь в бесчувственном состоянии, что сильно убавит шансы приземлиться живой, поскольку тогда вы держаться не сможете.

Он ослабил нажим ровно настолько, чтобы она набрала воздуха в легкие, но даже сделав несколько судорожных глубоких вдохов, Дженни не могла унять дрожь.

– В окошко? – пробормотала она сдавленным голосом. – Вы с ума сошли? Тут до рва больше восьмидесяти футов.

Проигнорировав замечание, он выпалил из самого смертоносного орудия, бросив угрозу, наверняка гарантирующую отказ от сопротивления:

– Арик держит вашу сестру под стражей и не выпустит, пока я не дам сигнал. Если какой-либо ваш поступок помешает мне этот сигнал дать, не хочу даже думать, что он с ней сделает.

Остававшиеся еще у Дженни силенки мгновенно испарились. Происходящее напоминало оживший кошмар, от которого невозможно очнуться. Завтра она все равно будет обвенчана с дьяволом, и что значит одна ночь по сравнению с предстоящими годами смятения и несчастья!

– Уберите руку, – слабо проговорила она. – Я не закричу. Вы можете верить…

Последнее было ошибкой; она поняла это в тот же миг, как слова сорвались с губ, увидев, что лицо его окаменело от гневного презрения.

– Вставайте! – рявкнул он, сдергивая ее с кровати. Пошарив в темноте, наткнулся на бархатный свадебный наряд, разложенный на сундуке у изножья кровати, и сунул ей.

Прижав платье к груди, Дженни попросила дрожащим голоском:

– Отвернитесь!

– Может, еще и кинжал вам вручить? – холодно усмехнулся он и, не дав ей ответить, велел: – Одевайтесь!

Она надела платье, башмаки, темно-синий плащ, он тут же рванул ее к себе, и Дженни еще не успела сообразить, что он собирается сделать, как рот ее был замотан черной тряпкой. Управившись, Ройс повернул ее и подпихнул к окну.

Она в страхе, словно в лицо собственной смерти, смотрела на высокую гладкую стену, уходящую отвесно вниз в глубокий черный ров, яростно затрясла головой, но Ройс, толкая ее, выудил из окна крепкую веревку и туго обвязал вокруг пояса Дженни.

– Держитесь за веревку руками, – безжалостно распорядился он, обвязываясь другим концом, – и отталкивайтесь от стены ногами. – Без колебаний поднял ее и поставил на подоконник.

Видя, что она с полными ужаса, вытаращенными глазами бессознательно вцепилась в оконную раму с обеих сторон, он коротко приказал:

– Вниз не смотрите. Веревка крепкая, я спускал грузы потяжелей вас.

Стон вырвался из груди Дженни, но он обхватил ее за талию и неумолимо пихнул вперед.

– Возьмитесь за веревку! – бросил он. Дженни повиновалась, и он оторвал ее от подоконника, держа на весу, бездыханную от страха, над поблескивающей далеко внизу темной водой.

– Отталкивайтесь от стены ногами, – резко повторил Ройс.

Дженнифер была уже за окном, беспомощно кружилась, раскачивалась как лист на ветру, судорожно отталкиваясь от стены ногами, и наконец смогла обрести равновесие.

Упираясь ступнями в неровные грубые камни, выставив над подоконником только голову и плечи, она неотрывно смотрела на него, прерывисто и испуганно дыша.

И в этот самый невероятный и наименее желательный миг Дженни, висящей в восьмидесяти футах над глубоким рвом, отделяемой от верной гибели лишь парой сильных рук да крепкой веревкой, выпала редкостная возможность увидеть беспредельное и откровенное потрясение на физиономии Черного Волка, ибо из-за ее кровати, вся в белом как привидение, поднялась тетушка Элинор и величественно спросила:

– Что это вы там делаете, как по-вашему?

Ройс вздрогнул, на лице появилось почти комическое выражение недоверия, пока он осознавал безвыходность своего положения, не в силах ни дотянуться до кинжала, чтобы пригрозить ей, ни броситься в тот конец комнаты, чтобы заставить ее замолчать.

В любое другое время Дженни доставила бы неимоверное наслаждение его полная растерянность, но не сейчас, когда он буквально держал в руках ее жизнь. Она в последний раз увидела его профиль, устремленный к тетушке Элинор, а потом веревка начала раскручиваться, Дженни стала толчками спускаться по бесконечной стене, и ей оставалось только висеть, и молиться, и гадать, что, во имя Господа Всеблагого, происходит в спальне и почему тетушка Элинор вообще обнаружила свое присутствие, не говоря уж о выбранном ею для этого моменте.

Ройс гадал о том же самом, глядя во тьме на старую женщину, которая по неким собственным непостижимым соображениям сознательно выжидала, чтобы возникнуть при столь пикантных обстоятельствах. Он взглянул на веревку, впившуюся в запястья, машинально проверив ее натяжение, затем наконец ответил на заданный ему вопрос:

– Я похищаю вашу племянницу.

– Именно так я и думала.

Ройс вгляделся попристальнее, не уверенный, дурочка тетка Дженни или хитрюга.

– И что вы собираетесь предпринять по этому поводу?

– Я могла бы открыть дверь, которая находится передо мной, и позвать на помощь, – отвечала она, – но, раз Бренна в плену, пожалуй, предпочту этого не предпринимать.

– Правильно, – неуверенно согласился Ройс. – Лучше не надо.

На нескончаемо долгий миг взгляды их скрестились, пока они оценивали друг друга, после чего она продолжала:

– Разумеется, вы могли и соврать, мне знать не дано.

– Мог, – осторожно подтвердил Ройс.

– А с другой стороны, могли и не соврать. Как вам удалось влезть по стене?

– А вы как думаете? – вопросом на вопрос ответил Ройс, переводя взгляд на веревку и выгадывая время. Плечи его напряглись, он прижался к стене и продолжал мало-помалу спускать веревку, перебирая руками.

– Вероятно, кто-то из ваших людей поднялся сюда во время ужина под предлогом, что ему требуется гардеробная, поскольку вокруг той, что в зале, стояла толпа. Потом проскользнул в эту комнату, привязал веревку вон к тому сундуку под окном, а другой конец выбросил наружу.

Ройс подтвердил совершенную справедливость догадки легким насмешливым кивком. Следующие ее речи вновь заставили его тряхнуть головой, только на сей раз в тревоге.

– По дальнейшему размышлению я в конце концов не считаю, что вы захватили в плен Бренну.

Ройсу, сознательно введшему в заблуждение Дженни, заставив ее в это поверить, теперь срочно надо было принудить старушку умолкнуть.

– Почему не считаете? – спросил он, выигрывая драгоценное время и продолжая спускать веревку.

– Во-первых, мой племянник поставил стражу в зале у подножия лестницы, когда я уходила с празднества, – несомненно, с целью предупредить нечто подобное. Поэтому, чтобы схватить Бренну, вам пришлось бы уже взобраться по этой стене нынче вечером, что было бы бесполезной тратой сил, ибо Бренна нужна вам лишь для того, чтобы Дженнифер покорно последовала за вами.

Это заключение было столь разумным и верным, что мнение Ройса о старой женщине сильно пошатнулось.

– С другой стороны, – медленно и спокойно проговорил он, пристально наблюдая за ней и пытаясь угадать, на каком расстоянии от рва внизу находится Дженнифер, – вы не можете с уверенностью утверждать, будто я не весьма предусмотрительный человек.

– Это верно, – согласилась она.

Ройс испустил немой вздох облегчения, однако снова встревожился, услышав, как она добавляет:

– Но я не поверю, что вы схватили Бренну. И потому собираюсь предложить вам сделку.

Он нахмурился:

– Какого рода?

– В обмен на то, что я не позову сейчас стражу, вы спустите меня из этого же окошка и возьмете с собой.

Если б она предложила ему лечь с ней в постель, Ройс не испытал бы подобного изумления. Усилием воли взяв себя в руки, он прикинул вес худенького, хрупкого тела и риск привязать его к своему же концу веревки.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал он.

– В таком случае, – сказала она, поворачиваясь и протягивая руку к двери, – вы не оставляете мне выбора, молодой человек…

Проглотив проклятие по поводу своей временной беспомощности, Ройс продолжал травить веревку.

– Почему вам так хочется с нами бежать?

Доверительно сменив торжественный тон, она чуть ссутулила плечи.

– Потому, что племянник собирается завтра снова сослать меня в заключение, а я, по правде сказать, не могу даже думать об этом. Однако, – добавила она с хитрецой, – взять меня с собой исключительно в ваших же интересах.

– Почему?

– Потому что, – ответила тетушка Элинор, – племянница моя, как вам известно, способна доставить множество неприятностей, но она будет делать то, что скажу ей я.

Слабый проблеск заинтересованности мелькнул в глазах Ройса, думавшего о предстоящей длинной дороге и необходимости торопиться. От содействия Дженнифер зависел успех или провал его планов. Но когда он припомнил мятежный дух Дженнифер, упрямство и хитрость, то усомнился, что эта рыжеволосая чертовка смиренно послушается тетки. Даже сейчас он ощущал окровавленной ладонью ее зубы.

– Честно говоря, в это трудно поверить.

Женщина вскинула увенчанную белоснежной короной голову и взглянула на него:

– Таковы наши обычаи, англичанин. Поэтому ее отец послал за мной и собирался отправить меня завтра с ней.

Ройс вновь подсчитал преимущества, которые получит, взяв с собой старушку, сравнил с издержками, которые возникнут в связи с промедлением в пути по ее вине, и только вознамерился не брать, как следующие слова заставили его изменить это решение.

– Если вы оставите меня тут, – жалобно молвила она, – племянник обязательно убьет меня за то, что я позволила вам ее увезти. Его ненависть к вам превосходит любовь ко мне, даже если он вспомнит о бедняжке Дженнифер. Он никогда не поверит, что вы заставили молчать нас обеих. Он подумает, что это я припасла вам веревку.

Мысленно пожелав всем шотландским женщинам погибели, Ройс поколебался, нерешительно кивнул головой и буркнул:

– Одевайтесь.

С больно впившейся в ребра веревкой, с руками и ногами, саднящими от широких царапин там, где кожа соприкасалась с каменной стеной, Дженни задохнулась и посмотрела вниз. В мрачной темноте рва она различила две человеческие фигуры, стоящие, как ей показалось, неким сверхъестественным образом, прямо на поверхности воды. Решительно отбрасывая этот плод обезумевшего рассудка, она прищурилась и разглядела под их ногами плоскую балку. Через несколько быстротечных секунд огромные грубые руки поймали ее в воздухе, схватили за талию, равнодушно скользнув по груди, пока Арик отвязывал веревку и опускал ее на прогнувшиеся импровизированные мостки.

Заведя руки за голову, Дженни принялась разматывать душившую ее черную тряпку, но Арик перехватил и крепко связал запястья за спиной, потом не особенно вежливо пихнул Дженни к другому мужчине, стоявшему на мостках, и тот подхватил ее. Все еще трясясь от выпавшего на ее долю сурового испытания, она обнаружила, что смотрит в бесстрастное лицо Стефана Уэстморленда, который холодно отвернулся и уставился на окно высоко наверху.

Дженни с опаской присела на мостках, благодарная за этот ничтожный островок безопасности в мире, где для нее более ничего не имело смысла.

Через несколько минут молчание мужчин на мостках было прервано тихим изумленным свистом Стефана Уэстморленда.

– Что за черт… – выдохнул он, недоверчиво глядя на стену замка, по которой только что спустилась Дженни.

Она повернула голову в том же направлении, куда были устремлены их взоры, в слабой надежде увидеть, как Ройс Уэстморленд беспомощно плюхается в воду. Дженни безошибочно распознала мужскую фигуру, на плечо которой было взвалено нечто вроде мешка с мукой, привязанное к поясу.

Дженни едва не свалилась с ног от неожиданности, когда сообразила, что он тащит бедную тетушку Элинор, но балка задрожала, Арик резко оглянулся, и его острый взгляд приковал ее к месту. Затаив дыхание, Дженни ждала, наблюдая, как нескладная фигура со страшной медлительностью движется по веревке. И только когда Арик со Стефаном дотянулись и подхватили своего сообщника, помогая ему опуститься на доску, она перевела дыхание.

Ройс еще пытался освободиться от поклажи, а доска без всяких усилий оказалась на другой стороне. Дженни бросилось в глаза: в отличие от нее тетушка Элинор была без кляпа, а доска переместилась на другой берег при помощи веревок, которые тянул оттуда стоявший среди деревьев мужчина.

Две яркие огненные вспышки разрезали небо, окрасив его в синий цвет, и Дженни взглянула через плечо, моля, чтобы стражи замка обратили внимание на освещенные разъяренными небесами мостки. Немного подумав, она устало решила, что нет смысла молить об этом и незачем затыкать ей рот кляпом. Так или иначе, ей суждено покинуть Меррик с Ройсом Уэстморлендом. И когда страх стал ослабевать, она поняла, что предпочитает покинуть дом так, нежели уезжать, став его женой.

Глава 17

Гроза, два дня копившая силы, разразилась с мстительной злобой, почти непроглядной тьмой затянув небо после обычного часа восхода. Дождь хлестал по головам, заливал лица, чуть ли не пополам гнул высокие деревца, а компания все же упорно продвигалась вперед, при малейшей возможности укрываясь под листвой.

Сгорбившись, Ройс подставил дождю спину, злясь, что заодно укрывает от непогоды женщину, которая стала причиной всех несчастий, а теперь уютно спит у него на груди.

Солнце над головой было полностью скрыто черными тучами, и казалось, что они скачут на нескончаемой заре. Если б не ливень, давно добрались бы до намеченной Ройсом цели. Он лениво потрепал Зевса по лоснящейся шее, весьма довольный потомком Тора, несшим двойную ношу с той же легкостью, что и его отец. Легкое движение затянутой в перчатку руки вроде бы пробудило Дженни от дремоты, и она крепче прильнула к теплому телу Ройса. Когда-то, не так давно, такое же мимолетное прикосновение внушило бы ему желание теснее прижать ее к себе, но не теперь. Никогда больше. Когда ему понадобится ее тело, он им воспользуется, но никогда уже не проявит ни нежности, ни заботы. Он разрешит себе удовлетворять похоть с хитрой маленькой потаскушкой, и ничего больше. Никогда. Ее молодость, огромные синие глаза, трогательное вранье одурачили его однажды, но никогда больше не одурачат.

Словно внезапно сообразив, где она находится и что делает, Дженни заерзала в его руках, открыла глаза и стала оглядываться, пытаясь осознать происходящее:

– Где мы?

Она чуть охрипла после сна, выговаривая эту фразу, первую после спуска по стене замка, и Ройс вспомнил, что этот голос звучал точно так же, когда он разбудил ее, чтобы снова заняться любовью в бесконечную страстную ночь, проведенную вместе в Хардине.

Стиснув зубы, холодно перебирая воспоминания, он посмотрел на ее обращенное кверху лицо и заметил, что обычно написанное на нем высокомерие сменилось недоумением.

Он молчал, и она переспросила, слабо вздохнув:

– Куда мы едем?

– На запад через юго-запад, – неопределенно ответил он.

– Не совершу ли я ничего страшного, если поинтересуюсь конечной целью нашей поездки?

– Совершите, – процедил он сквозь зубы.

Последние признаки сна улетучились, и Дженни выпрямилась, полностью вспомнив все, что случилось ночью. Дождь ударил в лицо, как только она отстранилась от прикрывавшего ее тела, глаза скользнули по двум закутанным в плащи фигурам, которые, склонившись к лошадиным холкам, крадучись пробирались рядом с ними между деревьями. Слева ехал Стефан Уэстморленд, справа – Арик. Тетушка Элинор сидела в седле прямо как палка, глядя на Дженни с ободряющей улыбкой, и выражение ее лица откровенно свидетельствовало, что она счастлива находиться где угодно, лишь бы не во вдовьем доме. На мостках прошлой ночью она ухитрилась шепнуть, что обманом заставила герцога взять ее с собой, но, кроме этого, Дженни ничего не узнала. Собственно говоря, кляп у нее вытащили только после того, как она заснула.

– Где Бренна? – выдохнула она, словно осененная этой мыслью. – Вы отпустили ее?

Теперь, когда Дженни меньше всего ожидала вразумительного ответа, она его получила. Саркастическим тоном Ройс Уэстморленд сообщил:

– Я ее и не захватывал.

– Ах ублюдок! – яростно прошипела Дженни и захлебнулась в испуге и изумлении, ибо рука его обвила ее словно жалящая змея, резко сдавив грудную клетку.

– Чтобы я никогда, – проговорил он отчетливо и угрожающе, – не слышал от вас больше ни этого тона, ни этого слова!

Ройс собирался еще что-то сказать, но перед взором его появилось длинное каменное строение, угнездившееся сбоку на склоне стоящего впереди холма. Обернувшись к Стефану, он возвысил голос, чтобы было слышно сквозь утихающий дождь:

– Похоже, приехали.

Он пришпорил коня, послав его стелющимся по земле галопом. Компания из пятидесяти человек, скакавших по сторонам и позади, последовала примеру, и через минуту они летели вниз по неровной дороге под протестующие крики тетушки Элинор по поводу толчков, получаемых ею при каждом ударе копыт.

Ройс подъехал к строению – без сомнения, монастырскому – и спешился, оставив Дженни сидеть и смотреть ему в спину с рассерженным любопытством, желая узнать свою судьбу и подслушать слова, обращенные к Стефану.

– Арик будет здесь с нами. Выдели нам запасную лошадь.

– А как насчет леди Элинор? Вдруг она не выдержит переезда?

– Не выдержит, найдешь какой-нибудь дом и оставишь ее там.

– Ройс, – озабоченно хмурясь, сказал Стефан, – не присовокупляй новых глупостей вдобавок к уже совершенным. Люди Меррика наверняка уже близко.

– Он потратит большую часть дня, пытаясь убедить Гастингса и Дугала, что не повинен в заговоре, потом, потеряв наш след, начнет гадать, куда мы направились. Это займет у него много времени. Скачи в Клеймор и убедись, что все готово к возможному нападению.

Неохотно кивнув, Стефан развернул коня и умчался.

– Заговор? – горячо поинтересовалась Дженни, хмуро глядя на своего неразговорчивого похитителя. – Какой заговор?

– До чего же вы хитрая маленькая бестия, – заметил Ройс, хватая ее за талию и сдергивая с седла. – Вам прекрасно известно, какой заговор. Вы были его участницей. – Он схватил ее за руку и поволок к дверям монастыря, не обращая внимания на тяжелый промокший плащ Дженнифер. – Хотя, – едко добавил он, – мне трудно вообразить, чтобы женщина с таким пламенным темпераментом, как у вас, действительно обрекла себя на жизнь в монастыре вместо брака с мужчиной – с любым, включая меня.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – вскричала Дженни, в смятении гадая, какие новые ужасы могут ожидать ее в мирном монастыре, особенно в этом, казавшемся почти пустым.

– Я говорю об аббатисе из Ландаггена, прибывшей в замок вчера вечером во время празднества в сопровождении небольшой собственной армии, и вы это отлично знаете, черт побери, – отрывисто говорил он, занося кулак и властно колотя в тяжелую дубовую дверь. – Их задержал дождь, вот почему ваш благочестивый брат Бенедикт вынужден был притвориться больным, чтобы отложить церемонию.

Негодование сковало грудь Дженни, она обернулась к нему, гневно сверкая глазами:

– Во-первых, я в жизни не слышала ни о Ландаггене, ни о тамошнем аббатстве. Во-вторых, какая разница, приехала аббатиса или нет? А теперь, – напыщенно проговорила она, – скажите мне вот что: если я правильно понимаю, вы вытащили меня из постели, спустили по стене замка, протащили в грозу через всю Шотландию и привезли сюда потому, что не желаете отложить ни на один день женитьбу на мне?

Дерзкий взгляд ощупал ее обнаженную мокрую грудь, и Дженни мысленно съежилась от презрения, сквозившего в этом взгляде.

– Вы неправильно понимаете, – колко ответил он. – Только угроза смерти вкупе с угрозой разорения заставила меня согласиться вас взять.

Размахнувшись, он с нетерпением грохнул в дубовую створку, которая распахнулась, явив вежливый лик удивленного монаха. Оставив его на какой-то момент без внимания, Ройс уничижительно посмотрел на свою будущую жену:

– Мы здесь потому, что два короля приказали нам со всей поспешностью пожениться, моя милочка, именно это мы и собираемся сделать. Ради вас не стоит начинать войну. Мы здесь также и потому, что перспектива лишиться головы оскорбляет мои чувства. Но самое главное, мы здесь потому, что я ощущаю непреодолимое искушение расстроить планы вашего батюшки на мой счет.

– Вы с ума сошли! – крикнула она, тяжело дыша. – И… вы – дьявол!

– А вы, дорогая моя, – невозмутимо отвечал Ройс, – сучка. – С этим он повернулся к ужаснувшемуся монаху и не колеблясь объявил: – Мы с этой леди желаем обвенчаться.

Выражение комического недоверия расплылось на благочестивой физиономии монаха, одетого в белую рясу и черный плащ доминиканца. Он сделал шаг назад, больше от ошеломления, чем из вежливости, позволив им войти в объятый тишиной монастырь, и изрек:

– Я… я, должно быть, ослышался, милорд…

– Нет, не ослышались, – возразил Ройс, врываясь и волоча за собой подхваченную под локоть Дженни. Он остановился, внимательно осмотрел чудесные витражи в высоких окнах, потом опустил глаза на оцепеневшего монаха, нетерпеливо насупился и буркнул: – Ну?

Оправившись от первоначального изумления, монах, которому было на вид лет двадцать пять, обратился к Дженнифер и спокойно проговорил:

– Я – брат Грегори, дитя мое. Не потрудитесь ли объяснить, что сие означает?

Дженни, памятуя про святость места, в котором она очутилась, понизила голос до более подобающего, нежели властный баритон Ройса, и почтительно, с дрожью молвила:

– Брат Грегори, помогите мне. Этот человек похитил меня из дома. Я – леди Дженнифер Меррик, а мой отец…

– Предатель, коварный ублюдок, – перебил Ройс, больно впиваясь пальцами в руку Дженни, предупреждая ее, чтобы молчала, под угрозой переломать кости.

– Я… я понял, – заверил брат Грегори с великолепным самообладанием. Подняв брови, он вопросительно взглянул на Ройса. – Теперь, когда мы установили личность леди, а также отметили предполагаемые темные обстоятельства, окружающие появление на свет ее родителя, не будет ли чересчур самонадеянно с моей стороны поинтересоваться вашей личностью, милорд? Если да, я, возможно, рискну высказать догадку…

При взгляде на невозмутимого молодого монаха, который не проявлял перед ним ни малейшего страха, Ройс сменил гнев на невольное уважение.

– Я… – начал он, но его оборвала рассерженная Дженни:

– Он – Черный Волк! Бич Шотландии! Скотина и сумасшедший!

Брат Грегори округлил глаза, но сохранил внешнее спокойствие. Кивнув, он уточнил:

– Герцог Клеймор.

– Ну раз мы все должным образом представлены, – отрывисто сказал Ройс монаху, – проговорите что следует, и покончим с этим.

С чрезвычайным достоинством брат Грегори отвечал:

– Как правило, для этого требуются определенные формальности. Однако из того, что я слышал здесь, в монастыре, и повсюду, явствует, что церковь и король Иаков уже санкционировали данный брак. Препятствий, стало быть, не имеется. – Дженни упала духом, но вновь воспарила безумно, ибо он, оглянувшись на нее, заметил: – Только мне кажется, дитя мое, что вы не желаете выходить замуж за этого человека. Я прав?

– Да! – крикнула Дженни.

Мгновение поколебавшись, чтобы набраться храбрости, молодой монах медленно повернулся к могучему неумолимому мужчине, стоящему рядом с ней, и молвил:

– Милорд Уэстморленд… Ваша светлость… Я не могу совершить брачный обряд без согласия…

Он в замешательстве смолк, а герцог Клеймор в насмешливом молчании продолжал созерцать его, словно спокойно ждал, когда брат Грегори вспомнит кое-что, не оставляющее ему выбора, кроме как выполнить требуемое.

Начиная наконец пугаться, монах вспомнил то, о чем ему следовало подумать в первую очередь, и опять оглянулся на Дженнифер.

– Леди Дженнифер, – мягко сказал он, – не хочу оскорблять вас, напоминая, возможно, об унизительнейших обстоятельствах, но… всем известно, что вы пребывали… с этим мужчиной несколько недель и что он… с вами…

– Не по моей воле! – тихо вскрикнула Дженни, вновь охваченная стыдом и чувством вины.

– Я знаю, – ласково утешил брат Грегори. – Однако прежде чем откажусь совершить обряд, должен спросить… вы уверены, что не понесли в результате… э-э-э… проведенного в заложницах времени? Если не уверены, то должны разрешить мне заключить брак ради спасения будущего ребенка. Это необходимо.

Лицо Дженни залилось алым румянцем во время этой позорной дискуссии, и ненависть к Ройсу Уэстморленду достигла угрожающих масштабов.

– Нет, – прохрипела она. – Никакой вероятности.

– В таком случае, – заключил брат Грегори, отважно адресуясь к герцогу, – вы должны понимать, что я не могу…

– Я вас прекрасно понимаю, – вкрадчивым придворным тоном проговорил Ройс, больно стискивая руку Дженни. – Если вы нас извините, мы вернемся примерно через четверть часа, и тогда уж вы нас обвенчаете.

Паника нахлынула на Дженни, она приросла к полу и уставилась на него:

– Куда вы меня тащите?

– В лачужку, которую я приметил прямо за монастырем, – объяснил он с нерушимым спокойствием.

– Зачем? – завопила она звонким от страха голосом, пытаясь выдернуть руку.

– Чтобы сделать наш брак необходимым.

Дженни ничуть не сомневалась, что Ройс Уэстморленд может, нисколько не задумываясь, утащить ее в лачугу, овладеть ею, потом приволочь обратно, и монаху ничего не останется, кроме как обвенчать их. Надежда на спасение умерла вместе с сопротивлением, и девушка сгорбилась от поражения и стыда.

– Я вас ненавижу, – провозгласила она с убийственным чувством собственного достоинства.

– Великолепная основа для великолепного брака, – саркастически подытожил Ройс. Повернувшись к монаху, он коротко приказал: – Давайте. Мы тут уже потеряли чересчур много времени.

Через несколько минут, навечно обреченная на нечестивый брак, основанный на ненависти вместо привязанности и любви, Дженни была выволочена из монастыря и закинута на коня Ройса. Вместо того чтобы сесть на запасную лошадь, Ройс отвернулся и что-то быстро велел кивнувшему Арику. Дженни не слышала, какой приказ отдал он гиганту, но видела, как тот повернулся и целенаправленно зашагал к монастырю.

– Зачем он туда пошел?! – воскликнула Дженни, вспоминая, как брат Грегори упомянул, что сегодня он в монастыре один. – Он ничем вам не угрожает. Он сам сказал, что лишь по дороге остановился здесь.

– Заткнитесь, – бросил Ройс и взобрался в седло позади нее.

Следующий час пронесся будто в тумане, отсчитанный лишь толчками седла в ягодицы Дженни во время галопа по раскисшей дороге. Приблизившись к развилке, Ройс вдруг выпрямился на своем скакуне среди деревьев и остановился, как бы ожидая чего-то. Прошло несколько минут, потом еще. Дженни вглядывалась вдаль, недоумевая, чего они ждут. И наконец увидела. Арик держал вытянутой рукой поводья бегущей с ним рядом запасной лошади. А на спине ее, точно впервые севший верхом, подпрыгивал и колыхался вцепившийся в луку седла так, будто от этого зависела его жизнь… брат Грегори.

У Дженни захватило дух при виде этой, пожалуй, забавной картины; она не верила своим глазам, пока брат Грегори не оказался так близко, что уже можно было по-настоящему рассмотреть его потрясенную физиономию. Повернувшись к мужу, она взорвалась, брызжа слюной от безумного возмущения:

– Вы… вы сумасшедший! На сей раз вы похитили священника! В самом деле! Вы украли священника прямо из святого монастыря!

Переведя взгляд с всадников на нее, Ройс смотрел с вежливым спокойствием, и его крайнее безразличие лишь разожгло в ней ярость.

– Они вас повесят за это! – пророчествовала Дженни со злобной радостью. – Сам папа об этом позаботится! Они отрубят вам голову, потом утопят и четвертуют, насадят голову на кол, а внутренности швырнут на съедение…

– Я вас умоляю, – взмолился Ройс с преувеличенным содроганием, – от ваших слов меня будут мучить кошмары.

Его таланта посмеиваться над судьбой и не задумываться о своих преступлениях Дженни уже не могла вынести. Голос ее охрип до сдавленного шепота, она смотрела на него через плечо, как на загадочное нечеловеческое создание, не поддающееся пониманию.

– Есть ли предел вашей наглости?

– Нет, – отрезал он. – Для меня вообще нет никаких пределов.

Он дернул поводья, повернул Зевса к дороге, пришпорил, и тут как раз их нагнали Арик с братом Грегори. Отведя взгляд от каменного лица Ройса, Дженни вцепилась в развевающуюся гриву коня и сочувственно посмотрела на бедного брата Грегори, который проехал мимо, устремив на нее вытаращенные от страха жалобные глаза, выражающие немую мольбу.

Они неслись с головокружительной скоростью до заката, время от времени останавливаясь ровно настолько, чтобы дать отдохнуть и напиться коням. К тому моменту когда Ройс наконец дал Арику знак остановиться и было найдено подходящее для лагеря место на небольшой поляне, глубоко под покровом леса, Дженни совсем обессилела от усталости. Дождь прекратился еще утром, выглянуло мутное солнце, потом засияло в полную силу, над долинами поднялся пар, и она чувствовала себя в десять раз хуже в промокшем тяжелом бархатном платье.

Устало морщась, она выбралась из зарослей, где скрывалась от мужчин, попыталась разодрать пальцами безнадежно свалявшиеся волосы, проковыляла к костру и бросила убийственный взгляд на опустившегося на одно колено Ройса, который подкидывал в огонь поленья и казался одновременно и отдыхающим, и настороженным.

– Должна заметить, – обратилась она к его широченной спине, – если именно такую жизнь вы вели все прошедшие годы, вам остается много чего пожелать.

Дженни не ожидала ответа и не получила его, начиная понимать, почему тетушка Элинор, лишенная человеческого общества двадцать лет, так тосковала, что охотно болтала с каждым, кто соглашался слушать – по собственной воле или нет. После целой ночи и дня молчания Ройса она отчаялась излить на него свой гнев.

Слишком измученная, чтобы стоять, она повалилась на кучу листьев в нескольких шагах от огня, радуясь возможности посидеть на чем-нибудь мягком, пусть даже на мокром; подтянула коленки к груди, обхватила их руками и продолжила безответную беседу:

– С другой стороны, вы, возможно, находите немалое удовольствие в скачках по лесу, в нырянии под ветки и бегстве с риском для жизни. А когда это приестся, всегда можно развлечься осадой, или кровавой битвой, или похищением невинных, беззащитных людей. Поистине идеальное существование для такого, как вы!

Ройс, бросив взгляд через плечо, увидел, как она сидит, уткнувшись подбородком в колени, вызывающе приподняв изящные брови, и не поверил подобной дерзости. После всего, что он заставил ее испытать за последние двадцать четыре часа, Дженнифер Меррик – нет, поправил он сам себя, Дженнифер Уэстморленд – способна спокойно сидеть на куче листьев и насмехаться над ним.

Дженни проговорила бы еще что-нибудь, но тут из-за деревьев вывалился бедный брат Грегори, увидел ее, прохромал и осторожно плюхнулся рядом на листья. Усевшись, он поерзал, переваливаясь с одной ягодицы на другую, и поморщился.

– Я… – Он снова поморщился и скорбно признался: – …нечасто езжу верхом.

Дженни сообразила, что все тело его должны раздирать боль и ломота, и выдавила из себя беспомощную сочувственную улыбку. В тот же миг ей пришло в голову, что несчастный монах оказался пленником человека с репутацией страшного злодея и надо бы успокоить его неизбежные опасения наилучшим способом, учитывая ее ненависть к похитившему их мужчине.

– Я не думаю, что он вас убьет или будет пытать, – приступила она к утешениям, и монах подозрительно покосился на нее.

– Я подвергся уже всем мыслимым пыткам благодаря этой лошади, – сухо заявил он и продолжал спокойнее: – Однако не допускаю, что буду убит. Это было бы крайне глупо, а я не считаю вашего мужа глупцом. Безрассудным – да. Но не глупым.

– Значит, вы не боитесь за свою жизнь? – спросила Дженни монаха со всевозрастающим уважением, припомнив собственный ужас при первом взгляде на Черного Волка.

Брат Грегори отрицательно покачал головой:

– Из трех слов, которыми удостоил меня белокурый гигант, я уяснил, что меня прихватили с собой как свидетеля при неизбежном расследовании, которое непременно последует, чтобы выяснить, в самом ли деле вы повенчаны по всем правилам. Понимаете, – горько признался он, – как я уже объяснял вам в монастыре, я там простой гость, а настоятель и все братья отправились в соседнюю деревню помогать страждущим духом. Уйди я утром, как собирался, не осталось бы никого, перед кем вы произнесли бы брачный обет.

Краткая вспышка слепого гнева мелькнула в отупевшем сознании Дженни.

– Если ему, – злобно зыркнула она на мужа, который, стоя на коленях, подкидывал поленья в костер, – требовались свидетели бракосочетания, надо было всего-навсего оставить меня в покое и дождаться нынешнего дня, когда нас поженил бы брат Бенедикт.

– Да, знаю, и странно, что муж ваш не сделал этого. От Англии до Шотландии всем известно, что он не желал, нет, всеми силами восставал против идеи венчания с вами.

От стыда Дженни отвела глаза, прикинувшись, что ее очень интересуют мокрые листья, и принялась водить пальцем по прожилкам. Брат Грегори вежливо произнес:

– Я говорю с вами открыто, ибо понял при первой встрече в монастыре, что вы не из слабых сердцем и предпочитаете знать правду.

Дженни проглотила комок, от унижения застрявший в горле, кивнула, отворачиваясь в сторону, и осознала, что в обеих странах каждой мало-мальски значительной персоне явно известно, что она нежеланная невеста. Больше того, не девственница. Она чувствовала себя несказанно запачканной и опозоренной, смятой и брошенной на колени перед населением целых двух стран и сердито проговорила, испытывая мстительное удовлетворение:

– Не думаю, чтобы его поступки, совершенные за два последних дня, остались безнаказанными. Он вытащил меня из постели и спустил из башенного окна на веревке. А теперь вас похитил! Я полагаю, Макферсоны и все прочие кланы вполне могут нарушить договор и напасть на него!

– О, я сомневаюсь в возможности какого-либо официального возмездия; говорят, Генрих приказал ему со всей поспешностью жениться на вас. Лорд Уэстморленд… гм… Его светлость, безусловно, исполнил приказ, хотя, вполне вероятно, Иаков несколько попеняет Генриху на способ его исполнения. Однако… теоретически по крайней мере герцог буквально повиновался велению Генриха, так что, может быть, король только лишь позабавится.

Дженни гневно посмотрела на него:

– Позабавится?

– Может быть, – подтвердил брат Грегори. – Ибо Генрих, подобно Волку, буквально последовал заключенному с Иаковом соглашению. Его вассал, герцог, женился на вас и совершил это со всей поспешностью. И, совершая это, попросту вторгся в замок, несомненно, хорошо охраняемый, и выкрал вас прямиком из семейного гнездышка. Да, – продолжал он, обращаясь скорее к себе, чем к ней, будто бесстрастно обсуждал вопрос догматической теории, – смею предположить, англичане сочтут это весьма забавным.

К горлу Дженни, едва не удушив ее, подкатил комок при воспоминании обо всем случившемся прошлым вечером в замке, и она поняла, что монах прав. Ненавистные англичане заключали между собой пари, действительно делали в зале Меррика ставки на то, что муж скоро поставит ее на колени, тогда как собственные ее родичи могли только смотреть на нее, смотреть с гордыми окаменевшими лицами, словно считали ее позор своим собственным. Они надеялись, верили, что она отомстит за себя и за всех них, не пойдя ни на какие уступки.

– Хотя, – размышлял брат Грегори, – не могу понять, зачем ему понадобилось рисковать и навлекать на себя такие неприятности.

– Он вопил про какой-то заговор, – вымолвила Дженни сдавленным шепотом. – Откуда вам столько известно о нас, обо всем, что случилось?

– Новости о знаменитостях часто летят от замка к замку с поразительной быстротой. Мой долг и привилегия как брата во Святом Доминике[11] – обходить народ Божий… пешком, на собственных ногах, – кисло подчеркнул он. – Хотя я провожу время среди бедняков, бедняки живут в деревнях. А где деревня, там замок; новости перекочевывают из господских дворцов в хижины нищих, особенно если эти новости касаются человека-легенды, такого, как Волк.

– Стало быть, позор мой всем известен, – сдавленно проговорила Дженни.

– Не секрет, – согласился он. – Но, по-моему, это не ваш позор. Вы не должны винить себя за… – Брат Грегори заметил ее жалобный взгляд и мгновенно преисполнился раскаяния. – Дорогое дитя, извините меня. Вместо того чтобы говорить о прощении и примирении, я веду речь о стыде и позоре, причиняя вам боль.

– Вам нет надобности извиняться, – дрожащим голосом молвила Дженни. – В конце концов вы тоже захвачены этим… этим чудовищем, вытащены из монастыря, как я была вытащена из постели, и…

– Ну-ну, – утешил он, чувствуя, что она находится на грани между истерикой и обмороком. – Я бы не утверждал, что захвачен. Собственно говоря, нет. Лучше сказать, я был приглашен ехать вместе с самым огромным мужчиной, какого когда-либо видел, на поясе у которого случайно висел боевой топор с рукоятью размером почти со ствол дерева. Так что, когда он любезно громыхнул: «Пошли. Вреда не будет», – я без промедления принял его приглашение.

– Я и его тоже ненавижу! – тихо вскрикнула Дженни, следя, как Арик выходит из леса, неся двух увесистых кроликов, обезглавленных ударами топора.

– В самом деле? – с недоумением и любопытством поинтересовался брат Грегори. – Нелегко ненавидеть человека, который не разговаривает. Он всегда так скуп на слова?

– Да! – мстительно подтвердила Дженни. – Ему… ему д-достаточно, – усиленно сдерживаемые слезы мешали ей говорить, – посмотреть на в-вас этими замороженными голубыми глазами, и в-вы уже знаете, чего он от вас хочет, и д-делаете, потому что он тоже ч-чудовище…

Брат Грегори обнял ее за плечи, и Дженни, больше привыкшая к бедам, чем к состраданию, особенно в последнее время, ткнулась лицом в рукав монаха.

– Я ненавижу его! – потерянно прокричала она, несмотря на предостерегающее пожатие пальцев брата Грегори. – Я ненавижу его! Ненавижу!

Стараясь взять себя в руки, она отодвинулась, и взор ее упал на пару черных сапог, прочно утвердившихся перед ней, поднялся вверх, от мускулистых ног и бедер к торсу и широкой груди, пока наконец не встретился с обрамленными длинными ресницами глазами Ройса.

– Я ненавижу вас, – сказала она ему прямо в лицо.

Ройс изучал ее в невозмутимом молчании, потом перевел подозрительный взгляд на монаха и саркастически полюбопытствовал:

– Пасете стадо свое, брат? Проповедуете любовь и прощение?

К удивлению Дженни, брат Грегори не обиделся на едкий вопрос, а сконфузился.

– Боюсь, – горестно признался он, с опаской неуверенно поднимаясь на ноги, – я тут столь же неопытен, как в верховой езде. Видите ли, леди Дженнифер – одна из первых моих овечек. Я лишь недавно тружусь для Господа.

– Да и не очень-то преуспеваете, – бесстрастно заключил Ройс. – Разве цель ваша – в подстрекательстве, а не в утешении? Разве так вы набьете кошелек и разжиреете на благодарности своих господ? Если дело в последнем, вам лучше бы посоветовать моей жене угодить мне, а не поощрять ее слова о ненависти.

В этот миг Дженни пожертвовала бы жизнью за то, чтобы рядом с ней стоял не брат Грегори, а брат Бенедикт, ибо с удовольствием посмотрела бы, как Ройс Уэстморленд выслушивает громоподобную отповедь, которой брат Бенедикт заклеймит наглого герцога.

Но она снова ошиблась в молодом монахе. Хоть он и не кинулся в словесную атаку на Черного Волка, однако не отступил и не дрогнул перед бесстрашным противником:

– Как я догадываюсь, вы не высоко ставите тех, кто носит одинаковые со мной одежды.

– Вообще ни во что, – отрезал Ройс.

Дженни с тоской представила на полянке брата Бенедикта с налитыми гневом глазами, возвышающегося перед Ройсом Уэстморлендом, словно ангел смерти. Увы, брат Грегори выглядел просто заинтересованным и слегка озадаченным.

– Понятно, – вежливо сказал он. – Могу я спросить почему?

Ройс Уэстморленд взглянул на него с ядовитым презрением:

– Я не выношу лицемерия, особенно когда оно прикрывается святостью.

– Могу я попросить вас привести конкретный пример?

– Толстые попы, – отвечал Ройс, – с толстыми кошельками, читающие голодным крестьянам нотации о греховности чревоугодия и преимуществах нищеты. – Повернувшись кругом, он прошагал к костру, где Арик на импровизированном вертеле жарил кроликов.

– О Боже милостивый! – шепнула Дженни через минуту, не соображая, что начинает бояться за бессмертную душу того самого человека, которому только что желала погибели. – Должно быть, он еретик!

Брат Грегори бросил на нее странный, задумчивый взгляд.

– Ежели так, то весьма благородный. – Оглянувшись, он пристально посмотрел на Черного Волка, развалившегося у огня рядом с охраняющим его гигантом, и тихо проговорил тем же задумчивым и почти радостным тоном: – По-моему, весьма благородный.

Глава 18

На протяжении всего следующего дня Дженни стоически терпела каменное молчание своего супруга, в то время как в голове у нее лихорадочно вертелись вопросы, ответить на которые мог только он, и наконец к полуночи, придя в тупое отчаяние, не вытерпела и заговорила сама:

– Сколько продлится это нескончаемое путешествие в Клеймор, если, конечно, предположить, что путь наш нацелен именно туда?

– Дня три, в зависимости от грязных дорог.

Семь слов. Все, что он произнес за несколько дней! «Неудивительно, что они с Ариком так единодушны!» – в неистовстве подумала Дженни, принесла в душе клятву больше не доставлять ему удовольствия, вновь заводя разговоры, и вместо того сосредоточилась на мыслях о Бренне, гадая, как та поживает в Меррике.

Через два дня она снова не удержалась, зная, что Клеймор должен быть уже близко, и переживая нараставшие с каждой минутой страхи перед тем, что ее там ожидает. Три коня, выстроившись в ряд, трусили шагом по сельским тропкам. В центре и чуть впереди ехал Арик. Она подумывала, не побеседовать ли с братом Грегори, но голова его была слегка опущена, и это могло означать, что монах молится, каковому занятию он предавался большую часть пути. Страстно желая поговорить хоть о чем-нибудь, отвлекшись от мыслей о будущем, она оглянулась через плечо на восседающего позади нее мужчину и спросила:

– Куда подевались все ваши люди, те, что скакали с нами к монастырю?

Она ждала какого-нибудь ответа, но Ройс хранил холодное молчание. Потеряв в результате жестокосердного отказа даже поговорить с ней и рассудок, и осторожность, Дженни метнула на него бунтарский взгляд:

– Вопрос слишком труден для вас, ваша светлость?

Насмешливые слова ударились о ледяную защитную стену, которую Ройс тщательно возвел вокруг себя, борясь с искушением, которое возникало на протяжении бесконечных трех дней пребывания в опасной близости с ее тесно прижатым к нему телом. Смерив ее тяжелым прищуренным взглядом, он прикинул, велик ли риск вступать в какую-либо беседу, и решил не вступать.

Выяснив, что его нельзя даже разозлить до такой степени, чтобы он с ней заговорил, Дженни вдруг обнаружила редкостную возможность позабавиться на его счет. С детской радостью и хорошо скрытой враждебностью она моментально погрузилась в издевательские рассуждения без его участия.

– Да, как я погляжу, расспросы о ваших людях озадачили вас, ваша светлость, – начала она. – Прекрасно, давайте-ка я попробую упростить.

Ройс сообразил, что она сознательно издевается, но на миг вспыхнувшее раздражение быстро уступило место невольной заинтересованности в дальнейшем, пока Дженни бесстрашно и мило продолжала свой монолог.

– Для меня очевидно, – заметила она, посылая ему из-под длинных, загнутых ресниц притворно сочувственный взгляд, – что отнюдь не по слабоумию вы так тупо уставились на меня, когда я поинтересовалась вашими людьми; скорее всего вас подводит память! Увы, – вздохнула она, тут же прикидываясь преисполненной искренней скорби, – боюсь, престарелый возраст начинает сказываться на вашем рассудке. Но не бойтесь, – уверенно пообещала она, подбадривая его взглядом через плечо, – я постараюсь спрашивать очень и очень просто и попытаюсь помочь вам припомнить, куда вы подевали своих пропавших товарищей. Итак, когда мы подъехали к монастырю… Помните монастырь или нет? – допытывалась она, оглядывая его, и принялась помогать: – Монастырь! Ну знаете, большой каменный дом, где мы впервые встретили брата Грегори?

Ройс ничего не ответил, посмотрев на глядящего прямо перед собой, бесчувственного ко всему Арика, потом на монаха, чьи плечи начали подозрительно подергиваться, а Дженни сокрушенно продолжила:

– Ах, бедный, бедный! Вы позабыли, кто такой брат Грегори, правда? – Живо сверкнув глазами, она подняла руку, ткнула в монаха длинным, сужающимся к кончику пальцем и объявила с энтузиазмом: – Вот он! Вон тот человек рядом – брат Грегори! Видите? Ну конечно же, видите! – отвечала она, нарочно обращаясь с ним как с недоумком-ребенком. – А теперь соберитесь с силами, подумайте крепко-крепко, ибо следующий вопрос будет сложней: вспоминаете вы людей, которые были с вами, когда мы приехали в монастырь, в котором был брат Грегори? – И добавила, горя желанием пособить: – Их было человек сорок. Сорок, – с необычайной обходительностью подчеркнула она, к недоверчивому изумлению Ройса, растопырила у него перед глазами пять маленьких пальчиков и стала любезно объяснять: – Сорок – это вот столько…

Ройс оторвал взгляд от пальчиков, подавляя смех.

– И еще столько, – отважно продолжала она, поднимая другую руку, – и еще, – повторила она трижды, каждый раз демонстрируя десять пальцев. – Ну, – торжествующе заключила Дженни, – теперь вспомнили, где вы их потеряли?

Молчание.

– А куда направили?

Молчание.

– О Господи, дела ваши обстоят хуже, чем я думала, – вздохнула она. – Напрочь забыли, да? Ну и ладно, – сказала она, разочарованно отворачиваясь от Ройса, по-прежнему замкнутого в молчании, и недолгое удовольствие от поддразнивания улетучилось, сменившись вспышкой гнева. – Можете особо не беспокоиться! Я уверена, найдете других, кто будет вам помогать похищать из аббатств невинных, резать детей и…

Ройс вдруг напрягся, прижал ее к груди, от его теплого, коснувшегося ушка Дженни дыхания по спине у нее забегали нежелательные мурашки, а он склонил голову и тихо проговорил:

– Дженнифер, бездумной своей болтовней вы просто испытывали мое терпение, но выражением неприязни портите мне настроение, а это ошибка.

Конь под седоками немедленно отозвался на чуть ослабевший нажим хозяйских коленей и сразу замедлил шаг, пропуская других лошадей вперед.

Впрочем, Дженни ничего не заметила, испытав при звуке человеческого голоса противоречивые чувства пьянящего облегчения и бешенства, вызванного столь долгим с его стороны отказом ей даже в этом, и не смогла сдержать злости.

– Святители небесные, я никак не желала бы рассердить вашу светлость! – воскликнула она с нарочито преувеличенной тревогой. – Осмелься я на такое, меня ожидала б ужасная судьба в ваших руках. Дайте подумать, что б вы такого страшного могли со мной сотворить! А, знаю! Погубить мою репутацию! Нет, – продолжала она, как бы хорошенько подумав, – вы не можете этого сделать, поскольку успели непоправимо сгубить ее, принудив меня остаться с вами в Хардине без сестры. Догадалась! – вдохновенно выпалила она. – Заставите лечь с вами в постель! А потом устроите так, чтобы все жители двух стран знали, что я разделила с вами ложе! Но нет, все это вы уже проделали…

Каждое произносимое ею язвительное слово терзало совесть Ройса, и он чувствовал себя тем самым варваром, которым его частенько называли, а она продолжала его добивать:

– Поняла наконец! Раз все это уже свершилось, остается проделать только одно.

Не в силах сдержаться, Ройс спросил с притворной небрежностью:

– Что именно?

– Вы можете жениться на мне! – вскричала она с фальшивой победной радостью, однако тирада, начавшаяся с направленных на него оскорблений, теперь выглядела горькой шуткой над самой Дженни, и голос ее задрожал от страдания и боли, хоть она доблестно пыталась продолжить в том же веселом и ироническом тоне: – Вы можете жениться на мне, увезя при этом из родного дома, из родной страны, и приговорить к жизни в ваших руках, полной публичного унижения и насмешек. Да, вот именно! Именно это я заслужила, не правда ль, милорд, за совершение немыслимого преступления, пустившись гулять на холме близ аббатства и оказавшись на пути вашего мародера-брата! – И добавила с притворным самоуничижением: – Что ж, учитывая чрезвычайность проступка, утопить и четвертовать меня было бы слишком милостиво. Это преждевременно положило бы конец моему позору и несчастью. Это…

Дженни задохнулась, когда рука Ройса вдруг обвилась вокруг талии, мягким ласковым жестом легла на грудь, поразив ее и лишив дара речи. Она не успела опомниться, как он приложился щекой к ее виску и сказал прямо в ухо хриплым, до странности нежным шепотом:

– Хватит, Дженнифер. Довольно.

Другая рука обхватила за пояс, потянула назад. Прижатая к его телу, ощущая ласкающую ладонь на груди, чувствуя, как ее окутывает вновь исходящая от него сила, Дженни беспомощно угнездилась в неожиданном уюте убежища, предложенного им в тот момент, когда перед ней маячило ужасное своей неизвестностью и жестокостью будущее.

Оцепенев, она чуть расслабилась, прижимаясь к нему, в тот же миг рука его напряглась, стискивая ее крепче, другая, поглаживавшая одну грудь, поползла в сторону и мягко накрыла вторую. Небритый подбородок легонько потерся о висок, Ройс повернул голову, приложил теплые губы к щеке, ладонь его медленно, нежно, безостановочно скользила по грудям, рука, обнимавшая талию, плотно удерживала Дженни. Стоя перед будущим, где не было ничего, кроме бед и страха, она закрыла глаза, стараясь сдержать опасения, и отдалась мимолетной сладости момента, дурманящему ощущению вновь обретенной безопасности под прикрытием его тела, под защитой его силы.

Уверяя себя, что всего-навсего утешает и отвлекает перепуганное дитя от горестей, Ройс раздвинул тяжелые волосы на затылке, поцеловал макушку, легонько провел губами по шее вверх к ушку, пощекотав там носом, прежде чем прижаться к молочной коже щеки. Не сознавая, что делает, он поднял руку выше, коснулся теплой плоти в вырезе лифа, просунул руку за корсаж, охватив манящую грудь. Это была ошибка – из чувства протеста или от удивления Дженни заерзала в объятиях, и от прикосновения ее ягодиц к чреслам в нем вспыхнуло то самое желание, с которым он боролся три долгих дня… три бесконечных дня, когда чувствовал между ног ее бедра, когда груди ее соблазнительно колыхались перед глазами и до них можно было дотянуться рукой. Подавляемая в течение трех дней страсть высвободилась, поднялась, диким огнем разлилась в венах, едва ли не полностью помутив рассудок.

С почти болезненным волевым усилием Ройс вытащил ладонь из-за корсажа, отнял губы от щеки. Но в тот же миг рука его, словно руководимая собственной волей, поднялась к ее лицу. Ухватив пальцами подбородок, он повернул к себе это лицо, приподнял, заглянул сверху вниз в самые синие в мире глаза – глаза ребенка, наполненные смятением и смущением, – а мозг его все прокручивал снова и снова смысл ее слов, терзавших не желавшую больше молчать совесть.

«Я оказалась на пути вашего мародера-брата, прогуливаясь на холме… и за преступление его заслуживаю своей судьбы… Вы сгубили мою репутацию. Вы заставили меня лечь с вами, а потом опозорили в глазах двух стран. Меня надо бы утопить и четвертовать… За что? За то, что я оказалась на пути вашего мародера-брата. Вот за что… за одно только это».

Не задумываясь о своих действиях, Ройс нежно приложил пальцы к гладкой щеке, зная, что собирается поцеловать ее, не уверенный больше, что имеет какое-то право бранить ее.

Жирный перепел вылетел из чащи, метнувшись через дорогу перед лошадьми. Кусты вдоль дороги раздвинулись, высунулась круглая веснушчатая мальчишеская физиономия, медленно обшаривающая глазами заросли справа в поисках перепела, которого паренек незаконно преследовал в лесах Клеймора. Озадаченный взгляд, повторяя путь птицы, теперь медленно перемещался влево… вдоль тропы… прямо перед собой… потом на несколько футов дальше… Взгляд карих глаз встревоженно приковали сильные ноги огромного вороного боевого коня совсем рядом слева. С заколотившимся от страха быть пойманным за браконьерство сердцем Том Торнтон нерешительно перевел взор вверх от лошадиных ног к широкой атласной груди скакуна, изо всех сил молясь, чтобы, посмотрев в лицо всадника, не встретиться с ледяными глазами бейлифа[12] замка; но нет, у этого седока были золотые шпоры – свидетельство, удостоверяющее его рыцарское звание. С облегчением Том также отметил, что ноги мужчины весьма длинные и мускулистые, а не жирные, как у бейлифа. Испустив долгий удовлетворенный вздох, Том посмотрел выше и чуть не завопил с перепугу, наткнувшись на щит, висевший возле ноги всадника, на щит, украшенный устрашающим изображением оскалившегося черного волка с обнаженными белыми клыками.

Бросившись бежать, Том сделал шаг, потом умерил прыть и осторожненько повернул назад. Говорят, будто рыцари Черного Волка прибывают в Клеймор и будто сам Волк собирается поселиться в тамошнем большом замке, вспомнил вдруг он. А если так, рыцарь на коне вполне может быть… может на самом деле быть…

С трясущимися от страха и волнения руками, Том забрался в кусты и замер в нерешительности, пытаясь припомнить все слышанные им описания Волка. Легенда гласила, что скачет он на огромном коне, черном как смертный грех, а сам Волк так высок, что людям, желающим видеть его лицо, приходится запрокидывать голову. Боевой скакун на дороге был решительно черен, и у его седока были длиннющие, мощные ноги очень высокого человека. Говорят также, лихорадочно припоминал Том, что на лице, возле рта, Волк носит шрам в форме буквы «С», оставленный волком, которого он убил голыми руками, когда был всего-навсего мальчишкой лет восьми от роду и зверь набросился на него.

Вдохновляясь при мысли о зависти, которую вызовет, будучи первым, воочию увидавшим Волка, Том раздвинул кусты, высунулся и уставился прямо в темное лицо мужчины. Там, под щетиной, в уголке рта… был шрам! В форме буквы «С»! Сердце бешено билось, пока он разглядывал отметину, и, вспомнив тут же еще кое-что, Том оторвал глаза от лица Волка. Жадно оглядываясь вверх и вниз по дороге, он с надеждой разыскивал светловолосого великана по имени Арик, великана, который, по слухам, охранял день и ночь своего господина и носил топор с рукоятью толщиной в ствол дерева.

Не сумев разглядеть великана, Том быстро взглянул назад, чтобы попристальнее рассмотреть знаменитого человека, и на этот раз охватил всю открывшуюся перед ним картину, заставившую его потрясенно и недоверчиво разинуть рот. Черный Волк, жесточайший воин во всей Англии да и во всем мире, сидел на могучем своем боевом скакуне со свернувшейся в его объятиях девушкой, держа ее нежно, точно младенца!

Погруженный в раздумья, Ройс не обратил внимания на легкие звуки, донесшиеся сбоку, когда кусты сомкнулись и что-то шмыгнуло по направлению к деревне. Он созерцал упрямую, мятежную девочку-женщину, которая была теперь его женой. Была она, кроме того, интриганкой и лгуньей, но он не хотел сейчас думать об этом. Не сейчас, когда голова занята более приятными мыслями… о поцелуе, которым он готов ее наградить. Глаза ее почти закрылись, длинные вьющиеся пряди волос раскинулись красноватым веером, отбрасывая тени на гладкие щеки. Взгляд упал на ее губы, мягкие, розовые, призывающие к поцелую. Щедрые, соблазнительные губы.

Расслабившись в полудремоте, лежащая у него на груди Дженни почти не почувствовала, как пальцы его крепче смыкаются на подбородке.

– Дженнифер…

Уловив в голосе странную хриплую нотку, она раскрыла глаза и обнаружила, что смотрит в затуманившиеся серые очи, а идеально очерченные губы склоняются прямо над ней. И тут ее словно ударило осознание того, до чего дошло дело при ее попустительстве и до чего дойдет, если она не остановит. Она тряхнула головой, пытаясь ткнуть локтем в ребра и высвободиться, но рука его проворно перехватила ее.

– Нет! – выпалила она.

Гипнотический серебристый взгляд приковал ее, губы изогнулись, издав единственное непререкаемое приказание:

– Да.

Протестующий крик застрял у нее в горле, подавленный крепким, собственническим поцелуем, который длился, казалось, целую вечность, и чем дольше она противилась, тем настойчивее он становился. Ройс целовал ее томительно долго, принуждая вспомнить, как все было между ними в Хардине, и предательская память Дженни именно так и сделала. С вырвавшимся из глубины души стоном она сдалась, уступила, ответила поцелуем, сказав себе, что один ничего не значит, но когда он завершился, ее била дрожь.

Подняв голову, Ройс посмотрел в сонные синие глаза, и Дженни увидела на его лице выражение неподдельного наслаждения, смешанного с недоумением.

– Почему, когда ты сдаешься, я чувствую себя побежденным?

Дженни вздрогнула, отвернулась, узкие плечи ее застыли.

– Я сдалась только в маленькой стычке, ваша светлость, война еще предстоит.

Дорога в Клеймор вилась широкой дугой меж деревьями, вела их далеким кружным путем, избавляя от необходимости продираться сквозь густой лес. Будь Ройс один, он выбрал бы кратчайший маршрут, но сейчас, когда они пребывали в такой близости, не желал, чтобы мгновение промелькнуло. Ему вдруг захотелось разделить с Дженнифер это страстное чувство. Гадая, как сгладить возникшие между ними трения, Ройс ответил на заданный ею раньше вопрос о местонахождении людей, бывших с ними в монастыре, и с улыбкой в голосе проговорил:

– На случай, если вам все еще интересно, пятьдесят мужчин, приезжавших в монастырь вместе с нами, пробираются сюда группами по пять человек, каждая своей дорогой, чтобы преследователям из Меррика тоже пришлось разделиться на меньшие группы в целях погони. – И, поддразнивая, добавил: – Желаете знать, чем они займутся потом?

Дженни презрительно встряхнула золотисто-рыжими волосами.

– Я знаю, чем они займутся потом. Выбрав выгодную позицию в зарослях, ваши друзья попрячутся за кустами и за камнями, как змеи, поджидая, когда можно будет жалить людей моего отца в спины.

Он хмыкнул по поводу гневной издевки над его кодексом чести и насмешливо посетовал:

– Как жалко, что я не подумал об этом.

Хотя Дженнифер не соблаговолила ответить, плечи ее обмякли, и Ройс понял, что ей интересно разузнать побольше. Желая теперь удовлетворить ее любопытство, он продолжал разъяснения, пока они огибали последний поворот дороги:

– Всего несколько часов назад люди мои находились милях в десяти позади нас, рассыпавшись на пять миль в разных направлениях. Сейчас они собираются вместе, очень скоро сомкнут ряды и двинутся следом за нами. Там, позади, и останутся, поджидая, когда люди вашего отца смогут ударить им в спины кинжалами, – добродушно добавил он.

– Чего не потребовалось бы, – многозначительно заметила она, – если бы меня сначала не похитили из аббатства и не доставили к вам…

– Хватит! – отрезал он, раздраженный ее неутихающей враждебностью. – Если хорошенько подумать, обошлись с вами неплохо.

– Неплохо обошлись? – взорвалась она, не веря своим ушам. – Стало быть, вы считаете милостью подвергнуть насилию беспомощную девушку, лишив ее чести вместе с надеждами выйти замуж за человека по своему выбору?

Ройс открыл было рот, чтобы ответить, а потом решительно закрыл, так как больше не в силах был ни оправдывать, ни полностью осуждать свои действия. С точки зрения разгневанной Дженни, он поступил бесчестно, удерживая ее в плену. Ему же собственное обхождение с пленницей казалось прямо-таки рыцарским!

Через миг миновали последний поворот, и все эти неприятные мысли вылетели из головы Ройса. Он машинально натянул поводья, неизбежно вынудив Зевса с излишней резкостью остановиться, отчего Дженни едва не свалилась с седла.

Обретя равновесие, она бросила через плечо мрачный взгляд, но Ройс смотрел прямо перед собой куда-то вдаль, и на устах его играла слабая улыбка. Он качнул головой в ту сторону, куда смотрел, и тихо молвил странным голосом:

– Взгляните.

Она последовала его совету и широко раскрыла глаза от наслаждения необычайной картиной. Прямо перед ними, красуясь в золотом осеннем великолепии, лежала широкая долина, усеянная крытыми соломой домиками, испещренная аккуратными, ухоженными полями. Дальше, угнездившись средь пологих холмов, раскинулась живописная деревушка. А еще выше, полностью занимая обширное плато, стоял гигантский замок с флагами, реющими на взмывающих ввысь башнях, и цветными витражами в окнах, сверкающих на солнце как крошечные драгоценности.

Конь двинулся вперед быстрым шагом, а Дженни, на время позабыв о своих горестях, любовалась пышностью и гармоничной соразмерностью представшей перед глазами картины.

Высокая стена, размеченная двенадцатью изящно круглившимися башнями, полностью замыкала замок со всех четырех сторон. Пока Дженни смотрела, стражи, расставленные вдоль стены замка, подняли трубы, издали длинный двойной сигнал, и через минуту был спущен подъемный мост. Вскоре по нему загрохотали всадники в ливреях и сияющих под солнцем шлемах, держа в руках стяги, колышущиеся маленькими, мельтешащими точками. Дженни увидела крестьян, которые сбегались с полей и выскакивали из хижин, валили толпами из деревни, спешно направляясь к дороге и выстраиваясь в ряд по обеим ее сторонам. Ясно, подумала Дженни, высокопоставленная персона, владеющая поместьем, должно быть, ждет их и устраивает гостеприимную встречу.

– Ну, – вымолвил Ройс, – что скажете?

Она обернулась, взглянув на него горящими от восторга глазами, и тихо призналась:

– Чудесное место… Я никогда не видела ему равного.

– Похоже на ваше королевство грез? – усмехаясь, поддразнил он, и она поняла, что его необычайно обрадовала ее оценка великолепия замка и окружающих красот.

Он улыбался почти неотразимо, и Дженни торопливо отвернулась, чтобы не поддаться царящему вокруг очарованию, но ничего не могла с собой поделать. Внезапно она различила далекий конский топот, надвигающийся сзади, предположив, что это, наверное, люди Ройса догоняют их. И впервые за несколько дней ощутила острое беспокойство по поводу своего внешнего вида. Она все еще носила свадебный наряд, надетый ночью, когда Ройс похитил ее из Меррика, но он был весь изодран и перепачкан после вынужденного спуска по стене Меррика и скачки сломя голову по лесам. Вдобавок платье и плащ вымокли под дождем, потом высохли под солнцем, превратившись в линялые, покрытые пятнами, измятые тряпки.

Сейчас же им явно предстояло остановиться в замке, принадлежащем некой весьма важной особе, и хотя она уверяла себя, будто ей абсолютно плевать, что подумают какой-нибудь английский дворянин или его крепостные с вилланами[13], мысль опозорить перед ними себя, а стало быть, и своих родичей, была ей ненавистна. Она попыталась утешиться соображением, что по крайней мере имела возможность вымыть голову нынче утром в ледяном ручье, пробегавшем близ места, где они на ночь разбили лагерь, но была абсолютно уверена, что волосы – единственное реальное ее достояние – представляют собой спутанную копну, утыканную листьями и хворостинками.

Повернувшись, она с некоторым испугом взглянула на Ройса и спросила:

– Кто здешний лорд? Кто владеет таким дворцом?

Он оторвал взгляд от замка на холме, которым, кажется, восхищался не меньше Дженнифер, и посмотрел на нее, выказывая насмешливое удовольствие:

– Я.

– Вы! – вскричала она. – Но ведь вы сказали, что мы доедем до Клеймора через три дня, а не через два!

– Дороги оказались суше, чем я думал.

Устрашенная тем, что его вассалы впервые увидят ее такой неряшливой и испуганной, Дженни машинально схватилась за взлохмаченные волосы, что во все времена свидетельствовало об озабоченности женщины своей внешностью.

Этот жест не укрылся от Ройса, любезно остановившего гигантского скакуна, пока она пыталась расчесать пальцами спутанные волосы. Он наблюдал, забавляясь ее тревогой, – выглядела она прелестно с растрепанными волосами, молочно-белой кожей, живыми синими глазами, посвежевшая после нескольких дней, проведенных на воздухе. Собственно говоря, решил он, первым официальным его деянием в качестве ее супруга должен бы стать запрет скрывать изумительную массу золотисто-рыжих волос под обычными капюшонами и вуалями. Ему нравится, когда они распущены и падают на плечи непокорным и щедрым потоком или, еще лучше, рассыпаются по его подушке, как бы покрывая ее плотным, колышущимся атласом…

– Вы могли бы предупредить меня! – мрачно проговорила Дженни, вертясь в седле в безуспешных попытках разгладить складки на погубленном бархатном платье, одновременно озабоченно поглядывая на людей, выстроившихся впереди вдоль дороги. Ливрейные слуги, скачущие к ним издали, явно составляли почетный караул, прибывающий с целью препроводить своего лорда домой с подобающими почестями. – Я никак не думала, что это ваше поместье, – нервно заявила она. – Вы глазели на него так, словно никогда прежде не видели.

– Я и не видел. По крайней мере в таком состоянии. Восемь лет назад я собрал архитекторов, чтобы приехать сюда и вместе набросать план дома, который мне хотелось иметь, когда покончу с битвами. Я все намеревался вернуться и посмотреть, да Генриху вечно требовалось, чтобы я был срочно в каком-нибудь другом месте. Ну в каком-то смысле все к лучшему. Теперь накопилось достаточное состояние, чтобы моим сыновьям никогда не пришлось зарабатывать золото ценой собственных сил и крови, как выпало мне.

Дженни в смятении уставилась на него:

– Вы хотите сказать, что покончили с битвами?

Он окинул ее взглядом и с веселой иронией проговорил:

– Доведись мне атаковать Меррик, это было бы моей последней битвой. А вышло так, что я штурмовал последнюю стену замка, когда похищал вас оттуда.

Дженни так ошеломили эти поразительные откровения, что у нее зародилась нелепая мысль, будто он неким образом принял это решение из-за нее, и, не успев одуматься, девушка выпалила:

– Когда вы все это решили?

– Четыре месяца назад, – грубовато-решительно заявил он. – И если вдруг вновь подниму руку с оружием, то лишь по одной причине – когда кто-нибудь посягнет на то, что принадлежит мне.

Он умолк, устремив взор вперед, напряженное лицо его мало-помалу смягчилось. Оторвав наконец взгляд от замка, он опустил глаза на нее и с кривой усмешкой спросил:

– Знаете, чего я больше всего жду от новой жизни – после мягкой постели, в которой буду спать по ночам?

– Нет, – призналась Дженни, изучая его чеканный профиль и чувствуя, что совсем не знает этого человека. – Чего же вы больше всего ждете?

– Еды, – недвусмысленно объявил он, вновь приходя в хорошее расположение духа. – Хорошей еды. Нет, не просто хорошей, а превосходной, и чтобы стол накрывали три раза в день. Деликатесной французской еды, и острой испанской еды, и здоровой английской еды. Я жду, что ее подадут на блюде, доведенную до совершенства, вместо того чтобы хвататься за вертел с полусырым или обуглившимся куском. А потом я желаю десерта – пирожных, и тортов, и всяческих сластей. – Он стрельнул в нее довольным, полным насмешки над собой взглядом и продолжал: – По ночам перед началом сражения большинство мужчин думает о своем доме, о своей семье. А знаете, о чем я думал, лежа без сна?

– Нет, – отвечала Дженни, пряча улыбку.

– О еде.

Она не сдержалась, не в силах прикидываться глухой, и разразилась смехом при столь невероятном признании из уст человека, которого шотландцы называли сатанинским отродьем, но хоть Ройс и послал ей в ответ короткую улыбку, внимание его было приковано к окружающему пейзажу, взгляд обшаривал земли и замок, словно он упивался картиной.

– В последний раз я был тут, – объяснил он, – восемь лет назад, работая с архитекторами. Замок шесть месяцев подвергался осаде, и внешние стены лежали в руинах. Часть самого замка была разрушена, а все эти холмы сожжены.

– И кто же его осаждал? – подозрительно поинтересовалась Дженни.

– Я.

На языке ее вертелся язвительный ответ, но мысль испортить приятное настроение вызвала вдруг отвращение, и вместо этого она легковесно заметила:

– Нечего удивляться, что шотландцы всегда будут на ножах с англичанами, так как в нашем образе мыслей нет ничего общего.

– В самом деле? – сказал он, усмехаясь в ее задранное к нему личико. – Почему так?

– Ну согласитесь, – отвечала она с вежливым превосходством, – престранный обычай у англичан стирать с лица земли собственные замки, что вы проделывали на протяжении столетий, тогда как могли бы сражаться с шотландцами… с врагами, – поспешно поправилась она, – и разрушать их замки.

– До чего увлекательная идея! – поддразнил он. – Мы, однако, старались проделывать и то и другое. – Она фыркнула над этим ответом, а он продолжал: – Впрочем, если знание шотландской истории меня не подводит, кажется, ваши кланы бились друг с другом на протяжении веков, умудряясь одновременно нарушать наши границы, и совершать набеги, и жечь, и всячески нам досаждать.

Решив лучше оставить эту тему, она оглянулась на огромный замок, сияющий под солнцем, и полюбопытствовала:

– А почему вы его осаждали? Потому, что хотели забрать себе?

– Я штурмовал его потому, что барон, которому он принадлежал, вступил с несколькими другими баронами в заговор с целью убийства Генриха, в заговор, который чуть не удался. Это место тогда называлось Уилсли, по имени владевшего им семейства, но Генрих отдал его мне с условием, что я его переименую.

– Почему?

Взгляд Ройса стал суровым.

– Потому, что именно Генрих возвысил Уилсли до барона и наградил этим поместьем. Уилсли был одним из немногих доверенных его дворян. Я дал замку имя Клеймор в честь семейств моей матери и отца, – добавил Ройс, пришпоривая коня и посылая Зевса вперед быстрой рысью.

Всадники из замка летели с холма вниз и приближались навстречу. В неумолчном глухом топоте позади, постепенно надвигавшемся и становившемся громче, уже можно было явственно различить лошадиный галоп. Дженни оглянулась через плечо и увидела полсотни человек, нагоняющих их.

– Вы всегда планируете события с такой точностью? – спросила она с поблескивающим в глазах нерешительным восхищением.

Его прищуренный взгляд выражал удовлетворение.

– Всегда.

– Почему?

– Потому что, – охотно объяснил он, – расчет времени помогает выйти из битвы верхом на коне, а не быть вынесенным на щите.

– Но ведь вы больше не будете биться, зачем же рассчитывать и планировать?

Ленивая улыбка его была почти мальчишеской.

– Верно, только это уже вошло в привычку, а от таких привычек трудно отделаться. Мужчины, что сзади нас, годами сражались со мной бок о бок. Они знают, о чем я думаю и что хочу сделать, почти не нуждаясь в моих словах.

Рассуждать больше не оставалось времени, отряд из замка во главе с Ариком был почти перед ними. Только Дженни спросила себя, собираются ли всадники останавливаться, все двадцать пять человек неожиданно совершили поворот кругом с такой точностью, что она чуть не зааплодировала. Арик занял позицию прямо перед Ройсом, а пятьдесят рыцарей выстроились образцовыми колоннами.

Дженни переживала душевный подъем при виде цветистой процессии, скачущих коней, красующихся флагов и, несмотря на решимость не обращать внимания на мнение увидавших ее людей, внезапно преисполнилась жуткой нервозности и некой необоримой надежды. Каковы бы ни были ее чувства к мужу, эти люди станут ее людьми, ей суждено провести среди них всю жизнь, и ужасная истина состоит в том, что она не способна совладать с желанием понравиться им. За осознанием этой истины моментально последовал новый прилив чудовищных сожалений по поводу своей неопрятной внешности и общих физических недостатков. Закусив губку, Дженни произнесла быструю, страстную молитву, чтобы Господь заставил их полюбить ее, и принялась поспешно соображать, как лучше вести себя при встрече с подданными. Надо ли улыбнуться деревенским жителям? «Нет, – лихорадочно думала она, – учитывая обстоятельства, это вполне может оказаться неподобающим». Но в то же время не хотелось и выглядеть абсолютно бесчувственной, так как тогда они по ошибке сочли бы ее холодной или надменной. В конце концов, она шотландка, а многие считают шотландцев холодными и горделивыми. И хотя Дженни гордилась шотландским происхождением, ни при каких обстоятельствах не желала бы, чтобы эти люди – ее люди – в заблуждении признали ее недоступной.

Они были в нескольких ярдах от четырех сотен деревенских жителей, выстроившихся вдоль дороги, и Дженни пришла к заключению, что лучше слегка улыбнуться, чем прослыть холодной или слишком гордой. Изобразив на губах скромную улыбку, она в последний раз стыдливо разгладила платье и выпрямилась в седле.

Их свита уже живописно следовала мимо зрителей, но внутреннее волнение Дженни сменялось недоумением. В Шотландии, когда лорд возвращался домой после битвы – победителем или побежденным, – его встречали улыбками и радостным хором, а крестьяне молчали и обеспокоенно наблюдали. На нескольких лицах читалась откровенная воинственность, подавляющее большинство принимало нового господина со страхом. Дженни видела его, чувствовала и удивлялась, почему они боятся своего собственного героя. А может быть, нервно гадала она, они боятся ее.

Ответ пришел через несколько быстротечных секунд, когда громкий враждебный мужской голос разорвал наконец напряженную тишину.

– Потаскушка Меррик! – прокричал он. И в страстном желании продемонстрировать своему знаменитому господину, что они разделяют хорошо всем известное отношение герцога к своей женитьбе, люди в толпе подхватили мотив.

– Потаскушка Меррик! – вопили они, насмехаясь. – Шлюха! Шлюха Меррик!

Все произошло так внезапно, что Дженни не успела отреагировать или почувствовать что-либо, когда рядом с ними мальчишка лет девяти проворно схватил ком грязи и швырнул, угодив ей точнехонько в правую щеку.

Она вскрикнула от неожиданности и испуга, но Ройс заглушил этот крик, мгновенно подавшись вперед и прикрыв ее своим телом от удара, которого не видел и не мог предотвратить. Арик, лишь мельком заметивший взмах руки, метнувшей нечто, вполне способное оказаться кинжалом, испустил леденящий кровь яростный рев, спрыгнул с седла, выхватывая из-за пояса боевой топор, и самолично ринулся на мальчишку. Ошибочно посчитав, что целью нападавшего был Ройс, Арик вцепился в густую шевелюру, оторвал мальчика от земли на несколько футов и, не обращая внимания на его вопли и лихорадочно мельтешащие в воздухе ноги, широкой дугой занес топор…

Дженни действовала без раздумий. С порожденной страхом силой она бешено рванулась, оттолкнув Ройса, и заглушила приказ, который он собирался отдать – каким бы тот ни был, – своим собственным.

– Нет! Нет, не надо! – дико провизжала она. – Не надо!

Топор Арика замер в высшей точке дуги, гигант оглянулся через плечо – не на Дженни, на Ройса, – ожидая распоряжений. То же самое сделала Дженни: бросила взгляд на его лицо, полное холодного гнева, и сразу же поняла, что он намерен приказать Арику довести дело до конца.

– Нет! – истерически завопила она, хватая Ройса за руку. Он резко повернул голову в ее сторону, лицо его было еще более грозным, чем минуту назад, если это возможно. Дженни увидела, как на каменных челюстях перекатываются желваки, и, лишившись от страха рассудка, крикнула:

– Неужто вы убьете ребенка только за то, что он повторил ваши собственные слова, желая показать, что поддерживает вас во всем, включая ваши чувства ко мне! Ради Бога, ведь это дитя! Глупое дитя…

Ройс холодно отвернулся от нее к Арику и скомандовал:

– Пусть его приведут завтра ко мне.

Он вонзил шпоры в бока вороного коня, посылая его вперед без оглядки; как по немому сигналу ехавшие позади рыцари рванулись вперед, образовав живую ограду по обеим сторонам от Ройса и Дженнифер.

Из толпы больше не доносилось криков; в полном молчании люди смотрели, как караван галопом проносится мимо. Дженни не могла вздохнуть с легкостью, пока все деревенские жители не скрылись из виду, и тогда на нее накатилась слабость. Опустошение. Привалившись к неестественно окоченевшему телу Ройса, она позволила себе оживить в памяти всю сцену. Размышляя задним числом, она решила, что Ройс разгневался на мальчишку из-за нее и дал ребенку отсрочку, подчинившись ее желанию. Повернувшись в седле, она посмотрела на него. Он по-прежнему неотрывно смотрел прямо перед собой, и она нерешительно проговорила:

– Милорд, я хотела бы… поблагодарить вас за сдержанность…

Взгляд хлестнул ее по лицу, и Дженни съежилась, обомлев от презрительной ярости в серых глазах.

– Если вы когда-нибудь, – злобно предупредил он, – снова публично меня опозорите или посмеете обращаться ко мне в таком тоне, я не отвечаю за последствия, клянусь Богом!

Благодарность на ее выразительном личике сменилась потрясением, потом бешенством, потом она холодно повернулась к нему спиной.

Ройс уставился в затылок Дженни, раздосадованный ее искренней убежденностью, что он разрешил бы снести ребенку голову за проступок, не заслуживающий столь жестокого наказания, раздосадованный, что своим поведением она заставила всех крепостных и вилланов тоже поверить в это. Но больше всего он сетовал на самого себя, не сумевшего предвидеть подобной сцены с деревенскими жителями и не принявшего мер, чтобы предотвратить ее.

Планируя осаду или вступая в сражение, он неизменно обдумывал все, что способно пойти не так, как надо, но нынче, в Клейморе, по-дурацки оставил события на волю случая, понадеявшись, что все будет хорошо.

С другой стороны, с сердитым вздохом решил Ройс, в сражении мельчайший его приказ предвидят и выполняют без расспросов и споров. В сражении не приходилось считаться с Дженнифер, которая спорит и перечит ему по любому поводу.

Не обращая внимания на красоты поместья, которое он жаждал увидеть на протяжении восьми долгих лет, Ройс мрачно недоумевал, как ему удавалось заставить рыцарей, дворян, оруженосцев и закаленных в боях солдат повиноваться одним лишь взглядом, а теперь не удается принудить к подчинению молоденькую, упрямую, дерзкую шотландскую девчонку. Она так чертовски непредсказуема, что нет никакой возможности угадать ее реакцию на что-либо. Она безрассудна, своевольна и совершенно лишена почтительности, подобающей женам. Проезжая через подъемный мост, он посмотрел на ее застывшие плечики и с опозданием сообразил, какой унизительной для нее, должно быть, была сцена в долине. С жалостью и невольным восхищением он признал также, что она очень молода, очень напугана, очень отважна и чрезвычайно отзывчива. Любая другая женщина ее положения вполне могла потребовать головы мальчишки, вместо того чтобы молить сохранить ему жизнь, как сделала Дженнифер.

Огромный внутренний двор замка был полон народу, живущего или работающего в его стенах, – настоящая армия конюхов, прачек, поваров и посудомоек, плотников, кузнецов, оружейников, слуг и лакеев вдобавок к стражникам замка. Более высокопоставленные члены штата – бейлифы, письмоводители, дворецкий, управляющий и куча других – официально выстроились на ступенях, ведущих в зал. Однако теперь Ройс, оглядываясь по сторонам, не преминул заметить направленную на Дженнифер холодную враждебность, которую демонстрировал практически каждый, и не собирался оставлять их отношение к ней без внимания. Чтобы всем и каждому в битком набитом дворе было хорошо видно и Дженнифер, и его самого, Ройс обернулся к капитану стражи и коротко кивнул в сторону конюшен. Он не сошел с коня, пока последний рыцарь не растворился в толпе, подъезжая к стойлам, потом, спешившись, протянул руки, обхватил Дженнифер за талию и снял с седла, отметив при этом, что милое ее личико окаменело и она старательно избегает встречаться с кем-нибудь взглядом. Она не попыталась пригладить волосы, не одернула платье, и сердце его вновь сжалось от жалости, ибо она явно решила, что вид ее больше не имеет значения.

Слыша недовольный ропот, нараставший в заполнившей двор толпе, Ройс взял ее за руку и подвел к подножию лестницы, но когда Дженнифер начала подниматься, решительно удержал ее и обернулся.

Дженни, ненадолго показавшись над поверхностью пучины стыда, в которой тонула, бросила на него отчаянный взгляд, но Ройс его не заметил. Он застыл с твердым и непреклонным выражением на лице, неотрывно глядя на беспокойную толпу во дворе. Даже в своем состоянии тупого горя Дженни вдруг ощутила, что он излучает теперь непонятную силу, и сила эта, похоже, передается всем. Толпа, точно под действием чар, смолкла, люди выпрямились, устремив на него взоры. И тогда Ройс заговорил. Его низкий голос звенел в неестественной тишине двора, заключая в себе властную мощь громового раската.

– Посмотрите на свою новую госпожу, мою жену, – провозгласил он, – и знайте, что когда она вам приказывает, это я вам приказываю. Чем бы вы ей ни служили, это вы мне служите. Любое проявление преданности или неповиновения ей – это преданность или неповиновение мне!

Его острый взгляд пронизал их насквозь за один грозный, захватывающий дух момент, после чего он повернулся к Дженнифер и предложил ей руку.

Непролитые слезы неимоверной признательности и восторженного изумления сверкали в синих глазах Дженни, когда она взглянула на него снизу вверх и медленно, чуть ли не благоговейно взяла его под руку.

Позади оружейник неспешно хлопнул в ладоши – дважды. Кузнец поддержал его. Потом еще десяток слуг. К тому моменту когда Ройс подводил Дженни по широким ступеням к дверям в зал, где поджидали Стефан с братом Грегори, весь двор громыхал звонкими аплодисментами – то было не вольное стихийное приветствие, свидетельствующее о чистосердечном энтузиазме, а скорее ритмичное подтверждение колдовских чар силы и власти, слишком могучих, чтобы им можно было противиться.

Стефан Уэстморленд был первым, кто заговорил после того, как они вошли в огромный, точно пещера, зал. Тепло и любовно хлопнув Ройса по плечу, он пошутил:

– Хотелось бы мне уметь так обращаться с толпой, дорогой братец. – И многозначительно добавил: – Не уделишь ли нам несколько минут? Надо кое-что обсудить.

Ройс, повернувшись к Дженни, извинился, что на минуту оставит ее, и она проводила взглядом обоих мужчин, направившихся к камину, возле которого стояли сэр Годфри, сэр Юстас и сэр Лайонел. Они, видно, приехали в Клеймор первыми вместе со Стефаном Уэстморлендом, сообразила Дженни.

Все еще изумленная невероятной чуткостью и заботливостью Ройса в момент произнесения речи, Дженни оторвала взгляд от его широких плеч и с нарастающим восхищением стала оглядываться по сторонам. Зал, где она стояла, был необъятным, с парящим в высоте балочным потолком и гладким каменным, не устланным ни соломой, ни тростником полом. Широкая галерея вверху, опирающаяся на богато украшенные резьбой каменные арки, окружала зал с трех сторон. У четвертой стены был камин такой величины, что на него легко мог встать мужчина, а топку сплошь покрывал витой орнамент. Гобелены с изображением военных и охотничьих сцен свисали со стен, и кто-то, заметила она с ужасом, постелил два огромных ковра на полу близ камина. В дальнем, противоположном от нее конце зала на помосте стояли длинный стол и буфеты с выставленными в них кубками, блюдами, чашами, сверкающими золотом и серебром, многие из них были инкрустированы драгоценными камнями. Хотя в рожках на стенах горело лишь несколько факелов, здесь совсем не было так темно и мрачно, как в Меррике. И объяснение этому Дженни с восторженным вздохом нашла в огромном круглом окне с цветными стеклами, устроенном высоко в стене над камином.

Увлеченное рассматривание витража было внезапно прервано ликующим воплем сверху.

– Дженнифер! – кричала тетушка Элинор, поднимаясь на цыпочки, чтобы выглянуть из-за доходящей до плеч балюстрады, ограждающей галерею. – Дженнифер, бедное, бедное мое дитя! – прокричала она и полностью скрылась из виду, помчавшись по галерее.

Хоть тетушку Элинор видно не было, хорошо было слышно эхо счастливого монолога, пока она направлялась к ступеням, ведущим вниз, в зал.

– Дженнифер, как я рада видеть тебя, бедное дитя!

Наблюдая, запрокинув голову, за галереей, Дженни двинулась вперед, руководствуясь звуками теткиного голоса, продолжавшего:

– Я так беспокоилась о тебе, детка, что почти не могла ни есть, ни спать. Не скажу, что была в состоянии заниматься тем и другим, ибо болталась в седле, трясясь прямехонько через всю Англию на самой неудобной лошади, на какую когда-либо имела несчастье садиться!

Склонив голову и тщательно прислушиваясь, Дженни медленно шла в противоположный конец огромного зала.

– А погода была совершенно отвратительной! – продолжала тетушка Элинор. – Именно в тот момент, когда я подумала, что дождь обязательно меня утопит, вышло солнце, и я изжарилась заживо! У меня разболелась голова, у меня разболелись кости, и я, безусловно, нашла бы свой конец, если бы сэр Стефан не согласился остановиться ненадолго, чтобы я могла набрать целебных трав.

Тетушка Элинор спустилась с последней ступеньки, явилась во плоти на глаза Дженни в двадцати пяти ярдах от нее, зашагала навстречу и все не умолкала:

– Что было очень и очень кстати, поскольку разок я уговорила его глотнуть моего секретного питательного отвара, который сначала вызывал у него отвращение, но в результате он заработал всего-навсего насморк.

Она взглянула на Стефана Уэстморленда, подносившего к губам кружку с элем, и оторвала его от этого занятия, потребовав подтверждения своих слов:

– Вы ведь не разболелись, а получили всего-навсего небольшой насморк, не правда ли, дорогой мальчик?

Стефан, опустив кружку с элем, покорно ответил:

– Правда, мэм. – Кивнул и снова понес ко рту кружку, тщательно избегая встречи с косым, насмешливым взглядом Ройса.

В зал вошел Арик, промаршировал к очагу, а тетушка Элинор, бросив на него осуждающий взгляд, продолжала разговор с идущей к ней Дженни:

– В целом путешествие оказалось не таким уж и страшным. По крайней мере оказалось бы, если бы меня не заставили ехать с этим типом, с Ариком, на что я была вынуждена согласиться, когда мы покидали Меррик…

Рыцари у камина начали поворачиваться, и Дженни в испуге кинулась к тетке бегом в тщетной попытке остановить ее, пока та не ступила на опасную почву, обсуждая вооруженного топором гиганта.

Широко открывая объятия навстречу Дженнифер, расплывшись морщинистым лицом в сияющей улыбке, тетушка Элинор продолжала:

– Арик прибыл сюда за добрых двадцать минут до вашего приезда и не пожелал отвечать на мои настоятельные расспросы о тебе.

Предчувствуя, что ей может не хватить времени закончить мысль, прежде чем Дженнифер добежит, тетушка Элинор затараторила с удвоенной скоростью:

– Я, впрочем, не думаю, что он такой сердитый по слабоумию. Я полагаю, у него трудности с… – Дженни дотянулась до тетки, крепко обхватила ее, но тетушка Элинор умудрилась вывернуться и триумфально закончить: – …с кишечником!

Последовавшая за этой клеветой секунда мертвой тишины была прервана оглушительным взрывом хохота, внезапно вырвавшегося у сэра Годфри и резко подавленного ледяным взглядом Арика. К ужасу Дженни, сама она тоже начинала беспомощно содрогаться от рвущегося изнутри смеха.

– О тетушка Элинор! – обессиленно выдохнула она и спрятала смеющееся лицо на теткиной шее.

– Ну-ну, голубка милая, – утешала тетушка Элинор, но внимание ее было обращено на хохочущих над диагнозом рыцарей. Она устремила поверх трясущегося плечика Дженни суровый взгляд на восхищенную компанию, состоящую из пяти рыцарей и одного лорда, и строжайшим тоном уведомила:

– Плохой кишечник не повод для смеха. – Потом переключилась на пышущего гневом Арика и посочувствовала: – Только взгляните на свою кислую физиономию, бедняжка, это безошибочный знак, что вам требуется слабительное. Я вам его приготовлю по своему секретному рецепту. И часа не пройдет, как вы снова заулыбаетесь и развеселитесь!

Схватив тетку за руку и тщательно избегая встречаться взглядом с веселящимися рыцарями, Дженни посмотрела на своего забавляющегося супруга.

– Ваша светлость, – проговорила она, – нам с тетушкой надо многое обсудить, и я желала бы отдохнуть. Если вы нас извините, мы удалимся в… – Тут ей пришло в голову, что спальня не тот предмет, который ей хотелось бы обсуждать раньше, чем возникнет крайняя необходимость, и поспешно закончила: – м-м-м… в комнату моей тетки.

Муж ее с кружкой эля в руке, замерший в том самом положении, в котором его застало первое упоминание тетушкой Элинор имени Арика, умудрился сохранить спокойное выражение лица и серьезно ответить:

– Все, что вам будет угодно, Дженнифер.

– Какая чудесная мысль, детка! – тут же воскликнула тетушка Элинор. – Ты, должно быть, устала до смерти.

– Однако, – перебил Ройс, посылая Дженнифер ровный, невозмутимый взгляд, – велите кому-нибудь из горничных наверху показать вам ваши собственные покои, которые вы, я уверен, найдете более удобными. Нынче вечером состоится торжество, так что просите у нее все, что понадобится для туалета после пробуждения.

– Да, хорошо… э-э-э… спасибо, – неуверенно промямлила Дженни.

Но, ведя тетку к лестнице в дальнем конце зала, она остро чувствовала, какое глухое молчание царит возле камина, и с уверенностью предполагала, что все ждут от тетушки Элинор следующего шокирующего сообщения. И тетушка Элинор их не разочаровала.

В нескольких шагах от камина она вильнула назад с целью продемонстрировать Дженнифер некоторые достоинства ее нового дома, часть из которых та уже успела отметить.

– Посмотри вон туда, дорогая, – с удовольствием предложила тетушка Элинор, указывая на окно с витражом. – Ну не прелесть ли? Окно с цветными стеклами! Ты не поверишь, каких размеров верхняя галерея и как удобно в светлице! Подсвечники золотые. Постели застланы шелком, и чуть ли не все кубки украшены драгоценностями! По правде сказать, – задумчиво объявила она, – посмотрев на этот дом, я вполне убедилась, что грабеж и разбой должны быть очень выгодными занятиями…

С этими словами тетушка Элинор повернулась к камину и вежливо поинтересовалась у владеющего замком «грабителя и разбойника»:

– Что вы скажете, ваша светлость, мародерство и впрямь приносит немалую прибыль, или я ошибаюсь?

Сквозь пелену смертельного ужаса Дженни увидела, как кружка с элем застывает в воздухе в нескольких дюймах от губ ее мужа. Он очень медленно опустил ее, внушив Дженни опасение, что за этим последует приказ сбросить тетушку Элинор со стен замка. Но он вместо этого вежливо склонил голову и, сохраняя спокойное выражение лица, подтвердил:

– И впрямь весьма прибыльное дело, мадам, и я настоятельно рекомендую эту профессию.

– Как приятно слышать, – воскликнула тетушка Элинор, – что вы говорите по-французски!

Дженни схватила тетку за руку и поволокла ее к ступенькам, а тетушка Элинор весело продолжала:

– Мы можем сразу велеть сэру Альберту поискать тебе подходящие наряды. Тут целые сундуки вещей, принадлежавших бывшим владельцам. Сэр Альберт – здешний управляющий, человек нездоровый. По-моему, у него глисты. Я вчера приготовила ему чудный отвар и потребовала, чтобы он выпил. Нынче он жутко болен, но завтра поправится, вот увидишь. А тебе сразу же надо вздремнуть, ты бледна и измучена…

Четверо рыцарей одновременно повернулись к Ройсу, сморщив физиономии в широких улыбках. Сдавленным от смеха голосом Стефан вымолвил:

– Гнев Господень! В дороге она вела себя гораздо лучше. Правда, почти не могла говорить, цепляясь за лошадь ради спасения жизни. Должно быть, все эти дни копила свои речи.

Ройс сардонически повел бровью в том направлении, где скрылась тетушка Элинор.

– Когда у тебя руки связаны, она ловка, как старая лиса. Где Альберт Пришем? – спросил он, внезапно почувствовав необходимость увидеть управляющего и разузнать из первых рук, как идут дела в Клейморе.

– Болен, – отвечал Стефан, устраиваясь в кресле у огня, – как и сообщила леди Элинор. Однако по-моему, это сердце, насколько я мог судить за короткое время, что говорил с ним вчера по приезде. Он все приготовил к нынешнему торжеству, но умоляет, чтобы ты до завтра освободил его. Не хочешь пройтись, взглянуть на свои владения?

Ройс поставил кружку с элем и нерешительно почесал в затылке.

– Попозже. Мне тоже надо поспать.

– И мне, – добавил сэр Годфри, зевая и одновременно потягиваясь. – Сначала я хочу поспать, а потом хорошенько поесть и выпить. А потом согреться да заполучить в руки девчонку на остаток ночи. В таком вот порядке, – ухмыляясь, заключил он, и прочие рыцари согласно кивнули.

Когда они удалились, Стефан развалился в кресле, с легкой озабоченностью глядя на брата, который с отсутствующим выражением хмуро исследовал содержимое своей кружки.

– Ты почему так угрюм, братец? Если думаешь о том скандале в долине, брось, не позволяй этим думам испортить вечерний праздник.

Ройс посмотрел на него:

– Я гадаю, не появятся ли посреди праздника незваные гости.

Стефан мгновенно сообразил, что Ройс говорит о прибытии компании из Меррика.

– Оба эмиссара, от Иакова и Генриха, обязательно сюда нагрянут. Потребуют предоставить возможность взглянуть собственными глазами на доказательства заключения брака, что может устроить добрый монах. Но сомневаюсь, чтобы ее родичи преодолели весь этот путь, поскольку, добравшись сюда, ничего сделать не смогут.

– Они явятся, – твердо заявил Ройс. – И явятся в достаточном количестве, чтобы продемонстрировать свою мощь.

– И что они сделают? – с бесшабашной усмешкой спросил Стефан. – Ничего, разве что поорут на нас из-за стен. Ты укрепил замок так, что он выдержал бы даже твой самый яростный штурм.

Лицо Ройса приобрело твердое, решительное выражение.

– Я покончил со штурмами! Я сказал тебе и сказал Генриху. Меня тошнит от всего этого – от крови, от вони, от грохота. – Не замечая зачарованного слуги, подошедшего сзади, чтобы снова наполнить его кружку, Ройс резко закончил: – Не могу больше этого выносить.

– Так что ж ты намерен делать, если сюда явится Меррик?

– Я намерен пригласить его на торжество.

Стефан понял, что он говорит серьезно, очень медленно встал и спросил:

– А что потом?

– А потом, будем надеяться, он поймет, увидев, насколько мы превосходим его числом, что биться со мной бесполезно.

– А если не поймет? – настаивал Стефан. – Или, вероятней всего, потребует поединка с тобой, тогда как ты поступишь?

– Как ты хочешь, чтобы я поступил? – сердито рявкнул Ройс. – Убил своего собственного тестя? И пригласил его дочь посмотреть? Или послал ее обождать наверху, пока мы смоем его кровь с пола, где когда-нибудь будут играть ее дети?

Теперь настал черед Стефана сердиться.

– Так что же ты собираешься делать?

– Спать, – отвечал Ройс, нарочно не понимая вопроса Стефана. – Я собираюсь повидать своего управляющего, а потом несколько часов поспать.

Через час Ройс вошел к себе в спальню и, предвкушая наслаждение, растянулся на огромной четырехспальной кровати, заложив руки за голову. Взгляд лениво блуждал по темно-синему с золотом балдахину над постелью, по откинутым и скрепленным золочеными шнурами занавесям из парчи и шелка, потом упал на противоположную стену комнаты. Он знал, что за стеной находится Дженнифер. Слуга поставил его в известность об этом вместе с сообщением, что она вошла в свою спальню несколько минут назад, попросив разбудить через три часа, приготовить ванну и какие-нибудь одежды, которые могла бы надеть к празднику.

Воспоминания о том, как выглядит спящая Дженнифер, с рассыпанными по подушкам волосами, с обнаженной атласной кожей на фоне простыней, заставили его тело сжаться от мгновенно вспыхнувшего желания. Проигнорировав его, Ройс закрыл глаза. Умнее обождать тащить непокорную новобрачную в постель до окончания торжества, решил он. Придется еще уговаривать ее согласиться исполнить статьи брачных обетов, в чем Ройс нисколько не сомневался, а в данный момент был попросту не в состоянии беседовать с ней на эту тему.

Ночью, когда она разомлеет от вина и музыки, он приведет ее к себе в спальню. Но добровольно или насильно, он намерен заняться любовью с ней сегодня ночью и в любую последующую ночь, когда пожелает. Если она не согласится добровольно, пойдет потому, что он захочет, – все очень просто, уверенно думал он. Но последним воспоминанием, с которым Ройс погрузился в сон, была возмутительно очаровательная и дерзкая молодая жена, растопырившая пальчики и с нахальным превосходством толкующая ему: «Сорок – это вот столько…»

Глава 19

Дженни выбралась из деревянной бадьи, закуталась в мягкий бледно-голубой халат, протянутый горничной, и раздвинула занавеси, скрывающие альков, где была установлена высокая бадья. Широкий халат, хоть и очень красивый, явно принадлежал кому-то, кто был гораздо выше ростом; рукава свисали дюймов на шесть ниже кончиков пальцев, а подол волочился следом на целый ярд, но одежды были чистыми и теплыми, и, проведя много дней в одном и том же грязном платье, она сочла халат божественным.

Дженни присела на кровать, горничная зашла сзади с щеткой в руке и принялась расчесывать спутанные пряди пышных волос своей госпожи, в то время как другая девушка появилась с охапкой переливающейся бледным золотом парчи, которая, по предположению Дженни, должна была оказаться платьем. Ни одна из служанок не проявляла каких-либо признаков открытой враждебности, чему Дженни нисколько не удивлялась, учитывая сделанное герцогом во дворе предупреждение.

Воспоминание об этом постоянно возвращалось, дразня Дженни словно загадка. Несмотря на напряженные отношения между ними, Ройс сознательно и публично наделил ее своей собственной властью по отношению ко всем и каждому. Он поставил ее на равную с собой высоту, что выглядело бы весьма странным для любого мужчины, тем более для такого, как он. Похоже, он совершил это из сострадания к ней, и все-таки она не могла припомнить ни единого когда-либо совершенного им поступка, включая освобождение Бренны, который не руководствовался бы тайными соображениями, служившими его личным целям.

Приписывать ему такую добродетель, как сострадание, было бы крайне глупо. Она видела собственными глазами, сколь безгранична жестокость, на которую он способен, – вплоть до убийства ребенка, швырнувшего ком грязи… Это больше, чем жестокость, это варварство. С другой стороны, он, может быть, никогда и не собирался предавать мальчика смерти; может, он попросту реагировал медленнее Дженни.

Вздохнув, она оставила до поры попытки разгадать загадку своего мужа и обернулась к горничной, которую звали Агнес. В Меррике меж хозяйками и служанками вечно шла болтовня, доверительный обмен сплетнями и секретами, и хотя невозможно было представить, чтобы эти горничные когда-нибудь принялись с ней шушукаться и хихикать, Дженни была твердо убеждена, что по меньшей мере они должны разговаривать.

– Агнес, – сказала она тщательно продуманным, ровным и вежливым тоном, – что это – платье, которое мне предстоит надеть нынче вечером?

– Да, миледи.

– Как я догадываюсь, оно принадлежало кому-то другому?

– Да, миледи.

За последние два часа это были единственные слова, произнесенные обеими горничными, и Дженни переживала разочарование вкупе с отчаянием.

– Кому же именно?

– Дочери бывшего лорда, миледи.

Обе они оглянулись на стук в дверь, и через секунду трое крепких слуг поставили на пол огромные сундуки.

– Что там? – озадаченно поинтересовалась Дженни и, поскольку служанки, похоже, не знали ответа, спрыгнула с высокой кровати и пошла лично исследовать содержимое. В сундуках оказались захватывающие дух груды тканей, каких она в жизни не видывала, – богатые атласы, парча и бархат, расшитые шелка, мягкий кашемир, полотно, до того тонкое, что почти просвечивало.

– Какая красота! – выдохнула Дженни, касаясь изумрудного атласа.

Раздавшийся в дверях возглас заставил всех трех женщин обернуться.

– Вам, стало быть, нравится? – спросил Ройс. Он стоял в дверном проеме, упираясь в косяки плечами, наряженный в нижний камзол из темно-рубинового шелка и в верхний из свинцово-серого бархата. Узкий серебряный пояс с рубинами на пряжке опоясывал талию, с него свисал декоративный кинжал с огромным пламенеющим рубином, поблескивавшим на рукоятке.

– Нравится? – повторила Дженни, не в силах сосредоточиться, потому что его взгляд, скользнув по ее волосам, остановился в вырезе халата. Она проследила, пытаясь понять, куда он уставился, и запахнула разошедшиеся отвороты, зажав ткань в кулачок.

Легкая насмешливая улыбка тронула его губы при этом стыдливом жесте, он взглянул на обеих служанок и решительно приказал:

– Оставьте нас.

Они повиновались с почти панической поспешностью, как можно проворнее прошмыгнув мимо него.

Когда Агнес проскальзывала позади Ройса, Дженни увидела, что она быстро перекрестилась.

Закрыв за собой дверь, Ройс смотрел на Дженни, и по спине ее пробежал холодок тревоги. Пытаясь найти спасение в беседе, она проговорила первое, что пришло в голову:

– На самом деле вам не следовало бы столь резко говорить со служанками. По-моему, вы их пугаете.

– Я пришел не затем, чтобы обсуждать служанок, – спокойно заметил он и направился к ней. Остро чувствуя свою наготу под халатом, Дженни предусмотрительно отступила на шаг и, конечно же, наступила на волочащийся шлейф. Не в силах двинуться дальше, она смотрела, как он наклоняется к открытым сундукам и извлекает оттуда ворох тканей.

– Так вам нравится? – снова спросил он.

– Что? – вымолвила она, стянув халат на горле и на груди так туго, что едва могла вздохнуть.

– Вот это, – сухо уточнил он, жестом указывая на сундуки. – Это ваше. Пользуйтесь, шейте себе платья и все, что вам нужно.

Дженни кивнула, опасливо наблюдая, как он, потеряв интерес к сундукам, шагнул к ней.

– Ч-чего вы хотите? – сказала она, ненавидя дрожащий звук собственного голоса.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки, но вместо того чтобы привлечь ее к себе, спокойно заявил:

– Я, во-первых, хочу, чтобы вы ослабили хватку на том халате, который на вас надет, пока не удушились. Я видел мужчин, болтавшихся на веревке, натянутой ничуть не крепче.

Дженни заставила онемевшие пальцы чуть-чуть разжаться и принялась ждать продолжения, а он по-прежнему разглядывал ее молча, и она наконец не выдержала:

– Ну? Что еще?

– Еще, – ровно отвечал он, – я хочу с вами поговорить, так что прошу садиться.

– Вы пришли сюда… поговорить? – переспросила она и, видя его кивок, ощутила такое облегчение, что подчинилась беспрекословно – пошла к кровати, волоча за собой ярд голубой шерсти, уселась, подняла руку, откинула пальчиками со лба волосы и хорошенько встряхнула локонами, сбрасывая их с плеч. Ройс наблюдал, как она пытается привести в порядок блестящие волны, струящиеся по плечам и спине, и угрюмо думал, что это единственная на свете женщина, которая умудряется выглядеть соблазнительной, практически утопая в халате.

Справившись с волосами, она обратила на него внимательный взгляд:

– О чем вы пришли говорить?

– О нас. О нынешнем вечере, – сказал он и пошел к ней.

Она соскочила с кровати, точно ее обожгло огнем, и, шарахнувшись от него, оказалась припертой к стене.

– Дженнифер…

– Что? – нервно выдохнула она.

– Позади вас горит камин.

– Мне холодно, – дрожа, заявила она.

– Через минуту вам будет слишком жарко.

Она подозрительно взглянула на него, потом вниз, на шлейф длиннющего халата, и вскрикнула в тревоге, сдернув полы с раскаленных угольев. Лихорадочно стряхивая с подола пепел, вымолвила:

– Ужасно жалко. Такой чудный халат, только, наверно, немножко…

– Я имел в виду нынешний праздник, – решительно перебил он, – а не то, что должно произойти потом между нами. Но раз уж мы затронули эту тему, – продолжал он, следя за ее охваченным паникой лицом, – может быть, вы расскажете, почему перспектива лечь со мной в постель так вас вдруг устрашает.

– Я не боюсь, – отчаянно возразила она, полагая, что было бы ошибкой проявлять какие-нибудь признаки слабости. – Но, один раз попробовав… попросту не желаю совершать это еще раз. Со мной было почти то же самое, когда… когда я съела гранат. Попробовала и больше не захотела. Со мной иногда так бывает.

Губы его дрогнули, он снова сдвинулся с места и остановился прямо перед ней.

– Если вас беспокоит только отсутствие желания, я думаю, что могу помочь.

– Не прикасайтесь ко мне! – предупредила она. – Или я…

– Не угрожайте мне, Дженнифер, – спокойно перебил он. – Это ошибка, о которой вы пожалеете. Я прикоснусь к вам, когда захочу.

– Ну теперь, испортив всякое удовольствие, которое мне мог доставить нынешний вечер, – ледяным тоном проговорила Дженни, – не оставите ли меня в одиночестве, позволив одеться?

Колкая фраза ничуть не задела его дьявольского самообладания, однако голос Ройса вроде бы смягчился.

– Я не собирался сообщать новости, которые заставили бы вас страшиться ночи, но милосерднее известить, как будут развиваться события, чем оставлять гадать в неизвестности. Есть многое другое, что должно быть улажено между нами, однако все это может до поры обождать. Впрочем, отвечу на ваш вопрос: истинная причина моего прихода вот в чем…

Дженни прозевала неуловимое движение его руки, продолжая с настороженностью и смятением вглядываться в лицо в уверенности, что он намеревается поцеловать ее. Должно быть, он догадался, так как твердые, чувственные губы изогнулись в усмешке, но по-прежнему продолжал глядеть ей в глаза, не двигаясь навстречу. После продолжительного молчания он мягко молвил:

– Дайте мне руку, Дженнифер.

Дженни посмотрела на свою руку и в полном замешательстве неохотно разжала пальцы, впившиеся в ворот халата.

– Руку? – тупо повторила она, протягивая ладонь в его сторону на дюйм-другой.

Он взял левой рукой ее пальцы, от теплого пожатия по коже забегали предательские мурашки, и тут, только тут, она наконец заметила великолепное кольцо, покоящееся в маленькой, инкрустированной драгоценными камнями шкатулочке на раскрытой ладони его правой руки. В тяжелую и широкую золотую оправу были вставлены изумруды, прекраснейшие из всех, какие ей когда-либо доводилось видеть, – горящие камни, которые сверкали и подмигивали в пламени свечей, когда он надевал массивное кольцо ей на палец.

Может быть, из-за увесистого кольца и всего, что оно означало, может быть, из-за странного сочетания нежности и грусти в устремленных на нее серых глазах сердце Дженни забилось с удвоенной силой. Хрипловатым голосом он заметил:

– Мы все делаем не в привычном порядке – вы и я. Вступили в брак до венчания, и я надел на ваш палец кольцо намного позже произнесения брачных обетов.

Дженни как заколдованная неотрывно смотрела в бездонные серебряные глаза, низкий, хриплый голос ласкал ее, зачаровывая все сильнее, а он продолжал:

– Но хотя до сих пор в нашем браке все шло не так, как положено, я хотел бы просить вас об одолжении…

Дженни не узнала в еле слышном шепоте собственный голос:

– О каком… одолжении?

– Только на нынешний вечер, – сказал он, дотягиваясь и обводя кончиками пальцев контур ее вспыхнувшей щеки, – нельзя ли нам отложить разногласия в сторону и вести себя как обычная чета новобрачных на обычном свадебном торжестве?

Дженни думала, что вечерний праздник устраивается в честь его прибытия домой и последней победы в войне против ее народа, а вовсе не ради их женитьбы. Он заметил ее колебания, и на губах мелькнула кривая ухмылка.

– Поскольку невинная просьба явно не в силах смягчить ваше сердце, я вместе с просьбой предложу сделку.

Отчетливо сознавая, какой эффект производит поглаживание по щеке его пальцев и какую притягательную силу стало вдруг излучать его большое тело, она спросила дрожащим шепотом:

– Какую сделку?

– В обмен на подаренную мне нынче ночь я отдам одну ночь в ваше личное распоряжение в любое время, в какое укажете. Не важно, как вы пожелаете ее провести, я отдам ее вам, и вы сможете делать все, что вам будет угодно. – Она все еще колебалась, и он с насмешливым отчаянием покачал головой. – Какое счастье, что я никогда не встречался с таким упрямым противником на поле боя, ибо, боюсь, ушел бы побежденным.

Неизвестно почему, но его признание, высказанное с ноткой восхищения в голосе, сильно поколебало сопротивление Дженни. Следующие слова ослабили его еще больше:

– Я прошу одолжения не для себя одного, крошка, но и для вас тоже. Не кажется ли вам, что после всех бурь, которые предшествовали нынешнему вечеру и, возможно, продолжатся после него, мы оба заслуживаем получить одно особенное, ничем не запятнанное воспоминание о нашей свадьбе, которое могли бы хранить и лелеять?

Необъяснимые чувства теснились в ее груди, и хотя она не забыла ни одной из серьезных обид, обвинение в которых могла ему предъявить, воспоминание о невероятной речи, произнесенной им перед своим народом в ее защиту, еще было живо в памяти. Кроме того, возможность притвориться на несколько часов – лишь на сегодня – желанной невестой при нем, страстном женихе, казалась не только безвредной, но непреодолимо и сладостно привлекательной. Она наконец кивнула и тихо сказала:

– Как пожелаете.

– Почему, – пробормотал Ройс, глядя в ее пьянящие глаза, – каждый раз, когда вы уступаете добровольно, как теперь, я чувствую себя королем-победителем… А когда покоряю вас против воли, чувствую себя презренным нищим?

Не дав Дженни прийти в себя от столь ошеломляющего признания, он собрался уходить.

– Постойте, – окликнула Дженни, протягивая шкатулочку, – вы забыли вот это.

– Она ваша вместе с двумя другими вещицами, которые в ней находятся. Ну-ка откройте.

Шкатулка была золотой, сплошь изукрашенной, вся крышечка инкрустирована сапфирами, рубинами, изумрудами и жемчугами. Внутри лежало золотое кольцо – женское кольцо, с глубоко утопленным в оправе огромным рубином. А рядом… Брови Дженни изумленно нахмурились, она посмотрела на Ройса, переспросила: «Ленточка?» – и снова взглянула на простую, узенькую розовую ленту, аккуратно свернутую и уложенную в шкатулке, достойной драгоценностей короны.

– Два эти кольца и лента принадлежали моей матери. Это все, что осталось после того, как поместье, где родились мы со Стефаном, было уничтожено во время осады. – И с тем он ушел, предупредив, что будет ждать ее внизу.

Ройс закрыл за собой дверь и минуту стоял неподвижно, не меньше самой Дженнифер изумленный тем, что наговорил ей, и тем, как он с ней разговаривал. Его все еще мучило, что она дважды обманула его в замке Хардин и участвовала в заговоре отца с целью лишить его не только жены, но и наследников. Но у Дженнифер было одно неоспоримое оправдание, говорящее в ее пользу; как бы он ни старался не думать об этом, оно извиняло ее: «Все потому, что я оказалась на пути вашего мародера-брата, прогуливаясь на холме…»

С улыбкой вожделения Ройс пересек галерею и зашагал вниз по широким дубовым ступеням в большой зал, где уже далеко зашло веселье. Он готов был простить ее прошлые поступки, однако обязательно должен дать ей понять, что в будущем не намерен терпеть никакого обмана.

В течение нескольких минут после его ухода Дженни оставалась на месте, глухая к усиливающемуся шуму пирушки, доносящемуся из большого зала. Глядя на усыпанную драгоценностями, выстланную бархатом шкатулку, лежащую на ладони, она пыталась утихомирить внезапный крик совести, протестующей против того, на что она согласилась. Потом повернулась, медленно подошла к изножью кровати и заколебалась, беря в руки сияющее золотом платье, разложенное поперек постели. Разумеется, завела она спор с совестью, она не предаст ни семью свою, ни страну, ни кого-либо еще, отложив враждебные счеты между собой и герцогом всего на несколько коротких часов. Безусловно, она заслуживает этого одного-единственного небольшого удовольствия. Ей мало чего остается просить на остаток замужней жизни, кроме единственного недолгого момента, нескольких часов беззаботного счастья, в которые можно почувствовать себя невестой.

Золотая парча оказалась холодной на ощупь, когда Дженни неспешно поднимала платье, держа его на весу перед собой. Приложила, глянула вниз, на ноги, и с удовлетворением отметила, что оно как раз нужной длины.

Вошла горничная Агнес, неся под мышкой длинный верхний наряд из сине-зеленого бархата и такую же бархатную мантию, отороченную золотом. Женщина с суровым видом остановилась неподалеку, и на долю секунды изумление смягчило ее каменные черты, ибо бесчестная рыжеволосая дочка вероломного Меррика стояла посреди комнаты с босыми ногами, высовывающимися из-под подола длинного халата, примеривая поспешно перешитое золотое платье, глядя на него сияющими от радости глазами.

– Прелесть, правда? – восторженно проговорила она, поднимая сверкающий взгляд на ошеломленную Агнес.

– Оно… – запнулась Агнес, – его принесли вместе со всеми нарядами, какие нашлись среди вещей старого лорда и его дочек, – грубовато пояснила она.

Вместо того чтобы с негодованием отбросить ношеное платье, чего отчасти ожидала Агнес, молодая герцогиня разулыбалась от счастья и заявила:

– Но посмотрите… оно вроде бы мне как раз!

– Оно… – снова запнулась Агнес, пытаясь сравнить представшую перед ней простодушную девушку с услышанным о ней; среди слуг ходили сплетни, будто сам хозяин обозвал ее потаскушкой, – …его обрезали и укоротили, пока вы спали, миледи, – удалось договорить горничной, и она осторожно разложила на постели одежды и мантию.

– Правда? – переспросила Дженни, выказывая немалое восхищение при взгляде на искусные стежки по бокам золотого платья. – Это вы шили?

– Я.

– И всего за несколько часов?

– Да, – коротко отвечала Агнес, стыдясь своих двойственных чувств по отношению к женщине, которую должна была презирать.

– Очень искусная работа, – мягко признала Дженни. – Я бы так не смогла.

– Желаете, чтобы я помогла вам убрать волосы? – спросила Агнес, холодно отказываясь от похвалы, но почему-то чувствуя, что поступает нехорошо. Обойдя Дженни кругом, она взяла в руки щетку.

– О нет, пожалуй, не надо, – заявила ее новая госпожа, широко улыбаясь опешившей горничной через плечо. – Сегодня я собираюсь несколько часов пробыть новобрачной, а невестам позволено носить волосы распущенными.

Глава 20

Шум, который Дженни слышала из спальни, превратился в оглушительный рев, из большого зала неслась какофония мужского хохота и музыки, перекрывая поток речей. Шагнув на последнюю ступеньку, она помедлила, прежде чем явиться взорам пирующих.

Ей и не глядя было известно, что зал полон мужчин, которые знают о ней все; мужчин, несомненно, присутствовавших в лагере той ночью, когда ее доставили к Ройсу, точно связанную гусыню; других мужчин, несомненно, участвовавших в ее насильственном похищении из Меррика; и прочих, бывших свидетелями унизительного приема, оказанного ей нынче в деревне.

Полчаса назад, когда муж ее убеждал своим низким, глубоким голосом о необходимости сохранить ничем не запятнанное воспоминание, будущее торжество представлялось великолепным; но теперь неприкрашенная реальность, из-за которой она здесь очутилась, убивала всякое удовольствие. Она было подумала, не вернуться ли к себе в комнату, но тогда муж просто придет и утащит ее. Кроме того, подбадривала она себя, когда-нибудь все равно придется встретиться с этими людьми лицом к лицу, а Меррики никогда не трусят.

Сделав долгий глубокий вдох, Дженни шагнула с последней ступеньки и завернула за угол. Картина, открывшаяся при свете факелов, на мгновение ослепила и ввергла ее в замешательство. В зале присутствовало добрых три сотни человек, стоявших и разговаривавших, сидевших за длинными столами, расставленными вдоль стены. Другие гости наблюдали за увеселениями, на удивление разнообразными: вверху на галерее играла группа менестрелей, внизу музыканты были рассеяны по всему залу, развлекая отдельные, не столь многочисленные компании; в центре четверо жонглеров в разноцветных костюмах высоко в воздух подкидывали шары и перебрасывали их друг другу; в дальнем конце кувыркались три акробата. Позади большого стола, установленного на помосте, лютнист играл на своем инструменте, добавляя сладостные аккорды к общему хаотическому веселью.

С некоторым удивлением Дженни отметила, что тут были и женщины, числом около тридцати, решив, что это жены рыцарей или соседей. Она с легкостью обнаружила Ройса, который, за исключением Арика, был самым высоким в большом зале. Он стоял неподалеку, беседуя с группой мужчин и женщин, держал в руке кубок, смеялся над чем-то, о чем толковал один из собеседников. Ее вдруг осенило, что она никогда не видела его таким – смеющимся и отдыхающим, хозяином собственного замка. Сегодня он не напоминал того хищника, чье прозвище носил; он был могущественным дворянином – и убийственно привлекательным, с легким оттенком гордости подумала Дженни, окидывая взглядом чеканное загорелое лицо.

Предупрежденный о появлении Дженни внезапно стихшим в зале шумом, Ройс поставил кубок, извинился перед гостями, обернулся и замер. Медленная восторженная улыбка расплылась на его лице при виде царственной юной герцогини, которая шла к нему в наряде из сине-зеленого бархата с облегающим лифом и разрезной юбкой, расходящейся спереди, открывая сияющее золотом нижнее платье. Мантия из такого же бархата с золотой отделкой была накинута на плечи и пристегнута широкой золотой цепью, усеянной аквамаринами. Тонкую талию обвивал изящный жесткий пояс из золотого атласа, украшенный аквамаринами. Роскошные волосы, расчесанные на прямой пробор, падали на плечи и спину пышными волнами и блестящими кольцами, составляя великолепный контраст с богатыми сине-зелеными цветами одежд.

С опозданием сообразив, что вынуждает свою отважную молодую жену подходить к нему, Ройс шагнул вперед и встретил ее на полпути. Взял ледяные руки в свои, подтянул ближе и усмехнулся с нескрываемым восхищением.

– Вы прекрасны, – тихо проговорил он. – Постойте минутку, пускай все посмотрят как следует.

– Как мне дали понять, милорд, одной из многочисленных причин, по которым вы отказывались на мне жениться, будь я хоть королевой Шотландии, была моя неприглядная внешность.

Дженни заметила изумленное недоумение в серых глазах и инстинктивно поверила в его искренность.

– Я высказал множество возражений во время сердитого разговора с Генрихом, но этого среди них, разумеется, не было. Я всяким бываю, Дженнифер, – спокойно добавил Ройс, – но я не слепой.

– В таком случае, – поддразнивая, отвечала она, – я принимаю вашу нынешнюю замечательную оценку моей внешности.

– А еще что-нибудь от меня примете? – многозначительно проговорил он низким голосом.

Она склонила голову, как королева, удостаивающая царственной милости простого смертного.

– Все… до тех пор, пока мы остаемся здесь.

– Вот упрямая ведьма, – с притворной суровостью бросил Ройс, потом глаза его взглянули нежно и доверительно, и он добавил: – Новобрачным пора присоединиться к гостям.

Продев ее руку себе под локоть, он повернулся, и Дженни увидела, что, пока они разговаривали, рыцари выстроились позади Ройса в шеренгу – явно по заранее обговоренному плану, – чтобы быть официально представленными новой герцогине. Во главе их стоял Стефан Уэстморленд, который до сих пор почти не смотрел на нее, если не считать хмурого взгляда в зале Меррика. Теперь он приложился к щеке легким братским поцелуем, отступил назад, ухмыльнулся, и Дженни вдруг поразилась, до чего он похож на Ройса, особенно когда улыбается. Волосы Стефана были светлее, лицо не такое суровое, глаза не серые, а голубые, но он, как и брат, не страдал нехваткой очарования, когда желал проявить его, как в данный момент.

– Извинений за неприятности, которые я причинил вам, миледи, было бы недостаточно, и они чересчур запоздали. Все же я приношу их сейчас, со всей искренностью надеясь, что вы когда-нибудь найдете в своем сердце силы простить меня.

Слова раскаяния прозвучали так чистосердечно и мило, что Дженни, учитывая настроение вечера и предписание правил хорошего тона, ничего не осталось, как только принять его, что она и сделала, получив в награду от своего новоиспеченного деверя широкую улыбку. Он наклонился к ней и добавил:

– Разумеется, мне не приходится просить прощения у брата, ибо ему я оказал величайшую услугу.

Дженни не могла совладать с собой; замечание Стефана выглядело столь вопиющим, что она расхохоталась. Заметив на себе взгляд Ройса, она посмотрела на него и прочла в серых теплых глазах одобрение, а также нечто, весьма смахивающее на гордость.

Следующим был Арик, и показалось, что каменный пол задрожал, когда грозный гигант двинулся вперед шагами, каждый из которых был вдвое длиннее, чем у обычного человека. Как и предполагала Дженни, великан с лицом, словно высеченным из гранита, не унизился до извинений, не говоря уж о галантных речах или даже поклоне. Он стоял перед ней, глядя прямо перед собой, а потом, встретившись с ней взглядом необычно светлых глаз, просто коротко кивнул головой. Повернулся и отошел, вселив в Дженни уверенность, что таким образом он только что утвердил свое господство над ней, а не наоборот.

Видя ее ошеломленное замешательство, Ройс наклонился и, фыркнув, шепнул на ухо:

– Не сердитесь – Арик ни разу не снизошел до подлинных клятв в верности и мне тоже.

Дженни взглянула в смеющиеся серые глаза, и весь вечер внезапно представился ей чередой радостных волнений и обещаний, присущих скорее не осенней, а первой теплой весенней ночи.

Затем вышли два рыцаря, составляющих личную охрану Ройса. Сэр Годфри, высокий, симпатичный мужчина, приближающийся к тридцати годам, был первым и тут же стал ее фаворитом, ибо, поцеловав руку, совершил нечто, полностью развеявшее напряженность, возникшую после знакомства с Ариком. Обратившись ко всем присутствующим, он провозгласил ее единственной в мире женщиной, которой хватило ума и храбрости одурачить целую армию, потом вновь повернулся к Дженни и проговорил с широчайшей улыбкой:

– Надеюсь, миледи, если когда-нибудь вы решитесь бежать из Клеймора, как бежали несколько недель назад из лагеря, то пощадите нашу гордость, оставив побольше следов, чтобы мы могли вас отыскать.

Дженни, принявшая кубок вина, протянутый Ройсом, отвечала с притворной серьезностью:

– Если когда-нибудь я решусь бежать отсюда, то как следует позабочусь, чтобы побег не удался, будьте уверены.

Сэр Годфри взревел от хохота и чмокнул ее в щеку.

Сэр Юстас, пригожий блондин с веселыми карими глазами, галантно заметил, что, если б во время побега ее волосы были распущены, они заметили бы золотое пламя и нашли ее, где бы она ни пряталась, за что удостоился сдержанно-предостерегающего взгляда Ройса. Не смутившись, сэр Юстас склонился и, поддразнивая, сообщил Дженни:

– Глядите-ка, он ревнует… завидует моей великолепной внешности и рыцарскому обхождению.

Один за другим они представали перед ней – искусные, грозные рыцари, которые в свое время убили бы ее по одному слову своего господина, а теперь клялись защищать даже ценой собственной жизни. Одетые не в кольчуги и шлемы, а в тончайшую шерсть и бархат, старшие рыцари обращались с ней с той или иной степенью любезности, тогда как несколько младших проявляли искреннее раскаяние по поводу прошлых своих поступков.

– Надеюсь, – сказал Дженнифер юный сэр Лайонел, – я не причинил вашей светлости излишнего неудобства, когда… когда… э-э-э… схватил вас за руку и потащил…

Дженни хихикнула и подняла брови:

– …и проводили меня в палатку той первой ночью?

– Вот именно, проводил, – с облегченным вздохом повторил он.

Гэвин, молоденький оруженосец Ройса, был последним, официально представлявшимся новой госпоже. Похоже, юношеское упрямство помешало ему перенять пример более опытных старших рыцарей и следовать правилу – кто старое помянет, тому глаз вон, – поэтому он поклонился Дженни, поцеловал руку и с плохо скрытой враждебностью произнес:

– Надеюсь, миледи, на самом деле вы не собирались заморозить нас насмерть, когда изрезали одеяла.

За такое замечание он получил ощутимый пинок от сэра Юстаса, прилепившегося к Дженни сбоку и с неудовольствием заметившего ему:

– Если таково твое представление о галантности, нечего удивляться, что юная леди Анна поглядывает не на тебя, а на Родерика.

Упоминание о Родерике и леди Анне заставило паренька замереть от обиды и окинуть зал гневным взором. Поспешно извинившись перед Дженнифер, Гэвин заторопился к хорошенькой брюнетке, беседующей с мужчиной, которого Дженни не знала и который казался скорее воинственным, чем галантным.

Ройс посмотрел ему вслед и оглянулся на Дженнифер, одновременно извиняясь и забавляясь.

– Из-за той миленькой девушки Гэвин совсем потерял голову, заодно, очевидно, лишившись рассудка. – Он предложил ей руку и добавил: – Пойдемте знакомиться и с другими гостями, миледи.

Страхи Дженни по поводу приема, который окажут ей люди, не связанные с Ройсом клятвами верности, полностью рассеялись в течение двух следующих часов. Беспримерная речь, произнесенная Ройсом ранее на ступенях замка, явно получила широкую и громкую огласку, в том числе и среди гостей, прибывших из соседних поместий, и хотя Дженни время от времени подмечала недружелюбные взгляды, они были тщательно скрыты вежливыми улыбками.

По завершении церемонии Ройс настоял, чтобы Дженни поела, и за столом на высоком помосте завязались новые разговоры – все веселые да приятные, – прерываемые лишь громом фанфар с галереи, когда герольды извещали об очередном новом блюде.

Тетушка Элинор торжествовала, получив возможность поймать любого из трех сотен слушателей, с кем можно было бы поболтать, хотя чаще всего ее замечали рядом с мужчиной, который был не кем иным, как Ариком! Дженни наблюдала за ней, забавляясь зачарованностью старой леди единственным человеком, вообще не желавшим ни с кем разговаривать.

– Еда оправдывает ваши надежды, милорд? – поинтересовалась Дженни, оборачиваясь к Ройсу, который накладывал себе вторую порцию жареного фазана и еще порцию лебедя с гарниром.

– Вполне прилично, – отвечал он, слегка хмурясь. – Но с кухонь под руководством Пришема я ожидал лучшего.

В тот же миг позади Ройса явился сам управляющий, и Дженни впервые увидела Альберта Пришема, проговорившего холодным, официальным тоном:

– Боюсь, еда мало интересует меня, милорд. – Он глянул на Дженнифер и продолжал: – Чашка некрепкого бульона, кусочек постного мяса – с меня достаточно. Однако уверен, что ваша супруга, взяв в свои руки кухню, составит меню и рецепты, которые вам больше понравятся.

Дженни, решительно не имеющая ни малейшего представления ни о меню, ни о рецептах, пропустила замечание мимо ушей, пытаясь подавить внезапный прилив неприязни к этому человеку. С золотой цепью на груди, в белых одеждах – свидетельство его высокого положения, – он был худ до полного истощения. Кожа, бледная и почти прозрачная, обтягивала скулы. Но не в том крылась причина столь отрицательного отношения к нему Дженни, а в ледяном взгляде, с которым он оглядывался вокруг.

– Надеюсь, – продолжал он, проявляя к Ройсу большее уважение, но, безусловно, не большую теплоту, чем к Дженнифер, – за исключением еды, все прочее нынче вас удовлетворяет?

– Все прекрасно, – подтвердил Ройс, отодвигая кресло, ибо в дальнем конце зала начинались танцы. – Если завтра вы будете вполне здоровы, я хотел бы просмотреть счета, а послезавтра мы с вами можем объехать поместье.

– Разумеется, ваша светлость, но послезавтра двадцать третье, по обычаю, судный день. Желаете, чтобы я его отложил?

– Нет, – без колебаний ответил Ройс, беря Дженнифер под локоть и приглашая ее подняться. – Мне интересно понаблюдать и разобраться, как это делается.

Отвесив поклон Ройсу и едва кивнув головой Дженнифер, сэр Альберт отошел и, опираясь на трость, медленно прошествовал в собственные покои.

Сообразив, что Ройс намерен присоединиться к танцующим, Дженни уперлась и бросила на него умоляющий взгляд.

– У меня невелик опыт в танцах, ваша светлость, – объяснила она, присматриваясь к энергично вертящимся парам и пытаясь понять, как они движутся. – Может быть, нам не следует танцевать прямо сейчас, когда тут столько…

С усмешкой Ройс решительно обхватил ее.

– Просто держитесь за меня покрепче, – посоветовал он и умело закружился.

Дженни мгновенно поняла, что он великолепный танцор. Мало того, великолепный учитель; к третьему туру она уже и вертелась, и прыгала, и скакала вместе с прочими. За этими танцами без передышки последовал еще десяток – ее пригласил Стефан Уэстморленд, а потом сэр Годфри, а потом сэр Лайонел, а потом и все прочие рыцари заявили о своих претензиях.

Задыхаясь и хохоча, Дженни отрицательно затрясла головой, когда сэр Годфри попытался увлечь ее в очередной тур. Ройс, потанцевавший с несколькими другими дамами, а последние полчаса стоявший в сторонке, беседуя с гостями, возник теперь рядом с Дженнифер, догадавшись, что она устала.

– Дженнифер надо передохнуть, Годфри. – Кивнув на Гэвина, кажется, вовлеченного в задиристый разговор с рыцарем по имени сэр Родерик в присутствии леди Анны, Ройс сухо добавил: – Предлагаю тебе пригласить леди Анну на танец, вместо… прежде чем Гэвин выкинет какую-нибудь глупость, чтобы добиться ее восхищения, например, вынудит Родерика на поединок и сложит голову.

Сэр Годфри послушно пошел выпрашивать у упомянутой леди танец, а Ройс повел Дженни в укромный уголок зала. Подав кубок вина, он загородил ее от взглядов стоявших прямо перед ними людей, уперевшись рукой в стену у нее над головой.

– Спасибо, – проговорила она, счастливая, раскрасневшаяся, с тяжело вздымающейся от возбуждения грудью. – Мне в самом деле надо минутку передохнуть. – Взгляд Ройса оценивающе скользил по порозовевшей коже в квадратном вырезе ее наряда, заставляя Дженни странным образом волноваться. – Вы прекрасный танцор, – сказала она, и он неохотно заставил себя смотреть ей в глаза. – Должно быть, много танцевали при дворе.

– И на поле битвы, – добавил он с обезоруживающей улыбкой.

– На поле битвы? – озадаченно переспросила она.

Он кивнул и ухмыльнулся еще шире.

– Взгляните на любого воина, который пытается уклониться от стрел и копий, и увидите удивительнейшие танцевальные па и кульбиты.

Его умение посмеиваться над собой согревало Дженни душу. Она смущенно посмотрела в сторону и увидела всего в нескольких ярдах Арика. В отличие от всех смеющихся, обедающих и танцующих Арик стоял, скрестив на груди руки, широко расставив ноги, глядя прямо перед собой, с абсолютно безжизненным выражением лица. А у него под боком приклеилась тетушка Элинор, приставая с разговорами так настойчиво, словно бы от его ответа зависело спасение ее жизни.

Ройс проследил за взглядом Дженнифер.

– Кажется, вашей тетке, – поддразнил он, – доставляет неимоверное наслаждение находиться рядом с опасностью.

Одурманенная вином, Дженни улыбнулась в ответ:

– Арик когда-нибудь разговаривает… я хочу сказать, настоящими фразами? Смеется?

– Никогда не видел, чтобы он смеялся. А говорит ровно столько, сколько необходимо.

Глядя в его непреодолимо притягивающие глаза, Дженни странным образом чувствовала себя в безопасности, под защитой, однако же с беспокойством сознавала, что муж, в сущности, остается для нее загадкой. Предполагая, что в нынешнем разговорчивом настроении он может охотно ответить, она тихо спросила:

– Как вы с ним познакомились?

– Собственно говоря, мы с ним так никогда и не знакомились, – пошутил он.

Она продолжала смотреть на него, ожидая дальнейших разъяснений, и он вынужден был рассказать.

– Я впервые увидел Арика восемь лет назад в гуще сражения, бушевавшего больше недели. Он пытался отразить нападение шестерых атакующих, которые выбрали его единственной своей жертвой и осыпали ударами мечей и стрелами. Я пришел на помощь, и вместе нам удалось уложить нападавших. Когда схватка закончилась, я был ранен, но Арик даже поблагодарить меня не соизволил за все мои старания. Просто взглянул и ускакал, снова бросившись в пекло боя.

– И все? – допытывалась Дженни, когда Ройс умолк.

– Не совсем. На следующий день, ближе к вечеру, меня снова ранили и на этот раз заодно выбили из седла. Наклонившись, чтобы поднять щит, я посмотрел вверх – на меня летел всадник, нацелив копье в самое сердце. В тот же миг он был обезглавлен, а на его месте свешивался с седла Арик, подхватывая свой окровавленный топор. Потом вновь ускакал. И опять без единого слова.

Из-за ранений я оставался практически беспомощным, и в ту ночь Арик являлся еще дважды откуда ни возьмись и разгонял противников, превосходивших меня числом. На другой день мы, обратив врага в бегство, пустились в погоню. Я оглянулся и увидел Арика, скакавшего рядом со мной. С тех пор он всегда на этом месте.

– Стало быть, вы завоевали его вечную преданность, потому что спасли от шестерых нападавших? – подытожила Дженни.

Ройс покачал головой:

– Подозреваю, что я завоевал его вечную преданность через неделю после этого, когда убил большую змею, пытавшуюся незаметно для Арика забраться к нему под одеяло.

– Не хотите же вы сказать, – хихикнула Дженни, – что этот гигант боится змей?

Ройс осадил ее притворно-возмущенным взглядом.

– Только женщины боятся змей, – непререкаемым тоном провозгласил он. – Мужчины же их ненавидят. – И испортил произведенный эффект мальчишеской ухмылкой. – Впрочем, это одно и то же.

Заглядывая в смеющиеся синие глаза, Ройс ощутил страстное желание поцеловать ее, а Дженни, увлеченная его нежно-заботливым, смешливым, общительным настроением, неожиданно задала вопрос, который ее неотступно преследовал:

– Вы действительно собирались позволить ему нынче убить ребенка?

Он чуть напрягся и спокойно проговорил:

– Я думаю, нам пора подняться наверх.

– Зачем?

– Затем, что вам хочется поговорить, – спокойно растолковал он, – а мне хочется уложить вас в постель. В любом случае для обеих целей мои покои подходят больше, чем этот зал.

Дженни не захотела закатывать сцену, которая только унизила бы ее, и знала, что у нее нет выбора, как только последовать за ним. Ее поразила одна мысль, и она обратила на него умоляющий взгляд.

– Они ведь не собираются провожать нас… – жалобно пробормотала она. – Я хочу сказать: не будет ведь никаких свадебных ритуалов?

– Даже если б и были, тут нет ничего страшного, – терпеливо отвечал он. – Это древний обычай. Поговорить мы можем и потом, – многозначительно добавил он.

– Пожалуйста… – попросила Дженни. – Из этого выйдет фарс, ведь весь мир знает, что мы уже… уже делали это, а после проводов в постель только пойдут пересуды.

Он не ответил, но, проходя мимо Арика с тетушкой Элинор, остановился поговорить с Ариком.

Заминка удалявшихся новобрачных была почти сразу замечена, и к тому времени как они миновали стол на помосте, лицо Дженни побагровело от непристойных советов и пожеланий, которые выкрикивали Ройсу. Поднимаясь по лестнице, она бросила через плечо боязливый взгляд и с облегчением увидела, что Арик расположился на нижних ступенях, скрестил на груди руки, заняв пост – явно по приказу Ройса, – и преградил путь пирующим, которые пожелали бы сопровождать их.

Когда Ройс открывал дверь своей спальни, Дженни уже пребывала в состоянии панического ужаса и беспомощности. В застывшем молчании она наблюдала, как он закрывает дверь, а изумленный взор ее с любопытством отметил чрезвычайные размеры и пышность покоев, где стояли гигантская четырехспальная кровать под балдахином с прекрасными бархатными занавесями, пара массивных кресел с резными ручками перед большим камином с навесом, три сундука у стены, большие, украшенные богатой резьбой, – один для одежд, не глядя догадалась Дженни, в остальных, видно, хранились деньги и прочие ценности, судя по величине тяжелых замков. Пара высоких серебряных канделябров с горящими свечами была установлена по обеим сторонам кровати, другая – по бокам возле камина. На стенах висели гобелены, и даже на натертом деревянном полу лежал коврик. Но самым поразительным в комнате оказалось окно – огромное окно-«фонарь» со стеклами в свинцовых переплетах, выходившее во двор замка; днем в покои через него должен был литься солнечный свет и свежий воздух.

Приоткрытая дверь слева вела на балкон; дверь справа, видимо, открывалась в комнату, которую заняла Дженни. Тщательно избегая смотреть на кровать, она уставилась на две другие двери, и как только Ройс шевельнулся, вздрогнула и выпалила первое, что пришло в голову:

– К-куда ведут эти две двери?

– Одна в туалетную, другая в чулан, – отвечал он, заметив, как она отворачивается от постели. – Не возражаете ли, если я попрошу объяснить, почему, как мне кажется, вы находите перспективу лечь со мной в постель более устрашающей теперь, когда мы женаты, чем прежде, когда вам было что терять?

– Прежде у меня не было выбора, – нервно огрызнулась она, поворачиваясь к нему лицом.

– У вас и теперь его нет, – резонно указал он.

У Дженни пересохло во рту. Она обхватила себя руками за талию, словно сильно замерзла, и глаза ее наполнились отчаянием и смятением.

– Я вас не понимаю, – попыталась она объясниться. – Никогда не знаю, чего от вас ждать. Иногда вы мне кажетесь почти добрым и вполне разумным. Но стоит мне только подумать, что вы в самом деле очень милы… я хочу сказать, нормальны, – поправилась она, – вы совершаете безумные поступки и высказываете сумасшедшие обвинения. – Она протянула руки, словно упрашивая его понять. – Я не могу легко чувствовать себя с непредсказуемым незнакомцем!

Он сделал вперед шаг, потом другой. Дженни пятилась назад, пока не наткнулась на кровать, да так и застыла в смятенном молчании.

– Не смейте прикасаться ко мне! Мне ненавистны ваши прикосновения! – дрожащим голосом предупредила она.

Он нахмурил темные брови, дотянулся, подцепил кончиком пальца ворот платья и, глядя прямо в глаза, погрузил палец в вырез, глубоко в ямку между грудями. Этот палец заерзал там вверх и вниз, лаская груди, пока крошечные пламенные искорки не забегали по всему телу Дженни, и она задышала неглубоко и часто.

– Ну расскажите-ка, до чего вам ненавистны мои прикосновения! – мягко сказал он, играя пальцами с отвердевшим соском.

Дженни чувствовала, как при каждом вдохе грудь заполняет его ладонь, отвернулась, неотрывно глядя на огонь в камине, и ее захлестнул стыд от того, что она не в силах справиться со своим предательским телом.

Он резко выдернул руку.

– Я начинаю думать, что вам нравится искушать меня, ибо у вас это выходит лучше, чем у кого-либо другого.

Сердясь и досадуя на себя, Ройс провел рукой по волосам, пошел к стоящему возле камина графину и налил немного подогретого вина с пряностями в чашу. Повернулся и принялся молча ее изучать. А через минуту сказал спокойным, почти извиняющимся тоном, который так изумил Дженни, что она глянула на него.

– Я сам виноват. Дело вовсе не в том, что вы меня искушаете. Вы лишь предоставили мне возможность сделать то, чего я жаждал с той самой минуты, когда впервые увидел вас в этом наряде.

Она молчала, следя за ним с настороженной подозрительностью, и он раздраженно вздохнул:

– Дженнифер, этот брак совершен не по нашему выбору, но дело сделано, и нам надо найти способ жить в согласии. Мы причинили друг другу зло, и ничто этого не изменит. Я надеялся похоронить прошлое, но, может быть, лучше позволить вам поговорить о нем, на что вы явно настроены. Хорошо, – заключил он, словно приняв решение, – давайте выкладывайте свои претензии. Что вы хотите узнать?

– Для начала две вещи, – колко ответила Дженни. – Когда вам наконец стало ясно, что вы передо мной виноваты? И как, ради Господа Бога, вы можете заявлять, будто я причинила вам зло?

– Я предпочел бы оставить последний вопрос без ответа, – бесстрастно заявил он. – Прежде чем прийти навестить вас нынче вечером, я провел два часа в этой комнате, обдумывая, что вы наделали, и решил обо всем позабыть.

– Какое неслыханное благородство с вашей стороны! – усмехнулась Дженни. – Раз уж на то пошло, милорд, я не сделала ничего, за что нуждалась бы в вашем прощении. Однако, – добавила она, – я буду счастлива дать любые объяснения, какие вам будут угодны, в обмен на ваши. Согласны?

Скривив губы в невольной усмешке, Ройс созерцал разгневанную красавицу в аквамариновом бархате, уже сменившую страх на ярость. Ему было по-настоящему больно, когда она боялась его. С усилием согнав с лица ухмылку, он кивнул:

– Совершенно согласен. Можете приступать.

Всматриваясь в его лицо в поисках каких-либо признаков обмана, Дженни резко спросила:

– Собирались вы или нет позволить Арику убить нынче того мальчишку в деревне?

– Нет, – уверенно отвечал он. – Не собирался.

Некоторые страхи и враждебность Дженни начали понемногу рассеиваться.

– Так почему ж ничего не сказали?

– В этом не было необходимости. Арик действует только по моему приказу. Он остановился не потому, что вы завизжали, а потому, что ждал моего решения.

– Вы… вы не врете? – уточнила она, исследуя его непроницаемые черты.

– А как вы думаете?

– Прошу прощения. Я вас нечаянно оскорбила.

– Продолжайте. Каким будет следующий вопрос?

Дженни глубоко вздохнула и медленно выдохнула, зная, что ступает теперь на опасный путь.

– Мне хотелось бы знать, почему вы сочли необходимым унизить моего отца и мое семейство, доказывая, что способны штурмовать оборонительные башни Меррика и выкрасть меня из собственной спальни? – Не обращая внимания на внезапную вспышку гнева в его глазах, она упрямо продолжила: – Всем прекрасно известны ваше искусство и храбрость в подобных делах. Зачем, если когда-нибудь вам хотелось, чтобы мы жили в согласии, надо было еще раз прибегать к столь ничтожному, дурацкому…

– Дженнифер, – резко перебил Ройс, – вы дважды выставили меня дураком и один раз заставили самого им выставиться. Это рекорд, – саркастически похвалил он. – Принимайте победный кубок, и покончим с этой темой.

Подкрепившись изрядным глотком вина и призвав на помощь добрую долю врожденного упрямства, Дженни вглядывалась в его лицо. Несмотря на саркастический тон, суровое выражение серых глаз подсказало ей, что, каков бы ни был тот заговор, о котором он толковал, это не просто его разозлило, но весьма глубоко ранило, чтобы толкнуть на жестокость. Пытаясь не обращать внимания на опасную магнетическую притягательность, которая словно подталкивала ее к нему с каждой минутой, она весело проговорила:

– Я с радостью приму кубок, но вначале хочу полностью удостовериться, что достойна подобной награды.

– Вам прекрасно известно, о чем я говорю.

– Я не совсем… уверена. Терпеть не могу получать незаслуженное, – заявила она, поднимая кубок.

– Вы просто неподражаемы. Лжете, глядя мне прямо в глаза. Очень хорошо, – согласился он, источая иронию, – доведем вашу игру до ее неприглядного конца. Сначала вы отважились на маленькую хитрость, когда ваша сестра – которой, могу поклясться, не хватит ума одеться самостоятельно – улизнула, воспользовавшись вашей помощью и подушкой, набитой перьями…

– Вам это известно? – пробормотала она, пытаясь спрятать улыбку.

– Я бы не советовал вам смеяться, – предупредил он.

– Почему? – кисло поинтересовалась Дженни. – Это была только шутка как над вами, так и надо мной.

– И я полагаю, вы ничего не знали? – бросил он, присматриваясь к ее красноречиво зарумянившимся щекам и гадая, от вина это или от вранья.

– Если бы знала, – серьезно сказала она, – неужели вы думаете, что пожелала бы отдать свою честь за перья?

– Не знаю.

Поставив кубок, она мрачно призналась:

– Чтобы помочь ее освобождению, наверно, могла бы… но лишь после того, как испробовала бы все другие возможности. Поэтому не вполне согласна принять награду за такой обман. Каковы два других?

Он стукнул кубком о стол и направился к ней.

– Я догадываюсь, речь пойдет о моем бегстве с Уильямом? – тревожно предположила она, отступая под его угрожающим взглядом. – И тут не приму похвалы. Он стоял в чаще, и я не видела его до тех пор, пока вы не вознамерились уйти с Ариком.

– Хорошо, – ледяным тоном молвил он, – и хотя вам известно о моем замечании насчет королевы Шотландии, вы не знаете, что в момент вашего бегства я как полный дурак заявлял Греверли, что намерен жениться на вас. И не знаете также, что должны были отправиться в монастырь немедленно после нашей свадьбы в Меррике? Что навеки связало бы меня с вами и одновременно лишило наследников? И если вы мне еще раз солжете… – Он выхватил у Дженни кубок с вином и рванул ее к себе.

– Что вы заявляли? – шепнула она.

– Хватит этой ерунды, – коротко отрезал он и зажал ей рот крепким поцелуем. К его удивлению, она не противилась. А когда Ройс поднял голову, она смотрела на него, и подобного выражения в синих глазах он никогда прежде не видывал.

Блаженное, предательское тепло проникало в каждую клеточку Дженни, пока она смотрела в его колдовские глаза.

– Почему? – прошептала она. – Почему вы ему заявляли, что намерены на мне жениться?

– В тот момент я лишился рассудка, – холодно объявил он.

– Из-за меня? – прошептала она, так увлеченно прислушиваясь к зову своего сердца, что спрашивала не задумываясь.

– Из-за вашего соблазнительного тела, – грубо ответил он, но Дженни сердцем чувствовала еще что-то… еще одну причину, настолько невероятную, что боялась подумать о ней. Она объясняла все.

– Я не знала, – просто призналась Дженни. – Я никогда и не предполагала, что вы захотите жениться на мне.

– Стало быть, если б знали, то отослали бы прочь своего сводного брата и остались со мной в Хардине? – усмехнулся он.

И Дженни пошла на величайший риск, сказав правду:

– Если бы… если бы знала, как буду себя чувствовать после побега, может быть, и осталась бы. – Увидев, как отвердели его скулы, она машинально подняла руку и коснулась кончиками пальцев загорелой щеки. – Пожалуйста, не смотрите на меня так, – прошептала она, заглядывая ему в глаза. – Я вам не лгу.

Пытаясь не обращать внимания на невинную нежность ее прикосновения и подавить внезапное воспоминание о том, как она целовала его шрамы, Ройс без всякого выражения произнес:

– И я должен поверить, будто вы ничего не знали о заговоре отца?

– Я не собиралась ни в какой монастырь, а отправилась бы утром с вами, – простодушно сказала она. – Я никогда не согласилась бы на подобную… низость.

Устав от бесконечного вранья, он сгреб ее в объятия и поцеловал, но вместо того чтобы сопротивляться жесткому, наказующему поцелую, она вытянулась на цыпочках ему навстречу, скользнув ладонями по груди Ройса и обвивая руками шею.

И вместе с нарастающей страстью возникало ужасное предчувствие, что он ошибался. Во всем. Оторвав от нее губы, он удерживал ее в крепком объятии, переводя дух. Наконец, когда смог заговорить, слегка отодвинул ее, подтолкнул подбородок вверх, испытывая необходимость – желание – увидеть в глазах ответ на вопрос, который сейчас задаст.

– Посмотри на меня, Дженнифер, – тихо попросил он.

Она подняла на него невинные, бесхитростные и необычно доверчивые глаза. И вопрос его прозвучал как утверждение:

– Ведь ты ничего не знала о заговоре отца, правда?

– Не было никакого заговора, – сказала она.

Ройс запрокинул голову и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от очевидной истины: принудив ее сначала выслушать в собственном доме колкости от его соотечественников, он выволок девушку из постели, силой заставил венчаться, протащил через всю Англию и, чтобы мило покончить со всем, час назад галантно согласился простить ее и не поминать старое.

Стоя перед выбором – разбить ли ее иллюзии насчет отца или позволить считать себя бессердечным безумцем, – Ройс выбрал первое. Он не настроен любезничать, тем более ценой собственного брака.

– Дженнифер, – тихо молвил он, – я совсем не такое чудовище, как вы имеете все основания думать. Заговор был. Вы хотя бы выслушаете мои объяснения?

Дженни кивнула, но подаренная ему улыбка давала понять, что она считает его престранным созданием.

– Направляясь в замок Меррик, я с полной уверенностью ожидал, что ваш отец или кто-то из клана попытаются нарушить договор, гарантирующий мою безопасность в Шотландии на время, необходимое для заключения нашего брака. Я расставил людей на дороге, ведущей в Меррик, и отдал приказ не пропускать никого без расспросов.

– И они не обнаружили никого, кто попытался бы нарушить договор, – убежденно заключила она.

– Нет, – признал Ройс. – Но они обнаружили караван с аббатисой в сопровождении дюжины человек, который с излишней поспешностью двигался к Меррику. В отличие от того, что вы имеете все основания думать, – с кривой усмешкой добавил он, – ни у людей моих, ни у меня нет обыкновения нападать на священнослужителей. Однако, следуя моим распоряжениям, они расспросили компанию, на сей чрезвычайный случай убедив аббатису, что приданы ей для охраны. Она, в свою очередь, охотно призналась, что едет за вами.

Изящно изогнутые брови Дженни озадаченно и недоуменно нахмурились, и Ройс почти пожалел, что решил поведать ей правду.

– Дальше, – сказала она.

– Аббатиса с компанией задержалась из-за проливных дождей на севере, поэтому, между прочим, вашему отцу и благочестивому брату Бенедикту пришлось изобретать бессмысленное объяснение, будто бы добрый монах на минуточку занемог и не в силах свершить обряд. По словам аббатисы выходило, что некая леди Дженнифер Меррик решила удалиться в монастырь в результате нежеланного замужества. Муж, как поняла аббатиса, вознамерился воспрепятствовать решению леди посвятить свою жизнь Богу, так что она и отправилась содействовать леди Дженнифер, помогая ее отцу вызволить бедняжку из Меррика – и из ненавистных объятий супруга – тайно.

Отец ваш задумывал идеальную месть: поскольку наш брак до сего происшествия был бы уже заключен, об аннуляции для меня не могло быть и речи. Конечно, потребовался бы развод. Лишившись возможности жениться вторично, я лишался и возможности произвести на свет законного наследника, и таким образом все это – Клеймор и остальное мое достояние – вновь перешло бы к королю после моей смерти.

– Я… я не верю вам, – бесцветным голосом проговорила Дженни, а потом с разрывающей сердце искренностью призналась: – Но не сомневаюсь, что вы в это поверили. Только правда в том, что отец никогда не запер бы меня на всю жизнь, не позволив по крайней мере самой сделать выбор.

– Запер бы, и собирался запереть.

Дженни затрясла головой с такой силой и яростью, что Ройс вдруг понял: она не вынесет этого разоблачения.

– Отец… любит меня. Он не сделал бы этого. И даже не стал бы вам мстить.

Ройс сморщился, чувствуя себя тем самым варваром из-за того, что пытался разбить ее иллюзии.

– Вы совершенно правы. Я… это была ошибка.

Она кивнула:

– Ошибка.

И улыбнулась мягко и счастливо, отчего сердце его чаще забилось, ибо это не походило ни на одну другую подаренную ему прежде улыбку. Эта улыбка была полна доверчивости, и одобрения, и чего-то еще, чего он не мог распознать.

Дженни пошла к окну, глядя в звездное небо. На башнях горели факелы, и силуэт дозорного на стене четко вырисовывался на оранжевом фоне. Но мысли ее были заняты высоким черноволосым мужчиной, стоящим сзади. Он намеревался жениться на ней, и открытие это наполняло ее таким пьянящим, всепоглощающим чувством, что рядом с ним меркли все мысли о патриотизме и мести.

Она протянула руку, лениво обводя кончиком пальца его красивое отражение в холодном стекле, вспоминая все те бессонные ночи в замке Меррик, когда тело ее казалось опустошенным, горящим и требовало его. Она слышала, как он приближается к ней, и знала, что сейчас произойдет между ними, так же точно как знала, что любит его. Не взыщи, Господи, любит врага своего семейства. Она знала это в Хардине, но тогда была сильнее… и боялась. Боялась того, что с ней будет, если она позволит себе полюбить человека, который, казалось, видит в ней только временную забаву. И так же точно Дженни знала, что и он ее любит. Это все объясняло – его гнев, его смех, его терпение… его речь во дворе.

Она осязаемо чувствовала его присутствие еще до того, как он медленно обвил ее рукой, привлекая к себе. В оконном стекле их глаза встретились, и Дженни, не отводя взгляда, попросила его дать одно обещание, которое сняло бы с нее вину за то, что она подарит ему любовь и жизнь. Тихим, дрожащим голосом она промолвила:

– Вы поклянетесь никогда не посягать на жизнь моих родичей?

И он ответил страдальческим шепотом:

– Да.

Она содрогнулась от пронзительного прилива нежности, смежила веки и прислонилась к нему спиной. Он склонил голову, прижался губами к виску, ладонь не спеша поползла вверх ласкать полную грудь. Губы провели жаркую дорожку по щеке к ушку, рука пробралась под платье, ладонь охватила грудь, большой палец принялся играть с напрягшимся соском.

Купаясь в море чистейшего наслаждения, Дженни не чувствовала ни стыда, ни вины, когда платье упало к ногам; когда лежала в постели, а он шел к ней, и голые плечи бронзой отливали в пламени свечей; когда он прильнул к ней, умело раздвинув языком губы. Покоряясь, она с тихим стоном закинула руки ему на шею, поглаживая пальцами завитки на затылке, изо всех сил прижимая к себе его голову. Изголодавшееся тело Ройса не могло вытерпеть этого невинного порыва. Приподняв ее бедра, он соприкоснулся с ней своими напрягшимися чреслами, и тела их слились.

Она отвела свои губы, и он чуть не застонал от разочарования, решив, что напугал ее безудержной страстью, но, открыв глаза, увидел на ее лице не испуг и не отвращение, а изумление. Грудь его перехватило от нежности, он лежал неподвижно, глядя на Дженни, которая обхватила его щеки руками, благоговейно-ласково коснулась пальчиками век, скул, подбородка, потом приподнялась и поцеловала со страстью, почти не уступающей его чувству. Она извернулась в объятиях, утопила его в подушках, накрыв волосами, словно атласной вуалью, и принялась целовать глаза, нос, уши, а когда ущипнула губами сосок, Ройс потерял голову.

– Дженни… – простонал он, водя ладонями по ее спине, бедрам и ягодицам, зарываясь пальцами в ее волосы, вновь прижимаясь губами к лихорадочно горящему рту.

– Дженни… – хрипло шептал он, накрывая ее своим телом.

– Дженни… – бормотал он, жадно пробуя на вкус ее груди, живот и бедра.

Он не мог удержаться, чтобы не повторять ее имя. Оно звучало музыкой в сердце, когда она обхватила его руками, и приподнялась, и добровольно приняла в себя налитую мужскую плоть; оно разливалось в крови, когда она радостно встретила первый буйный удар его тела; оно пронизывало каждый нерв, когда она двигалась в такт его яростным целеустремленным толчкам; оно взорвалось, точно гром, когда она крикнула: «Я люблю тебя!» – впиваясь ногтями в спину и содрогаясь всем телом, которое сотрясали набегающие одна за другой волны экстаза.

Напрягшись в отчаянной жажде облегчения, Ройс отнял от нее губы и приподнялся, опершись на руки, ожидая, когда в ней стихнет дрожь, глядя в прекрасное затуманенное лицо. А потом, не в силах более сдерживаться, еще раз – в последний раз – погрузился в нее, шепча это имя. Тело его конвульсивно дрогнуло, еще, и еще, и еще раз, пока он переливал в нее свою жизнь.

Лежа на спине, он ждал, когда уймется безумное биение сердца, поглаживая рукой ее атласную кожу и все еще удивляясь своей взрывной страсти. За все годы многочисленных любовных приключений и жарких интрижек он не испытывал ничего сродни тому потрясающему экстазу, который только что пережил.

Дженни подняла голову, он наклонился, заглянув ей в глаза. И в подернутой дымкой синей бездне видел такое же изумление и смятение.

– О чем ты думаешь? – спросил он, нежно улыбаясь.

Ответная улыбка тронула ее губы, пальцы забегали по заросшей волосами груди.

Дженни занимали только две мысли, и вместо того чтобы открыться в непреодолимом желании услышать от него признание в любви, она поделилась другой.

– Я думала, – горестно прошептала она, – что если бы так было… в Хардине… я наверняка не убежала бы с Уильямом.

– Если б там было так, – заявил Ройс с улыбкой, перерастающей в широкую кривую ухмылку, – я кинулся бы за тобой вдогонку.

Не ведая, с какой легкостью может снова разжечь его, Дженни провела пальцами по твердому плоскому животу.

– А почему не кинулся?

– В то время я был под арестом, – сухо отвечал он, перехватил любопытную ручку, накрыл ладонью, чтобы она не двинулась ниже, – за отказ выдать тебя Греверли, – добавил он и выпустил руку.

У него тут же захватило дух, ибо ладошка скользнула по внутренней стороне бедра.

– Дженни… – хрипло предупредил он, но желание уже затопило его.

Глухо усмехнувшись, он подхватил ее, приподнял и нежно, но твердо усадил на себя.

– Делай что хочешь и сколько хочешь, крошка, – поддразнил он. – Я целиком и полностью к твоим услугам.

Но смех его оборвался, когда жена прильнула к нему и прижалась ко рту своими губами.

Глава 21

Дженни стояла у окна на балкон, глядела во двор, на лице ее плавала улыбка, воспоминания о прошедшей ночи переполняли душу. Судя по положению солнца, утро было в самом разгаре, а она поднялась меньше часа назад, заспавшись дольше, чем когда-либо в жизни.

Утром Ройс долго и настойчиво занимался с ней любовью, на сей раз с такой редкостной сдержанной нежностью, что даже сейчас сердечко Дженни усиленно билось. Он не сказал, что любит ее, но любил ее – она, будучи совершенно не искушенной в любовных делах, была в этом уверена. Зачем бы ему иначе так ее одаривать? Зачем так заботиться о ней в постели?

Дженни погрузилась в раздумья и не заметила, как в комнату вошла Агнес. По-прежнему улыбаясь, она обернулась к служанке, державшей еще одно поспешно перешитое для нее одеяние, теперь из мягкого кремового кашемира. Невзирая на суровое, полное мрачных предзнаменований выражение лица горничной, Дженни окончательно преисполнилась решимости разбить все преграды и подружиться с прислугой. Разумеется, раз уж она покорила Волка, наладить добрые отношения со слугами не составит труда.

Подыскивая, что бы сказать горничной, она взяла платье, и тут на глаза ей попалась бадья в алькове. Уцепившись за это как за безопасную тему для разговора, она заметила:

– Этот чан так велик, что в него можно засунуть человека четыре, а то и пять. Мы дома купаемся в озере или в маленьких деревянных бадьях.

– Тут Англия, миледи, – напомнила ей Агнес, собирая наряд, который Дженни надевала прошлым вечером. Госпожа бросила на нее изумленный взгляд, не уверенная, прозвучала ли в ответе нотка превосходства или нет.

– А что, разве в Англии во всех больших домах такие огромные чаны, и настоящие камины, и… – она подняла руку, широким жестом охватив роскошную комнату с бархатными драпировками и толстыми коврами, устилающими пол, – …и все такое?

– Нет, миледи. Да только вы в Клейморе, а сэр Альберт – управляющий нашего хозяина и управляющий старого лорда – получил указание содержать Клеймор как замок, достойный самого короля. Серебро чистят каждую неделю и пыли не дозволяют садиться ни на ковры, ни на пол. А если что-то приходит в негодность, его выбрасывают и приносят другое.

– Должно быть, надо много трудиться, чтобы держать все в таком идеальном порядке, – заметила Дженни.

– Правда, но раз новый хозяин сказал сэру Альберту, что тот должен делать, сэр Альберт, хоть он упрям и горд, подчинится, чего бы он там про себя ни думал про того, кто ему приказывает.

Последнее поразительное замечание было наполнено такой колкостью и негодованием, что Дженни ушам своим не поверила. Нахмурившись, она повернулась кругом и посмотрела на горничную:

– Агнес, что вы хотите сказать?

Агнес явно сообразила, что сболтнула лишнее, побледнела, замерла и посмотрела на Дженни с неописуемым испугом.

– Я ничего не сказала, миледи! Ничего! Мы все очень гордимся, что новый хозяин вернулся домой, и если все его враги нагрянут сюда, мы с гордостью отдадим ему свой урожай, и своих мужчин, и своих детей, если это понадобится для битвы. С гордостью! – выкрикнула она низким, отчаянным голосом. – Все мы – люди добрые, верные и не держим на хозяина никакого зла за то, что он сделал. И надеемся, что и он на нас зла не держит.

– Агнес, – мягко проговорила Дженни, – вам не надо бояться меня. Я вас не выдам. О чем вы говорили, упоминая «то, что он сделал»?

Бедную женщину била сильная дрожь, и когда Ройс, приоткрыв дверь, просунул внутрь голову, напоминая, что Дженни пора присоединиться к нему внизу за завтраком, Агнес уронила бархатное платье, подхватила его и выскочила из комнаты. Убегая, она оглянулась на Ройса, и Дженни на сей раз определенно увидела, как горничная опять крестится.

Забыв в руках кашемировый наряд, Дженни уставилась на захлопнувшуюся дверь, задумчиво сморщив лоб.

В большом зале почти не осталось следов вчерашнего веселья; пиршественные столы, заполнявшие помещение, сложили и убрали на место. Собственно говоря, единственным напоминанием о ночной пирушке служил десяток-другой рыцарей, все еще спавших на скамьях вдоль стен, ритмично и монотонно похрапывая. Несмотря на кипящую вокруг видимость бурной деятельности, Дженни сочувственно отметила, что слуги еле ноги таскают и почти ни один из них не сумел увернуться от полновесных пинков одного рассерженного рыцаря на скамейке, не желающего, чтобы тревожили его сон.

Ройс поднял глаза на подходившую к столу Дженни и вскочил на ноги с той легкой, кошачьей грацией, которая всегда восхищала ее.

– Доброе утро, – интимно промолвил он низким голосом. – Надеюсь, ты хорошо выспалась?

– Очень, – смущенным шепотом отвечала она, но, когда усаживалась с ним рядом, глаза ее сверкали.

– Доброе утро, моя дорогая! – радостно вскричала тетушка Элинор, отводя взгляд от стоящего перед ней подноса с холодной закуской, на котором она изящно резала тонкими ломтиками кусок оленины. – Кажется, ты в прекрасном расположении духа нынче.

– Доброе утро, тетушка Элинор, – проговорила Дженни и окинула любопытным взором молчаливых присутствующих – сэра Стефана, сэра Годфри, сэра Лайонела, сэра Юстаса, Арика и брата Грегори. Заметив странное безмолвие и потупленные глаза мужчин, она с нерешительной улыбкой сказала: – Всем доброе утро.

В ее сторону медленно повернулись пять мужских физиономий – бледных, натянутых, выражавших разнообразные чувства, от глухого страдания до полного смятения.

– Доброе утро, миледи, – вежливо откликнулись присутствующие, но трое при этом скривились, а двое заслонили глаза руками. Этим утром один только Арик оставался нормальным. Полностью его проигнорировав, Дженни посмотрела на брата Грегори, который выглядел не лучше других, а потом на Ройса.

– Что со всеми стряслось? – спросила она.

Ройс взял себе белого пшеничного хлеба и холодного мяса, стоявшего на столе, и мужчины неохотно последовали его примеру.

– Расплачиваются за вчерашнюю ночную оргию с попойкой и дев… гм… и с попойкой, – ухмыляясь, растолковал Ройс.

Изумленная Дженни оглянулась на брата Грегори, только что поднесшего к губам кружку с элем.

– И вы тоже, брат Грегори? – поинтересовалась она, и бедняга поперхнулся.

– В первом грешен, миледи, – виновато признался он, – но утверждаю полнейшую свою невиновность во втором.

Дженни, не успевшая расслышать поспешно проглоченное Ройсом второе слово, удивленно уставилась на монаха, но тут встряла тетушка Элинор:

– Я предвидела именно эти хвори, моя дорогая, и раненько утречком спустилась было на кухню приготовить чудесное подкрепляющее, да нашла там всего лишь щепотку шафрана!

Упоминание о кухне немедленно привлекло внимание Ройса, и он, кажется, в первый раз принялся с большим интересом изучать леди Элинор.

– Вы считаете, что на моих кухнях недостает многого… что помогло бы сделать все это, – он обвел жестом довольно-таки неаппетитные остатки вчерашней еды, – намного приятней на вкус?

– Ну конечно же, ваша светлость, – с готовностью подтвердила она. – Я испытала серьезное потрясение, обнаружив такую прискорбно пустую кухню. Там есть розмарин и тимьян, но нет ни изюма, ни имбиря, ни корицы, ни майорана, не говоря уж о гвоздике. Я нигде не увидела ни одного ореха, за исключением единственного жалкого, высохшего каштана! Орехи – это ж великолепнейшая добавка к деликатесным соусам, изысканным десертам…

Заговорив на кулинарную тему, тетушка Элинор вдруг оказалась в центре безраздельного мужского внимания. Один только Арик не проявил ни малейшего интереса, упорно предпочитая поедаемую им холодную гусиную ногу деликатесным приправам и десертам.

– Продолжайте, – сказал Ройс, сосредоточенно и восторженно взирая на нее. – Что бы вы могли приготовить, подразумевая, конечно, наличие всех необходимых для этого продуктов?

– Ну, дайте подумать, – сказала она, слегка хмуря лоб. – Прошел не один десяток лет с тех пор, как я распоряжалась на кухнях в своем собственном милом замке, но… ах да, жареные свиные отбивные с корочкой, до того воздушные и восхитительные, что просто тают во рту; или взять, например, курицу, которую вы едите, – заметила она в адрес сэра Годфри, наслаждаясь новой для себя ролью специалиста в области кулинарии. – Вместо того чтобы жарить ее на вертеле и подавать высушенной и жесткой, как холщовая тряпка, можно было бы потушить ее в бульоне пополам с вином, прибавив корицы, муската, укропа и сладкого перца, а потом выложить на хлебный поднос, пропитав хлеб вкусным соком. А уж что можно сделать из фруктов, скажем, из яблок, или груш, или айвы!.. Только мне понадобился бы мед, и миндаль, и финики для глазури, впрочем, и корица тоже, но, как я уже сказала, на здешних кухнях ничего этого не найдется.

Ройс напряженно смотрел на нее, позабыв о своем холодном гусе.

– Вы сумеете раздобыть все, что требуется, здесь, в Клейморе, или, может быть, на деревенском рынке?

– Надо надеяться, многое, – охотно отозвалась тетушка Элинор.

– В таком случае, – провозгласил Ройс тоном, приличествующим оглашению королевского эдикта, – кухня отныне в ваших руках, а мы все ждем будущих великолепных блюд. – Взглянув на сэра Альберта Пришема, стоящего возле стола, Ройс поднялся и сообщил ему: – Я только что передал кухню в распоряжение леди Элинор.

Худая физиономия управляющего усердно демонстрировала равнодушие, но пальцы на набалдашнике белой трости сжались в кулак, когда он, вежливо кивнув, ответил:

– Как я уже говорил, еда меня мало интересует.

– А ведь она должна чрезвычайно интересовать вас, сэр Альберт, – со знанием дела уведомила его тетушка Элинор, – поскольку вы употребляете в пищу все, что не следует. Люди со вкусом никогда не едят брюкву, жирные блюда и твердые сыры.

Физиономия управляющего окаменела.

– Я не обладаю вкусом, мадам.

– Но будете обладать! – весело предрекла тетушка Элинор, тоже вставая и горя желанием доказать это на деле.

Игнорируя словоохотливую леди, сэр Альберт обратился к хозяину:

– Если вы готовы приступить к осмотру поместья, можем отправиться тотчас. – Ройс кивнул, и управляющий холодно добавил: – Надеюсь, кроме как в кухнях, вы нигде не найдете недостатков в моем руководстве.

Ройс метнул на него странный взгляд, потом улыбнулся Дженнифер, запечатлел на ее щеке почтительный поцелуй, а на ушко шепнул:

– Предлагаю хорошенько выспаться, ибо намерен снова мешать тебе спать всю ночь.

Дженни ощутила жар, заливающий щеки, в то время как Арик поднялся с явным намерением держаться бок о бок с Ройсом во время осмотра поместья. Ройс остановил его.

– Сопровождай леди Элинор в ее походе, – велел он и с непонятной многозначительностью добавил: – И гляди, чтоб плохого ничего не случилось.

Арик застыл, потом зашагал прочь, положительно источая негодование и чувство оскорбленного достоинства, а леди Элинор взволнованно засеменила следом.

– Мы очень мило проведем с вами время, дорогой мальчик, – с энтузиазмом заверяла она, – хотя на это уйдет не один день, а несколько, ибо нам совершенно необходимы травы для моих целебных отваров и растираний, равно как и для приправ к блюдам. Я должна отыскать гвоздику для лечения сухожилий и мышц, и «мускатный цвет», разумеется. «Мускатный цвет», как вам известно, предупреждает колики, понос и запор, а есть еще и мускатный орех, весьма полезный при простуде и сильной хандре. И я особенно позабочусь о вашей диете в частности, ибо вы, как вам известно, весьма нездоровы. Вы расположены к меланхолии, я это сразу подметила…

Сэр Юстас с кривой ухмылкой оглядел других рыцарей.

– Лайонел, – крикнул он достаточно громко, чтобы уходящий гигант расслышал, – не кажется ли тебе, что наш Арик в данный момент выглядит меланхоличным? Или лучше будет сказать, обиженным?

Сэр Лайонел перестал жевать, оценивающе окинул сверкающими от удовольствия глазами застывшую широченную спину Арика и через секунду сосредоточенного размышления отвечал:

– Арик выглядит раздраженным.

Сэр Годфри вытянулся, чтобы посмотреть самолично.

– Удрученным, – заключил он.

– У него колики, – с усмешкой добавил Стефан Уэстморленд.

Мужчины дружно посмотрели на Дженни, приглашая ее принять участие в забаве, однако та вынуждена была отказаться, потому что в этот миг Арик оглянулся и метнул на товарищей мрачнейший взгляд, способный обратить в прах камень и с легкостью устрашить большинство мужчин. К несчастью, на рыцарей он произвел обратный эффект, и они разразились хохотом, который, отскочив от стен, прокатился эхом под балками потолка, провожая Арика до самых дверей.

Только юный Гэвин, появившийся как раз вовремя, чтобы стать свидетелем отбытия Арика с леди Элинор, заступился за великана. Сердито глянув на остальных из-за стола, он изрек:

– Неподобающее занятие для рыцаря – прислуживать старушке, когда она рвет травы и собирает орехи. Это больше пристало хозяйкиной служанке.

Лайонел отвесил мальчишке добродушный тумак.

– С подобными рассуждениями ты навсегда останешься в немилости у леди Анны, мой мальчик. Если б ты провожал ее собирать цветы, то продвинулся бы гораздо дальше, нежели задираясь и пытаясь произвести впечатление мужской доблестью, как вчера вечером. – Обернувшись к Дженнифер, сэр Лайонел пояснил: – Этот малец предпочитает бахвальство галантному обхождению. А пока он бахвалился, Родерик мило отплясывал с леди Анной и завоевал честное девичье сердце. Не желаете ли просветить его с женской точки зрения?

Сочувствуя юношеским переживаниям Гэвина, Дженни молвила:

– Не могу говорить за леди Анну, но я, например, не нашла в личности сэра Родерика ничего, что заставило бы женщину обратить на него внимание.

В глазах Гэвина засветилась признательность, он послал приятелям самодовольную улыбку и принялся за невкусную еду.

Остаток утра и часть дня Дженни провела, запершись со швеей, нанятой сэром Альбертом в деревне, чтобы помочь госпоже с подготовкой одежды. Управляющий, безусловно, успешно справляется со своими обязанностями, думала Дженни, роясь в доставленных к ней сундуках. Весьма старателен и весьма холоден. Он ей совсем не понравился, хоть она не могла точно понять почему. Судя по оброненным Агнес нынче утром словам, все слуги в Клейморе определенно высоко ценят этого человека. Ценят и опасаются. Расстроенная своей слишком чувствительной реакцией на окружающих и бесконечным, настороженным молчанием присутствующих в комнате женщин, она смотрела на вороха богатых разноцветных тканей, наваленных на постели и наброшенных на кресла. Они лежали точно яркие лужицы расплавленных драгоценностей – рубиновые с вкраплением золота атласы, серебряная и золотая парча, аметистовый бархат, сапфировая тафта, которая переливалась, словно усеянная алмазами, богатые сияющие шелка всех цветов радуги. Рядом расстилались мягкие английские шерстяные ткани разной плотности и всех мыслимых расцветок. Была тут хлопчатая мануфактура из Италии в продольную и поперечную полосу; сплошь расшитые материи для халатов и нижних юбок; гладкое, почти просвечивающее полотно для рубашек и исподнего; сверкающие прозрачные ткани для вуалей; глянцевая кожа для башмаков и перчаток.

Даже учитывая необходимость изготовить полный гардероб для Ройса, и для себя, и для тетушки Элинор, Дженни едва могла сообразить, на что употребить все это количество. Озадаченная размахом предстоящей работы, отсутствием воображения и своей неосведомленностью о модах, Дженни без особого интереса повернулась к двум огромнейшим сундукам, битком набитым мехами.

– По-моему, – громко обратилась она к Агнес, схватив в охапку роскошный темный соболий мех, – это можно пустить на отделку накидки из темно-синего бархата для герцога.

– Из кремового атласа! – почти отчаянно выпалила Агнес, и лицо ее обрело обычное хмурое выражение.

Дженни с удивлением и облегчением обернулась, радуясь, что женщина, служившая, как ей стало недавно известно, швеей при бывшей госпоже Клеймора, наконец-то добровольно проронила словечко. Пытаясь скрыть отсутствие энтузиазма по отношению к высказанной ею идее, Дженни переспросила:

– Из кремового атласа? В самом деле? Вы думаете, герцог это наденет?

– Для вас, – промямлила Агнес, словно ее вынуждал говорить некий внутренний голос совести, протестующий против использования соболей не по назначению, – не для него.

– О! – вымолвила Дженни, изумленная и удовлетворенная предложенной комбинацией, и указала на белый мех: – А это?

– Горностай для оторочки сапфировой парчи.

– А для герцога? – настаивала Дженни, испытывая все большее удовлетворение.

– Бархат, темно-синий, черный и вот этот темно-коричневый.

– Я плохо разбираюсь в модах, – призналась Дженни, разулыбавшись от удовольствия. – Когда была помоложе, вообще не интересовалась, а в последние годы жила в аббатстве и видела только те одежды, которые все мы носили. Но я уже поняла, что глаз у вас наметан на то, как должны выглядеть вещи, и с радостью принимаю все предложения.

Повернувшись, она с удивлением увидела обомлевшую физиономию Агнес, и хотя на ней было нечто напоминающее улыбку, Дженни заподозрила, что вызвано это скорее ее признанием о пребывании в монастыре, чем комплиментом вкусу горничной. Две другие швеи, некрасивые молодые женщины, тоже вроде бы чуть-чуть оттаяли. Возможно, сочли ее не таким уж врагом, раз последние годы она провела мирно, как благочестивая католичка.

Агнес шагнула вперед и принялась собирать ткани, включая полотно, уже предназначенное для особого употребления.

– Вы можете сделать выкройку для пелерины и платья? – спросила Дженни, наклоняясь и сгребая кремовую парчу. – Я не имею понятия, как все это кроить, хотя, разумеется, помогу резать. Пожалуй, я лучше справляюсь с ножницами, чем с иголкой.

Глухой звук, похожий на сдавленное хихиканье, вырвался у одной из молодых женщин, и Дженни, оглянувшись от неожиданности, обнаружила, что швея по имени Гертруда заливается испуганным румянцем.

– Вы смеетесь? – проговорила Дженни, надеясь, что не ошиблась, ибо давно жаждала хоть какого-нибудь дружеского общения с женщиной.

Гертруда покраснела еще больше.

– Вы ведь смеялись, правда? Из-за того, что я упомянула о своем искусном обращении с ножницами?

Губы женщины неудержимо тряслись, а глаза чуть на лоб не вылезли от попыток сдержать нервный смех. Не догадываясь, что своим пристальным взглядом пугает несчастную женщину до смерти, Дженни пыталась понять, что смешного можно найти в ее признании насчет ножниц. И вдруг приоткрыла рот.

– Вы что, слышали? О том, что я сделала… с вещами вашего хозяина?

Женщина еще сильнее округлила глаза, посмотрела на свою подругу, проглотила смешок, а потом снова уставилась на Дженни.

– Стало быть, это правда, миледи? – прошептала она.

Внезапно этот дерзкий поступок и самой Дженни показался забавным. Она весело кивнула:

– Работа была жуткая, еще хуже, чем зашивать наглухо рукава его рубашек, и…

– И это вы тоже сделали? – Прежде чем Дженни успела ответить, обе швеи с облегчением захохотали, подталкивая друг друга в бока. Даже губы Агнес дрожали от смеха.

Когда две женщины помоложе ушли, Дженни вместе с Агнес направилась в покои Ройса, чтобы дать ей образчик одежд, которые можно было бы использовать, сняв мерки для новых нарядов. В прикосновении к его камзолам, плащам, рубахам было что-то непривычно интимное и необычайно волнующее.

«У него поразительно широкие плечи, – с оттенком гордости подумала Дженни, протягивая Агнес шерстяную тунику, – и поразительно мало вещей для такого богатого человека». Все его имущество отличалось великолепным качеством, но выглядело сильно поношенным – молчаливым свидетельством о мужчине, погруженном в гораздо более насущные заботы, чем платье.

Многие рубахи слегка потерлись на груди, на двух недоставало пуговиц. «Ему необходима жена», – думала Дженни с легкой улыбкой, подмечая все эти мелочи.

Теперь, когда барьер неприязни рухнул, Агнес охотно продолжила обсуждение вопросов, касающихся шитья, а уходя, подарила хозяйке настоящую сияющую улыбку, но и это озадачило Дженни не менее, чем обрадовало.

Когда горничная вышла, она осталась стоять на том же месте в спальне Ройса, вопросительно хмурясь. Не в силах найти ответы, набросила на плечи легкую накидку и отправилась искать их у человека, с которым могла говорить свободно.

Сэр Юстас, сэр Годфри и сэр Лайонел посиживали на низкой каменной скамье во дворе с жутко вспотевшими физиономиями, бессильно свесив зажатые в руках мечи, видно, пытаясь набраться сил после ночной попойки и утренней тренировки с оружием.

– Вы не видели брата Грегори? – спросила Дженни.

Сэру Юстасу показалось, будто он видел брата, беседующего с возчиком, и Дженни зашагала в указанном им направлении, точно не зная, в каком из каменных строений, обрамлявших широкий внутренний двор, хранятся кареты и фургоны. Следующей после самого замка постройкой была кухня, легко узнаваемая по высоким, искусно сложенным трубам и дымоходам. Рядом с кухней стояли сарай, пивоварня и прелестная церковка. На другой стороне двора находилась кузница, где ковали лошадей и где Гэвин деловито начищал щит Ройса, не обращая внимания на груды оружия и доспехов, ожидающих, когда ими займутся менее знаменитые руки. Дальше был каретный сарай, а за ним располагались конюшни, свинарник и огромная голубятня, с виду пустая, без птиц.

– Вы кого-нибудь ищете, ваша светлость?

Дженни вздрогнула от неожиданности, заслышав голос монаха.

– Вас, – отвечала она, смеясь над своим испугом. – Я хотела спросить вас кое о чем, – объяснила она, осторожно поглядывая на людей во дворе, занятых разнообразной работой. – Но не здесь.

– Может быть, выйдем за ворота? – предложил брат Грегори, мгновенно сообразив, что она желала бы поговорить там, где их никто не увидит и не услышит.

Однако, подойдя к стражнику у ворот, Дженни испытала настоящее потрясение.

– Простите, миледи, – с любезной невозмутимостью проговорил стражник, – мне приказано выпускать вас из замка не иначе, как в сопровождении милорда.

– Что?

– Вам нельзя покидать…

– Я слышала, – резко оборвала его Дженни, с трудом сдерживая гнев. – Вы хотите сказать, что я… я здесь пленница?

Стражник, закаленный в многочисленных битвах, не имел никакого опыта общения с благородными леди, он метнул тревожный взгляд на дежурного сержанта, который вышел вперед, официально поклонился и объяснил:

– Это вопрос… э-э-э… вашей безопасности, миледи.

Подумав, будто он намекает, что ей небезопасно появляться в деревне после вчерашнего происшествия, Дженни махнула рукой:

– О, я не собираюсь идти дальше вон тех деревьев, и…

– Простите. Милорд отдал особое распоряжение.

– Понятно, – солгала Дженни, но ей совершенно не улыбалось вновь оказаться пленницей. Она собралась было уйти, потом повернулась к неумолимому сержанту.

– Скажите мне вот что, – попросила она тихим зловещим тоном. – Это… ограничение… касается всех, кто пытается выйти из замка, или только меня?

Он отвел взгляд.

– Только вас, миледи. И еще одной леди – вашей тетки.

Рассерженная и униженная, Дженни отвернулась, и тут ей пришло в голову, что Ройс, конечно, послал с тетушкой Элинор Арика… не как сопровождающего, а как стражника.

– Я знаю другое место, – спокойно предложил брат Грегори, беря ее под руку и ведя через широкий двор.

– Не могу в это поверить! – сердито шепнула Дженни. – Я тут в плену!

Брат Грегори сделал широкий жест, охвативший весь огромный двор.

– Ах, но что за великолепная тюрьма! – заметил он с одобрительной улыбкой. – Прекрасней любого замка!

– Тюрьма, – мрачно уведомила его Дженни, – есть тюрьма.

– Возможно, – предположил монах, не оспаривая такой ценной мысли, – у вашего супруга есть причины иного рода, чем те, о которых вы думаете, держать вас целиком и полностью под своей защитой.

Не понимая, куда он ее ведет, она следовала за ним к церкви. Он отворил двери и отступил в сторону, пропуская ее вперед.

– Какого рода? – спросила Дженни, как только они оказались в сумрачном, холодном уединении.

Брат Грегори указал на отполированное дубовое кресло, и Дженни села.

– Конечно, я не могу знать, – ответил он, – но его светлость никогда ничего не делает без основательных на то причин.

Пораженная Дженни пристально уставилась на него:

– Брат, он вам нравится, да?

– Да, только самое главное – нравится ли он вам?

Она всплеснула руками.

– Несколько минут назад, пока не обнаружила, что не могу выйти со двора, я сказала бы «да».

Брат Грегори скрестил руки, пальцы и кисти его скрылись под длинными белыми рукавами одеяния.

– А сейчас, – поинтересовался он, приподнимая белобрысую бровь, – когда обнаружили, он вам все еще нравится?

Дженни потерянно усмехнулась и беспомощно кивнула.

– Могу сказать лишь: то-то и оно, – пошутил он, опускаясь рядом в кресло. – Ну так о чем же вы хотели поговорить со мной в такой тайне?

Дженни прикусила губу, прикидывая, как бы объяснить.

– Вы не заметили ничего… м-м-м… странного в отношении всех здешних жителей? Не ко мне, а к моему мужу?

– В каком смысле странного?

И Дженни рассказала, как видела горничных, осеняющих себя крестным знамением, когда Ройс поблизости, заметила, сколь необычным ей показалось, что в деревне вчера никто не приветствовал возвращавшегося хозяина радостными возгласами, и закончила историей о швеях, которых немало позабавил ее рассказ о порче одежды и одеял солдат Волка.

Вместо возмущения разрушительной деятельностью Дженни брат Грегори созерцал ее с долей изумленного восторга.

– Вы в самом деле… изрезали их одеяла?

Она сокрушенно кивнула.

– Вы поразительно храбрая женщина, Дженнифер, и я полагаю, вам понадобилось немало отваги, чтобы после этого встретиться с вашим супругом.

– Ничего не понадобилось, – с кривой усмешкой призналась она. – Я и не думала, что окажусь там и увижу его реакцию, потому что мы с Бренной задумывали бежать прямо на следующее утро.

– Вам в любом случае не следовало уничтожать одеяла, в которых они нуждались, но я уверен, что вы понимаете это, – добавил он. – Что ж, а теперь можно мне попытаться ответить на ваш вопрос по поводу странного отношения крестьян к своему новому лорду?

– Да, пожалуйста! Или я все это выдумала?

Брат Грегори вдруг вскочил, направился к свечам, стоящим перед искусно вырезанным крестом, и невесть зачем принялся поправлять одну, упавшую.

– Ничего вы не выдумали. Я тут всего один день, но здешние люди больше года не имеют священника, так что охотно беседовали со мной. – Нахмурившись, он повернулся к ней: – Вам известно, что супруг ваш осаждал это самое поместье восемь лет назад?

Дженни кивнула, и он, похоже, почувствовал облегчение.

– Ну хорошо, а вы когда-нибудь видели осаду?

– Нет.

– Картина, уверяю вас, неприглядная. Здесь говорят: «Когда два дворянина дерутся, горят хижины бедняков», – и это правда. Страдают не только замок и его обитатели, но и вилланы, и деревенские жители. Урожай их растаскивают и осажденные, и нападающие, их детей убивают в стычках, их дома разрушают. Атакующие нередко нарочно жгут все вокруг замка, уничтожают поля и сады, даже убивают работников, чтобы они не пополняли ряды защитников.

Хоть для Дженни все это и не было полной неожиданностью, но сейчас, когда она сидела в мирной маленькой церкви, стоящей на земле, которую некогда осаждал Ройс, картина обретала неприятную реальность и четкость.

– Ваш муж, несомненно, проделывал кое-что подобное при осаде Клеймора, и пусть у него, в чем я уверен, не было личных мотивов и действовал он в высших интересах короны, крестьянам нет дела до мотивов дворян, когда война превращает их в нищих, война, в которой они ничего не выигрывают, но все теряют.

Дженни подумала о горских кланах, которые все дрались и дрались, не жалуясь на лишения, и озадаченно покачала головой.

– Здесь все по-другому.

– В отличие от членов ваших кланов, особенно горских, английские крестьяне не участвуют в дележе победной добычи, – пояснил брат Грегори, понимая ее затруднения и пытаясь растолковать. – По английским законам вся земля принадлежит королю. Король выделяет куски этой земли своим любимым дворянам в награду за верность или особые заслуги. Дворяне по собственному усмотрению выбирают место, где будут располагаться их владения, и потом от себя жалуют крестьянам земельный надел, в обмен на что вассалы должны отрабатывать два-три дня в неделю на полях господина или служить в замке. Разумеется, время от времени они также обязаны отдавать меру зерна иди других продуктов.

– Когда приходит война или голод, лорд морально – но не в силу закона – обязан защищать интересы своих слуг и вилланов. Иногда они так и делают, но обычно лишь в том случае, если им это выгодно.

Брат Грегори умолк, и Дженни медленно проговорила:

– Вы хотите сказать, они боятся, что муж мой не станет их защищать? Или что они ненавидят его за осаду Клеймора и выжженные поля?

– Ни то ни другое, – сокрушенно отвечал брат Грегори. – Крестьяне – большие философы и хорошо знают, что каждому поколению придется увидеть свои поля сожженными, когда лорд их ввяжется в драку с одним из себе подобных. Но что касается вашего мужа, дела обстоят совсем иначе.

– Иначе? – переспросила Дженни. – В каком смысле?

– Он посвятил войне всю свою жизнь, и они опасаются, что все враги его один за другим устремятся на Клеймор в жажде мести. Либо он сам навлечет их на свою голову из любви к битвам.

– Это смешно, – возразила она.

– Правда, но пройдет время, прежде чем они это поймут.

– А я думала, они будут гордиться, потому что ведь он… ведь для англичан он герой.

– Они гордятся. И чувствуют облегчение, и уверены, что в отличие от своего предшественника он захочет и сможет, если понадобится, защитить их. Сила и могущество дают ему тут немалое преимущество. На самом деле они преисполнены благоговения перед ним.

– А кажется, что они преисполнены ужаса, – горько заметила Дженни, вспоминая, как служанки вели себя в его присутствии.

– Верно, и на то есть особые причины.

– Не вижу я никаких особых причин, по которым им следовало бы его бояться, – с полной убежденностью заявила она.

– Да, но взгляните-ка их глазами: новым их господином стал человек, прозванный Волком в честь злобного, прожорливого зверя, который нападает и рвет свою жертву в клочья, пожирая ее. Больше того, легенда – не факт, а легенда – гласит, что у него нет жалости ни к кому, кто стоит у него на дороге. Став их лордом, он получил также право решать, какие налоги им придется платить; естественно, будет председательствовать в суде при разбирательствах, назначать наказания провинившимся – все это его право. Ну а теперь, – многозначительно посмотрел на нее брат Грегори, – пожелали бы вы, чтобы все это решал за вас такой человек, учитывая его репутацию безжалостного и жестокого?

Дженни разгневалась:

– Ох, но ведь он не безжалостен и не жесток. Будь он хоть вполовину так плох, нам с сестрой в его руках выпала бы не такая судьба, а гораздо хуже.

– Воистину, – согласился монах, улыбнувшись ей с оттенком гордости. – Остается теперь только ждать, пока муж ваш поживет какое-то время среди этих людей и они смогут вывести собственные заключения.

– По-вашему, получается все очень просто, – заключила Дженни, вставая и оправляя юбки. – И должно быть, так оно и есть. Надеюсь, долго ждать не придется, они скоро поймут, что он…

Дверь распахнулась, и оба они оглянулись как раз вовремя, чтобы увидеть, как на сердитом лице Ройса появляется облегчение.

– Никто не знал, куда вы подевались, – сказал он и зашагал к Дженнифер, зловеще громыхая сапогами по натертому деревянному полу церкви. – Впредь не исчезайте, не доложив кому-нибудь, куда направляетесь.

Брат Грегори бросил один-единственный взгляд на негодующее лицо Дженнифер и вежливо извинился. Как только дверь закрылась за ним, Дженни резко бросила:

– Я и не знала, что я здесь пленница.

– Зачем тебе понадобилось покидать замок? – поинтересовался Ройс, не потрудившись притвориться, будто не понял значения ее слов.

– Затем, что я хотела поговорить наедине с братом Грегори, – мрачно уведомила его Дженни. – Теперь твой черед ответить на мой вопрос. Почему мне запрещено покидать замок? Я у себя дома или в тюрьме? Я не собираюсь…

– Ты у себя дома, – перебил он, неожиданно усмехнулся, к полному ее замешательству, и добавил, тихонько и восхищенно фыркая: – И у тебя самые синие в мире глаза. Когда ты злишься, они становятся цвета мокрого синего бархата.

– Мокрого бархата? – кисло переспросила она, морща носик. – Мокрого бархата…

Белые зубы его сверкнули в широчайшей улыбке.

– Разве нет? А что я должен был сказать?

Улыбка была неотразимой, и Дженни поддалась его озорному настроению.

– Ну мог бы сказать, что они цвета… – она увидела большой сапфир, украшающий распятие, и предложила: – …сапфиров. Это неплохое сравнение.

– Ах, но сапфиры холодные, а глаза твои теплые и выразительные. Как, лучше? – хихикнул он, не слыша более возражений насчет мокрого бархата.

– Гораздо, – охотно согласилась она. – Не соблаговолишь ли продолжить?

– Комплименты?

– Конечно.

Губы его дрогнули от смеха.

– Очень хорошо. Ресницы твои напоминают мне черную от сажи метелку.

Развеселившаяся Дженни залилась мелодичным смехом.

– Метелку! – радостно хохотала она, укоризненно качая головой.

– Точно. А кожа твоя белая, мягкая, гладкая… Глядя на нее, я вспоминаю…

– Ну? – фыркая, подтолкнула она.

– Яйцо. Продолжать?

– О, пожалуйста, больше не надо, – пробормотала она сквозь смех.

– Как я понял, у меня ничего не вышло? – ухмыляясь, уточнил он.

– Я-то думала, – упрекнула она, задыхаясь, – что даже при английском дворе требуется хоть какое-то галантное обхождение. Ты что, никогда не бывал при дворе?

– Старался бывать как можно меньше, – мягко ответил он, но внимание его привлекли ее полные улыбающиеся губы, и Ройс без предупреждения сгреб Дженни в объятия, прижавшись к этим губам жадным, торопливым ртом.

Дженни охватывал сладостный, чувственный поток его желания, и она с усилием отвела губы. Взор его, уже потемневший от страсти, проникал в самую глубину ее глаз.

– Ты не сказал, почему, – дрожащим шепотом напомнила она, – мне запрещено покидать замок.

Ройс медленно погладил ее по плечам и снова склонил к ней голову.

– Только на несколько дней… – отвечал он, целуя ее после каждой фразы, – пока я не удостоверюсь, что за стенами… – он прижал ее крепче, – ничего не грозит.

Дженни отдалась невероятному наслаждению от поцелуев, ощущая, как его мускулистое тело напрягается от желания.

Солнце уже клонилось к закату, когда они пересекали двор по дороге к большому залу.

– Интересно, что тетушка Элинор задумала на ужин, – проговорила она, улыбаясь ему.

– В данный момент, – многозначительно заметил Ройс, – у меня разгорелся аппетит вовсе не на еду. Однако, раз уж о том зашла речь, скажи, твоя тетка и правда такая мастерица в поварских делах, как она утверждает?

Дженни искоса нерешительно взглянула на него:

– Честно сказать, не могу вспомнить, чтобы в нашем семействе ее когда-нибудь расхваливали за это. Ее всегда почитали за целебные снадобья; мудрые женщины со всей Шотландии прибывали к ней за мазями и отварами всяких сортов. Тетушка Элинор убеждена, что соответствующая еда, соответствующим образом приготовленная, излечивает всевозможные недуги и что некоторые продукты обладают особой лечебной силой.

Ройс сморщил нос:

– Лечебная еда? Не совсем то, что я имел в виду. – Он окинул ее оценивающим взглядом, словно ему что-то внезапно пришло в голову. – А ты разбираешься в готовке?

– Нисколечко, – весело откликнулась она. – Мой конек – ножницы.

Ройс громко прыснул со смеху, но появление сэра Альберта, шагавшего к ним через двор с еще более суровым, чем обычно, видом, положило конец веселью Дженни. Холодные глаза, изможденное тело, тонкие губы придавали внешности управляющего злобную жестокость, и Дженни вдруг безотчетно встревожилась.

– Ваша светлость, – обратился он к Ройсу, – виновник вчерашнего происшествия, швырнувший ком грязи, доставлен сюда. – Он указал жестом на кузню в дальнем конце двора, где два стражника держали с обеих сторон мальчишку с побелевшим лицом и собиралась толпа слуг. – Не поручите ли мне самому разобраться?

– Нет! – выпалила Дженни, не в силах побороть неприязнь к этому человеку.

Со слегка завуалированным раздражением во взгляде управляющий отвернулся от Дженнифер к Ройсу.

– Ваша светлость? – повторил он, не обращая на нее внимания.

– Я не знаком с гражданскими дисциплинарными мерами и процедурами, – сказал Ройс Дженнифер, явно уклоняясь от прямого ответа.

Они подходили к быстро растущей толпе, и Дженни обратила на мужа полные мольбы глаза, а в памяти ее звучали речи брата Грегори.

– Если ты разбираться не хочешь, я могу выступить вместо тебя, – лихорадочно вызвалась она. – Я с незапамятных времен наблюдала, как заседает в суде мой отец, и знаю, как это делается.

Ройс оглянулся на управляющего:

– Совершите обычные формальности, а жена моя вынесет приговор.

Сэр Альберт крепко стиснул зубы, но отвесил почтительный поклон:

– Как пожелаете, ваша светлость.

Толпа расступилась, пропуская их, и Дженни заметила, что все стоявшие со стороны Ройса отпрянули гораздо дальше, чем требовалось для прохода, стараясь держаться вне пределов его досягаемости.

Когда они вышли в центр широкого круга, сэр Альберт, не теряя времени, приготовился вершить правосудие. Сверля ледяным взглядом перепуганного парнишку, управляющий объявил:

– Ты виновен в злодейском нападении на госпожу Клеймора, в тягчайшем преступлении по английским законам, за которое должен был понести наказание еще вчера. Для тебя это было бы лучше, чем поджидать до сегодняшнего дня, – сурово заключил он, вселив в Дженни мимолетное ощущение, что сэр Альберт этим приговором превратил данную Ройсом отсрочку в умышленную пытку.

По щекам паренька лились слезы, а женщина с краю толпы, в которой Дженни мгновенно признала мать ребенка, закрыла лицо руками и принялась всхлипывать. Ее муж стоял рядом, окаменев, с болью глядя на сына.

– Ты отрицаешь это, мальчик? – отрывисто спросил сэр Альберт.

Мальчик с трясущимися от безмолвных рыданий худенькими плечиками отрицательно качнул опущенной головой.

– Говори!

– Н-н-н… – Он дернул плечом, утирая со щеки рукавом грязной рубахи унизительные слезы. – Нет.

– Так-то лучше, – почти мягко проговорил управляющий, – ибо, умерев с ложью на душе, ты заслужил бы вечное проклятие.

При упоминании о смерти всхлипывающая мать мальчика вырвалась из удерживавших ее рук мужа, бросилась к сыну, обняла, прижимая к груди его голову.

– Так убейте его и покончите с этим! – в отчаянии прокричала она, оглядываясь на вооруженных мечами стражей. – Не пугайте его! – задохнулась она, укачивая ребенка в объятиях. – Разве не видите, как он боится… – сокрушенно продолжала она стихающим до дрожащего шепота голосом. – Пожалуйста… я не хочу, чтобы он… боялся.

– Приведите священника, – бросил сэр Альберт.

– Я не совсем понимаю, – холодно перебил Ройс, отчего мать крепче прижала к себе сына и сильнее зарыдала, – зачем нам понадобилось слушать мессу в столь неподходящий момент.

– Священник необходим не для мессы, а для исповеди, – пояснил управляющий, не догадываясь, что Ройс нарочно ошибочно истолковал его требование послать за братом Грегори.

Обратившись к матери, сэр Альберт заметил:

– Я думал, твой сын-злодей, естественно, пожелает получить последние дары церкви.

Не в силах вымолвить слово сквозь слезы, женщина беспомощно кивнула.

– Нет! – рявкнул Ройс, но мать истерически взвизгнула:

– Да! Это его право! Он имеет право получить отпущение перед смертью!

– Если он и умрет, – бесстрастно и медленно молвил Ройс, – то лишь задохнувшись в ваших объятиях, мадам. Отойдите и дайте ребенку дышать.

Надежда мелькнула на ее лице… и угасла при взгляде на угрюмые лица в толпе.

– Что вы собираетесь с ним сделать, милорд?

– Это не мне решать, – сдержанно отвечал Ройс, вновь охваченный гневом при воспоминании, какими прозвищами они вчера награждали его жену. – Поскольку от руки его пострадала моя жена, она и решит.

Мать зажала рукой рот, устремив испуганный взгляд на Дженни, и та, не в силах больше смотреть, как несчастная женщина мучится неизвестностью, повернулась к мальчишке поспешно, почти дружелюбно спросила:

– Как тебя зовут?

Он смотрел на нее полными слез глазами, дрожа всем телом.

– Д-джейк, м-миледи…

– Понятно, – пробормотала Дженни, лихорадочно соображая, как поступил бы в таком случае ее отец.

Она знала, что проступок нельзя оставлять безнаказанным, чтобы не породить новых преступлений и не позволить людям счесть ее мужа слабым. С другой стороны, и суровость тут неуместна, особенно если учесть нежный возраст ребенка.

– Бывает, что иногда мы, будучи чем-нибудь очень взволнованы, совершаем нечто помимо своей воли. Разве не так было дело, когда ты швырнул кусок грязи? Может, ты не собирался в меня попасть?

Джейк дважды судорожно перевел дыхание, и кадык его прокатился вверх и вниз по длинному костлявому горлу.

– Я… я… – Он посмотрел в застывшее лицо герцога и с несчастным видом признался: – Я всегда попадаю в цель.

– Правда? – уточнила Дженни, выгадывая время в яростных поисках решения.

– Да, мэм, – подтвердил он мрачным шепотом. – Могу попасть камнем кролику между глаз и убить до смерти, если он так близко, что можно прицелиться. Я никогда не промахиваюсь.

– В самом деле? – с уважением переспросила Дженни. – Я один раз попробовала подбить кролика с сорока шагов и убила.

– Да ну? – с взаимным уважением переспросил Джейк.

– Да… Впрочем, не важно, – поспешно одернула она себя, заметив упрек в сухом взгляде Ройса. – Ты ведь не хотел убить меня? – спросила она и, чтобы глупый мальчишка не вздумал подтвердить, быстро добавила: – Я хочу сказать, ты ведь не хотел на веки веков запятнать свою душу грехом убийства?

На это он бешено замотал головой.

– Так что скорее всего ты просто поддался порыву, верно? – настаивала она, и, к несказанной ее радости, он наконец кивнул.

– И ты, конечно, гордился умением попадать в цель и, наверно, хотел всем хоть чуть-чуть его показать?

Он поколебался и снова судорожно кивнул.

– Ну вот видите! – заключила Дженни, оглядываясь на замершую в ожидании толпу, и с облегчением возвысила голос: – Он не задумывал серьезного зла и не питал преступных намерений. – Обернувшись к Джейку, она строго продолжила: – Однако тебе придется понести наказание, и раз уж ты такой меткий, по-моему, этому таланту надо найти лучшее применение. Итак, Джейк, в течение следующих двух месяцев ты каждое утро станешь помогать мужчинам охотиться. А когда не будет нужды в свежем мясе, тебе придется приходить в замок и помогать мне. За исключением воскресений, конечно. Если же твоим…

Дженни остановилась, обомлев, когда рыдающая мать мальчика бросилась к ее ногам, обхватила руками колени и простонала:

– Спасибо, миледи, спасибо… Вы святая… Благослови вас Господь… Спасибо…

– Нет, не надо, пожалуйста, – отчаянно протестовала Дженни, а потрясенная женщина схватила подол ее юбки и принялась целовать. Муж ее с шапкой в руках шагнул вперед, поднял жену и обратил на Дженни глаза, в которых блестели слезы.

– Если сын вам понадобится, чтобы помочь по хозяйству, – сказала она ему, – он может отбывать свое… э-э-э… наказание вместо этого на следующий день.

– Я… – сдавленно вымолвил он, потом прокашлялся, расправил плечи и с трогательным достоинством договорил: – …буду молиться за вас каждый день до конца своей жизни, миледи.

Улыбнувшись, она напомнила:

– Надеюсь, и за моего мужа тоже.

Отец мальчика побледнел, но сумел посмотреть в глаза разгневанного мрачного мужчины, стоящего рядом с Дженни, и довольно-таки искренне подтвердить:

– Ага, и за вас тоже, милорд.

Люди расходились в жутком безмолвии, бросая через плечо подозрительные взгляды на Дженни, которая уже сомневалась, не слишком ли это долго – два месяца. По дороге назад в зал Ройс был так молчалив, что она встревоженно посмотрела на него.

– Ты, кажется, удивился, – испытующе проговорила она, – когда я назначила два месяца.

– Удивился, – с ироничной насмешкой подтвердил он. – Мне на минутку показалось, что ты собираешься поздравить его с удачным попаданием в цель и пригласить отужинать с нами.

– По-твоему, я поступила чересчур мягко? – с облегчением допытывалась она, пока он открывал тяжелую дубовую дверь в зал и отступал, пропуская ее вперед.

– Не знаю. Я никогда не имел дела с крестьянами и не знаю, как наводить среди них порядок. Однако Пришему следовало бы лучше знать и не толковать о наказании смертью. Об этом не могло быть и речи.

– Он мне не нравится.

– Мне тоже. Он прежде был тут управляющим, и я его оставил. Пожалуй, пора поискать кого-нибудь на замену.

– Надеюсь, скоро? – настаивала Дженни.

– В настоящий момент, – заявил он, и она не заметила промелькнувшей в его глазах искорки, – у меня на уме более важные вещи.

– В самом деле? Какие же?

– Уложить тебя в постель, а потом поужинать – так-то вот.

– Вставай, соня. – Ленивый смешок Ройса разбудил Дженни. – Прекрасный вечер, – сообщил он, когда она перевернулась на спину и томно улыбнулась ему. – Для любви создана ночь, а сейчас… – он игриво ущипнул ее за ушко, – …пора ужинать.

К тому времени, как Ройс с Дженни спустились вниз, многие рыцари покончили с трапезой, и дополнительные столы были сложены и аккуратно поставлены на подобающее им место у стены. Лишь те, кто пользовался привилегией обедать за главным столом на помосте, кажется, не могли оторваться от яств.

– Где моя тетка? – спросила у них Дженни, когда Ройс усадил ее рядом с собой в центре стола.

– Отправилась на кухню велеть поварам приготовить на завтра побольше еды. По-моему, – с ухмылкой добавил сэр Юстас, – она просто не представляла себе, какой жуткий у нас аппетит, когда предлагаются вкусные блюда.

Дженни оглядела расставленные на столе подносы, большинство из которых уже было очищено, и испустила безмолвный удовлетворенный вздох.

– Стало быть… все вкусно?

– Пища богов, – усмехаясь, преувеличил рыцарь. – Спросите любого.

– За исключением Арика, – поправил сэр Годфри, с неудовольствием оглядываясь на гиганта, который сосредоточенно обгладывал цельного гуся.

В этот миг в зал ворвалась тетушка Элинор, морща лицо в улыбке.

– Добрый вечер, ваша светлость, – приветствовала она Ройса. – Добрый вечер, Дженнифер, дорогая. – И остановилась в конце стола, выражая свое полное одобрение собравшимся за столом, пустым подносам и даже слугам, убиравшим остатки. – Кажется, все поистине насладились моей едой.

– Если бы мы знали, что вы собираетесь спуститься и почтить ужин своим присутствием, – сказал Стефан брату, – оставили бы вам побольше.

Ройс одарил его насмешливым взглядом:

– В самом деле?

– Нет, – весело признался Стефан. – Вот возьми торта, это поднимет тебе настроение.

– Я уверена, на кухне еще осталось что-нибудь вкусненькое, – заявила тетушка Элинор, хлопая в маленькие ладошки в полном упоении от такого признания ее трудов. – Пойду посмотрю, как там мои припарки. Торт поднял настроение всем, кроме Арика.

Стрельнув насмешливым взглядом в своих товарищей, Стефан добавил:

– Его настроение ничто не поднимет, даже хвойные клизмы.

При упоминании о хвойных клизмах остальные заухмылялись, словно наслаждаясь какой-то всем им известной и чрезвычайно изысканной шуткой, но Дженни, взглянув на Ройса, увидела, что он пребывает в таком же недоумении, как и она. Ответ дала тетушка Элинор, которая влетела в зал со слугой, несшим поднос с горячей едой, а также с небольшим сосудом и полотняными тряпками.

– Боже мой, сколько всего мы с Ариком нынче сюда натащили! И когда возвращались, он нес огромные охапки прелестных веток, правда? – радостно щебетала она.

Тетушка Элинор помолчала, с любопытством оглядывая рыцарей, внезапно охваченных приступом сдавленного хохота, потом взяла у слуги с подноса сосуд и тряпки, и, насторожив Дженни, старая леди начала подкрадываться со своим снадобьем к Арику.

– Вы ведь не очень приятно провели день, правда? – проникновенно ворковала она, ставя сосуд возле Арика и обмакивая в него тряпку. – И кто может вас упрекнуть?

Преисполнившись чувства сострадания и вины, она посмотрела на Дженни и горестно сообщила:

– Мы с Ариком встретили самого дьявольского паука, с каким я имела несчастье когда-либо сталкиваться!

На лице Арика появилось угрожающее выражение, когда он краешком прищуренного глаза увидел, что тетушка Элинор глубоко погрузила тряпку в чашку, но та, ни о чем не догадываясь, продолжала:

– Жуткое маленькое создание укусило бедняжку Арика, хоть он ничем его не спровоцировал, просто стоял под деревом, увешанным паутиной. Впрочем, – добавила она, поворачиваясь к кипящему от гнева гиганту и грозя пальчиком, как шестилетнему мальчишке, – по-моему, с вашей стороны было весьма дурно мстить таким образом.

Прервавшись, чтобы вновь обмакнуть тряпку, она принялась сурово выговаривать:

– Я еще могу понять, почему вы разнесли в прах паутину своим кулачищем, но, полагаю, было излишним наказывать также и дерево и рубить его топором.

Она бросила укоризненный взгляд на сэра Годфри, плечи которого тряслись от хохота, потом на сэра Юстаса, пытавшегося спрятать смеющееся лицо, почти свесив в тарелку белокурые волосы. Только Гэвин выглядел непритворно встревоженным, а тетушка Элинор молвила:

– Ну, милый мальчик, теперь дайте мне только приложить это к вашему…

– Нет! – Увесистый кулак Арика грохнул по тяжелому дубовому столу, отчего тарелки подпрыгнули. Выскочив из-за стола, он, окаменев от негодования, пошел прочь из зала.

Опешившая тетушка Элинор смотрела, как он марширует, потом повернулась к сидящим за столом и расстроенно изрекла:

– Я уверена, он не был бы таким вспыльчивым, если бы питался согласно моим предписаниям. Это избавило бы его от всех затруднений со стулом… с пищеварением, – поспешно поправилась она, щадя обедающих. – По-моему, я нынче очень понятно ему это все разъяснила.

После ужина Ройс принялся обсуждать с рыцарями разнообразные вопросы – от необходимого количества помощников, которых следовало нанять в помощь оружейнику замка, обремененному дополнительной работой по починке шлемов и кольчуг вернувшихся с Ройсом воинов, до выяснения, достаточно ли запасено камней для большой штурмовой катапульты.

Дженни внимательно слушала, восхищаясь спокойной властностью речей Ройса и вообще наслаждаясь неожиданной радостью от ощущения себя членом собственной семьи. Она думала о теплоте и необычности этого ощущения, но тут Ройс объявил дискуссию о катапультах законченной и обратился к ней с извиняющейся улыбкой:

– Может быть, прогуляемся? Чудесный вечер для октября, слишком чудесный, чтоб проводить его за разговорами о вещах, наверняка для тебя весьма скучных.

– Я не скучала, – тихо сказала Дженни, неосознанно улыбаясь ему в глаза.

– Кто бы мог подумать, – грубовато поддразнил он, – что та самая женщина, которая некогда пробовала вырезать у меня на щеке свои инициалы моим собственным кинжалом, окажется такой сговорчивой женой?

Не дожидаясь ответа, Ройс любезно помог Дженни подняться и повернулся к рыцарям. Напомнив им, чтобы после завтрака собрались во дворе для тренировки с копьями у столба с мишенью, он увел Дженни из зала.

Когда они удалились, сэр Юстас поглядел на оставшихся и с усмешкой сказал:

– Кому-нибудь было известно о слабости Ройса к прогулкам под луной?

– Нет, разве что в ожидании ночного налета врага, – рассмеялся сэр Лайонел.

Сэр Годфри, самый старший в компании, не улыбнулся.

– Он ожидает его с той самой минуты, как мы сюда прибыли.

Глава 22

– Куда мы идем? – спросила Дженни.

– Поднимемся, полюбуемся видом, – сказал Ройс, указывая на крутые ступени, ведущие на верх обходной стены – широкого каменного уступа, который примыкал к оборонительной стене и тянулся через все двенадцать башен, позволяя стражам обходить дозором весь периметр замка.

Стараясь не замечать стражников, расставленных с равными промежутками на обходной стене, Дженни смотрела вдаль, на залитую лунным светом долину, а ветерок трепал ее рассыпанные по плечам волосы.

– Как тут красиво! – тихонько проговорила она, поворачиваясь к Ройсу. – Клеймор прекрасен. – И через минуту добавила: – Он выглядит неприступным. Не могу даже представить, как тебе удалось его штурмовать. Стены такие высокие, камни гладкие. Как ты умудрился на них взобраться?

Брови над насмешливыми серыми глазами приподнялись.

– Я на них не взбирался. Я под них подкопался, забил подкоп поленьями и поджег. Дрова разгорелись, туннель обрушился, и стена тоже.

– Я слышала, будто ты проделал это в замке Гленкенни. Но это ведь очень опасно?

– Опасно.

– Так зачем же ты это сделал?

Смахивая с ее щеки непокорный завиток, Ройс весело отвечал:

– Потому что я не умею летать, и это единственный для меня способ попасть во двор.

– Тогда получается, – рассудительно заметила она, – что кто-нибудь еще может воспользоваться твоей уловкой.

– Пускай попробует, – усмехнулся он, – только это окажется весьма рискованным. Прямо перед нами, в нескольких ярдах от стен, я устроил несколько туннелей, которые рухнут на нападающих, если кто-нибудь решит проделать то же, что я. Перестраивая поместье, – продолжал он, одной рукой обнимая ее за талию и привлекая к себе, – я постарался перестроить замок так, чтобы даже мне самому было бы не под силу его взять. Восемь лет назад стены эти были сложены не из таких гладких камней, как сейчас. – Он кивнул на башни, на одинаковом расстоянии друг от друга вздымающиеся высоко над стенами. – И все башни были квадратными. А теперь они круглые.

– Почему? – заинтригованно допытывалась Дженни.

– Потому что, – объяснял он, прерываясь, чтобы коснуться жарким поцелуем ее лба, – у круглых башен нет углов, любезных сердцу мужчины, который по ним взбирается. Влезть на квадратную башню, на такую, как у вас в Меррике, – раз плюнуть, как тебе хорошо известно…

Дженни открыла было рот, чтобы высказать справедливые возражения, но встретила лишь поцелуй.

– Если враг не имеет возможности проникнуть на стены или в туннели под ними, – шептал он, еще не отведя губ после следующего поцелуя, – ему остается одно – попытаться поджечь нас. Поэтому все постройки во дворе крыты нынче черепичными крышами вместо соломенных…

Задохнувшись от поцелуев, Дженни откинулась в его объятиях.

– Вы чрезвычайно предусмотрительны, милорд, – многозначительно поддразнила она.

На его загорелом лице ширилась ответная улыбка.

– Я намерен сберечь все, чем владею.

Эти слова напомнили Дженни о ее собственности, которую она не смогла сберечь, о вещах, которые должны были бы принадлежать их детям.

– В чем дело? – спросил Ройс, всматриваясь в ее опечаленное лицо.

– Я просто подумала, что ты, естественно, захочешь детей, и…

Приблизив к ней лицо, Ройс тихо сказал:

– Я хочу детей от тебя.

Она ждала, молясь, чтобы он признался: «Я люблю тебя», – и, не дождавшись, постаралась заверить себя, что сделанное им признание нисколько не хуже.

– У меня было великое множество всего – драгоценностей и вещей, – с тоской продолжала она, – принадлежавших моей матери, что по праву должно было бы отойти нашим детям. Сомневаюсь, чтобы отец теперь мне их отдал. Ведь я не была бесприданницей, ты же знаешь, если читал брачный договор.

– Мадам, – сухо заметил он, – вас и теперь вряд ли можно назвать бесприданницей.

Неожиданно сообразив, что вышла замуж, принеся с собой только надетое на ней перепачканное в грязи платье, она впрямь почувствовала себя униженной и отвернулась, устремив взгляд на долину.

– У меня ничего нет. Я пришла к тебе как последняя служанка, не приведя с собой даже овечки.

– Овечки и правда не привела, – бесстрастно подтвердил он. – Единственное твое достояние – прекраснейшее во всей Англии маленькое поместье под названием «Большие дубы» – в честь гигантских деревьев, которые охраняют его ворота. – Он заметил ее изумленный взгляд и пояснил с кривой усмешкой: – Генрих отдал тебе его в качестве свадебного подарка. Это и есть твое приданое.

– Как… как мило… с его стороны, – вымолвила Дженни, с огромным трудом заставляя себя проговорить это в адрес короля Англии.

Ройс искоса метнул в нее сардонический взгляд:

– Он отобрал его у меня.

– О! – в замешательстве выдохнула Дженни. – Почему?

– Это штраф, наложенный на меня за действия по отношению к одной молоденькой шотландской девушке, похищенной из аббатства.

– Я не совсем уверена, что нас похитили на землях аббатства.

– Согласно утверждениям аббатисы, именно так.

– Правда? – уточнила она, но Ройс вдруг принялся напряженно вглядываться в долину, вытянувшись и напрягшись всем телом.

– Что-то случилось? – спросила Дженни, обеспокоенно озираясь в том же направлении и не замечая ничего особенного.

– Я полагаю, – холодно проговорил он, заметив почти невидимое пятнышко света далеко за деревней, – наш приятный вечер вот-вот будет прерван. У нас гости. – В поле зрения запрыгали еще шесть крошечных блестящих точечек, потом еще дюжина, потом вдвое больше. – Как минимум сотня. Всадники.

– Гости… – начала было Дженни, но не смогла продолжать, так как самый дальний от нее страж вдруг вскинул горн и протрубил оглушительный сигнал. Двадцать пять других стражников, дежуривших по всей обходной стене, обернулись к нему и через мгновение, удостоверившись, подтвердили увиденное, взметнули свои горны, и мирную ночь внезапно разрезали зловещие трубные звуки. За несколько секунд двор наполнился хлынувшими отовсюду воинами с оружием наготове, некоторые на бегу одевались. Дженни неистово кинулась к Ройсу:

– Что случилось? Это враги?

– Я бы сказал, это компания из Меррика.

Сэр Годфри и сэр Юстас неслись по ступеням на стену, пристегивая к поясам длинные мечи, и Дженни задрожала всем телом. Мечи. Кровь.

Ройс, отвернувшись, отдавал приказания капитану, а когда вновь оглянулся на Дженнифер, та неотрывно смотрела на мелькающие огни, зажав кулаками рот.

– Дженнифер, – мягко проговорил он, но она вскинула на него глаза, полные панического ужаса, и он тут же понял, что должен увести ее с места действия, где перед ней явно разворачивались приготовления к полномасштабному сражению.

Сотни факелов пылали во дворе и на стенах замка, и когда Ройс взял ее под руку и повел вниз по лестнице и дальше к залу, сцена уже была целиком залита жутким желтым светом.

Закрыв за собой дверь своей спальни, он повернулся к ней, и она смотрела на него в немом отчаянии.

– Разве тебе не следует быть там… со своими людьми?

– Нет. Мои люди бывали в таких переделках тысячу раз. – Положив руки на ее окаменевшие плечики, он обратился к ней твердым, спокойным голосом: – Дженнифер, слушай меня. Моим людям отдан приказ не атаковать, не получив команды от меня лично. – Она содрогнулась, услышав одно только слово «атаковать», и Ройс легонько встряхнул ее. – Слушай меня, – резко потребовал он. – У меня расставлены посты в лесу близ дороги. Через несколько минут мне будет точно известна численность приближающегося отряда. Не думаю, что это войско, разве что отец твой глупей, чем мне кажется. Кроме того, ему не хватило бы времени призвать к оружию все шотландские горячие головы и снарядить полностью экипированную армию. По-моему, это просто компания из Меррика, включая лорда Гастингса, лорда Дугала и твоего отца. Учитывая щекотливое положение, в которое я поставил его, умыкнув тебя из Меррика, вполне естественно, что он хочет ворваться сюда и заявить, что невиновен в нарушении договора. Кроме того, он сможет несколько восстановить свой престиж, если ему удастся войти в Клеймор, пусть даже для этого понадобится выбросить белый флаг и заручиться присутствием англичанина, члена суда Звездной палаты.

– Но если это мирная компания, – отчаянно вскричала она, – что ты собираешься делать?

– Я собираюсь опустить подъемный мост и пригласить их войти, – сухо ответил он.

Она впилась пальцами в могучие плечи:

– Пожалуйста… не причиняй им вреда…

– Дженнифер, – с усилием проговорил он, но она обвила его руками, прижала к себе и закричала в истерике:

– Не причиняй им вреда! Ты дал мне слово! Я сделаю все, что ты пожелаешь… все… только не причиняй им вреда!

Доведенный до белого каления, Ройс отстранил ее и схватил за подбородок.

– Дженнифер, единственный удар, который будет нанесен нынче вечером, ранит мою гордость. Мне многого будет стоить открыть ворота, опустить мост и позволить твоему отцу войти в мой дом.

– Ты не заботился о его гордости, – в бешенстве возразила Дженни, – когда лез на башню Меррика и вытаскивал меня оттуда! Как ты думаешь, что он чувствовал? Неужто гордость твоя так безмерна, что ты не можешь ею поступиться лишь на несколько часов, лишь один раз?

– Могу.

Единственное это слово прозвучало так спокойно и убедительно, что неудержимая паника наконец отпустила Дженни. Она сделала длинный, глубокий вдох, прижалась лбом к его груди и кивнула:

– Я знаю, ты не захочешь причинить вред моим родным. Ты дал мне слово.

– Да, – подтвердил он, обнял ее и быстро поцеловал. Пошел к двери, остановился, уже взявшись за ручку, помедлил и произнес непререкаемым тоном: – Оставайся здесь, пока я за тобой не пришлю. Я велел привести монаха, чтобы он засвидетельствовал, что мы действительно и законно обвенчаны, однако эмиссары наших королей наверняка пожелают увидеть тебя, убедиться, что ты в целости и сохранности.

– Хорошо, – согласилась она и поспешно добавила: – Отец будет в ужасном настроении, но Уильям очень добр и редко теряет выдержку. Мне бы хотелось увидеться с ним, прежде чем они уедут, поговорить и передать весточку Бренне. Ты позволишь ему подняться сюда?

Он кивнул:

– Если сочту разумным, позволю.

Разгневанно-громкие голоса мужчин, грохотавшие в зале, доносились до спальни, где металась, ждала, вслушивалась и молилась Дженни. К голосу отца – грозному, бешеному – присоединялись сердитые голоса ее братьев, лорда Гастингса, лорда Дугала. Низкий голос Ройса, твердый и властный, перекрывал рев, а потом наступило молчание… страшное, предвещающее беду молчание.

Зная, что можно понаблюдать за происходящим, если выйти из спальни и пробраться на галерею, Дженни направилась было к двери и в нерешительности остановилась. Ройс дал ей твердое обещание не причинять вреда никому из ее семейства, попросив взамен лишь одно – чтобы она оставалась здесь. Наверное, нехорошо было бы поступиться его желанием.

Отдернув от двери руку, Дженни повернула обратно и снова остановилась. Все-таки можно соблюсти интересы обеих сторон, если попросту чуть отворить дверь, не выходя из спальни. И она осторожно повернула ручку, приоткрыв створку.

– Брат Грегори засвидетельствовал, что чета обвенчана, – говорил лорд Гастингс, английский эмиссар короля Генриха. – Выходит, что Клеймор поступил соответственно букве договора, если не истинному его духу, тогда как вы, лорд Меррик, задумав спрятать дочь от ее законного супруга, нарушили и дух, и букву.

Шотландский эмиссар бормотал что-то утешительное и умиротворяющее, но отец Дженнифер злобно выкрикивал:

– Вы, свиньи английские! Моя дочь сама выбрала монастырь, умоляла меня отослать ее. Она готова была вступить в брак, но на то ее святое право – предпочесть избрать Господа Бога своим владыкой, если пожелает. Ни один король не может лишить ее права провести жизнь в уединении и служении Богу, и вам это известно! Приведите ее сюда! – прокричал он. – Она скажет вам, что это был ее собственный выбор!

Слова его пронзили сердце Дженни как отточенный меч. Теперь ясно – он и вправду намеревался запереть ее до конца дней, даже не сообщив о своем намерении; он сознательно собирался пожертвовать ее жизнью из мести врагу. Его ненависть к чужаку пересилила любовь к дочери.

– Приведите ее сюда! Она скажет вам, что я говорю правду! – гремел отец. – Я требую, чтобы ее привели! Варвар возражает, ибо знает, что жена ненавидит его и подтвердит мои слова!

Низкий голос Ройса был полон такой спокойной уверенности, что Дженни почувствовала, как раздирающая ее боль, вызванная предательством отца, блаженно стихает.

– Дженнифер рассказала мне правду, и правда в том, что она никогда не участвовала в вашем заговоре. Если вы вообще питаете к ней хоть какое-то чувство, то не заставите спускаться сюда и называть вас в глаза лжецом.

– Он врет! – крикнул Малькольм. – Дженнифер это докажет!

– Я сожалею, что вынужден огорчить вашу жену, – вмешался лорд Гастингс, – но мы с лордом Дугалом оба согласны, что единственный способ добраться до истины – выслушать, что сама она скажет. Нет, ваша светлость, – поспешно добавил он, – в данных обстоятельствах будет лучше, если леди приведем мы с лордом Дугалом, чтобы… гм… предупредить возможные с обеих сторон обвинения в принуждении. Будьте добры указать нам с лордом Дугалом ее покои…

Дженни захлопнула дверь и привалилась к ней, прижавшись щекой к железному переплету, чувствуя, что сердце ее разрывается на части.

Зал словно кипел от переполняющей его напряженной враждебности, когда она шла вперед между сопровождающими. Вооруженные люди из Меррика и из Клеймора, от короля Генриха и от короля Иакова, выстроились вдоль стен, возле камина, напротив Ройса стояли отец и братья Дженни, и все смотрели на нее.

– Ваша светлость… – начал лорд Гастингс, обращаясь к Дженнифер, но отец ее нетерпеливо перебил его.

– Мое дорогое дитя, – проговорил он, – скажи этим недоумкам, что твоя воля была удалиться в монастырскую келью, чем терпеть жизнь с этим… с этим ублюдком. Скажи им, что ты просила меня, умоляла меня разрешить тебе это, что ты знала…

– Я ничего не знала! – крикнула Дженни, не в силах стерпеть его притворно честный и любящий взгляд. – Ничего!

Она видела спокойное одобрение и поддержку в серых глазах Ройса, когда он шагнул вперед, но отец не закончил.

– Стой! – заревел он, надвигаясь на Дженнифер со смешанным выражением ярости и недоверия на лице. – Что ты имеешь в виду, заявляя, что ничего не знала? В тот вечер, когда я известил, что тебе суждено выйти замуж за эту скотину, ты молила меня о дозволении вернуться в Белкиркское аббатство.

Дженни побелела, когда в памяти вспыхнула эта забытая, в ужасе высказанная просьба, отвергнутая отцом как невозможная: «… Я вернусь в аббатство, или к тетушке Элинор, или куда прикажете…»

– Я… я говорила это, – заикаясь, призналась она и вскинула глаза на Ройса, лицо которого превратилось в гневную маску.

– Вот! Вот вам и доказательство! – крикнул отец. Дженни почувствовала, что лорд Гастингс берет ее за руку, и вырвалась.

– Нет, пожалуйста, выслушайте меня! – закричала она, неотрывно глядя на бешено пульсирующую жилку на виске угрожающе сверкавшего глазами Ройса. – Послушайте, – умоляла она его, – я и правда так говорила. И забыла об этом, потому что… – она, дернув головой, повернулась к отцу, – …потому что вы не пожелали слушать. Но я никогда, никогда не соглашалась сначала обвенчаться, а потом уходить в монастырь. Скажите ему, – кричала она, – скажите ему, что я никогда не соглашалась на это!

– Дженнифер, – молвил отец, глядя на нее с презрением и укором, – ты согласилась на это, упрашивая меня отослать тебя в Белкирк. Я просто выбрал для тебя более безопасное, более удаленное аббатство. У меня никогда не было никаких сомнений в том, что сначала ты выполнишь приказ нашего короля обвенчаться с этой свиньей. И ты это знала. Потому я и отверг твою просьбу.

Дженни перевела взгляд с обвиняющего лица отца на окаменевшее лицо Ройса и ощутила панический ужас. Повернувшись, она подхватила юбки и медленно, словно в кошмарном сне, двинулась к помосту.

Лорд Гастингс откашлялся и заключил, обращаясь к ее отцу и Ройсу:

– Выходит, все заинтересованные стороны столкнулись с серьезным недоразумением. Если вы, Клеймор, окажете нам любезность и предоставите ночлег в караульной, мы отбудем завтрашним утром.

Сапоги загрохотали по каменному полу, все направились к выходу. Дженни уже подходила к ступенькам, когда раздались леденящие душу крики отца:

– Ублюдок! Ты убил его! Я убью…

Все заглушил стук бешено колотящегося сердца Дженни, она оглянулась и кинулась вниз с лестницы, пробежала мимо стола и увидела склонившихся над чем-то у двери мужчин, Ройса, отца, Малькольма с мечом в руке.

Потом мужчины, сгрудившиеся у дверей, медленно выпрямились и отступили…

На полу лежал Уильям с торчащей из груди рукояткой кинжала, а вокруг расплывалась лужа крови. Вопль Дженни, метнувшейся к распростертому телу, рассек воздух:

– Уильям!

Упав рядом с ним, она лихорадочно старалась услышать биение сердца, и в тщетной надежде ладони ее забегали по его рукам, по лицу.

– О, Уильям, пожалуйста… – обезумев, рыдала она. – Уильям, пожалуйста, не надо! Уильям… – В глаза ей бросился кинжал с изображением волка на рукоятке.

– Арестовать ублюдка! – прокричал позади отец, пытаясь броситься на Ройса, которого держали солдаты короля.

Лорд Гастингс резко проговорил:

– На полу лежит кинжал вашего сына. Значит, он первый обнажил оружие. Никакого ареста не будет. Отпустите Клеймора, – бросил он своим людям.

Ройс подошел и остановился рядом с Дженни.

– Дженни… – с трудом вымолвил он, но она крутнулась на пятках, словно индийский дервиш, и, припав к полу, схватила кинжал Уильяма.

– Ты убил его! – прошипела она и начала медленно подниматься, а в глазах ее разгоралось пламя ненависти.

На этот раз Ройс не стал недооценивать ее сил и намерений. Не сводя глаз, он ждал момента, когда она соберется ударить.

– Брось кинжал, – спокойно сказал он.

Она занесла нож выше, нацелилась в сердце и выкрикнула:

– Ты убил моего брата!

Клинок сверкнул в воздухе, Ройс мертвой хваткой перехватил кисть, вывернул, заставив бросить кинжал, который завертелся на полу, и даже тогда ему понадобилось приложить все силы, чтобы ее удержать.

Взбесившись от горя и муки, она ринулась на него, заколотила в грудь кулаками, когда он дернул и крепко прижал ее к себе.

– Ты дьявол! – истерически визжала она, пока уносили ее брата. – Дьявол, дьявол, дьявол!

– Слушай меня! – сдавленно приказал Ройс, хватая ее за руки. Она подняла на него глаза, сверкающие от ненависти и слез, которые уже не могла сдерживать. – Я предложил ему остаться, если он хочет поговорить с тобой. – Ройс выпустил ее и хрипло договорил: – А когда повернулся к нему спиной, чтобы проводить наверх, он полез за кинжалом.

Дженни что было сил хлестнула его по щеке.

– Лжец! – прошептала она; грудь ее бурно вздымалась от бешенства. – Ты хотел отомстить, поверив, что я была в заговоре с отцом! Я прочла это у тебя на лице. Ты хотел отомстить и убил первого, кто подвернулся под руку!

– Я говорю тебе: он занес кинжал! – крикнул Ройс, но это еще сильнее разъярило ее.

– Я тоже занесла на тебя кинжал, – дико прокричала она, – и ты выхватил его с такой же легкостью, как детскую игрушку! Уильям вполовину меньше тебя, но ты не удержал его, а убил!

– Дженнифер…

– Ты животное! – прохрипела она, устремив на него невидящий взгляд.

– Клянусь тебе своим словом, я…

– Своим словом! – презрительно выдохнула она. – Давая мне свое слово в последний раз, ты клялся не причинять вреда моей семье!

Ройс получил вторую пощечину, нанесенную с такой силой, что голова его мотнулась в сторону.

Он оставил ее, а когда хлопнула дверь ее спальни, пошел к камину, поставил на полено обутую в сапог ногу, сунул большой палец за пояс и уставился на огонь, начиная сомневаться в намерениях ее брата.

Все произошло очень быстро. Уильям был совсем рядом, чуть позади Ройса, который, стоя возле дверей и наблюдая за уходом незваных гостей, краешком глаза заметил отблеск выхваченного из ножен кинжала. И действовал инстинктивно. Если бы было время подумать… если бы Уильям не оказался так дьявольски близко… он поступил бы осторожнее.

Однако сейчас Ройс хорошо вспомнил, как с пристрастием всматривался в лицо молодого человека, прежде чем пригласить остаться и повидаться с Дженни, и решил, что он не вынашивал ничего плохого.

Подняв руку, он двумя пальцами сжал переносицу и закрыл глаза, но не смог спрятаться от правды – либо его первоначальное мнение было ошибочным, либо он только что убил юношу, который вытащил кинжал просто из предосторожности, опасаясь, как бы Ройс не заманил его в ловушку.

Сомнения перерастали в почти невыносимое осознание вины. На протяжении тринадцати лет он оценивал людей и исходящую от них угрозу и никогда не ошибался. Теперь он считал, что Уильям ничем ему не угрожал.

Глава 23

В течение последовавшей затем недели Ройс обнаружил, что стоит перед первой стеной, к которой не может найти подхода, чтобы взять ее штурмом, – перед ледяной стеной, которую возвела вокруг себя Дженнифер, отгородившись от него.

Вплоть до вчерашнего вечера он приходил к ней каждую ночь, думая, что, занявшись любовью, разбудит в ней страсть и она смягчится. Ничего не получилось. Она не сопротивлялась, просто отворачивалась и закрывала глаза. Покидая ее ложе, он чувствовал себя тем самым животным, которым она его назвала. Вчерашним вечером он в бессильном гневе пытался вызвать ее на разговор об Уильяме, нарываясь на ссору, в надежде, что лютая злоба сделает то, с чем не справились любовные ласки. Но Дженни не стала спорить; в глухом молчании ушла к себе в спальню и заперлась на засов.

Сейчас, сидя рядом за ужином, он взглянул на нее, но не нашел ничего, что можно было бы сказать ей или кому-либо другому. Впрочем, ему и не требовалось ничего говорить, ибо рыцари так остро переживали возникшее между Ройсом и Дженни отчуждение, что пытались прикрыть его натужным весельем. Собственно говоря, единственными, кто, казалось, не понимал сложившегося положения, были Арик и тетушка Элинор.

– Я вижу, всем вам доставила наслаждение моя жареная оленина, – заметила тетушка Элинор, сияя при взгляде на опустошенные подносы и блюда и явно не замечая, что Дженнифер с Ройсом почти не притронулись к еде. Однако улыбка ее несколько поблекла, когда она посмотрела на Арика, только что закончившего обгладывать очередного гуся.

– За исключением вас, дорогой мальчик, – констатировала она со вздохом. – Кому-кому, а уж вам-то последнему в целом свете следовало бы поедать гусей! Вы же знаете, это только усугубит ваши страдания, о чем я вас в точности предупреждала. Я приготовила это чудное жаркое для вас, а вы даже не прикоснулись.

– Не обращайте внимания, миледи, – посоветовал сэр Годфри, отодвигая поднос в сторону и похлопывая себя по округлившемуся животу. – Мы все съели, и это восхитительно!

– Восхитительно! – с энтузиазмом провозгласил сэр Юстас.

– Прекрасно! – громыхнул сэр Лайонел.

– Великолепно! – от всего сердца поддержал Стефан Уэстморленд, бросая обеспокоенный взгляд на брата.

Только Арик хранил молчание, ибо Арик всегда хранил молчание.

Но как только леди Элинор удалилась из-за стола, Годфри сердито набросился на него:

– Ты мог бы по крайней мере попробовать. Она для тебя специально старалась.

Арик очень медленно положил гусиную ногу, повернул к Годфри огромную голову, и в голубых глазах его был такой холод, что Дженни бессознательно сделала глубокий вдох и задержала дыхание, ожидая самого настоящего взрыва.

– Не обращайте на него внимания, леди Дженнифер, – сказал Годфри, заметив ее страдальческое лицо.

После ужина Ройс покинул зал и провел час в ненужной беседе с сержантом охраны. Когда он вернулся, Дженнифер сидела у огня в окружении рыцарей, повернувшись к нему в профиль. Предметом беседы была очевидная одержимость Гэвина своей леди Анной, и Ройс испустил облегченный вздох, заметив на губах Дженнифер легкую улыбку. Она улыбалась впервые за семь дней. Вместо того чтобы присоединиться к компании, рискуя испортить ей настроение, Ройс прислонился плечом к каменной арке, встав там, где она не могла его видеть, и знаком велел слуге принести ему кружку эля.

– Будь я рыцарем, – втолковывал Дженнифер Гэвин, слегка наклонившись вперед с напряженной от страсти по леди Анне мальчишеской физиономией, – я вызвал бы Родерика на поединок на деревенских состязаниях!

– Прекрасно! – пошутил сэр Годфри. – И леди Анна могла бы поплакать над мертвым телом, после того как Родерик тебя прикончит.

– Родерик не сильней меня! – яростно заявил Гэвин.

– О каких состязаниях вы говорите? – спросила Дженнифер, пытаясь немного отвлечь его от бессильного гнева на сэра Родерика…

– Здесь, в долине, каждый год после сбора урожая проходит праздник. Рыцари съезжаются отовсюду, чтобы принять в нем участие, даже если им на то требуется четыре-пять дней пути.

– А, понятно, – сказала она, хоть уже и наслушалась чрезвычайно взволнованных пересудов слуг о предстоящих поединках. – И вы все будете участвовать?

– Будем, – отвечал Стефан Уэстморленд, а потом, угадав ее невысказанный вопрос, спокойно добавил: – Только Ройс не будет. Он их считает бессмысленными.

При упоминании этого имени сердце Дженни забилось быстрее. Даже сейчас, после того что он сделал, душа ее рвалась к нему. Прошлую ночь она до рассвета лежала без сна, борясь с дурацким желанием пойти к нему и попросить как-нибудь облегчить ее терзания. Глупо искать исцеления у того самого человека, который причинил боль, и все-таки даже нынче за ужином, когда он рукавом коснулся ее плеча, ей захотелось броситься к нему в объятия и зарыдать.

– Может быть, леди Дженнифер или леди Элинор, – заговорил Юстас, выводя ее из печальной задумчивости, – предложат какой-нибудь способ завоевать сердце леди Анны, не столь опасный для твоей жизни, как поединок с Родериком? – Приподняв брови, он оглянулся на Дженнифер.

– Ну дайте сначала минутку подумать, – отвечала она, с облегчением ухватившись за возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме смерти брата и жестокого предательства мужа. – Тетушка Элинор, у вас есть какие-нибудь идеи?

Тетушка Элинор отложила вышивание, склонила головку набок и с готовностью пришла на помощь:

– Я знаю! В мое время были приняты долгие ухаживания, и на меня, когда я была девушкой, это производило сильнейшее впечатление.

– В самом деле, мэм? – заинтересовался Гэвин. – Что же я должен делать?

– Ну, – продолжала она, улыбаясь воспоминаниям, – вы должны прискакать к воротам замка леди Анны и прокричать во всеуслышание, что прекрасней ее нет на всей земле.

– И что хорошего из этого выйдет? – растерянно спросил Гэвин.

– Тогда, – пояснила тетушка Элинор, – вы сможете пригласить любого нашедшегося в замке рыцаря, который не согласится с этим, встретиться с вами. Естественно, кое-кто примет вызов, чтобы не ударить лицом в грязь перед своими дамами. И, – с наслаждением завершила она, – те, кого вы победите, должны предстать потом перед леди Анной, упасть на колени и заявить: «Я преклоняюсь пред вашей чистотой и красотой!»

– О, тетушка Элинор, – фыркнула Дженни, – неужто же рыцари в ваше время и правда все это проделывали?

– Уверяю тебя! Да ведь этот обычай держался до самой недавней поры!

– И я не сомневаюсь, – вмешался Стефан Уэстморленд, – что великое множество рыцарей, побежденных вашими верными поклонниками, миледи, были вынуждены пасть на колени пред вами.

– Какие милые речи! – одобрительно проговорила леди Элинор. – Благодарю вас. И это доказывает, – добавила она, обращаясь к Гэвину, – что рыцарство еще не перевелось!

– Впрочем, мне это не поможет, – вздохнул Гэвин. – Пока я сам не посвящен в рыцари, не могу бросать рыцарю вызов. Осмелься я на такое, Родерик рассмеется мне прямо в лицо.

– Может, удастся завоевать сердце вашей леди чем-нибудь не столь жестоким, как битва? – сочувственно предложила Дженни.

Ройс прислушался повнимательнее, надеясь получить ключик, который откроет секрет, как смягчить ее собственное сердце.

– Что ж, к примеру, миледи? – спросил Гэвин.

– Ну, скажем, музыка, песни…

Ройс разочарованно сощурился при мысли о том, чтобы спеть Дженни песню. На звук его низкого баритона обязательно сбегутся все собаки в округе и примутся тявкать да хватать его за пятки.

– Вы ведь учились играть на лютне или на каких-то других инструментах, когда были пажом, правда? – допытывалась Дженни у Гэвина.

– Нет, миледи, – признался Гэвин.

– Да что вы? – удивилась Дженни. – А я думала, пажей всегда учат играть на музыкальных инструментах.

– Меня послали в пажи к Ройсу, – горделиво поведал ей Гэвин, – а не в замок к какой-нибудь супружеской паре. А Ройс сказал, что лютня столь же бесполезна в бою, как рукоять без меча, разве что я закручу ее над головой и швырну в противника.

Юстас метнул в него угрожающий взгляд, чтобы он не порочил Ройса в глазах Дженнифер, но Гэвин, чересчур озабоченный проблемой леди Анны, не заметил.

– Что я еще мог бы сделать, чтобы завоевать ее? – настаивал он.

– Я знаю! – воскликнула Дженнифер. – Стихи! Вы можете пригласить ее встретиться… и прочитать поэму… которую особенно любите.

Ройс насупился, пытаясь припомнить какую-нибудь поэму, но вспомнил только одно:

Жил-был парень по имени Мей,

Хорошо б его бросить в ручей…

Гэвин помрачнел и покачал головой:

– По-моему, я ни одной и не знаю. А! Ройс мне как-то читал. Она начинается вот как: «Жил-был парень по имени…»

– Гэвин! – закричал Ройс, но когда лицо Дженни заледенело при звуке его голоса, продолжал поспокойнее: – Это… м-м-м… не того рода поэма, какую имела в виду леди Дженнифер.

– Так что же мне делать? – не отступал Гэвин, и в надежде, что его идол придумает более подобающий мужчине способ произвести впечатление на леди, спросил Ройса: – Как вы поступили, когда в первый раз пожелали очаровать леди… или вы тогда уже были рыцарем и могли показать ей свое искусство на поле чести?

Лишившись возможности и дальше тайком наблюдать за Дженнифер, Ройс подошел и остановился с ней рядом, уткнувшись плечом в стойку камина.

– Тогда я еще не был рыцарем, – насмешливо отвечал он, принимая поднесенную слугой кружку с элем.

Дженнифер перехватила лукавые взгляды, которыми обменялись Ройс со Стефаном, но не пожелала интересоваться подробностями, о которых настойчиво расспрашивал Гэвин.

– Сколько вам было лет?

– Насколько я помню, восемь.

– И что вы делали, чтобы добиться ее внимания?

– Я… э-э-э… устроил состязания со Стефаном и Годфри, чтобы поразить девочку мастерством, которым особо гордился в ту пору.

– Какие именно состязания? – с живейшим интересом спросила леди Элинор.

– Соревнование, кто дальше плюнет, – коротко отвечал Ройс, следя, не улыбнется ли Дженни над его детскими дурачествами.

– И ты выиграл? – смеясь, спросил Юстас.

– Разумеется, – сухо заявил Ройс. – В то время я мог плюнуть дальше любого мальчишки в Англии. А кроме того, – добавил он, – предусмотрительно подкупил Стефана с Годфри, заключив с ними сделку.

– Я, пожалуй, пойду, – вежливо проговорила Дженни, вставая.

И Ройс вдруг решил выложить перед всей компанией новости, не утаивая их больше от Дженнифер, раз уж о том зашла речь.

– Дженнифер, – обратился он к ней со сдержанной придворной любезностью, – состязание, которое здесь ежегодно проводится, в этом году должно стать настоящим полномасштабным турниром. В духе нового договора о перемирии между двумя нашими странами Генрих с Иаковом решили, что к участию в нем будут приглашены шотландцы.

В отличие от состязаний, когда два рыцаря соревновались в своем мастерстве, турнир представлял собой подлинное показательное сражение двух вооруженных команд, которые неслись друг на друга с разных концов поля, хотя размеры и виды оружия были ограничены. Но даже когда противники не питали друг к другу злобной ненависти, турниры грозили такой же опасностью, как и четыреста лет назад, и церковники добились их запрещения почти на два века.

– Сегодня от Генриха прибыл гонец с подтверждением внесенных в правила изменений, – добавил Ройс и, поскольку она по-прежнему созерцала его с вежливым равнодушием, многозначительно заключил: – Решение это было принято нашими королями в момент заключения перемирия.

И только когда он добавил: «И я буду участвовать», – Дженни, кажется, осознала всю важность сказанного, бросила на него презрительный взгляд, отвернулась и вышла из зала. Ройс посмотрел вслед, потом в полном расстройстве пошел за ней и догнал в тот момент, когда она уже открывала дверь своей спальни.

Он сам распахнул перед Дженнифер дверь, вошел и закрыл ее за собой. В присутствии рыцарей она промолчала, но теперь, наедине, обрушилась на него с резкостью, превосходящей скандал в ночь убийства Уильяма.

– Как я догадываюсь, рыцари с юга Шотландии должны участвовать в этом небольшом развлечении?

– Да, – скованно отвечал он.

– И это уже будет не состязание? Теперь это будет турнир? – добавила она. – И разумеется, именно потому вы собираетесь принять в нем участие?

– Я собираюсь принять в нем участие потому, что мне так приказано!

Гнев схлынул с ее лица, оставив его белым словно бумага и совершенно лишенным надежды. Она передернулась.

– У меня есть другой брат; я не люблю его так, как любила Уильяма, но он хотя бы доставит вам несколько больше хлопот, прежде чем вы убьете его. Он почти вашего роста. – Подбородок ее дрожал, глаза блестели от слез. – А потом еще есть мой отец; он старше вас, но очень искусный рыцарь. Его смерть доставит вам удовольствие. Надеюсь, – страдальчески проговорила она, – вы найдете в душе… найдете возможным, – поправилась Дженни, давая понять, что не считает, будто у него есть душа, – не убивать мою сестру. Она – все, что у меня осталось.

Понимая, что она не захочет терпеть его прикосновение, Ройс все же не мог удержаться и обнял ее. Она окаменела, но не сопротивлялась, и он прижал к груди ее голову, чувствуя под ладонью атласные волосы, и хрипло вымолвил:

– Дженнифер, прошу тебя, не надо, пожалуйста! Не убивайся так. Плачь ради Бога. Кричи на меня, но не смотри как на убийцу.

И тут он понял.

Он точно понял, когда полюбил ее и как это произошло. Память вернула его на поляну, где ангел, одетый, как паж, взглянул на него сияющими синими глазами и тихонько сказал: «Я думаю, что легенды, сложенные о вас, лгут. Все, что они говорят о ваших деяниях… неправда. Я не верю».

Теперь она верит всем россказням о нем и имеет на то веские основания. Мысль эта пронзила Ройса болью, которая оказалась стократ хуже любой когда-либо нанесенной ему раны.

– Заплачь, – шептал он, поглаживая блестящие волосы, – тебе станет легче. – Но сердцем знал, что предлагает ей невозможное. Она столько вытерпела и так долго удерживала в себе слезы, что Ройс сомневался, способно ли что-то заставить ее их пролить. Она не плакала, рассказывая о своей умершей подруге Бекки, не плакала над мертвым Уильямом, и она не будет рыдать перед мужем, которого ненавидит. Нет.

– Я знаю, ты не поверишь, – горестно шептал он, – но я сдержу слово. Я не причиню зла на турнире твоим родным, ни единому члену твоего клана. Я клянусь.

– Пожалуйста, отойдите от меня, – сказала она сдавленным голосом.

Он не мог разжать руки.

– Дженни… – шептал он, и Дженни хотелось умереть, ибо ей даже сейчас нравилось, как звучит в его устах ее имя.

– Больше не называйте меня так, – хрипло сказала она.

Ройс испустил долгий страдальческий вздох.

– Если я скажу, что люблю тебя, это поможет?

Она вырвалась, но на лице ее не было гнева.

– Кому вы хотите помочь?

Ройс бессильно уронил руки.

– Вы правы, – согласился он.

Через два дня Дженни вышла из церкви после разговора с братом Грегори, который согласился остаться в Клейморе, пока не найдут постоянного священника. Рыцари Ройса упражнялись в необходимых для битвы искусствах. Час за часом они гоняли коней, посылая их прыгать через канавы и груды мешков с песком, взлетали в седла, не касаясь ногами стремян. Остальное время на свежем воздухе проводили за упражнениями с копьями возле вкопанного в землю столба с мишенью, установленной на перекладине столь неустойчиво, что она принималась вращаться от легкого прикосновения руки. На одном конце перекладины висела часть лат со щитом, на другом – длинный и очень тяжелый мешок с песком. Один за другим рыцари снова и снова разворачивали коней в глубине двора и на полном скаку, каждый раз под разным углом, неслись на «рыцаря». Если копье не поражало «рыцаря» точно в грудь, перекладина начинала вертеться, и всадник получал увесистый удар мешком, который всегда попадал в цель.

Время от времени промахивались все рыцари, все, кроме ее мужа, заметила Дженни. В отличие от других Ройс меньше времени проводил у столба и больше работал с Зевсом, чем и был занят сейчас. Краешком глаза она видела, как он с поблескивающими под солнцем могучими обнаженными плечами в дальнем конце двора понукает своего скакуна прыгать все выше и выше, потом пускает ровным галопом, заставляя выписывать аккуратные восьмерки.

Прежде она могла не обращать внимания на ежедневные упражнения, но с приближением турнира то, что раньше казалось простой тренировкой, обернулось смертельным искусством, в котором совершенствовались люди Ройса, чтобы применить его против своих соперников. Она так увлеклась подозрительной слежкой за мужем, что не услышала, как подошел Годфри.

– Зевс, – изрек он, кивая в ту сторону, куда был искоса устремлен ее взгляд, – не тот конь, каким был его отец. Ему недостает целого года тренировки.

Дженни, вздрогнув при первых его словах, возразила:

– Он… мне он кажется великолепным.

– Ну да, конечно, – подтвердил Годфри. – Да только присмотритесь к коленям Ройса, вон, видите, как ему приходится подталкивать, чтобы Зевс повернул? Тор взял бы такой поворот при касании не сильней этого… – Годфри дотянулся и чуть дотронулся до руки Дженни большим пальцем. Дженни пронзило чувство вины при мысли о прекрасном коне, которого она погубила, и следующие речи Годфри не принесли облегчения.

– Когда в бою приходится управлять конем с такими усилиями, какие Ройс должен будет прикладывать на турнире, это может стоить жизни.

К ним подошли Юстас с Гэвином, только что слезшим с седла, и оруженосец, услышав слова Годфри, мгновенно и яростно бросился защищать Ройса.

– Нечего беспокоиться, миледи, – провозгласил он. – Ройс – лучший воин из всех, живущих на свете, вы сами увидите на турнире.

Заметив, что товарищи наблюдают за ним со стороны, Ройс остановил Зевса, собравшегося сделать еще один поворот, и поскакал к ним. Годфри с Гэвином загораживали Дженни, так что он обнаружил ее, только когда остановился перед всей компанией, и Гэвин воскликнул:

– Покажите леди Дженнифер, как вы скачете на столб!

– Я уверен, – проговорил Ройс, бросив сначала испытующий взгляд на безразлично-вежливое лицо жены, – леди Дженнифер уже достаточно насмотрелась на вас.

– Однако, – с многозначительной ухмылкой вмешался Годфри, поддерживая просьбу Гэвина, – могу поклясться, твоих промахов она никогда не видела. Давай-ка продемонстрируй нам, как это делается.

Неохотно кивнув, Ройс повернул Зевса, заставив описать небольшой круг, приказал замереть на месте и погнал рысью вперед.

– Он собирается промахнуться нарочно? – спросила Дженни, с невольным страхом ожидая тошнотворного звука от удара мешка с песком.

– Смотрите, – с гордостью сказал Гэвин, – нет другого рыцаря, способного на такое…

В этот миг Ройс нанес мощный удар копьем, но не в щит, а в плечо «рыцаря». Мешок бешено завертелся и не попал в него, так как Ройс низко пригнулся, припав к развевающейся гриве коня, и Дженни едва удержалась от восторженно-удивленных аплодисментов.

Она озадаченно посмотрела на Юстаса, потом на Годфри, ожидая объяснений.

– Такая уж у него реакция, – гордо сообщил Гэвин. – Ройс умеет собраться в мгновение ока.

Ей припомнился веселый голос Ройса в тот вечер, что был одним из счастливейших в ее жизни: «Взгляните на любого воина, который пытается уклониться от стрел и копий, и увидите удивительнейшие танцевальные па и кульбиты».

Гэвин прищелкнул пальцами для иллюстрации и добавил:

– Он с такой же быстротой уворачивается и от меча, и от булавы, и от кинжала.

На этот раз Дженни вспомнила о кинжале, торчащем в груди Уильяма, и это вытеснило прежнее болезненно-сладкое воспоминание.

– Милый трюк у столба, – проговорила она без всякого выражения, – который, однако, не сможет помочь в битве, ведь в доспехах он никогда не сумеет прильнуть к холке коня.

– Нет, сумеет! – радостно возразил Гэвин, но физиономия его вытянулась, так как леди Дженнифер деликатно пошла прочь.

– Гэвин, – бешено прорычал Годфри, – отсутствие у тебя всякого соображения меня просто пугает. Иди чистить доспехи Ройса и держи язык за зубами! – Он раздраженно повернулся к Юстасу и добавил: – И почему это Гэвин так здраво мыслит в бою и так туп, когда дело касается всего остального?

Глава 24

– Как по-вашему, сколько тут собралось народу, миледи? – спрашивала Агнес, стоя рядом с Дженни на обходной стене. На прошедшей неделе служанке пришлось так усердно трудиться, что госпожа настояла и вывела ее подышать свежим воздухом.

Дженни смотрела на невероятное зрелище, развернувшееся по приказу короля Генриха, которое некогда представляло собой деревенские состязания.

Дворяне, рыцари и зрители из Англии, Шотландии, Франции и Уэльса приезжали тысячами, и теперь уже вся долина с окрестными холмами была сплошь покрыта яркими цветными палатками и павильонами, которые каждый вновь прибывающий возводил для себя, и напоминала, по мнению Дженни, узорчатое море красок, пестрящее флагами.

Она устало улыбнулась в ответ на вопрос Агнес:

– По-моему, тысяч шесть или семь. Может, и больше.

И Дженни знала, зачем они здесь: они здесь в надежде помериться силой с легендарным воином Генриха – с Волком.

– Смотрите, вон еще одни едут, – заметила она, указывая на восток, где на подъем взбирались всадники и пешие.

Примерно с неделю народ прибывал компаниями человек по сто с лишним, и Дженни успела познакомиться с английским обычаем семейного приезда гостей. Сначала подъезжала небольшая группа, включающая трубача, который трубил в горн, объявляя о вступлении в окрестности своего великолепного лорда. Задача первой группы – прискакать в Клеймор и известить о скором приезде лорда – не имела теперь ни малейшего смысла, так как все покои в Клейморе, начиная с шестидесяти комнат в караульной и заканчивая крошечными чердачками над залом, были полным-полны благородных гостей. Замок был набит так, что сопровождающим и слугам дворян пришлось остаться за воротами, где они очень мило устроились сами по себе в семейных павильонах.

За трубачами и квартирьерами следовала группа побольше, в том числе лорд и леди верхом на пышно наряженных лошадях. Потом шла армия слуг и фургонов, везущих палатки и все, что требовалось для благородного семейства: скатерти, блюда, драгоценности, горшки, кастрюли, постели и даже ковры.

За последние четыре дня Дженни уже привыкла к этой картине. Для дворянских семейств путешествие за сотню миль, разделявших их замки, было обычным делом, но никто – по крайней мере до сегодняшнего дня – не забирался в такую даль, чтобы увидеть турнир, который обещал стать крупнейшим в их жизни.

– Мы никогда не видели ничего подобного… ни один из нас, – призналась Агнес.

– Деревенские жители сделали то, что я им предложила?

– Ага, миледи, и вечно будем благодарить вас за это. И правда, ведь за неделю мы все заработали больше денег, чем за всю жизнь, и никто не осмелился смошенничать, как раньше бывало каждый год, когда они съезжались на состязания.

Дженни улыбнулась и подняла волосы с шеи, чтобы затылок обдуло прохладным в конце октября ветерком. Когда в долину явился первый десяток гостей и они начали ставить палатки, у вилланов принялись требовать скотину для личных нужд, а в утешение горюющим семьям, растившим животных, перепадало лишь несколько мелких монет.

Дженни узнала о происходящем, и отныне на каждом доме в долине и на всех животных красовались кокарды с головой волка, кокарды, позаимствованные Дженни у стражников, рыцарей, оружейников и у всех, у кого их можно было найти. Кокарда означала, что каждый ее обладатель либо является собственностью Волка, либо находится под его защитой.

– Мой муж, – объясняла она, раздавая значки сотням слуг и вилланов, собравшихся во дворе, – не допустит, чтобы кто-либо обращался с его людьми таким подлым образом. Можете продавать все, что хотите, но, – улыбаясь, предупредила она, – будь я на вашем месте и имей нечто, что все желают купить, я бы изо всех сил постаралась продать тому, кто даст больше, а не первому, кто предложит хоть что-нибудь.

Когда все это кончится, – говорила Дженни, – я разузнаю, где можно найти новые ткацкие станки, о которых рассказывала деревенским женщинам. Если вложить заработанные за эту неделю монеты в такие станки, они будут давать вам все больше и больше прибыли. Подумайте хорошенько, – твердила она, – раз турниры пойдут ежегодно, всем вам надо бы вырастить побольше скотины, обзавестись всякими другими товарами, чтобы торговать в следующем году. Это для вас очень выгодно. Я обсужу дело с герцогом и бейлифом, а потом, если захотите, помогу вам составить планы.

Взор Агнес затуманился.

– Сам Господь послал вас сюда, миледи, вроде как в благословение. Мы все так считаем и очень извиняемся за встречу, которую оказали вам по приезде. Все знают, что я слушаю ваши речи, будучи личной горничной, и расспрашивают всякий день, чтобы удостовериться, известно ли вам, как мы благодарны.

– Спасибо, – просто сказала Дженни и с кривой усмешкой добавила: – Если честно, должна вам признаться, что идея получать прибыль от турниров, станков и всего прочего – шотландская, вы ведь знаете, до чего мы экономны.

– Вы теперь англичанка, простите за прямоту. Вышли замуж за нашего лорда и стали одной из нас.

– Я шотландка, – спокойно сказала Дженнифер. – И ничто этого не изменит, даже если бы я пожелала.

– Да, только завтра на турнире, – с отчаянной решимостью продолжала Агнес, – мы надеемся – все, и в Клейморе, и в деревне, – что вы будете сидеть на нашей стороне.

Дженни разрешила слугам замка присутствовать на турнире либо завтра, в самый важный день, либо послезавтра, и за крепостными стенами царила атмосфера напряженного ожидания, взбудоражившая всех, кто там жил и работал.

От необходимости отвечать на невысказанный вопрос Агнес о том, где она намерена сидеть на турнире, Дженни избавило появление всадников, готовых сопровождать ее со двора. Она предупредила Ройса, что намерена посетить павильон Мерриков на западном краю долины, и он согласился лишь при условии, что ее проводят туда его люди. Во дворе она увидела эскорт, который Ройс, видимо, счел необходимым: все пятнадцать его личных охранников, включая Арика, Стефана, Годфри, Юстаса и Лайонела, верхом и с оружием.

При ближайшем рассмотрении долина с яркими, красочными навесами и палатками, полосатыми павильонами выглядела еще живописнее и праздничнее, чем показалось Дженнифер с обходной стены. На каждом свободном пятачке проходили тренировочные поединки, перед каждой палаткой, в которой расположился рыцарь, были воткнуты в землю его флаг и копье. И все пестрело разнообразными цветами – шатры в широкую красную, желтую и синюю полосу; знамена, щиты и флажки с изображениями красных соколов, золотых львов, зеленых решеток, а некоторые стяги почти полностью были покрыты таким изобилием символов, что Дженни не могла сдержать улыбки.

За откинутыми пологами больших палаток она видела роскошные ковры и белоснежные полотняные скатерти, расстеленные на столах, за которыми семьи рыцарей обедали на серебряных блюдах и пили из драгоценных кубков. Некоторые восседали на пышных шелковых подушках, у других были стулья, столь же изящные, как в большом зале Клеймора.

То и дело звучали приветствия, обращенные к рыцарям Ройса их приятелями, но хотя эскорт ни разу не остановился, все же потребовался чуть ли не целый час, чтобы проложить путь через долину к западному склону холма. Как и в реальной жизни, шотландцы не позволили себе смешаться с ненавистными англичанами – долина входила в английские владения, но северный холм принадлежал Шотландии. Больше того, западный склон был французской провинцией. Поскольку ее родичи прибыли в Клеймор одними из самых последних, их палатки приткнулись на северном склоне с краю, высоко над другими. А может быть, нехотя подумала Дженни, отец предпочел это место, чтобы стоять вровень с горделиво высящимся замком Клеймор.

Она оглянулась на раскинувшиеся вокруг «вражеские лагеря», подчинившиеся на время законам мирной жизни. Веками копившаяся ненависть была ненадолго забыта, и все стороны соблюдали древнюю традицию, гарантирующую любому рыцарю беспрепятственный проезд и спокойное проживание в ожидании турнира. Словно читая ее мысли, Стефан, ехавший рядом, сказал:

– Наверно, впервые за многие десятилетия столько людей из трех наших стран пребывают на одной территории и не сражаются за нее.

– И я думала примерно о том же, – с удивлением призналась Дженни.

Хотя он обходился с ней с неизменной любезностью, Дженни чувствовала нарастающую неприязнь Стефана. Она догадывалась, что он считает ее неблагоразумной. Может быть – если бы он, всякий раз попадаясь на глаза Дженни, так мучительно не напоминал ей о Ройсе, – она приложила бы больше стараний установить с ним такие же теплые отношения, как сложились у нее с Годфри, Юстасом и Лайонелом. Эта троица осторожненько балансировала на краю широкой пропасти, которая пролегла между ней и Ройсом, но из их поведения явствовало, что они по крайней мере понимают причины, толкнувшие ее на конфликт. Столь же определенно они были уверены в том, что разрыв ее с Ройсом трагичен, но не безнадежен. Дженни не приходило в голову, что брат гораздо лучше друзей знал, как болезненно переживает Ройс этот разрыв и как глубоко сожалеет о содеянном.

Причина сегодняшней доброжелательности Стефана не составляла для Дженни тайны – вчера отец известил ее о своем прибытии, и Бренна вложила собственное послание, которое она, не читая, передала Стефану.

Дженни отослала гонца обратно к отцу, сказав, что сегодня приедет к нему. Ей хотелось попытаться объясниться и извиниться за чересчур пылкое и несправедливое отношение к его намерению отправить ее в монастырь. Но самое главное, ради чего она здесь, – попросить у него прощения за невольное пособничество в гибели Уильяма.

Она не надеялась, что отец и остальные члены клана простят ее, но чувствовала необходимость побеседовать. По правде сказать, Дженни скорее ожидала, что с ней обойдутся как с отверженной, однако, останавливаясь перед палатками Мерриков, сразу увидела, что этого не произойдет. Отец стоял у входа в палатку, и прежде чем Стефан Уэстморленд успел спешиться и помочь ей сойти с седла, лорд Меррик сам обхватил Дженнифер за талию. Другие члены клана выскочили из шатров, и Дженни вдруг очутилась в объятиях, и ей пожимали руку Гаррик Кармайкл и Холлис Фергюссон. Даже Малькольм коснулся ладонью ее плеча.

– Дженни! – крикнула Бренна, когда смогла наконец подобраться к сестре. – Я так по тебе скучаю, – призналась она, яростно тиская Дженни в объятиях.

– И я по тебе, – отвечала Дженни охрипшим от переизбытка чувств голосом.

– Заходи, моя дорогая, – настаивал отец и, к полнейшему потрясению Дженни, сам принялся извиняться за то, что ошибочно истолковал ее желание уйти в монастырь вместо того, чтобы жить с мужем. Но это не принесло облегчения, а, напротив, только усугубило чувство вины.

– Это принадлежало Уильяму, – сказал отец, протягивая ей резной кинжал. – Я знаю, он любил тебя больше всех из нас, Дженнифер, и желал бы, чтобы он был у тебя. Ему хотелось бы, чтобы ты в его честь носила завтра этот кинжал на турнире.

– Да… – сказала Дженни с полными слез глазами. – Я надену.

Потом он рассказал, как им пришлось похоронить Уильяма в простой могиле, в неосвященной земле[14]; рассказал о молитвах, которые они произнесли за отважного будущего лорда Меррика, злодейски убитого во цвете лет.

Когда он закончил, Дженни показалось, что Уильям вновь умер, – так живо все это предстало в памяти.

Когда настала пора уезжать, отец жестом указал на сундук в углу палатки.

– Это вещи твоей матери, дорогая, – объяснил он, пока отец Бекки с Малькольмом выносили сундук наружу. – Я знал, что тебе захочется их иметь, тем более раз ты вынуждена жить с убийцей своего брата. Они утешат тебя и будут напоминать, что ты – графиня Рокбурн и всегда ею останешься. Я позволил себе, – добавил он, когда пришло время отъезда, – выбросить твой собственный стяг, стяг Рокбурнов, – пусть он взовьется средь наших над павильоном на завтрашнем турнире. Я подумал, тебе захочется, чтобы он стоял там, над тобой, когда будешь оттуда смотреть, как мы бьемся с убийцей возлюбленного твоего брата Уильяма.

Дженни была так удручена болезненными переживаниями и ощущением вины, что едва могла говорить, а выйдя из палатки отца на меркнущий дневной свет, обнаружила, что все, кого она не увидела по приезде, собрались теперь в ожидании, когда можно будет ее поприветствовать. Казалось, сюда прибыла вся деревня близ Меррика вместе со всеми ее родичами мужского пола.

– Мы скучаем по тебе, крошка, – сказал оружейник.

– Мы заставим тебя завтра гордиться нами, – объявил дальний кузен, никогда прежде ее не любивший. – Точно так, как мы сами гордимся, что ты шотландка!

– Король Иаков, – объявил отец, обращаясь к ней доверительным тоном, который, однако, был хорошо слышен всем и каждому, – просил меня передать тебе его личные приветствия и сказать, что он заклинает тебя никогда не забывать гор и торфяников своей родины.

– Не забывать? – отвечала Дженни сдавленным шепотом. – Как я могу забыть?

Отец обнимал ее долго и нежно, и с его стороны жест этот был столь необычным, что Дженни едва удалось сохранить самообладание и удержаться от просьб не возвращаться в Клеймор.

– Я надеюсь, – добавил он, подводя ее к лошади, – твоя тетка Элинор надлежащим образом всех вас лечит?

– Лечит нас? – тупо переспросила Дженни.

– Э-э-э… – Он быстро поправился и неопределенно уточнил: – …готовит отвары и снадобья, находясь при тебе? Чтобы ты была здорова?

Дженни с отсутствующим видом кивнула, сжимая кинжал Уильяма, смутно припоминая многочисленные походы тетушки Элинор в лес за травами. Она уже садилась в седло, когда отчаянный, умоляющий взгляд Бренны напомнил ей наконец об осторожно сформулированной просьбе сестры, переданной на словах вчера вечером.

– Отец, – сказала она, поворачиваясь к нему и искренне желая получить благоприятный ответ, – нельзя ли Бренне поехать со мной и провести вечер в Клейморе? Мы приехали бы на турнир вместе.

Лицо отца на миг отвердело, потом на губах появилась слабая улыбка, и он тут же кивнул.

– Ты можешь гарантировать ее безопасность? – спросил он, словно бы спохватившись.

Дженни кивнула.

Еще несколько минут после того, как Бренна и Дженни ускакали со своим вооруженным эскортом, граф Меррик простоял у палатки с Малькольмом, наблюдая за ними.

– Как по-вашему, все получится? – спросил Малькольм, сверля спину Дженни холодным, презрительным взглядом.

Лорд Меррик кивнул и уверенно отвечал:

– Ей напомнили о долге, а чувство долга в ней таково, что преодолеет любую похоть, какую она испытывает к мяснику. Она будет сидеть в нашем павильоне, она будет радоваться не за англичан, а за нас на глазах у своего мужа и его народа.

Не пытаясь скрыть ненависть к сводной сестре, Малькольм задал подлый вопрос:

– Будет ли она радоваться, когда мы убьем его на поле? Я сомневаюсь. В ночь нашего приезда в Клеймор она чуть не кинулась к нему и буквально молила простить за то, что упрашивала вас отослать ее в аббатство.

Лорд Меррик повернулся кругом, и глаза его блестели как льдинки.

– В ее жилах течет моя кровь. Дженни любит меня. Она покорится моей воле – уже покорилась, хоть и не поняла этого.

Двор был залит оранжевым пламенем факелов и переполнен улыбающимися гостями и восхищенными слугами, наблюдающими, как Ройс посвящает в рыцари оруженосца Годфри. Ради безопасности присутствующих шести сотен гостей и трех сотен вассалов и слуг решено было провести эту часть церемонии во дворе, а не в церкви.

Дженни тихо стояла недалеко от центра, с почти незаметной улыбкой на устах, и печали ее отступили на время под воздействием торжественного обряда и присущей ритуалу помпезности. Оруженосец, мускулистый юноша по имени Бадрик, стоял на коленях перед Ройсом, обряженный в символическую длинную белую тунику, красный плащ с капюшоном и черный камзол. Он сутки постился, провел ночь в церкви в молениях и раздумьях, на восходе солнца исповедался брату Грегори, прослушал мессу и причастился святых даров.

В данный момент другие рыцари и несколько леди из числа гостей совершали обряд «вооружения» – каждый из них выносил по одной принадлежности новеньких сверкающих доспехов и складывал рядом с Бадриком к ногам Ройса. Когда была принесена и положена последняя, Ройс поднял глаза на Дженни, державшую золотые шпоры, главный символ рыцарства.

Подхватив длинную юбку зеленого бархатного платья, Дженни шагнула и положила их на траву у ног Ройса. Наклоняясь, она взглянула на золотые шпоры на кожаных, натянутых до колен сапогах Ройса и вдруг подумала, было ли его посвящение в рыцари на поле битвы при Босворте хоть сколько-нибудь похожим на это грандиозное торжество.

Годфри улыбнулся ей, выступил вперед, неся на вытянутых руках последнюю и самую важную деталь снаряжения – меч. После того как и меч занял свое место рядом с Бадриком, Ройс задал юноше три вопроса тихим и строгим голосом. Похоже, что ответы Бадрика явно удовлетворили Ройса, и он кивнул. Затем последовала традиционная акколада[15]; Дженни невольно затаила дыхание, когда Ройс широко размахнулся и звонко ударил Бадрика по лицу.

Брат Грегори быстро огласил церковное благословение новому рыцарю, воздух наполнился радостными криками, сэр Бадрик поднялся, и к нему подвели коня. Соблюдая традицию, он взлетел в седло без помощи стремян и достойнейшим образом объехал переполненный двор, швыряя слугам монеты.

Леди Катарина Мельбрук, симпатичная брюнетка, всего чуточку старше Дженни, подошла к ней и улыбнулась, наблюдая за гарцующим на коне под аккомпанемент менестрелей рыцарем. На прошлой неделе Дженни с изумлением обнаружила, что кое-кто из англичан нравится ей, и изумилась еще больше, когда показалось, что и они ее приняли.

Подобное отношение к ней так разительно отличалось от их поведения на свадебном вечере в Меррике, что у нее остались кое-какие сомнения на этот счет. Однако Катарина Мельбрук стала единственным исключением, заводя откровенные и дружелюбные разговоры, и Дженни полюбила ее и прониклась доверием с самого первого дня, когда та, хохоча, заявила:

– Слуги болтают, будто вы нечто среднее между ангелом и святой. Нам рассказывали, – поддразнила она, – как вы два дня назад разжаловали своего управляющего за то, что он высек кого-то из ваших вассалов. А с провинившимся пареньком, поразительно метким охотником, обошлись более чем милосердно.

С этого момента завязалась их дружба, и Катарина постоянно оказывалась у Дженни под рукой, помогая вести дела и распоряжаться слугами, когда они с тетушкой Элинор разрывались на части.

В данный момент она отвлекла внимание Дженни от сэра Бадрика, шутливо заметив:

– Известно ли вам, что ваш супруг и сейчас сверлит вас взглядом, который даже мой совершенно неромантический муж называет «нежным»?

Дженни невольно устремила взор в ту сторону, куда смотрела Катарина Мельбрук. Ройса окружала толпа гостей, среди которых был и лорд Мельбрук, и он, кажется, был поглощен завязавшейся среди мужчин беседой.

– Он отвернулся в тот самый момент, как вы взглянули, – фыркнула Катарина. – Однако вчера вечером он смотрел совсем по-иному, когда лорд Брафтон таскался за вашими юбками. То был взгляд бешеного ревнивца. Кто бы мог подумать, – перескакивая с одного на другое, болтала она, – что наш дикий Волк станет ласковее ручного котенка меньше чем за два месяца после женитьбы?

– Он не котенок, – возразила Дженни с таким чувством, что у Катарины вытянулось лицо.

– Я… пожалуйста, Дженни, простите меня, ведь вы в самом деле попали в ужасное положение. Мы все понимаем, поверьте.

Глаза Дженни тревожно расширились при мысли о том, что ее чувства к Ройсу каким-то образом могли стать общим достоянием. Несмотря на отчуждение, они более двух недель назад, когда в ворота начали въезжать нежданные гости, прибывающие на турнир, договорились не посвящать посторонних в свои разногласия.

– Все понимаете? – осторожно переспросила Дженни. – Что именно?

– Ну, как трудно вам будет завтра… сидеть на турнире на галерее мужа и оказывать ему знаки внимания на глазах у своих родичей.

– Я этого делать не собираюсь, – со спокойной решимостью заявила Дженни.

– Дженни, но не собираетесь же вы сесть на другой стороне… с шотландцами?

– Я и есть шотландка, – провозгласила Дженни, но внутри у нее что-то мучительно сжалось.

– Теперь вы Уэстморленд… Сам Господь заповедал жене прилепиться к мужу! – Прежде чем Дженни смогла ответить, Катарина схватила ее за плечи и отчаянно проговорила: – Вы даже не представляете, что наделаете, если публично уйдете на сторону его противников! Дженни, здесь Англия, а ваш муж – это… это легенда! Вы выставите его на посмешище! Все, кто успел полюбить вас, сменят любовь на ненависть, пусть даже в тот же момент будут презирать вашего мужа, не сумевшего покорить собственную жену! Пожалуйста… я умоляю, не делайте этого!

– Я… мне надо напомнить мужу о времени, – безнадежно отвечала Дженни. – Еще не зная, что у нас будет столько гостей, мы отвели этот вечер вассалам, прибывшим в Клеймор для принесения присяги на верность.

Торчавшие позади нее слуги глядели ей вслед как побитые, потом кинулись к кузнецу, стоявшему в компании двух десятков конюших из Клеймора.

– Ее сиятельство, – не веря самому себе, выпалил один из слуг, – будет завтра сидеть с шотландцами. Она усядется против нас!

– Врешь! – взорвался юный лакей, обожженную руку которого Дженни вчера самолично лечила и перевязывала. – Она никогда так не сделает. Она наша.

– Милорд, – молвила Дженни, добравшись до Ройса, и он мгновенно повернулся к ней, оборвав лорда Мельбрука посреди фразы, – вы сказали… – попыталась напомнить она, не в силах выбросить из головы слова Катарины об обращенном на нее взгляде мужа.

«Похоже, – опасливо думала Дженни, – что-то такое в глазах его есть, когда он вот так смотрит…»

– Что я сказал? – спокойно переспросил он.

– Вы сказали, что обычно все рано ложатся накануне турнира, – пояснила Дженни, приходя в себя и принимая то самое любезно-безразличное выражение, которое пыталась сохранять при нем после смерти Уильяма. – И если собираетесь предоставить всем такую возможность, разумно было бы принять присягу на верность и покончить с этим, пока не слишком поздно.

– Вы себя плохо чувствуете? – спросил он, оглядывая ее прищуренными глазами.

– Нет, – солгала Дженни. – Просто устала.

Вассальную присягу принимали в большом зале, где собрались все феодалы Ройса. Почти целый час Дженни стояла с Катариной, Бренной, сэром Стефаном и другими, наблюдая, как каждый вассал Ройса подходит к нему в свой черед. В согласии с древней традицией каждый опускался перед ним на колено, вкладывал обе руки в ладони Ройса, покорно склонял голову и клялся в верности. Этот акт повиновения нередко изображался на портретах высокопоставленных дворян с их подданными, и сюжет моментально угадывался благодаря характерным позам. Дженни всегда считала обряд чересчур и без всякой надобности унижающим вассала. Примерно то же самое чувствовала и Катарина Мельбрук, которая тихонько заметила:

– Это, наверное, весьма унизительная процедура.

– Так и должно быть, – заявил лорд Мельбрук, явно не разделяющий неблагоприятного мнения жены. – Впрочем, стоял же я точно в такой позе перед королем Генрихом, стало быть, это не столь уж позорно, как вам, леди, кажется. Однако, – оговорился он после минутного размышления, – возможно, все выглядит несколько иначе, когда вы – дворянин, преклоняющий колена перед государем.

Как только последний феодал, встав на колени, принес присягу, Дженни тихонько извинилась и проскользнула наверх. Не успела Агнес помочь ей переодеться в ночные одежды из мягкого белого батиста с вышитыми розовым шелком розами, как в дверь спальни, постучавшись, вошел Ройс.

– Я спущусь к леди Элинор узнать, не требуюсь ли ей, – доложила Дженни Агнес и присела в поспешном реверансе перед Ройсом.

Сознавая, что батистовая рубашка почти прозрачна, Дженни схватила бархатный серебристый купальный халат и быстро накинула на себя. Ройс не усмехнулся над этим стыдливым жестом, не поддразнил ее на сей счет, как обязательно сделал бы в счастливые времена, и Дженни отметила, что красивое лицо его осталось совершенно бесстрастным.

– Я хочу поговорить с вами, – спокойно начал он, пока она завязывала халат. – Во-первых, о кокардах, которые вы вручили крестьянам…

– Если вы сердитесь из-за этого, я не стану вас упрекать, – честно сказала Дженни. – Я должна была сначала посоветоваться с вами или с сэром Альбертом. Тем более что раздавала их от вашего имени. Но вас в то время не оказалось, а я… я не люблю сэра Альберта.

– Я далек от того, чтобы сердиться, Дженнифер, – вежливо проговорил он. – И после турнира сменю Пришема. Собственно, я пришел сюда поблагодарить вас за то, что вы столь мудро разрешили эту проблему. А больше всего я благодарен вам за то, что не выказали перед моими крепостными своей ненависти ко мне. В сущности, вы совершили прямо противоположное. – Он взглянул на дверь, в которую только что выскочила Агнес, и иронически заметил: – Никто больше не крестится, проходя мимо меня. Даже ваша горничная.

Дженни, не имевшая понятия, что он подмечал это прежде, не смогла найтись с ответом.

Он поколебался и сообщил, презрительно скривив губы:

– Ваш отец, ваш брат и трое других Мерриков по очереди вызвали меня завтра на поединок.

Почти осязаемое ощущение его присутствия, терзавшее Дженни с той самой минуты, как Катарина отметила устремленный на нее нежный взгляд Ройса, исчезло при следующих его словах:

– Я принял вызов.

– Естественно, – бросила она с нескрываемой колкостью.

– У меня не было выбора, – натянуто объяснил он. – Я получил особое распоряжение своего короля не уклоняться от поединков с вашими родичами.

– У вас будет весьма нелегкий день, – отозвалась она, пронзая его ледяным взглядом. Все знали, что Шотландия и Франция выставляют от себя двух своих первых рыцарей, с которыми Ройс завтра тоже должен сразиться. – Сколько всего вызовов вы приняли?

– Одиннадцать, – безразлично ответил он, – вдобавок к турниру.

– Одиннадцать, – повторила Дженни уничижительным тоном, полным разочарования и бесконечного горя от его предательства. – Обычное дело. Как я понимаю, вам надобно проявить вчетверо больше жестокости, чем другим, чтобы почувствовать себя храбрым и сильным?

Кровь отхлынула от его лица.

– Я ответил лишь на те вызовы, принять которые мне особо приказано. И отклонил больше двух сотен других.

Десятки саркастических замечаний готовы были сорваться с ее губ, но Дженни просто смотрела на него и чувствовала, что в ней все умерло. Ройс повернулся, чтобы уйти, но попавшийся вдруг на глаза Дженни кинжал Уильяма, лежавший на сундуке у стены, вселил в нее почти отчаянное желание оправдать действия своего погибшего брата. Когда муж ее потянулся к ручке двери, она заговорила:

– Я все думала, вспоминала и поняла, что Уильям мог вытащить кинжал не потому, что собирался пустить его в ход, а из предосторожности, оставаясь наедине с вами в зале. А может быть, ради моей безопасности. В тот миг было ясно, что вы гневались на меня. Но он никогда не попытался бы напасть на вас… со спины… никогда.

Это был не упрек, а утверждение, и хотя Ройс не оглянулся и не посмотрел на нее, она видела, как плечи его поникли словно от боли.

– В тот вечер, когда это произошло, я пришел к такому же заключению, – скрепя сердце проговорил он, чувствуя огромное облегчение, сумев наконец открыться. – Я краем глаза заметил направленный в спину кинжал и действовал инстинктивно. Мне очень жаль, Дженнифер.

– Спасибо, – страдальчески вымолвила она, – что не пытаетесь убедить ни меня, ни себя, будто он был убийцей. Так нам – вам и мне – будет гораздо легче…

Голос Дженни прервался; она пыталась представить, что ждет их впереди, но могла думать только о том, что у них было когда-то… и что они потеряли.

– …будет легче вежливо обращаться друг с другом, – горестно заключила она.

Ройс испустил прерывистый вздох и оглянулся.

– Это все, что вам теперь от меня нужно? – спросил он хриплым от переживаний голосом. – Вежливое обращение?

Дженни кивнула, потому что не могла говорить. И потому, что почти поверила увиденной в его глазах боли… боли, превосходившей даже ее собственную.

– Это все, что мне нужно, – удалось ей в конце концов вымолвить.

На шее Ройса запульсировала жилка, словно он пытался еще что-то сказать. Но, коротко кивнув, он ушел.

Как только за ним захлопнулась дверь, Дженни припала к колонке кровати, и из глаз ее горячим потоком хлынули слезы. Плечи тряслись от жестоких судорожных рыданий, с которыми нельзя было больше бороться – они сами рвались из груди; она обвила колонку руками, но ноги уже не держали ее.

Глава 25

К моменту прибытия Дженни, Бренны, тетушки Элинор и Арика крытые галереи с сиденьями, расположенными на разных уровнях по восходящей, окружавшие, со всех четырех сторон грандиозную арену, были уже переполнены пышно разодетыми леди и джентльменами. Над каждой галереей реяли флаги с гербами, принадлежащими всем, кто там сидел, и Дженни, оглядываясь в поисках собственного стяга, немедленно убедилась, что Катарина была права: галереи ее родичей находились напротив английских, даже сейчас замкнувшись в противостоянии.

– Смотри, дорогая… вон твой герб! – воскликнула тетушка Элинор, указывая на галерею на противоположной стороне поля. – Развевается рядышком с отцовским.

И тут, ввергнув всех трех женщин чуть ли не в панику, раздался громоподобный глас Арика.

– Сядьте тут, – приказал он, ткнув пальцем в галерею со стягом Клеймора.

Дженни, зная, что это приказ гиганта, а не Ройса – которому она, впрочем, тоже не подчинилась бы, – отрицательно покачала головой:

– Я сяду под флагом с моим собственным гербом, Арик. Войны с вами уже унесли многих, кто должен был бы сидеть в наших галереях. А галерея Клеймора полным-полна.

Но нет, она не была переполнена. В центре стояло огромное, похожее на трон кресло, которое подозрительно пустовало. Дженни знала: оно предназначено для нее. У нее сжалось сердце, когда она проезжала мимо, и казалось, все шестьсот гостей Клеймора, каждый слуга и житель деревни повернулись, следя за ней, сначала потрясенно, потом разочарованно, а многие и презрительно.

Галерея клана Мерриков, украшенная стягами с парящим соколом и крестом, располагалась между галереями клана Макферсонов и клана Дугалов. К несчастью Дженни, в тот же миг, как кланы увидели, что она скачет в их сторону, раздался оглушительный радостный рев, становившийся с ее приближением все громче и громче. Дженни невидящим взором смотрела вперед и заставляла себя думать только об Уильяме.

Она заняла место в переднем ряду, между тетушкой Элинор и Бренной, и как только уселась, родичи, включая отца Бекки, принялись похлопывать ее по плечу и выкрикивать горделивые приветствия. Люди с соседних галерей, которых она знала – и многие вовсе ей не знакомые, – выстраивались перед ней, желая либо возобновить знакомство, либо быть ей представленными. Раз она пожелала быть принятой только своим народом, более тысячи шотландцев нынче чествовали и обожали ее, как настоящую народную героиню.

И все, что ей понадобилось для этого, – публично унизить и предать своего мужа.

Когда это дошло до Дженни, сердце у нее екнуло, а руки вспотели. Пробыв тут менее десяти минут, она уже думала, что не вынесет этого и вот-вот упадет в обморок.

Она была в этом уверена еще до того, как столпившиеся перед ней люди наконец схлынули и Дженни оказалась выставленной на обозрение всех, кто сидел на противоположном конце поля. Куда бы она ни взглянула, англичане отовсюду смотрели на нее, указывали на нее пальцами, приглашали других посмотреть.

– Ты только заметь, – с наслаждением проговорила тетушка Элинор, кивая на разъяренных, пышущих гневом англичан, – какие прекрасные на всех нас головные уборы! Точно, как я и думала, – все отошли от современной моды подальше и нарядились в вещи, которые были популярны во времена нашей юности.

Дженни заставила себя поднять голову и тупо скользнула взглядом по морю разноцветных навесов, полощущих флагов, летящих вуалей на противоположном конце арены. Там были высокие конусообразные шапочки со свисающими до земли вуалями; шапочки, торчащие в обе стороны, словно огромные крылья; шапочки в форме сердечка с вуалями; шапочки в виде рога изобилия с накидками; и даже шапочки, похожие на два квадратных развернутых куска вуали, наброшенных на высокие рогульки, воткнутые в волосы леди. Дженни смотрела и ничего не видела, смутно слыша голос тетушки Элинор:

– …а когда оглядываешься, дорогая, поднимай голову выше. Раз уж ты сделала выбор – хотя, по-моему, ошибочный, – так теперь держись.

– О чем вы говорите, тетушка Элинор?

– Я говорю то, что сказала бы и раньше, если бы ты меня спросила, – место твое рядом с мужем. Но мое место – возле тебя. Вот я и здесь. И дорогая Бренна здесь, возле тебя… как я сильно подозреваю, строит безумные планы, как бы улизнуть и остаться рядом с братом твоего мужа.

Бренна уставилась на тетушку Элинор, но Дженни была слишком подавлена сознанием собственной вины и ощущением неуверенности, чтобы беспокоиться еще из-за Бренны.

– Вы не понимаете, что произошло, тетушка Элинор. Я любила Уильяма.

– И он тебя тоже любил, – с чувством проговорила Бренна, и Дженни стало немножко получше, пока Бренна не добавила: – В отличие от батюшки его любовь к тебе была сильней ненависти к врагу.

Дженни закрыла глаза.

– Пожалуйста, – шепнула она им обеим, – не мучьте меня. Я… я знаю, что правильно…

Однако ей не пришлось продолжать – внезапно прозвучали горны, на поле выехали трубачи, за ними герольды, дожидаясь наступления некоторого подобия тишины, чтобы приступить к оглашению правил.

Герольд прокричал, что турниру будут предшествовать три поединка, каковые состоятся между шестью рыцарями, признанными искуснейшими в стране. Дженни затаила дыхание, потом медленно выдохнула: первыми двумя сражающимися были объявлены французский рыцарь и шотландец, второй поединок пройдет между Ройсом и французом по имени Дюмон, третий – меж Ройсом и Йеном Макферсоном, сыном бывшего нареченного Дженни.

Толпа взбесилась, ликуя, – вместо того чтобы целый день, а то и два дожидаться Волка, они дважды увидят его в первый же час.

Правила сначала выглядели совершенно обычными: рыцарь, первым набравший три очка, выигрывает поединок; одно очко дается рыцарю каждый раз, когда он поразит соперника с достаточной силой, чтобы сломать его копье. По подсчетам Дженни, рыцарю для получения трех очков понадобится как минимум пять схваток, учитывая, что он должен держать копье на подобающем уровне, нацелиться в мишень, сидящую на галопирующем коне, и ударить противника с такой точностью, чтобы угодить в копье, тем более что оружие атакующего будет скользить по нарочно отполированным с этой целью, гладким доспехам. Три очка и победа в поединке присуждаются рыцарю сразу, если он по-настоящему выбьет противника из седла.

Следующие два объявления заставили толпу одобрительно завопить, а Дженни – съежиться: поединки будут вестись не во французском, а в германском стиле, что означало использование вместо специально выструганных из тополя копий тяжелых профессиональных, причем без защитных колпачков на смертоносных остриях.

Из-за восторженного рева зрителей произошла долгая заминка, прежде чем герольд смог закончить, объявив, что за турниром пройдут еще три поединка, а остальные состоятся в следующие два дня. Однако, добавил он, учитывая представительность присутствующих рыцарей, в поединках, которые последуют за турниром, будут участвовать достойнейшие, если это достоинство поддается определению.

И снова толпа возликовала. Зрителям не придется глазеть на никому не известных рыцарей, сражающихся с еще менее известными, им будет сразу доставлено величайшее удовольствие.

За пределами поля коннетабли[16] завершили проверку седел и упряжи, удостоверившись, что ни один из рыцарей не задумал пристегнуться кожаными ремнями, а полагается лишь на свое искусство верховой езды и могучую силу, чтобы удержаться в седле.

Главный коннетабль дал сигнал, герольды ускакали с поля, ударили литавры, загремели фанфары и трубы, открывая церемониальный парад с участием всех рыцарей.

Даже Дженни не могла оставаться равнодушной к последовавшему затем головокружительному спектаклю. По шестеро с каждой стороны, навстречу друг другу, рыцари выезжали на турнирное поле в полном снаряжении, верхом на гарцующих боевых конях, украшенных сияющей серебряной сбруей и колокольчиками, с разноцветными плюмажами на головах, в попонах из блестящего шелка и бархата, на которых красовались рыцарские гербы. Начищенные доспехи сверкали на солнце так ярко, что Дженни сощурилась, глядя на проплывающие перед ее глазами парадные плащи, накинутые поверх лат, и щиты с изображениями гербов, где были представлены все мыслимые животные – от благородных, вроде львов, тигров, соколов, ястребов и медведей, до сказочных драконов и единорогов; на других были узоры из полос и квадратов, полумесяцев и звезд, на третьих – цветы.

Ослепительная мешанина красок в сочетании с нескончаемым гулом толпы так восхитила тетушку Элинор, что она похлопала в ладоши английскому рыцарю, проезжавшему мимо, демонстрируя в высшей степени ошеломляющий герб, заключающий в себе тройку вставших на задние лапы львов, две розы, сокола и зеленый полумесяц.

В любое другое время Дженни сочла бы все это самым волнующим зрелищем в своей жизни. Отец и сводный брат проскакали мимо примерно с четырьмя сотнями рыцарей, по ее подсчетам. Но муж ее не появился, и первая пара бойцов, выехавшая в конце концов на поле, была встречена разочарованными воплями:

– Волк! Волк!

Прежде чем занять позицию друг против друга, оба рыцаря поскакали к галереям, где сидели их жены или возлюбленные. Склонив копья вниз остриями, они ожидали церемониального знака милости – шарфа, ленты, вуали или даже оторванного рукава, – который леди с гордостью привязывали к остриям копий. Покончив с этим, они разъехались в противоположные концы арены, приладили шлемы, опустили забрала, испробовали копья на вес и, наконец, принялись ждать сигнала фанфар. При первом же звуке они пришпорили коней, безжалостно послав их вперед. Копье француза ударило в щит противника, чуть-чуть не угодив в центр, шотландец покачнулся в седле, но выправился. Понадобилось еще пять заездов, прежде чем француз нанес последний удар, сваливший противника наземь. Он рухнул, превратившись в груду блестящих стальных доспехов под аккомпанемент насмешливо-одобрительных возгласов.

Дженни едва заметила исход поединка, хотя упавший рыцарь валялся прямо у нее под ногами. Уставившись на свои стиснутые кулачки, лежащие на коленях, она ждала, вслушиваясь, когда вновь загремят фанфары.

Трубы пропели, толпа пришла в неистовство, и, не желая ничего видеть, Дженнифер все-таки подняла голову. На поле галопировал на коне, покрытом роскошной красной попоной, тот самый француз, которого она особо отметила во время парада, отчасти из-за его необычайной физической мощи, отчасти из-за того, что защитные налокотники рыцаря представляли собой огромные пластины, веером расходящиеся в стороны, как у летучих мышей. Теперь она также заметила, что, хотя на груди его красовалась изящная баронская цепь, в зловещем изображении на нагруднике изготовившейся к броску змеи не было ничего изящного или сказочного. Он повернул коня к одной из галерей, чтобы, как полагается, удостоиться милости, и в тот самый миг шум толпы стал стихать.

Дрожащая от страха Дженни поспешно отвела взгляд, но и не глядя почувствовала, когда Ройс наконец выехал на поле, так как толпу объяла вдруг жуткая тишина, такая мертвая тишина, что звонкое пение фанфар разнеслось среди благоговейного молчания как похоронный звон. Не в силах с собой справиться, она подняла голову и взглянула, и от увиденного у нее остановилось сердце. Составляя полный контраст с окружающим веселым красочным разноцветьем, муж ее был весь в черном. Вороной конь был укрыт черной попоной, и плюмаж на нем был черным, и на щите Ройса не было герба. Вместо герба со щита скалилась морда черного волка.

Даже Дженни устрашилась, когда он двинулся через поле. Она видела, как он посмотрел на свою галерею, догадалась, что он на миг обознался, заметив женщину, сидящую в предназначенном для Дженни кресле в переднем ряду галереи. Но, не направившись ни туда, ни к одной из тысячи дам вокруг арены, бешено махавших ему вуалями и лентами, Ройс повернул Зевса в противоположную сторону.

Сердце Дженни заколотилось с тошнотворным глухим стуком, когда она поняла, что он скачет прямо к ней. Толпа тоже поняла это и вновь смолкла, следя за происходящим. Под градом проклятий, которые принялся выкрикивать в его адрес каждый присутствующий на галерее Мерриков, Ройс привел Зевса точно на то место, откуда мог дотянуться копьем, и остановил коня. Он не стал протягивать и склонять копье за наградой, которую она, по его твердому убеждению, не пожелала бы ему дать, а поступил иначе, и поступок его, никогда ею прежде не виданный, потряс Дженни намного сильнее. Он сидел на нетерпеливо переступающем с ноги на ногу Зевсе и смотрел на нее, а потом ловко, но неторопливо взмахнул копьем и ткнул его острием в землю.

«Это салют!» – выкрикнуло ее сердце. Он отсалютовал ей, и Дженни пережила минуту, полную панической боли, которая превосходила все, даже боль утраты Уильяма. Она приподнялась в кресле, не зная, что собирается сделать, но момент прошел. Развернув Зевса кругом, Ройс галопом помчался в свой конец поля мимо француза, опускавшего забрало шлема, плотнее прилаживавшего шлем к шее и сгибавшего руку в локте, как бы приноравливаясь к тяжести копья.

При первом звуке фанфар Ройс низко пригнулся, пришпорил Зевса и погнал точно на противника. Копье его ударило в щит француза с такой силой, что щит отлетел в сторону, рыцарь же кувырнулся навзничь с коня, приземлившись на согнутую правую ногу, не оставив ни в ком ни малейших сомнений, что нога его сломана. Ройс ускакал в другой конец арены и вновь неподвижно застыл в ожидании, глядя туда, откуда выезжали рыцари.

Дженни довелось раньше видеть Йена Макферсона на турнире, и она сочла его великолепным бойцом. Он появился в столь же устрашающем виде, как Ройс, наряженный в цвета Макферсонов – темно-зеленый с золотом.

Наблюдая краешком глаза, Дженни заметила, что Ройс не отрывает взгляда от Йена Макферсона, и поняла, что он изучает будущего вождя клана Макферсонов и не собирается недооценивать исходящей от Йена угрозы. Тут она осознала, что из рыцарей только Ройс и Йен облачены в германские доспехи, застывшие угловатые формы которых повторяли очертания мужской фигуры. Собственно говоря, единственным украшением на латах Ройса были небольшие вогнутые медные пластины размером с кулак, по одной на каждом плече.

Она искоса взглянула на Ройса и почти ощутимо почувствовала неумолимый вызов в прищуренных, пронизывающих противника глазах. Полностью поглощенная наблюдением, она даже не заметила, что Йен Макферсон, остановившийся перед ней, приподнявшись в седле, протягивает и склоняет кончик копья…

– Дженни! – Отец Бекки схватил ее за плечо, заставляя обратить внимание на Йена. Дженни взглянула и испустила болезненный стон, онемев от неожиданности, не веря своим глазам, но в этот миг раздалось преувеличенно радостное восклицание тетушки Элинор.

– Йен Макферсон! – ликующе прокричала она, срывая с себя вуаль. – Вы всегда были галантнейшим из мужчин! – И, чуть подавшись в сторону, нацепила свою желтую вуаль на склоненное копье рыцаря.

Когда Йен занял позицию напротив Ройса на другом конце поля, Дженни сразу отметила, что Ройс слегка изменил положение – легонько наклонился вперед, угрожающе пригнулся, готовый броситься на врага, осмелившегося искать милости его жены. Прогремели трубы, рванулись вскачь боевые кони, разгоняясь, помчались на врага; копья были подняты, нацелены, поблескивая смертоносными остриями… и как только Ройс изготовился нанести удар, Йен Макферсон испустил леденящий кровь боевой клич и ударил в ответ. Копье грохнуло в щит, а в следующий момент Йен вместе со своим великолепным серым конем рухнули на землю и скрылись в клубах пыли.

Толпа оглушительно завопила, но Ройс не стал наслаждаться истерическим хором. С холодным презрением к своему достойному, но поверженному противнику, которому оруженосец помогал подняться на ноги, он развернул Зевса кругом и галопом ускакал с поля.

Теперь настала очередь турнира, чего Дженни больше всего боялась, ибо турниры даже дома у них оборачивались почти настоящим сражением между двумя командами соперников. Единственным, что не позволяло им перерасти в полномасштабное кровопролитие, было несколько ограничений, но когда герольд завершил оглашение правил, действительных для нынешнего турнира, страхи ее десятикратно усилились. Запрещено было, как обычно, выходить на поле с любым остроконечным оружием. Запрещено было поражать бойца, стоящего спиной или упавшего с коня. Запрещено было также поражать противника, снявшего шлем в знак, что берет передышку, но каждому рыцарю дозволялось отдыхать лишь дважды, если только под ним не падет конь. Выигравшей стороной объявляется та, на счету которой останется больше не выбитых из седла и не получивших ранений.

И кроме этого, никаких больше правил, никаких канатов или барьеров, которые позволили бы развести сражающихся после начала битвы. Ничего. Дженни затаила дыхание, зная, что сейчас будет оглашено еще одно решение, и, когда это произошло, у нее сжалось сердце.

– Сегодня, – выкрикивал герольд, – принимая во внимание искусство и славу рыцарей, дозволяется пользоваться палашами, равно как и копьями при условии, что таковые затуплены.

Две кавалькады, по тысяче рыцарей в каждой, одна во главе с Ройсом, другая – с Дюмоном, выезжали на ристалище с противоположных сторон в сопровождении оруженосцев, несущих палаши и копья.

Дженни задрожала всем телом, окинув взглядом рыцарей Дюмона: там был ее отец, там были Малькольм и Макферсон и члены десятка других кланов, чьи гербы она узнала. Арена разделилась; англичане встали в одном конце, французы с шотландцами – в другом. Точно так же, как в жизни, мужчины и на турнирном поле оказались каждый на своей стороне. «Этого быть не должно, – протестовало сердце Дженни, – турнир предназначен для завоевания личной славы и проявления искусства, а не для торжества одного врага над другим! Турнир меж врагами – а здесь на бой вышли враги – станет кровавой резней!» Она пробовала утихомирить свои мрачные предчувствия, но без малейших признаков успеха; каждый нерв ее трепетал, предупреждая, что вот-вот начнется нечто невообразимое.

Фанфары протрубили три предупредительных сигнала, и Дженни принялась безотчетно молиться. Веревка, временно перегораживающая поле надвое, натянулась и, когда четвертый сигнал распорол воздух, отдернулась. Двести коней загрохотали по полю, земля задрожала под ними, взметнулись копья и палаши… И тут все началось – двадцать родичей Дженни, возглавляемые ее отцом и братом, вырвались из строя и устремились прямо на Ройса, мстительно размахивая палашами.

Вопль Дженни утонул в диком реве возмущенных англичан, когда шотландцы бросились на Ройса, словно всадники Апокалипсиса[17].

В следующие мгновения Дженни стала свидетельницей поразительнейшей, никогда прежде не виданной демонстрации боевого искусства и силы. Ройс сражался как одержимый, проявляя такое проворство и ловкость, такую мощь, что увлек за собой шестерых всадников, когда его наконец свалили с коня. Кошмар продолжался, становясь все страшнее и страшнее. Не сознавая, что встает вместе со всеми, кто был на галереях, Дженни вглядывалась в груду мужских тел и металла, слух ее обжигали звон, лязг и грохот мечей о сталь. Рыцари Ройса заметили происходящее и принялись прорубать к нему дорогу, а потом – как казалось с того места, откуда смотрела Дженни, – вся картина битвы переменилась. Ройс появлялся и исчезал в людском клубке, точно демон мести; вот он взмахнул над головой мечом, держа его обеими руками, и опустил со всей силой… на ее отца.

Дженни с воплем закрыла лицо руками, и ей так и не довелось увидеть, как руки Ройса дернулись в воздухе, и меч вместо отца поразил горца. Она не увидела, как по доспехам Ройса заструилась кровь от жестоких кинжальных ран, нанесенных ее братом, когда тот ткнул припрятанным клинком в щель между шлемом и нагрудником; она не увидела, как были пробиты насквозь на бедре легкие латы Ройса, как, загородив от окружающих, враги молотили его по спине, по плечам, по голове.

Открыв глаза, она увидела только, что отец ее каким-то чудом еще стоит на ногах, а Ройс атакует Макферсона и еще двоих как сумасшедший, преисполнившийся холодной ярости, вертится, рубит… и противник при каждом ударе падает наземь бесформенной грудой металла.

Дженни пошатнулась и почти повалилась на зажмурившую глаза Бренну.

– Дженни! – крикнула тетушка Элннор. – Я не думаю, что тебе следует…

Но Дженни не обратила внимания; горькая волна подступила к горлу, слезы почти ослепили ее, она бросилась к своей лошади и выхватила поводья из рук ошеломленного слуги…

– Смотрите, миледи! – восторженно заорал он, помогая ей взобраться в седло и кивая в сторону ристалища на Ройса. – Вы когда-нибудь в жизни видели такого бойца?

Дженни взглянула еще раз и увидела, что меч Ройса вновь опускается на плечо шотландца. Увидела, что ее отец, брат, отец Бекки и десяток других шотландцев лежат на земле, уже залитой кровью.

Увидела неумолимую, неминуемую смерть.

Видение это продолжало терзать ее, когда она стояла у открытого окна в своей спальне, прислонившись побелевшей щекой к оконной раме, обхватив себя руками, пытаясь как-нибудь удержать всю боль и ужас внутри. Миновал час с той минуты, как она покинула турнир, и уже с полчаса шли поединки. Помня об объявлении герольда, что поединки, которые последуют за турниром, откроют самые искусные бойцы, Дженни не сомневалась, что все выступления Ройса состоятся сразу же по завершении битвы. «Король Генрих, – думала она со смутной скорбью, – решил произвести сильнейшее впечатление, продемонстрировав всем и каждому, что его знаменитый воин, даже измученный, способен разбить любого шотландца, которому достанет глупости потягаться с ним».

Она насчитала уже пять завершенных поединков, имея возможность судить по чудовищному глумливому вою толпы, провожающему с арены каждого побежденного. Еще четыре, и Ройс уйдет с поля; к тому времени кто-нибудь обязательно принесет ей известие, скольких ее родичей он искалечил или убил. Она смахнула слезы, и ей даже в голову не приходило, что что-нибудь может случиться с Ройсом. Он был непобедим. Она убедилась в этом во время его поединков до начала турнира. И… прости, Господи… гордилась. Даже когда он бился с Макферсоном, страшно гордилась…

Двойственность ее положения раздирала ей сердце и душу, и она стояла на месте, не видя поля, но слыша, что там происходит. Судя по долгому, жуткому, насмешливому реву толпы, который становился явственнее в конце каждого поединка, зрителям не доводилось хорошенько полюбоваться проигрывающим в очередной схватке. Шотландцы явно не заслуживали даже редких вежливых аплодисментов…

Дженни вздрогнула – дверь спальни неожиданно распахнулась и ударилась о стену.

– Возьмите плащ, – угрожающе рявкнул Стефан Уэстморленд, – вы вернетесь на ристалище со мной, или я вас поволоку!

– Я не вернусь, – возразила Дженни, вновь оборачиваясь к окну. – Я не имею желания веселиться, пока мой муж режет моих родичей на куски, или…

Стефан схватил ее за плечи, повернул к себе лицом, и слова его засвистели словно яростные удары хлыста.

– Я вам расскажу, что происходит! Там, на поле, погибает мой брат! Он поклялся, что не поднимет руки на ваших родичей, и как только они догадались об этом во время турнира, члены вашего благородного семейства принялись его убивать! – говорил он сквозь зубы, тряся ее. – На турнире они изрезали его на куски! А теперь он сражается в поединках… Вы слышите, как веселится толпа? Это смеются над ним. Он так страшно изранен, что, по-моему, даже не понял, когда его сбили с коня. Он думал, что сможет перехитрить их на поединках, но не смог, а его вызвали еще четырнадцать шотландцев…

Дженни смотрела на него, не сводя глаз, сердце начало бешено биться, но ноги точно приросли к полу, словно она пыталась бежать в ночном кошмаре.

– Дженнифер! – хрипло вымолвил Стефан. – Ройс позволяет им убивать себя. – Пальцы его больно впивались ей в плечи, но голос прерывался от муки. – Там, на арене, он погибает за вас. Он убил вашего брата и теперь расплачивается… – Стефан смолк, когда Дженни вырвалась из его хватки и побежала…

Гаррик Кармайкл плюнул на землю рядом с Ройсом, победителем удаляясь с поля, но Ройс был глух к таким мелочным оскорблениям. Он, пошатываясь, стоял на коленях, смутно осознавая, что гул толпы постепенно и неизвестно по какой причине усиливается до непристойной громкости. Покачнувшись, он дотянулся и сбросил шлем, попытался переложить его в левую руку, но рука беспомощно висела вдоль туловища, и шлем упал на землю. К нему бежал Гэвин… нет, не Гэвин… кто-то в синем плаще, и он прищурился, пытаясь разглядеть и гадая, не очередной ли это противник.

Сквозь застилающую глаза и туманящую сознание пелену крови, пота и боли Ройсу на миг показалось, будто он видит фигуру женщины… бегущей к нему, с развевающимися непокрытыми волосами, которые отсвечивают на солнце красноватым и золотым. Дженнифер! Не веря, он щурился, всматривался, а оглушительный вопль толпы все нарастал и нарастал.

Ройс простонал безмолвно, пробуя встать на ноги, опираясь уцелевшей правой рукой. Дженнифер возвращалась… возвращалась теперь, чтобы присутствовать при его поражении. Или смерти. Только он все равно не желал, чтобы она видела, как он умирает, лежа ничком на земле, и, собрав последние крохи сил, Ройс умудрился подняться. Взмахнул рукой, протер тыльной стороной ладони глаза и понял, что ему не показалось. Дженнифер направлялась к нему, а вокруг воцарилась жуткая тишина.

Дженни подавила крик, когда, подбежав ближе, заметила его безвольно висящую руку. Она остановилась перед ним и, повинуясь раздавшемуся из-за боковой линии неистовому реву отца, дернула головой, обратив взгляд на копье, лежащее под ногами Ройса.

– Возьми его! – гремел отец. – Возьми копье, Дженнифер!

И тут Ройс догадался, зачем она пришла. Она пришла завершить то, что начали ее родичи; она пришла отомстить за своего брата Уильяма. Не шелохнувшись, он глядел на нее, видя, как по прекрасному лицу катятся слезы и как она медленно наклоняется. Но не берет копье, не выхватывает свой кинжал, а накрывает ладонями его руку и прижимается к ней губами. Одурманенный болью, охваченный смятением, Ройс наконец осознал, что она опускается перед ним на колени, и из груди его вырвался стон.

– Милая… – потерянно вымолвил он, сжимая пальцы, пытаясь поднять ее, – не надо…

На глазах у семи тысяч зрителей Дженнифер Меррик Уэстморленд, графиня Рокбурн, встала на колени перед своим мужем, совершая публичный акт униженного покаяния, содрогаясь в неистовых рыданиях. Простояв так достаточно долго, Дженнифер поднялась, сделала шаг назад, подняла к Ройсу залитое слезами лицо и расправила плечи.

Гордость вспыхнула в израненном Ройсе, ибо стояла она так величественно и победно, словно король только что возвел ее в рыцарское достоинство.

Гэвин, которого удерживал на месте Стефан, вцепившись в плечо, подскочил сразу же, как только тот его выпустил. Ройс обнял оруженосца одной рукой и, хромая, заковылял с поля.

Уходил он под аккомпанемент почти такого же радостного хора, какой сопровождал его после победы над Макферсоном и Дюмоном.

Медленно, нерешительно и неохотно Ройс открывал глаза в своей палатке на турнирном поле, приготовившись к взрыву боли, которая, как ему хорошо было известно, возвращается вместе с сознанием. Но боли не было.

По доносившемуся снаружи шуму он рассудил, что поединки еще продолжаются, лениво полюбопытствовал, куда делся Гэвин, и тут вдруг сообразил, что его кто-то держит за правую руку. Повернув голову, он посмотрел в ту сторону и на мгновение подумал, что бредит. Над ним склонялась Дженнифер, окруженная ослепительно ярким нимбом солнечного света, льющегося через откинутый позади нее полог палатки. Она улыбалась ему с такой нежностью в прекрасных глазах, что он содрогнулся. Откуда-то издалека прозвучал мягкий голос:

– Добро пожаловать, мой любимый.

Внезапно он понял, почему видит ее в сияющем ореоле, почему не чувствует боли, почему она говорит и смотрит на него с такой невероятной нежностью. И проговорил вслух, бесстрастно и твердо:

– Я умер.

Склонившееся над ним видение покачало головой и тихонько присело рядом. Нагнувшись, ангелоподобная дева откинула с его лба прядь черных волос и улыбнулась, но длинные ее ресницы слиплись от слез.

– Если б ты умер, пришлось бы, пожалуй, мне выйти на поле и поразить своего сводного брата, – поддразнила она, и в ее голосе еще слышалось страдание.

Кончики пальцев, лежавших на лбу, были холодными, и определенно наяву он ощущал прикосновение ее бедра.

– И как бы ты это сделала? – спросил он.

– Ну, – сказало видение, склоняясь и нежно щекоча его губы своими мягкими губками, – в прошлый раз я сделала вот как… Подняла забрало… и…

По губам его скользнул язычок, и Ройс задохнулся. Нет, он не умер. Ангелы, безусловно, так не целуют. Обвив здоровой рукой ее плечи, герцог притянул ее и только вознамерился поцеловать, как его осенила еще одна мысль, и он нахмурился.

– Если я жив, почему мне не больно?

– Тетушка Элинор, – прошептала она, – составила специальное снадобье, и мы заставили тебя его выпить.

Порвалась последняя паутина, опутывавшая его рассудок, и, блаженно вздохнув, он прижал ее, поцеловал и возликовал всей душой, почувствовав, что губы ее раскрылись и она целовала его в ответ от всего сердца. Когда Ройс наконец отпустил ее, они, тяжело дыша, долго смотрели в глаза друг друга, не в силах выразить словами переполнявшие их чувства.

Через минуту Ройс спокойно спросил:

– Я тяжело ранен?

Дженни перевела дыхание, закусила губу, и глаза ее затуманила боль от ран, полученных им по ее вине.

– Неужели дела мои так плохи? – хрипло допытывался он.

– Да, – шепнула она. – У тебя сломаны левая рука и три пальца. Раны на шее и под ключицей, которые, по словам Стефана и Гэвина, нанес тебе Малькольм, длинные и глубокие, но уже не кровоточат. Глубокая рана на ноге просто чудовищна. Ты получил страшный удар по голове, должно быть, когда снял шлем и наверняка, – мстительно продолжала она, – когда на тебя напал кто-то из моих мясников-родичей. Кроме того, ты весь жутко избит.

Он удивленно приподнял бровь:

– Звучит не так уж и плохо.

Дженни заулыбалась при столь героическом заявлении, но он тихо, многозначительно добавил:

– И что дальше?

Она сразу поняла, о чем он спрашивает, представила, какие еще физические страдания выпадут на его долю, если он вернется и проведет еще один поединок, и сравнила с неизмеримым страданием, которое придется стерпеть его гордости, если он этого не сделает.

– Тебе самому решать, – отвечала она через минуту и, не в силах сдержать недобрых чувств по отношению к отцу и брату, закончила: – Но там, на поле чести, где моя семья обесчестила себя нынче, есть рыцарь по имени Малькольм Меррик, публично бросивший тебе вызов час назад.

Ройс погладил ее по щеке костяшками согнутых пальцев и ласково уточнил:

– Можно ли заключить из этого замечания, что, по твоему убеждению, я и впрямь способен побить его, пристегнув щит к плечу над сломанной рукой?

Она склонила голову набок:

– А ты что скажешь?

Ленивая улыбка тронула краешки чувственных губ, которые вымолвили всего два слова:

– Не сомневаюсь.

Стоя возле палатки рядом с Ариком, Дженни смотрела, как Ройс наклоняется, чтобы взять у Гэвина свое копье. Он взглянул на нее, поколебался долю секунды – пауза эта почему-то показалась многозначительной, – потом повернул Зевса, направился было к полю, но тут Дженни сообразила, отчего он мешкал, и, окликнув, велела ему обождать.

Она влетела в палатку Ройса, схватила ножницы, которыми они пользовались, нарезая полотно для перевязки ран, вернулась к вороному скакуну, который уже не мог устоять на месте, роя землю передним копытом, остановилась и посмотрела снизу вверх на своего улыбающегося мужа. Потом наклонилась, отхватила длинный кусок от подола синего шелкового плаща, дотянулась и привязала его к острию копья Ройса.

Арик зашагал с ней рядом, и они вместе следили, как он выезжает на ристалище под одобрительный рев толпы. Взгляд Дженни был прикован к ярко-синему знамени, реющему над копьем, и, несмотря на всю любовь к мужу, слезы подступили к горлу. Ножницы оттягивали ей руку, как тяжкий символ ее предательства; словно она обрезала вместе с кусочком синей ткани все нити, что связывали ее с родиной.

Она перевела дыхание и вздрогнула от изумления – массивная ладонь Арика вдруг легла ей на голову. Увесистая, как боевой топор, она полежала мгновение, потом скользнула по щеке, притянула, и Дженни ткнулась лицом ему в бок. Это было объятие.

– Нечего тебе беспокоиться, что мы разбудим его, моя дорогая, – с полнейшей уверенностью заявила Дженни тетушка Элинор. – Он спит уже несколько часов.

Серые глаза приоткрылись, оглядывая комнату, потом с ленивым восхищением уставились на отважную златовласую красавицу, которая стояла у двери спальни, слушая тетку.

– Даже без снадобья, которое я ему дала, – продолжала тетушка Элинор, направляясь к флакончикам и склянкам с порошками, расставленным на сундуке, – любой мужчина, вернувшийся сплошь израненным на поле и принявший участие еще в пяти поединках, будет спать ночь напролет. Впрочем, – добавила она с бодрой улыбкой, – ему не понадобилось много времени, чтобы расколошматить их всех. Что у него за терпение, – проговорила она с восторженной улыбкой, – и какое искусство! Я никогда не видела ничего подобного.

– Он будет ужасно страдать, когда проснется. Я хотела бы, чтобы вы дали ему побольше того снадобья, которым поили прежде, до того, как он вернулся на поле.

– Разумеется, это было бы хорошо, да только неблагоразумно. Кроме того, судя по шрамам на его теле, он привык иметь дело с болью. Как я тебе уже говорила, принимать больше одной дозы моего зелья небезопасно. С прискорбием должна признаться, что оно имеет кое-какие нежелательные последствия.

– Какие именно? – поинтересовалась Дженни, все еще надеясь хоть как-нибудь ему помочь.

– Во-первых, – страшным голосом изрекла тетушка Элинор, – он лишится возможности выполнять свои супружеские обязанности на целую неделю.

– Тетушка Элинор, – твердо сказала Дженни, готовая пожертвовать наслаждением от любовных ласк ради того, чтобы избавить его от боли, – если это единственное, о чем следует беспокоиться, прошу вас дать ему еще лекарства.

Тетушка Элинор поколебалась, неохотно кивнула и взяла с сундука пузырек с белой пудрой.

– Очень жаль, – с кривой усмешкой заметила Дженни, – что вы не можете туда добавить кое-чего такого, чтобы он спокойно выслушал, когда я сообщу о пребывании здесь Бренны и об их со Стефаном намерении пожениться. Он так жаждал мирной жизни, – добавила она, громко фыркнув, – но я сильно сомневаюсь, что ему доводилось когда-нибудь переживать столько бурь, сколько пришлось вытерпеть с того момента, как я впервые попалась ему на глаза.

– Я уверена, что ты права, – неутешительно подтвердила тетушка Элинор. – Однако сэр Годфри сказал мне, что его светлость никогда столько не хохотал, как после встречи с тобой, поэтому остается надеяться, что смех доставляет ему немалое удовольствие и вполне скрашивает суровую жизнь.

– По крайней мере, – сказала Дженни, и глаза ее потемнели от горя при взгляде на лежащий на столе пакет, доставленный от отца, – ему теперь не придется ежедневно ожидать нападения со стороны моего отца с целью вызволить нас с Бренной. Он отрекся от нас обеих.

Тетушка Элинор сочувственно посмотрела на племянницу и философски заметила:

– Он всегда был более расположен к ненависти, чем к любви, моя дорогая, только ты этого не понимала. Если тебя интересует мое мнение, он больше всех любит себя самого. Иначе не пытался бы выдать тебя сначала за старика Болдера, а потом за Макферсона. Он никогда тобой не интересовался, если не преследовал своих собственных целей. Бренна видела его таким, каков он есть на самом деле, потому что он ей не родной отец и она не была ослеплена любовью.

– Он отрекся и от моих будущих детей тоже… от любого дитяти, которое у меня когда-либо будет… – дрожащим шепотом сказала Дженни. – Представляете, как он должен меня ненавидеть, чтобы отказаться от собственных внуков.

– Вовсе не нынешний твой поступок ожесточил его против твоих детей. Он никогда не желал их, если они будут от герцога.

– Я… я не верю, – сказала Дженни, не переставая мучительно переживать свою вину. – Они ведь были бы и моими детьми.

– Только не для него, – отвечала тетушка Элинор. Подняв маленькую бутылочку к свету, она встряхнула всыпанный в нее порошок и прибавила еще щепотку. – Если в течение нескольких недель давать это снадобье малыми дозами, можно совсем лишить человека мужской силы. Именно потому, – продолжала она, вливая в бутылочку немного вина, – твой отец хотел, чтобы я сопровождала тебя в Клеймор. Он желал, чтобы муж твой наверняка не смог дать тебе ребенка. А когда я напомнила, что в результате и ты останешься навсегда бездетной, это ничуть его не обеспокоило.

Дженни застыла, не дыша, сначала от ужаса перед намерением отца, потом от мысли, что, может быть, тетушка Элинор последовала его указаниям.

– Вы… ведь вы ничего не клали моему мужу в еду или в питье, нет?

Не замечая напряженного, угрожающего взгляда, устремленного на нее с постели, тетушка Элинор помедлила, размешивая питье ложечкой.

– Господи! Нет, конечно! Я бы не смогла! Только я, разумеется, заподозрила, – договаривала она, осторожно неся снадобье к постели, – что раз твой отец в конце концов решил не посылать меня в Клеймор, он скорее всего выдумал нечто лучшее. А теперь отправляйся в постель и постарайся заснуть, – сурово приказала она, не зная, что лишь добавила Дженни страданий, убедив в подлинности планов отца запереть ее в монастырской келье до скончания дней.

Тетушка Элинор дождалась, когда Дженни уйдет к себе в комнату. Радуясь, что племянница получит столь необходимый ей отдых, она повернулась к герцогу и задохнулась, мгновенно схватившись рукой за горло, устрашенная зловещим взглядом, который тот обратил на флакон.

– Я предпочитаю боль, мадам, – коротко заявил он и приказал: – Выкиньте этот порошок из моей комнаты. Из моего поместья.

Опомнившись от кратковременного испуга, леди Элинор медленно улыбнулась.

– Так я и думала, что вы скажете именно это, дорогой мальчик, – любовно шепнула она. Повернулась, чтобы уйти, потом вновь оглянулась, и на сей раз седые брови ее вытянулись в суровую струнку.

– Надеюсь, – предупредила она, – вы не забудете о наложенных мной швах нынче ночью… когда пожелаете удостовериться, что мои снадобья пока не причинили вам никакого вреда.

С перевязанной левой рукой и пальцами Ройсу пришлось какое-то время сражаться с серым кашемировым халатом и потратить несколько минут, завязывая на талии черный пояс. Он тихонько открыл дверь в покои Дженни, ожидая найти ее спящей в постели или скорее сидящей в темноте в попытках пережить все, что с ней сегодня случилось.

Замерев в дверях, он не обнаружил ни того, ни другого. В рожках на стенах горели высокие свечи, она неподвижно стояла у окна, чуть вскинув голову, сложив за спиной руки, и смотрела на освещенную факелами долину. Ройс подумал, что своим тонким профилем, золотисто-рыжими волосами, рассыпанными по плечам, она напоминает виденную им когда-то прекрасную статую итальянской мадонны, устремившей взор в небеса. Он смотрел на нее и поражался ее отваге и духу. В один день она отказалась от своей семьи и своей страны, пала пред ним на колени под взглядами семи тысяч человек, лишилась наследства и иллюзий – и все же способна смотреть на мир с улыбкой на устах.

Ройс заколебался, не в силах решить, как лучше к ней подойти. Покончив с поединками на турнире, он пребывал почти в бессознательном состоянии и до сих пор не имел возможности поговорить с ней. Памятуя все, чем она для него пожертвовала, простого «спасибо» тут явно недостаточно. Ему пришло в голову сказать: «Я люблю тебя», – но счел не слишком уместным ни с того ни с сего выпалить это. И никак не хотел, если бы вдруг оказалось, что она вовсе не думает о своих горьких потерях, чем-нибудь напоминать ей об этом.

Он решил отдаться на волю ее настроения и шагнул вперед, отбросив на стену у окна тень.

Когда он подошел и встал рядом, она вскинула на него глаза.

– Я не думаю, – проговорила она, стараясь скрыть тревогу, – что хоть сколько-нибудь преуспею, попросив тебя вернуться в постель…

Ройс оперся о стену здоровым плечом и подавил желание согласиться, при условии что она вернется в постель вместе с ним.

– Нисколько не преуспеешь, – беспечно подтвердил он. – О чем ты сейчас думала, глядя в окно?

К его удивлению, вопрос этот смутил ее.

– Я… я не думала.

– Так что же ты делала? – спросил он с нарастающим любопытством.

Печальная улыбка коснулась манящих уст, она искоса бросила на него взгляд, вновь отворачиваясь к окну.

– Я… разговаривала с Богом, – призналась она. – Такая уж у меня привычка.

– В самом деле? И что же Бог тебе сказал?

– По-моему, – тихо отвечала она, – Он сказал: «Не стоит благодарности!»

– За что? – поддразнил Ройс.

Устремив на него многозначительный взгляд, Дженни торжественно заявила:

– За тебя.

Улыбка исчезла с лица Ройса, и он со стоном крепко прижал ее к груди.

– Дженни, – хрипло проговорил он, зарываясь лицом в пышные волосы, – Дженни, я люблю тебя.

Она прильнула к нему, слилась с сильным телом, подставила губы страстному, жадному поцелую, потом обхватила его лицо руками. Чуть откинувшись в крепких объятиях, глядя в самую глубину глаз синими очами, жена его дрожащим голосом возразила:

– Я думаю, мой господин, что люблю тебя больше.

Ройс лежал в темноте рядом с Дженни, свернувшейся в клубочек под боком, положив голову ему на плечо. Рука его медленно поглаживала ее стан, он смотрел на огонь, вспоминая, как она выглядела, спеша к нему через ристалище с развевающимися на ветру волосами.

Как странно, думал Ройс, более сотни раз он возвращался победителем с настоящих сражений, но пережил величайший момент триумфа на игрушечном поле битвы, стоя там в одиночестве, выбитый из седла, побежденный.

Нынче утром жизнь его выглядела столь же мрачной, как смерть. Теперь он обрел радость. Некто или нечто – судьба, удача или бог Дженни – взглянуло на него сегодня утром и увидело, как он страдает. И вернуло ему Дженни.

Закрывая глаза, Ройс коснулся поцелуем ее гладкого лба. «Спасибо», – подумал он.

И всем сердцем мог бы поклясться, что услышал голос, который сказал: «Не стоит благодарности».

Эпилог

1 января 1499 года

– До чего непривычно видеть этот зал пустым, – пошутил Стефан, оглядывая человек двадцать пять, включая пятнадцать мужчин, составляющих личную охрану Ройса, только что покончивших с плотным ужином.

– Где же нынче танцующие медведи, любовь моя? – поддразнил Ройс, закидывая руку на спинку кресла Дженни и улыбаясь ей. Несмотря на добродушное подшучивание, Ройс никогда не наслаждался рождественскими праздниками до такой степени, как в этот раз.

– Я выгляжу так, – рассмеялась она, кладя на живот руку, – словно одного проглотила.

Не обращая внимания на приближение родов, Дженни потребовала, чтобы Клеймор и все его обитатели праздновали две недели от сочельника до Крещения на традиционный манер, что означало держать дом открытым. В результате прошедшие восемь дней состояли из непрерывных увеселений, и любого путника, прибывавшего к воротам Клеймора, немедленно приглашали присоединиться к семейству. Минувшим вечером замок стал сценой необычайного празднества, устроенного специально на радость слугам Ройса, его вилланам, равно как и всем деревенским жителям. Играла музыка, звучали рождественские гимны, исполненные нанятыми менестрелями, было разыграно представление с медведями, жонглерами, акробатами и даже рождественский спектакль.

Дженни наполнила жизнь Ройса весельем и любовью и теперь готовилась с часу на час подарить ему первенца. Радость Ройса была столь безграничной, что даже выходки Гэвина не досаждали ему нынче. Согласно распоряжению Дженни праздновать с соблюдением всех традиций, Гэвину была отведена роль «короля дураков»[18], и, стало быть, в течение трех дней он председательствовал за главным столом, откуда, пользуясь своим положением, мог передразнивать своего господина, отдавать немыслимые приказания и вообще делать и говорить такое, за что Ройс в другое время без колебаний выставил бы его из Клеймора.

В настоящий момент Гэвин развалился в кресле Ройса в центре стола, закинув руку на спинку кресла тетушки Элинор, комически подражая сидевшему рядом с Дженнифер Ройсу.

– Ваша светлость, – изрек он, имитируя отрывистый тон Ройса, к которому тот прибегал, когда ожидал моментального повиновения, – мы, собравшиеся за столом, жаждем получить ответ на загадку.

Ройс недоуменно вздернул бровь и покорно стал ждать вопроса.

– Это правда или выдумка, – требовательно поинтересовался Гэвин, – будто бы вас прозвали Волком за то, что вы убили этого зверя в восьмилетнем возрасте и отужинали его глазами?

Дженни прыскала от безудержного смеха, и Ройс метнул в нее притворно-оскорбленный взгляд.

– Мадам, – сказал он, – означает ли смех ваш сомнение в том, что и в столь нежных летах я обладал достаточной для победы над зверем силой?

– Нет, милорд, – хихикнула Дженни, обмениваясь понимающим взглядом с Годфри, Юстасом и Лайонелом, – я только могу поклясться, что человек вроде вас, предпочитающий выкинуть мясо, чем есть его непрожаренным, не станет ужинать чьими-либо глазами!

– Вы совершенно правы, – ухмыльнулся он.

– Сэр! – настаивал Гэвин. – Ответьте, пожалуйста! Не важно, какой кусок зверя вы съели. Важен ваш возраст в то время, когда вы его одолели. Легенда же предлагает различные варианты – от четырех до четырнадцати.

– В самом деле? – сухо усмехнулся Ройс.

– По-моему, эта история – правда, – сказала Дженни, с любопытством глядя на него. – Я имею в виду утверждение, что ты в детстве убил волка.

Ройс скривил губы.

– Волком меня окрестил Генрих на Босвортском поле.

– Потому что вы там его убили? – догадался Гэвин.

– Потому, – поправил Ройс, – что там было чересчур много стычек и чересчур мало еды, чтобы на костях моих уцелела какая-нибудь плоть. В конце битвы Генрих взглянул на мой скелет и черные волосы и заявил, что я напоминаю ему голодного волка.

– Я не думаю… – начал было Гэвин, но Ройс остановил его взглядом, недвусмысленно предупредившим, что с него на сегодня дурачеств достаточно.

Дженни, тщательно скрывавшая периодически терзающую ее боль, посмотрела на тетушку Элинор и незаметно кивнула. Наклонившись к Ройсу, она тихо проговорила:

– Наверно, мне надо немного отдохнуть. Не волнуйся.

Он сжал ее руку и согласно кивнул.

Как только Дженни встала, за ней поднялась тетушка Элинор, но задержалась возле Арика, положив руку на спинку его кресла.

– Вы не распаковали подарок, дорогой мальчик, – заметила она ему. Нынче все обменялись подарками, но Арик отсутствовал до самого ужина.

Арик поколебался, коснувшись огромной рукой маленького, завернутого в кусок шелка предмета, лежавшего рядом с его подносом. Чувствуя себя весьма неуютно в центре всеобщего пристального внимания, он неловко стащил обертку, бросил взгляд на тяжелую серебряную цепь со свисающим с нее небольшим кругляшком и тут же накрыл ладонью. Коротким судорожным кивком он выразил свою глубокую признательность, но тетушка Элинор не отошла и, когда Арик стал подниматься из-за стола, сообщила с улыбкой:

– Там внутри сухая виноградная косточка.

Насупив тяжелые брови, он самым тихим, но все равно громовым голосом спросил:

– Зачем?

Придвинувшись поближе к уху, она со знанием дела шепнула:

– Затем, что змеи терпеть не могут виноградных косточек. Это факт.

Она повернулась и пошла провожать Дженни и не увидела, как с лицом Арика стало твориться нечто странное, но это превращение не укрылось от сидящих за столом, и они восхищенно затаили дыхание. Одно мгновение лицо Арика казалось совершенно каменным, а потом камень вдруг начал трескаться. В уголках глаз появились морщинки, под ними вздулись бугры. Ровная щель сурового рта дрогнула, сначала в одном уголке, потом в другом, потом мелькнули белые зубы…

– Гнев Господень! – взорвался Годфри, заражая своим энтузиазмом Лайонела и даже Бренну. – Он собирается улыбнуться! Стефан, гляди! Наш Арик…

Годфри умолк, когда Ройс, смотревший вслед Дженнифер в уверенности, что она собирается посидеть у огня, внезапно сорвался с кресла, все еще держа в руках кружку с элем, и быстро шагнул к лестнице, ведущей на галерею.

– Дженнифер, – окликнул он резким от нарастающего беспокойства голосом, – куда ты идешь?

Через секунду тетушка Элинор посмотрела вниз с галереи и весело ответила:

– Она идет родить вам ребенка, ваша светлость.

Слуги в зале обменялись веселыми взглядами, и один из них помчался сообщить новость поварам и посудомойкам на кухне.

– Нет, – строжайшим тоном предупредила тетушка Элинор бросившегося вверх по лестнице Ройса, – не ходите сюда. У меня хватит опыта в таких делах, а вы только будете путаться под ногами. И не волнуйтесь, – живо добавила она, видя, что с лица Ройса схлынули краски. – Даже если мать Дженни умерла в родах, это вовсе не означает, что следует волноваться.

Через два дня слуги, вилланы, вассалы и рыцари, стоявшие во дворе на коленях, уже не улыбались в предвкушении появления на свет наследника Клеймора. Они бодрствовали, не отходя ко сну, склонив головы в молитве. Ребенок не появлялся на свет, и новости, которые приносили из зала обезумевшие слуги, были все более неутешительными. Недобрым знаком казалось и то, что герцог, редко заглядывавший в церковь, вошел туда четыре часа назад, измученный и полный страха.

Двери зала вдруг распахнулись, лица всех присутствующих с надеждой обратились к ним и застыли в тревоге при виде метнувшейся в церковь леди Элинор. Мгновение спустя оттуда выскочил герцог, и, хотя по осунувшемуся его лицу невозможно было судить о полученном известии, это также не было сочтено добрым предзнаменованием.

– Дженни, – шепнул Ройс, склоняясь над женой и обнимая с обеих сторон подушку.

Она распахнула синие глаза, измученно улыбнулась и тихо сказала ему:

– У тебя сын.

Ройс с шумом перевел дыхание, откидывая с ее щек спутанные локоны.

– Спасибо тебе, милая, – беспомощно вымолвил он, все еще хрипя от ужаса, в котором прожил два дня. Наклонился, накрыл ее губы своими в нежном и долгом поцелуе.

– Ты его видел? – спросила она, когда ему удалось наконец оторваться.

Ройс подошел к деревянной колыбели, где лежал его наследник-сын. Склонился, коснулся пальцем крошечной ручки, потом оглянулся на Дженни, тревожно нахмурившись:

– Он кажется… очень маленьким.

Дженни фыркнула, вспоминая тяжелый меч с рубином, вставленным в рукоятку, который Ройс приказал изготовить, как только она сообщила ему, что ждет ребенка.

– В данный момент несколько маловат, – поддразнила она, – чтобы носить свой меч.

В глазах его загорелся смешок.

– Может, он никогда и не сможет поднять тот, который приготовил для него Арик.

Повернув голову к окну, Дженни увидела, что, хотя уже почти стемнело, во дворе зажжены сотни факелов, и улыбка ее стала удивленно-тревожной.

– Что-то случилось? – спросила она, вспоминая, что точно так же пылали факелы в ту ночь, когда в Клеймор впервые приехал ее отец.

Ройс неохотно оставил сына, подошел к окну, потом вернулся к ее кровати.

– Они все молятся, – с некоторым смущением объяснил он. – Я послал твою тетку сообщить им, что все в порядке. Она, должно быть, еще не дошла. – И сокрушенно добавил: – Они видели, как я выскочил из церкви несколько минут назад, когда она прибежала за мной, и скорей всего ей не поверят.

Дженни, улыбаясь, протянула к нему руки, и Ройс понял.

– Я не хочу, чтобы ты простудилась, – предупредил он, но уже наклонился, поднял ее с постели вместе с меховым покрывалом и через минуту вышел с ней на балкон.

Кузнец внизу во дворе указал на них рукой и заорал. Молящиеся и плачущие медленно поднялись, обращая к Дженни смеющиеся лица, и воздух вдруг наполнился победным радостным хором.

Успокаивающим жестом подняв руки, Дженнифер Меррик Уэстморленд смотрела на свой народ, и никто не считал ее безрассудной. Муж поднял ее повыше, поднес к ним поближе, они закричали еще громче, и всем было совершенно ясно, что герцогиня Клеймор пользуется огромной любовью всех, кого любит сама.

Дженни сквозь слезы улыбалась в ответ. В конце концов, не каждый день женщина получает в подарок королевство грез.

Примечания

1

Лэрд – титул помещика в Шотландии. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Иаков IV – шотландский король с 1488 по 1513 г.

3

Эдуард V в 1483 г. провозглашен английским королем, отстранен герцогом Глостером (будущим королем Ричардом III) и заключен вместе с братом в Тауэр, где они оба были убиты.

4

Генрих VII – первый английский король из династии Тюдоров, вступивший на престол в 1485 г. после победы над Ричардом III.

5

Восьмая заповедь – «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

6

Тор – в древнескандинавской мифологии бог грома и молнии, покровитель земледельцев.

7

Перкин Уорбек (1474–1499) – самозваный претендент на английский престол, высадившийся в Корнуолле и провозгласивший себя королем, после чего был схвачен и казнен.

8

Суд Звездной палаты – высший королевский суд, учрежденный Генрихом VII и просудействовавший с 1487 по 1641 г.; название получил по украшенному позолоченными звездами потолку в Вестминстерском дворце, где заседал.

9

Сословие пэров – высшее титулованное дворянство пяти степеней (герцог, маркиз, граф, виконт и барон), обладающее наследственным правом членства в палате лордов.

10

Битва при Босворте (1485) – решающее сражение между войсками Ричарда III Йорка и Генриха Тюдора, закончившееся гибелью Ричарда.

11

Святой Доминик (Доминик де Гусман; 1170–1221) – основатель нищенствующего ордена странствующих братьев-проповедников (доминиканцев).

12

Бейлиф – управляющий имением.

13

Вилланы – крестьяне, лично свободные, но зависящие от феодала как держателя земли.

14

В неосвященной земле хоронят умерших без покаяния и церковного отпущения.

15

Здесь: ритуальная пощечина в обряде посвящения в рыцари.

16

Коннетабль – начальник королевских рыцарей.

17

Четыре всадника Апокалипсиса (Откровения Святого Иоанна Богослова) на конях белом, огненно-рыжем, вороном и бледном символизируют соответственно борьбу с силами тьмы, ярость всеобщей войны, неурожай и голод, мор и пагубу.

18

«Король дураков» – глава рождественских увеселений, «пира дураков».

Content

Джудит Макнот
Королевство грез

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания