Желев Желю

Фашизм. Тоталитарное государство

Желю Желев

Фашизм

Тоталитарное государство

Посвящаю Радою Ралину

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

«ФАШИЗМ», ИЛИ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ ОДНОЙ КНИГИ

Я не фаталист и не люблю преувеличивать, но все же мне кажется, что этой книге не повезло. Ее судьба могла бы быть куда лучше. Написана она была в 1967-м. Вышла в свет в 1982 году.

За эти 15 лет она побывала почти во всех софийских издательствах. И всегда — отказ: то перегруженность планов, причем на многие годы вперед, то пресловутая нехватка бумаги. И только военные были откровенны, они прямо назвали действительные причины. Помню, когда я пришел в Воениздат, чтобы узнать, что с книгой, собрались все редакторы — посмотреть на меня. Смотрят на меня и смеются. Смеются вполне доброжелательно. Спрашиваю:

— Пойдет она у вас?

— Нет, ни за что не пойдет...

— Почему? Не нравится?

— Как раз наоборот, очень нравится...

— Так в чем же дело?

— Чересчур хороша, чтобы выйти у нас. В Болгарии такая книга света не увидит...

Единственным утешением для меня стало то, что рукопись распространялась в «самиздате» и читалась не только в столице, но и в провинции.

Широкое и быстрое распространение рукописи — заслуга Радоя Ралина, который был и первым ее читателем. Па протяжении многих лет он лично распространял текст среди интеллектуалов и политиков, отдавал его людям, которые, как он считал, должны были обязательно прочитать эту книгу.

Ему я обязан и быстрой легализацией моей книги. Поэтому (и не только поэтому, разумеется) я посвятил ему это исследование, хотя по конъюнктурным издательским соображениям посвящение не было напечатано на титульном листе первого издания.

В 1968 году были начаты переговоры с издательством «Свобода» чехословацкой компартии. В конце июля я поехал в Прагу и договорился о переводе и о других деталях. То была неописуемая атмосфера «пражской весны», радостная и тревожная, атмосфера «двух тысяч слов...».

Двадцать дней спустя в Чехословакию вторглись войска Варшавского Договора, и все рухнуло. В 1982 году книга была выпущена в Болгарии тиражом 10 тысяч экземпляров издательством «Народна младеж». Через три недели после того как книга поступила в магазины, она была запрещена, изъята из библиотек. Но изъята была третья, последняя часть тиража, таким образом у читателей осталось по меньшей мере 6 тысяч экземпляров — их милиция уже не в состоянии была конфисковать...

Незадолго до того как книгу запретили, ко мне пришли книгораспространители и попросили моего согласия на дополнительный 30-тысячный тираж. Разумеется, я дал им согласие, но когда они обратились в отдел печати ЦК БКП за дополнительным лимитом на бумагу, страсти вокруг книги уже разгорелись, и их с позором выгнали.

В июне 1982 года в Софии проходила международная книжная выставка. Издатели из Венгрии, Чехословакии и Польши намеревались подписать договор на публикацию «Фашизма». Однако наша бдительная идеологическая полиция не пожелала даже вести переговоры па эту тему, заявив, что такой книги нет в природе. Естественно, на выставочных стендах зала «Фестивальный» ее и впрямь не было...

В 1986 году во время II Конгресса по болгаристике большая группа китайских переводчиков встретилась с Радоем Ралиным и попросила у него какую-нибудь новинку для перевода. С присущей ему щедростью и бескорыстием, характерными только для подлинного большого таланта, Радой сказал: «Поскольку самое лучшее, что я могу предложить вам, это — «Фашизм», дарю вам эту книгу, написанную моим другом, и рекомендую ее для перевода на китайский». Члены многочисленной китайской группы поделили текст, за месяц книга была переведена. Ее предложили для издания Академии западной философской и социологической литературы в Пекине. Я умышленно не упоминаю здесь имя китайского болгариста, который поддерживал связь с нами и уведомлял о ходе работы. Последнее, что мы узнали, прежде чем эта связь прервалась: получены четыре положительные рецензии, в них высоко оценивалось качество текста. Нам сообщили также, что книга уже сброшюрована, оставалось только отпечатать обложку. К несчастью, именно тогда началась очередная большая кампания против интеллигенции — многие либерально настроенные китайские интеллектуалы потеряли свои посты и ушли с политической сцены.

Директор Академии западной литературы, очевидно, оказался среди них, ибо его тоже освободили от работы. Этот факт предопределил судьбу китайского издания.

После 1982 года ко мне приезжали и немало русских, просили книгу. Некоторым очень хотелось перевести ее и издать, у других цель была скромнее — пустить ее в свой «самиздат». Жестокие ограничения в издательских соглашениях, которыми опутаны «братские страны», исключали и исключают возможность официальной публикации в Советском Союзе. Но книга, по всей вероятности, прошла русский «самиздат». Ведь многие советские граждане знают о ней, а кое-кто и читал ее.

Приходили ко мне и поляки, они хотели опубликовать отдельные главы в журналах или в других периодических изданиях...

Последними, в июне нынешнего года, попросили у меня экземпляр руководители Украинского народного фронта, собиравшиеся перевести книгу на украинский язык и напечатать. Не знаю, что из этого вышло.

Вообще, судьба «Фашизма» начинает напоминать мне участь той девицы, которая всем нравилась, да все что-нибудь приключалось, и она никак не могла выйти замуж. Остается надеяться, что это не из-за того, что девица утрачивала свою прелесть и свежесть... В действительности же, я, как автор, был бы рад, если бы содержание моей книги оказалось политически устаревшим, перечеркнутым временем. Это означало бы: с нашей планеты исчез последний тоталитарный режим.

Но пока тоталитаризм существует, эта книга не потеряет своей актуальности, ибо она представляет собой попытку добросовестно, на документальной основе восстановить — косточка за косточкой, как в палеонтологии — политический скелет тоталитарного мамонта. Тем, кто решил всерьез бороться с тоталитаризмом, нужно знание, и, прежде всего, знание его анатомии и физиологии, без чего рассчитывать на успех нельзя.

Лично я не могу ничем иным объяснить себе тот факт, что даже теперь, в пору горбачевской перестройки, когда советская пресса дает огромное количество важной для всех нас политической информации, интерес к моей книге не исчезает. Ее ищут, перепродают по высоким, подчас баснословным ценам — порядка нескольких месячных заработков. Два года тому назад мне срочно понадобилось два экземпляра для отправки за границу, и торговцы предложили мне их, как автору, со скидкой — по 120 левов.

Главное, что привлекало внимание публики до перестройки, — полное совпадение двух вариантов тоталитарного режима — фашистского и нашего, коммунистического. Хотя специально в книге нигде не проводится аналогии, читатель сам на основании документального материала и того, как этот материал скомпонован, открывает для себя ужасающую истину: между нацистской и коммунистической политическими системами не только нет существенной разницы, но если какая-то разница и есть, то она не в пользу коммунизма.

В наши дни, когда средства массовой информации открыто говорят об этой аналогии и подкрепляют свои утверждения фактическим материалом, моя книга, очевидно, продолжает привлекать к себе внимание прежде всего прогнозами о гибели тоталитарных режимов. Схема, согласно которой крушение фашистских тоталитарных режимов возводится в закономерность (тоталитарная система — военная диктатура — демократия с многопартийной системой), рождает вопрос: действительна ли она и для наших режимов или же гибель режима осуществится каким-то иным путем. Ибо если Польша почти во всем подтвердила правильность схемы, то горбачевская перестройка, с ее замыслом и осуществлением, представляет собой попытку ее корректировки.

Перестройка является альтернативой военной диктатуре. Она взвалила на себя то, что должна была сделать военная диктатура, но взялась сделать это мирным путем, культурно, бескровно, демократично, т.е. осуществить цивилизованный переход от тоталитаризма к демократии.

Нужно сказать, что такая альтернатива не лишена оснований. Сам факт, что у нас на глазах Венгрия ее осуществляет, а Балтийские республики успешно продвигаются к ней, — подтверждение сказанному. Однако не везде происходит именно так, поскольку все это вообще не так легко и просто.

Большое значение имеют политическая культура народа, его моральные принципы, а также культурно-исторические традиции. И чем выше политическая культура, тем больше у конкретного народа шансов успешно скорректировать схему, заменив военную диктатуру перестройкой. Возможны и разнообразные сочетания двух путей. Не исключен и такой вариант: страна, твердо шагающая по пути перестройки, способна из-за недостаточно высокой политической культуры или из-за неблагоприятного сочетания элементов, формирующих политическую конъюнктуру, скатиться на путь военной диктатуры, она может просто не выдержать внутреннего напряжения перестройки.

Боюсь, что для Советского Союза в целом подобное не исключено. К обстоятельствам, способствующим такому развитию процесса, я отношу многонациональный характер государства, разность в культурном уровне наций, огромную номенклатуру, все еще бытующие имперские привычки, традиции, отношения и т.п., колоссальную военную машину, которая в критический момент вряд ли устоит перед искушением перехватить власть у беспомощных гражданских лиц.

Но военной диктатуре, как ни пыталась бы она сохранить старые тоталитарные структуры, спасти их (это происходит в Польше), не дано отменить переход от тоталитаризма к демократии. Наоборот, она ускорит его. Радикализируя противоречия, она ускоряет развязку. Трагично, что в таком случае это достигается кровью, ценой жизни многих людей.

Иными словами, на путях ли перестройки, с помощью ли военной диктатуры, в любом случае наша коммунистическая система обязательно распадется и пойдет единственной дорогой — от тоталитаризма к демократии с многопартийной системой. Это — общее, закономерное, необратимое. Остальное — детали.

Но жизнь — а она всегда богаче любых схем и поэтому не любит, когда ее в них втискивают, наверное, поразит нас новыми, куда более причудливыми и невероятными сочетаниями элементов политической действительности, о коих мы сегодня и не догадываемся. Кто из нас, скажем, предполагал — хотя это так просто и понятно, — что демонтаж нашего коммунистического варианта тоталитарной системы на каком-то этапе приведет его к деградации до уровня фашизма, причем в его более несовершенном и незаконченном тоталитарном виде, и что в этом смысле фашизм будет для нас огромным шагом вперед на пути к демократии! Это, безусловно, шокирует, звучит парадоксально, а для менее развитого или для девственного политического сознания, наверное, и обидно, но одно дело — политические иллюзии, эмоции и предрассудки, а другое — политические реалии и железные законы, которым они подчиняются.

Сегодня именно такие предубеждения и идеологические предрассудки мешают многим понять смысл и значение процессов, происходящих в таких странах, как Болгария, Чехословакия, ГДР, Китай, отчасти и в Советском Союзе. Вы можете услышать, как, жалуясь на режим, у нас говорят: «Страшно! Фашизм!»

Этим дают понять, что положение хуже, чем раньше, что страна стала еще более недемократичной. В ответ на возражения вам укажут на постоянно расширяющиеся репрессивные меры. Однако рассуждающие так забывают, что еще быстрее ширится легальное демократическое движение в стране, что уже существует дюжина независимых групп и движений, что пробуждается гражданское общество и т.п. — все это прежде было бы немыслимо.

Поэтому корректнее будет, если мы скажем: да, верно, сегодня такие государства, как Болгария, ГДР, Чехословакия, Китай и т.д. с их политическими репрессиями, демагогией, цинизмом, всеобщей коррупцией, шовинизмом, лжепатриотизмом, безверием и т.п. — с одной стороны, с неформальными движениями, открытой борьбой за демократию, другими изменениями последнего времени — с другой, больше похожи на фашистские государства, нежели на коммунистические, но это говорит лишь о том, что они уже пережили определенную демократическую эволюцию, достигли определенной фазы разложения тоталитарной структуры. Ибо нет другого пути перехода от тоталитаризма к демократии, кроме разрушения его политической системы. Тот, кто обещает сотворить демократию путем совершенствования тоталитарной системы, занимается самой низкопробной демагогией.

Но так как это вопрос принципиальный, т.е. имеет не только теоретическое, но и непосредственно практическое значение в данный момент, стоит подробнее остановиться на нем и попытаться взглянуть на него в историческом аспекте.

Мы, марксисты, впервые в истории создали тоталитарный режим, тоталитарное государство — однопартийную государственную систему, построенную за счет насильственного уничтожения других политических партий или превращения их в формальные организации, во всем подчиненные Коммунистической партии. Абсолютная монополия Коммунистической партии в политической сфере должна была закономерно привести к полному срастанию партии с государством и, прежде всего, партийного аппарата — с государственным, вследствие чего во главе государства и партии оказываются одни и те же лица, обладающие неограниченной и бесконтрольной властью. То же самое происходит и на всех прочих уровнях государственной и хозяйственной иерархии.

И чтобы эта политическая система оставалась незыблемой, абсолютная монополия государства и партии, точнее партии, а не государства, еще точнее — партии-государства, такая абсолютная монополия должна была охватить не только надстройку, но и экономический базис общества. В государственную собственность должны были превратиться крупная частная собственность путем экспроприации, мелкая — путем насильственной, кровавой сталинской коллективизации.

С окончанием процесса огосударствления собственности тоталитарный режим полностью построен. Так создается коммунистический вариант тоталитарного режима, который остается и по сей день самой завершенной и самой совершенной в истории моделью тоталитарного режима. Фашистская модель — ее зачастую представляли как антипод коммунистической — в сущности отличается единственно тем, что недостроен, незавершен ее экономический базис, вследствие чего она менее совершенна и стабильна. Это можно проследить на примере внутренней архитектоники нацизма и нацистской системы, представлявшей собой самый совершенный фашистский режим. В нацистской системе абсолютная монополия партии не распространяется на экономический базис или, по крайней мере, охватывает не весь экономический базис. В ней существует частная собственность, разные ее виды, что, естественно, не порождает стремления к сцеплению, целостности, монолитности, скорее, наоборот — создает неоднородность, различия, которые в критических ситуациях легко перерастают в противоречия. Монолитная надстройка и разнородный базис — таково несоответствие внутри фашистского тоталитарного режима. Это-то и делает его нестабильным и недолговечным. Поэтому все фашистские режимы погибли гораздо раньше наших, коммунистических. Одни как нацистская Германия и фашистская Италия — в пламени второй мировой войны, другие — франкистская Испания и салазаровская Португалия — после войны, так сказать, в мирных условиях.

Но фашистские режимы не только погибли раньше, они и появились позже, и это подтверждает, что они — лишь жалкая имитация, плагиат оригинала, подлинного, аутентичного, совершенного и завершенного тоталитарного режима. Мой друг профессор Николай Генчев, с присущим ему чувством юмора, всегда, когда речь заходила о фашизме, определял его как «ранний, несистематизированный, бонвиванский вариант коммунизма», а самого Гитлера как «жалкого подражателя и опереточного героя». Нужно сказать, что в этой шутке есть доля истины. Нисколько не преуменьшая вины палача и людоеда Гитлера, мы должны признать: по сравнению с палачом Сталиным, он просто карлик. Да и это слово недостаточно сильно как образное сравнение. Палач Сталин мог бы носить своего коллегу Гитлера в кармане.

Упомяну лишь две цифры, красноречивее всяких доводов и рассуждений говорящие о принципиальном различии в возможностях двух видов тоталитаризма. До начала второй мировой войны — 1 сентября 1939 г. — Гитлер уничтожил менее 10 тысяч человек. Как читатель уже догадывается, сюда входят жертвы «ночи длинных ножей» (30 июня 1934 г.), когда были перебиты оппозиционно настроенные руководители СА и вся уцелевшая либеральная оппозиция; жертвы «хрустальной ночи» (ноябрь 1938 г.), еврейских погромов, о которых так много написано... К 1 сентября 1939 г. Сталин уничтожил не менее 10 миллионов. Некоторые авторы утверждают: более правильная цифра — 15 миллионов, на не станем спорить, в данном случае это не суть важно. Важно, что речь идет о различии, которые выражается не в процентах (один уничтожил на столько-то процентов больше другого), а в математических порядках, т.е. речь идет о величинах, используемых в космологии, астрономии, современной физике...

Еще один факт — жертвы войны. Германия, которая воевала в нескольких десятках стран Европы и Африки и была полностью разгромлена объединенными силами союзников, потеряла 7,8 миллиона, в это число, естественно, входят и погибшие в тылу. Советский Союз, вступивший в войну почти на два года позже, потерял 30 миллионов. Чтобы скрыть свою непригодность, свой провал как полководца, Сталин признавал: погибло 7 миллионов. Хрущев назвал 20 миллионов, сегодня советские публицисты говорят о 30 миллионах. По мнению некоторых историков, это число достигает 40 миллионов.

И хотя в данном случае разница не измеряется в математических порядках, однако потерять в четыре-пять раз больше, чем агрессор, воюя при этом в меньшем количестве стран, — такое само по себе свидетельствует о большом палаческом размахе законченного и более совершенного сталинского тоталитарного режима.

Но, наверное, самый красноречивый факт в этом плане — отсутствие каких бы то ни было попыток свержения путем военного переворота советского руководства, в 1941-1942 годах поставившего страну перед катастрофой. История XX века не знает другого такого страшного предательства по отношению к собственному народу и стране, какое совершили Сталин и его Политбюро. Уничтожение командного состава армии, исключительно плохое военно-техническое снабжение, демонтаж оборонительных сооружений вдоль западной границы, преступное пренебрежение многочисленными предупреждениями разведывательных служб о готовящемся нападении на Советский Союз, скопление огромного количества немецких дивизий в непосредственной близости от советской границы, молниеносное вторжение немцев, пленение к концу 1941 года почти четырех с половиной миллионов советских солдат все это поставило Советский Союз в 1941-1942 годах на грань полного военного провала, и тогда Сталин был вынужден искать способы через каналы Берии заключить с Гитлером мир. Посредником в этом стал царь Борис[1].

То обстоятельство, что даже в таких катастрофических для страны условиях советские генералы не сделали ни одной попытки свергнуть команду Сталина, говорит лишь о глубочайшем политическом и экономическом коллапсе, в котором находится общественное сознание при сформировавшемся тоталитарном режиме, каким и был тогда советский режим.

В аналогичных обстоятельствах немецкие генералы попытались, хоть и безуспешно, совершить 20 июля 1944 г. переворот и свергнуть Гитлера и его режим. В Италии за год до того (25 июля 1943 г.) военным во главе с маршалом Бадольо удалось арестовать Муссолини и отстранить фашистскую партию от власти. И в том и в другом случае это стало возможно потому, что немецкие и итальянские генералы — выходцы из имущих классов — имели в гражданском обществе почву под ногами, причем в самой важной сфере — экономической. Они владели собственностью. На практике это означало: если даже заговорщика постигнет неудача, если с ним случится самое худшее, его семья не умрет с голоду, не погибнет, род его не исчезнет с лица земли.

В связи с обсуждаемой проблемой очень интересно напомнить об идейной эволюции Муссолини на последнем этапе его жизни, после того как он был освобожден из плена отрядом Отто Скорцени.

В результате длительных размышлений (у пленника крепости в Альпах было достаточно времени на размышления) он пришел к выводу, что необходимо создать иное фашистское государство, в котором путем национализации превратить всю собственность в государственную. Муссолини понял: только государственная монополия на собственность может создать монолитный и незыблемый тоталитарный режим, способный дать фашистскому вождю и фашистской партии гарантии от всяких неожиданностей со стороны военных. Эти идеи он воплотил в плане создания пресловутой республики Сало, осуществление которого было сорвано благодаря стремительным военным действиям союзников на территории Италии.

Впрочем, первые практические шаги были сделаны. Создание фашистской республики Сало было провозглашено в начале октября 1943 года, естественно, не без ведома генерала СС Карла Вольфа и тогдашнего немецкого посла Рудольфа Ранна. На учредительном съезде в Вероне 1 ноября 1943 года было принято обращение к трудящимся Северной Италии, в котором содержалось обещание организовать народный контроль на промышленных предприятиях и частично национализировать землю...

Но вернемся к основной теме. Когда мы говорим о своеобразной стадии фашизма при демонтаже нашего коммунистического тоталитарного режима как о реальном шаге к демократии, это не следует понимать буквально, в том смысле, что мы стремимся к фашизму как к некоему идеалу, что мы принимаем идеологию фашизма и т.п. Ничего подобного. Мы пройдем через эту стадию в силу необходимости и неизбежности, вынужденно, и потому, чем быстрее мы минуем ее, тем лучше. Но мы обращаем особое внимание на этот факт только потому, что он представляет собой ключ к пониманию внутренних напряжений нашей тоталитарной системы в эпоху перестройки — напряжений, возникающих при демонтаже тех или иных элементов базиса или надстройки. Именно их демонтаж делает совершенный тоталитарный режим несовершенным и потому — нестабильным. Эта обстоятельство, в свою очередь, становится причиной репрессий как уравновешивающего средства, с помощью которого восстанавливается устойчивость системы. Ясно, что при перестройке в отдельных странах может демонтироваться в первую очередь базис, как в Китае, или надстройка, как в Советском Союзе.

Однако в том и в другом случае тоталитарная система вступает в фазу нестабильности, так сказать, структурной недостаточности, и, чтобы сохраниться, система не может компенсировать ее не чем иным, кроме как неприкрытым насилием, репрессиями, террором.

Последние события в Китае тому подтверждение. Экономическая реформа, проводимая китайским руководством на протяжении последних десяти лет (роспуск коммун, раздача земли крестьянам в аренду на десять, пятнадцать, двадцать, тридцать, пятьдесят лет, создание более свободного рынка, «особые экономические зоны»), так или иначе должна была привести к противоречиям между властью и интеллигенцией. Экономическая реформа создала условия, при которых отдельные группы населения разбогатели, стали более самостоятельными и независимыми от государства. В соответствии со своим новым социальным статусом и самосознанием они захотели большей свободы и в политическом отношении, чего при коммунистическом режиме добиться невозможно, не посягнув на однопартийную систему. Они и посягнули. Интеллигенция и молодежь, всегда наиболее чувствительные в вопросах свободы и демократии, первыми выступили против монополии Коммунистической партии, потребовав ее ликвидации.

Таким образом, еще до возврата к частной собственности в той или иной сфере хозяйственной жизни, еще до сползания к типичному для фашизма соотношению базиса и надстройки (частная собственность — экономическая основа общества, абсолютная государственно-партийная монополия — в политической надстройке) начинают проявляться характерные для фашизма феномены. Разумеется, вполне возможно, что не всегда обязательна специфическая фашистская фаза. Эффект нестабильности может наступить и при демонтаже в обратном порядке. В Советском Союзе, например, экономическая база еще не затронута, полностью сохраняется абсолютная монополия государства на национальную собственность, а процессы демонтажа в надстройке зашли так далеко, что политический плюрализм стал фактом: свидетельства тому — практические шаги к отделению партии от государства; неформальные группы, движения, национальные фронты, оспаривающие у Коммунистической партии монополию на власть; забастовки и национальные движения, цель которых — государственное самоопределение; крепнущая гласность. Все это постоянно обнажает дефекты и пороки тоталитарной системы. В известном смысле возникает как бы фашизм наоборот (монополизм в базисе, плюрализм в надстройке!), что, разумеется, также дестабилизирует систему в целом.

Если в Болгарии перестройка пойдет так, как замышляет номенклатура (начнется в экономике и только затем — в политической сфере), получится китайский вариант демонтажа, и фашизация будет выражена совершенно ясно. Впрочем, поскольку экономические реформы кое в чем уже осуществляются и определенные группы населения начинают чувствовать себя самостоятельнее и увереннее, напряжение между базисом и надстройкой в той или иной степени уже начинает ощущаться. Речь идет не столько о субъективной стороне этого процесса, сколько о некоторых его объективных проявлениях.

Все эти рассуждения о своеобразной фашистской стадии на пути к полному демонтажу нашей коммунистической модели тоталитарного режима, который, повторяем, представляет собой совершенную форму тоталитаризма, не ставят под сомнение общую последовательность распада: тоталитарная система — военная диктатура (или перестройка) — многопартийная демократия. Общая формула относится к двум типам тоталитаризма, практически ко всем тоталитарным режимам. Стоит добавить, что более совершенный из них — коммунистический, прежде чем достигнет второго звена, зачастую скатывается до уровня менее совершенного — фашистского. Этот момент деградации иногда может быть достаточно ясно выражен как отдельный подэтап эрозии первого звена, а иной раз проявляется настолько слабо, что может быть вообще не замечен.

Как видим, новейшая актуализация темы фашизма идет оттуда, откуда ее меньше всего ожидали — от перестройки, и это опять-таки показывает тесную связь между двумя основными разновидностями тоталитаризма. Прежде эту связь или отрицали, или видели ее только в историческом, историко-генетическом плане (например, как коммунизм породил или стимулировал возникновение фашизма, или как фашизм затем обогатил политический арсенал коммунизма и т.п.), сегодня эта связь рассматривается в актуальном политическом смысле.

Это обстоятельство снова и снова возвращает нас к основным методологическим проблемам исследования фашизма.

Последние данные подтверждают, что фашизм нельзя понять в его основе, если не рассматривать его как тоталитарный режим, как разновидность тоталитарной системы. Без модели тоталитаризма не увидеть места феномена «фашизм» в масштабах XX века, не раскрыть его связь с другой версией тоталитаризма — коммунистической, не постичь общее и различия между ними. Априорное и преднамеренное, продиктованное чисто идеологическими соображениями отрицание этой связи, а также выпячивание мнимой противоположности между ними, которую к тому же представляют как самое существенное и основное, — это никакая не наука. Такой прием сводится к компрометированию пока еще нескомпрометированной или мало скомпрометированной формы тоталитаризма посредством другой, абсолютно скомпрометировавшей себя и осужденной в Нюрнберге. Но сегодня этот прием вряд ли имеет какой-либо смысл...

Из уже сказанного должно быть ясно, что для нас, болгар, особенно для болгарской интеллигенции, все эти проблемы, которые заостряет сегодня советская перестройка, не новы. Мы обсуждаем их фактически со второй половины 60-х годов, причем не на уровне политической эмпирии, в рамках которой все еще удерживается советская периодика, а на значительно более высоком теоретическом уровне — с осмыслением закономерностей, позволяющих высказывать прогнозы будущего тоталитарных режимов...

Разумеется, в недавние времена это можно было делать открыто только в отношении одной разновидности тоталитаризма — фашистской, другая оставалась табу. Да и публике был в гораздо большей степени известен обличающий фашизм материал, а насчет коммунизма она все еще питала много иллюзий.

Вспоминаю, когда в апреле 1974 года в Португалии вспыхнула революция младших офицеров и на два года была установлена военная диктатура, а на смену ей пришла парламентская демократия на основе многопартийной системы, многие мои друзья и знакомые, читавшие «Фашизм» в рукописи, говорили, что формула распада тоталитарных режимов срабатывает хорошо или даже «безотказно».

Во второй раз нечто подобное случилось в 1981 году, когда в Польше было объявлено военное положение. Разумеется, тогда никто из друзей не звонил мне по телефону, так как речь шла о братской стране, и такие разговоры были совсем не безопасны.

Когда книга «Фашизм» увидела свет, власти не случайно реагировали такими широкими репрессиями против тех, кто был связан с ее изданием. По реакции публики, по возбуждению и энтузиазму части интеллигенции они ощущали: на открытое обсуждение выносятся самые острые проблемы нашего времени, среди которых и вопрос о судьбе нашего «строя».

Как ни неприятно им было саморазоблачение при преследовании антифашистской книги, они были вынуждены делать это, так как не могли противопоставить ей ни одной идеи.

Были уволены трое из причастных к изданию книги: редактор, поэт Кирилл Гончев, ведущий редактор библиотечки «Мавр» (в которой вышла книга) Виолетта Панова и заведующий редакцией общественно-политической литературы издательства Стефан Ланджев.

Внешний редактор профессор Иван Славов получил взыскание по партийной линии. Обсуждался вопрос и о его административном наказании, но партийная организация философского факультета воспрепятствовала этому. Партийные наказания получили оба рецензента: профессора Кирилл Васильев и Николай Генчев. Более того, на Генчева надавили «сверху» и вынудили подать в отставку с поста декана исторического факультета, его исторические циклы исключили из программ телевидения на 3—4 года. За положительную рецензию, напечатанную в пловдивской газете «Отечествен глас», доцент Асен Карталов был наказан «строгим выговором с последним предупреждением» и выведен из состава лекторской группы окружного комитета БКП. Журналист из той же газеты Славейко Мандев был снят с поста заведующего редакцией и так тяжело это переживал, что вскоре скончался.

Насколько мне известно, одной из главных причин снятия с работы тогдашнего секретаря ЦК комсомола по идеологическим вопросам Белче Иванова стало то, что «Фашизм» был допущен к печати, правда, впоследствии выяснилось, что он не знал об этом, так как находился в то время в отпуске. Я слышал не раз, что выход «Фашизма» в свет использовали против Александра Лилова его недруги из Политбюро, но так ли это, с уверенностью сказать не могу. Во всяком случае, один из его помощников заявил, что «Фашизм» — это нож в спину товарища Лилова».

Естественно, должны были наказать и меня, но так как к тому времени я уже давно был исключен из партии, на мою долю оставалось только «административное воздействие». Меня освободили от должности заведующего секцией, вывели из ученого совета Института культуры. И, дабы избежать скандала, сделали это иезуитским способом: объявили о реорганизации института, в результате которой моя секция «Культура и жизнь» оказалась упраздненной. В списке членов вновь созданного ученого совета не оказалось только одной фамилии — моей.

Я мог бы протестовать, но не стал. Было неудобно защищать себя, когда из-за меня пострадали другие, причем в гораздо большей степени. К сожалению, я ничем не мог помочь им.

Расчет властей на то, что репрессивными мерами удастся запугать культурную общественность, заставить ее публично не комментировать «Фашизм», помешать обладателям книги знакомить с ней друзей и знакомых, не оправдался. Общественный интерес уже стал настолько большим, что репрессии только подлили масла в огонь. Люди, вряд ли когда-либо раньше читавшие политическую литературу, бросились искать «Фашизм».

Тогда власти решили действовать обходным путем, более гибко. Молниеносно было организовано издание двух исследований: первое — «Фашизм: теория и практика» французского автора Бурдерона, второе — «Мифы и действительность» Д. Мельникова и Л. Черной из СССР. Обе книги были документальными. Но...

ЦК организовал разгромную рецензию на мою книгу. Рожденная в муках, она вышла наконец в 12-м номере журнала «Философска мисъл» за 1982 год. Называлась она «За научный, марксистско-ленинский анализ фашизма» и была подписана Митрю Янковым. Основным обвинением было, что в книге нет классово-партийного анализа фашизма, и потому она написана, дескать, не с марксистско-ленинских позиций. Кроме того, в рецензии содержалось абсурдное обвинение в том, что автор — плагиатор и списал все с книги Карла Поппера «Открытое общество». Я был вынужден ответить на грубую и наивную клевету открытым письмом в редакцию. Я настаивал, чтобы либо были предъявлены доказательства плагиата, как это принято во всем мире, либо мне были принесены публичные извинения, в противном случае я оставлял за собой право обратиться в суд. Я действительно был намерен судиться с членами редколлегии журнала, но более мудрые мои друзья убедили меня не заниматься бесполезным делом. Группа активных борцов против фашизма, среди которых такие известные, как Борис Делчев, Брайко Кофарджиев, Борис Спасов, Дачо Маринов, Дучо Мундров, Искри Панова, Невена Мечкова, Радой Ралин, а также более молодые коллеги — Ана Серафимова, Евгения Иванова, Илия Иванов, — написали протесты главному редактору «Философска мисъл», выразив возмущение тем, что в журнале предоставляется место ругательным статьям в духе 50-х годов, а обруганный лишается возможности ответить...

Такие протесты, очевидно, стали неожиданностью для властей, так как в ответ был предпринят крайне непопулярный шаг: авторов писем начали вызывать на «товарищеский» разговор в разные инстанции, где их пытались убедить отказаться от защиты «Фашизма». Никто, разумеется, не отказался. Во время этих «товарищеских» разговоров каждая сторона старалась убедить другую изменить свое мнение. Радой Ралин, которого пригласили на разговор с руководством Философского института в присутствии академика Саввы Гановского, профессоров Ивана Калайкова, Тодора Стойчева и других, заявил собравшимся, что «Фашизм» должен быть введен в качестве учебника в курс партийного строительства, изучаемого в Высшей партийной школе. «Комиссия», решив, что это очередная политическая шутка Радоя, долго смеялась, но когда поняла, что он говорит вполне серьезно, была обескуражена, и беседа перешла уже на другие темы...

Все это не только удерживало книгу в центре общественного внимания, но и постоянно увеличивало интерес к ней. Из факта литературного книга превратилась в политическое событие. Возникло спонтанное движение в защиту пострадавших редакторов и рецензентов. Ко мне шли и шли люди, они выражали мне свою поддержку и солидарность. Доносились, разумеется, и угрозы расправиться со мной, выселить меня из Софии, отправить в ссылку и даже ликвидировать!

Интерес к книге был так велик, что она стала обрастать неким политическим фольклором. Комические ситуации, слухи и легенды, связанные с ней, служили основой для новых политических анекдотов. Позволю себе рассказать некоторые.

После того как в интеллигентских компаниях разговоры о книге стали приобретать престижный характер, одна молодая дама решила раздобыть экземпляр. Пришла в магазин и спрашивает:

— Есть у вас «Коммунизм» Желю Желева?

Продавщица посмотрела на нее в недоумении:

— Вы хотите сказать «Фашизм» Желю Желева?

— Ну да, ну да...

Друзья профессора Ивана Славова, встретившись с ним на улице после того, как он получил партийное взыскание, спрашивают:

— Ну что, Иван, как дела?

— Да вот пополнил ряды пострадавших от «Фашизма».

Высшие партийные функционеры угрожали профессору Николаю Генчеву исключением из партии за положительную рецензию, которую он написал на мою книгу. Он ответил им: «Как только вы исключите меня из партии, сразу же подам документы, чтобы меня признали «активным борцом против фашизма»[2].

Директора издательства «Народна младеж» спрашивают:

— Что нового в вашем издательстве?

— Кроме «Фашизма» — ничего...

Согласно другому анекдоту я послал большую статью о культуре в газету «Народна култура». Представитель редколлегии, обрадованной, что я вновь встал на партийные позиции, решил позвонить мне:

— Мы очень рады вашей статье... Согласны с ней полностью... Печатаем ее без каких бы то ни было изменений... Но почему вы прислали ее без подписи?

— Потому, что она не моя...

— То есть как?

— Она написана Геббельсом...

Был и такой анекдот, в котором сравнивались несравнимые вещи. Что сделали народы Восточной Европы после второй мировой войны? Венгры подняли восстание в 1956 г., чехи устроили «пражскую весну» в 1968 г., поляки в 1980 г. создали «Солидарность», болгары в 1982 г. издали «Фашизм».

Сопоставлять издание книги с народным восстанием или с массовым народным движением, разумеется, нельзя, но этот анекдот показателен, ибо характеризует умонастроения общества, даже если расценивать анекдот как самоиронию.

В той противоречивой и трагикомической ситуации, в какой оказались преследователи книги, очень актуальным стал советский анекдот об «усатом диктаторе».

Пьяный в дым человек кричит ночью на Красной площади, перед Мавзолеем Ленина: «Смерть усатому диктатору! Смерть усатому диктатору!»

Караул делает вид, что не видит его, с нетерпением ждет, когда он уберется. Но тот выкрикивает свой лозунг, да еще и кулаком грозит. В конце концов позвали дежурного офицера. Полковник задержал пьяного и доложил Сталину, что задержан злостный враг, кричавший «Смерть усатому диктатору!». Сталин ответил, что у него заседание и пусть приведут крикуна через три часа.

За эти три часа пьяница протрезвел. И когда Сталин спросил, кого он имел в виду, крича: «Смерть усатому диктатору!», он ответил:

— Гитлера, конечно. Он вероломно напал на нашу страну, разрушил тысячи городов и сёл, уничтожил миллионы советских...

— Достаточно! Правильно, гражданин!

И, повернувшись к офицеру, Сталин спросил: «А вы, товарищ полковник, кого вы имели в виду?!»

Я рассказываю этот остроумный анекдот не только потому, что он был очень популярен тогда, ибо его связывали с ситуацией вокруг моей книги, но прежде всего из-за того, что он очень точно выражает трагикомическое положение, в каком неизбежно оказывались все, кто организовывал и проводил репрессивные меры. С одной стороны, они должны были наказать меня за аналогии с социализмом, которые якобы приведены в книге, а с другой — когда их просили указать, где они нашли такие сравнения, карающим приходилось хитрить: хоть в книге и нет прямых аналогий, она, мол, так написана, что читатель сам делает сравнения. Защитники книги, становясь, в свою очередь, на иезуитские позиции, энергично возражали: только политически развращенное сознание может находить аналогии в документальном тексте... Следовательно, должны быть наказаны те, кто делает вредные сравнения, а именно партаппаратчики. Круг замыкался. Споры вспыхивали с новой силой...

Произошло то, чего власти боялись больше всего, — репрессии не остались в тайне, а интерес к книге возрос непомерно.

Из многочисленных комических случаев я расскажу только два.

Один мой друг из Пазарджика, поэт, которому содержание книги было известно много раньше, чем ее издали, увидев ее в витрине книжного магазина, купил сразу 15 экземпляров. В тот же день он встретил знакомого сельского священника и, чтобы заинтриговать его и заставить купить книгу, сказал, что вышло произведение о фашизме, которое нужно обязательно приобрести. Поп, однако, торопился и не зашел в магазин. Когда приехал в город через неделю, книги уже не было на прилавках. Тогда мой приятель дал ему один экземпляр с условием вернуть через две недели. Прошел месяц, два — поп не давал о себе знать. Тогда мой обеспокоенный приятель сел в автобус и поехал в деревню узнать, что с ним. Застал его в компании председателя сельсовета, партийного секретаря, председателя местной ячейки Земледельческого союза, профсоюзного лидера, а также двух учителей. Сидят — угощаются, что-то оживленно обсуждают. Приятель спросил, почему он так долго не возвращает книгу. Поп ответил: «Мы решили, что она должна остаться у нас, в деревне. Кружок образовали, изучаем. Читаем отдельные главы и обсуждаем. Размышляем и угощаемся...»

— Ну что у вас тут за кружок? — удивился мой приятель. — Партийный секретарь и председатель сельсовета — коммунисты, ты — христианин, председатель ячейки — из земледельческой партии, учителя скорее всего беспартийные... Разве вы можете найти общий язык?

— Ну-у-у! Сын мой, — многозначительно пропел поп, — когда речь идет о фашизме и угощении, тут уж образуется единый фронт. А идеология не имеет значения...

Другой случай произошел в маленьком городке под Пловдивом. Местная профсоюзная организация решила наградить на общегородском собрании своих лучших активистов. Наряду с денежными наградами решили сделать и подарки, в частности книги. Обратились к продавщице книжного магазина, чтобы подобрать общественно-политическую литературу. Сказали: книги должны быть посолидней, потолще. Продавщица все поняла и достала пачку — десять экземпляров «Фашизма». Обрадованные профсоюзные руководители забрали книги, надписали их и в день торжества вручили активистам. Прошло несколько дней и по провинциальному городку, далекому от центров политической жизни, поползли слухи: дескать, роздана идеологически вредная и запрещенная властями книга. Пересудам не было конца. Наконец обо всем узнали соответствующие государственные органы, призванные наблюдать за идеологическим здоровьем трудящихся. По их указанию к каждому награжденному пожаловали в дом верные люди и отобрали «неправильную» книгу.

Однако наряду с комическим случалось и трагическое. В прошлом году мне позвонил из Пазарджика молодой человек и настоял на встрече.

В первый момент я подумал, что это правозащитник, ищущий контактов. Оказалось совсем не так. «Моя судьба очень тесно связана с вашей», — сказал парень. Я выразил удивление: «Ведь мы не знакомы». «Я отсидел четыре года из-за вашей книги о фашизме, — продолжал он. — Читал ее солдатам в роте, и меня судили за это. Военный суд приговорил к 6 годам, по так как я в тюрьме работал, выпустили через четыре. Этой осенью мне снова в армию, дослуживать... Самое обидное, что приговорили меня за распространение... фашистских идей в армии...»

Я был потрясен, не мог поверить своим ушам. Я слышал о чем-то подобном, но был уверен, что это один из многочисленных слухов. Но передо мной этот парень, какие могут быть сомнения! Четыре лучших года жизни молодого думающего человека загублены!..

— А родители ваши живы? — спросил я. — Почему они не хлопотали, почему не били тревогу? Почему не обратились к общественному мнению? Ведь это явное политическое свинство! Как можно было молчать?

Молодой человек ответил, что родители обратились было кое к кому за помощью, но в ответ им приказали молчать, пригрозили, что в противном случае будет еще хуже.

И они действительно испугались за своего сына, смирились с его горькой долей.

В заключение я хотел бы извиниться перед читателем за то, что перегрузил предисловие фактами, обычно это не принято делать. Но, думаю, особая судьба моей книги позволяет не посчитать это за недостаток. Факты ее политической биографии помогают глубже раскрыть смысл и значение ее содержания, они как бы дешифруют, развивают его. Отношение к книге читателей, издателей и репрессивных органов, их действия, а также страдания, выпавшие на долю ее распространителей и издателей, дополняли, дописывали, продолжали ее текст. Они продолжают дописывать его и сегодня.

Автор

София, август 1989 г.

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Вопреки ожиданиям, что с увеличением дистанции между окончанием второй мировой войны и поколениями конца века интерес к теме фашизма будет снижаться, мы стали свидетелями противоположной тенденции. Фашизм как идеология, как политическая система и социальная практика привлекает все возрастающее внимание исследователей. На эту тему написаны горы литературы.

Очевидно, причина такого странного явления не может таиться только в историческом интересе к прошлому. По всему видно, есть социальные и политические причины, коренящиеся в сложных условиях XX века и питающие этот интерес.

1. Еще жива основная масса людей, которые были современниками и участниками роковых событий; война вторглась в судьбу каждого из них, оставила в ней глубокий след. Любое более или менее серьезное исследование фашизма эти люди воспринимают как своеобразное осмысление их жизни, борьбы и страданий.

2. В разных точках на планете периодически возникают военно-полицейские режимы, охотно заимствующие методы и формы политической борьбы из арсенала фашизма (физическое истребление политических противников при Пиночете, геноцид в Кампучии и т.д.). Эти режимы тоже подпитывают интерес к феномену, называемому «фашизм».

3. Сложная международная обстановка, время от времени усиливающееся международное напряжение и опасность конфронтации ядерных государств также напоминают об уроках второй мировой войны, развязанной фашистскими государствами. Мы снова вынуждены возвращаться к осмыслению фашизма.

4. И, наконец, любые попытки интерпретировать культурные ценности, выявлять сложную траекторию развития культуры и цивилизации снова и снова возвращают нас к теме фашизма как потенциальной угрозе их уничтожения, если его предпосылки не будут изжиты окончательно и навсегда.

Вероятно, есть и другие причины. Но какой бы ни была природа незатухающего интереса к этой теме, ясно, что пришла пора создать единую теорию фашизма, которая логически объединила бы исследования разных его аспектов.

Надо признать, что такой стройной теории пока нет, хотя, как мы уже сказали, написаны горы книг и статей, в той или иной степени освещающих почти все стороны фашизма. Создалась в некотором смысле парадоксальная ситуация, ибо все или почти все необходимые предпосылки и условия для возникновения такой теории давно налицо, а сама она не выкристаллизовалась. В настоящее время имеются: а) методология марксизма — исторический материализм, это — самая солидная и плодотворная теоретическая база для изучения истории и общества; б) огромный фактологический и документальный материал; в) глубокие исследования разных аспектов фашизма: экономики, политических структур, идеологии, пропаганды, организации террора и т.п.

Всем современным исследователям ясно: в единой теории фашизма наряду с экономическими и политическими аспектами должны найти свое достойное место психологические, социально-психологические и культурологические стороны этого явления. Но для того, чтобы добиться естественного и органического объединения указанных элементов, избежать эклектики, нужна серьезная теоретическая база. Ее может предложить только исторический материализм. Какие предубеждения ни всколыхнуло бы на первых порах это утверждение, истина в том, что никакое другое направление в современной социологической мысли не способно справиться с большой и сложной задачей построения единой теории фашизма, ибо только исторический материализм позволяет: 1. Органично связать экономическую основу фашизма — финансовый капитал — с его политической надстройкой и прежде всего с его специфической государственной системой. 2. Показать и обратное влияние уже созданной политической надстройки — прежде всего, фашистского государства и его основных институтов — на экономику. Второе очень важно с точки зрения целостного понимания предмета. К сожалению, в историографии, в частности и в марксистской, этот момент освещен очень слабо. Экономическая база, хоть и играет определяющую роль по отношению к надстройке, также может испытывать на себе сильное, а иногда и решающее воздействие последней. С этой точки зрения очень интересны усилия фашистского государства регламентировать экономику, попытки третьего рейха контролировать и планировать развитие промышленности и сельского хозяйства, регулировать отношения собственности в деревне и т.д.; или стремление итальянского фашизма с помощью системы корпораций контролировать и регулировать противоречия между работодателями и наемными рабочими в индустрии.

Именно в этом плане фашизм представляет собой не только средство предотвращения пролетарской революции, но и претензию стать некой ее альтернативой.

1. Актуальность темы

С конца второй мировой войны прошло уже 36 лет. За это время в жизнь вступило два новых поколения. У них нет непосредственных впечатлений о фашизме, их представления составляются по многочисленным книгам и фильмам. Для многих представителей этих поколений фашизм — что-то скорее экзотическое, нежели трагическое. Для них ужас страдания, горечь бесчисленных жертв не так мучительны, как все, связанное с фашизмом, для его современников. Время сделало свое дело.

Это естественно. В один прекрасный день все становится историей. Но новые поколения не обязаны жить историей, представлениями предшественников о страданиях и жертвах. У новых поколений свои задачи, свои цели. Иначе они не отличались бы от предыдущих.

Но именно здесь и кроется большая опасность. Ибо поэтому рождается прекраснодушное отсутствие политической бдительности по отношению к опасностям эпохи, в которой фашизм не только история.

Как потенциальная опасность фашизм существует и сегодня.

Множество событий напоминают об этом почти каждый день. Самое последнее — неудавшаяся попытка профашистскою переворота в Испании, предпринятая национальными гвардейцами, которые ворвались с оружием в здание парламента.

Человек, совершивший покушение на президента США Рональда Рейгана, оказался идейно и организационно связанным с американской национал-социалистской партией, существующей совершенно легально в этой стране.

На легальном положении находятся национал-социалистские и иные неофашистские партии и группировки и в некоторых странах Западной Европы. Сегодня они малочисленны и не имеют серьезного влияния на политическую жизнь, но они не безобидны.

Одни проводят военную подготовку своих членов в полевых условиях, другие осмеливаются организовывать международные встречи и собрания, маршировать по улицам и петь фашистские песни, осквернять памятники антифашистской борьбы, нападать на синагоги или провоцировать выступления против цветного населения. Они устраивают покушения, взрывают бомбы в общественных местах, в результате чего гибнут невинные люди. Кое-где в Западной Европе периодически входят в моду то усики, то прическа «под Гитлера».

Больше всего беспокоит прекраснодушное отношение некоторых западных правительств к подобным неофашистским рецидивам — их расценивают как безобидные всплески прошлого, не представляющие собой реальной опасности. Но вряд ли надо напоминать, что поначалу партия Гитлера была пестрым сборищем людей — никто и подумать не мог, что они дорвутся до власти.

Только таким недальновидным благодушием можно объяснить то, что Гитлер и по сей день остается почетным гражданином 179 западногерманских городов[3], что его многочисленные биографии, издающиеся и свободно распространяемые многотысячными тиражами, составили вместе со всевозможными политическими реликвиями третьего рейха, продающимися по баснословным ценам, целую гитлериаду; что официальные лица и государственные институты высказываются за установление срока давности для преступлений нацизма и т.п.

Снисходительное отношение к самому преступному социально-политическому явлению XX века — фашизму находит и иные подтверждения. 15 декабря 1980 г. западноберлинский окружной суд объявил о своем решении оправдать посмертно Мариуса ван дер Люббе. Приговор, который вынес ему в 1933 году Имперский суд, был признан «явным извращением правосудия». Ван дер Люббе якобы следовало судить только как поджигателя здания. О том, что он был орудием в руках истинных поджигателей, не упоминалось ничего. О главном же подсудимом — Г. Димитрове — говорилось так мало, что по существу это решение явилось извращением исторической действительности.

Димитров представлен как самый обычный подсудимый, оправданный из-за недостатка доказательств. О его титанической борьбе против расползающейся «коричневой чумы», о мощных моральных и политических ударах, которые он нанес национал-социализму в самом начале его господства, о героическом примере Димитрова, а также о его предвидении будущего, подтвердившемся полностью, в решении не говорилось ни слова.

Создавалось впечатление, будто на Лейпцигском процессе 1933-1934 гг. рассматривалось обычное уголовное дело, будто и не было на нем столкновения двух идеологий, двух политических систем.

Еще больше тревожит благодушное отношение к возрождающимся фашистским движениям: в некоторых странах государственная полиция, руководствуясь формально-демократическими соображениями, охраняет их митинги и собрания от... демократической общественности, от антифашистов.

Вряд ли необходимо доказывать, что благодушное и снисходительное отношение к фашистской опасности, ее недооценка делают эту опасность еще более реальной.

Однако, поскольку реальность фашистской угрозы определяется не только психологическими и социально-психологическими факторами, но в гораздо большей степени обусловлена экономическими, политическими и историческими причинами, проблему нужно рассматривать шире.

Мы считаем, что вопрос о возможном возрождении фашизма нужно ставить и рассматривать строго научно, а не эмпирически и пропагандистски.

Прежде всего необходимо разграничивать, насколько фашизм изжит исторически, а насколько — политически. Как и всякое социальное явление, он подвержен обеим формам отрицания.

В первом — историческом — смысле фашизм действительно уже изжит и о его возрождении не может быть и речи. Это означает, что как идея и политическая практика, претендующая на открытие нового пути для человечества, нового порядка в мире, более высокого смысла человеческой жизни, фашизм потерпел крах полностью и безвозвратно.

После разоблачений в конце второй мировой войны, и особенно после Нюрнбергского процесса, сделавшего всеобщим достоянием многочисленные документы о чудовищных преступлениях нацистов, фашизм больше не мог оставаться привлекательным ни для какого народа. Для человечества он — уже «отработанная» идея.

Более того, в политическом мышлении людей XX века фашизм абсолютно одиозное явление, поэтому отдельные режимы, вынужденные втихомолку прибегать к его политическим средствам, всякий раз спешат отгородиться от него, отрешиться от какой бы то ни было связи и отрицать какое бы то ни было сходство с его практикой. Об этом в наши дни косвенно свидетельствует то обстоятельство, что обвинение в фашизме равносильно полной дискредитации в морально-политическом смысле. Все это дает нам основание утверждать: исторически фашизм полностью изжит.

Отсюда, однако, не вытекает, что он изжит и политически, т.е. что в определенных условиях правящая верхушка той или иной страны не прибегнет к заимствованию отдельных элементов фашистской практики, средств из его политического арсенала.

Никто не может дать такой гарантии. Тем более что каждый из нас, следя за политической ситуацией, не раз наблюдал, как легко поддается на профашистское искушение любая военная хунта, пришедшая к власти путем переворота. Режим Пиночета — яркий тому пример.

Политическая живучесть фашизма имеет глубокие корни в экономике, в тех процессах централизации и концентрации капитала и собственности, которые присущи империализму. Здесь идет речь не об анахронических явлениях, а об объективной тенденции, подпитываемой государственным капитализмом. Чем выше централизация и концентрация средств производства в руках монополий и государства, чем внушительнее их экономическая мощь, тем шире возможности уничтожения либеральной демократии, ликвидации гражданских и политических свобод личности и, следовательно, реального установления фашистского тоталитаризма (7—224).

Еще Ленин обращал внимание на это в «Империализме...» и в других своих произведениях: замена свободной конкуренции монополией в экономике (базисе) соответствует замене буржуазной демократии политической реакцией в надстройке[4]. Или, что одно и то же, монополия в экономике неизбежно перерастает в монополию в политике и затем во всех остальных сферах общественной жизни. А известно, что монополия в политике имеет одну единственную форму — диктатуру.

Разумеется, возможность установления фашистского диктата не всегда реализуется в политической жизни, но такая возможность существует как объективная и особенно грозная в периоды социальных потрясений, столь характерных для нашего века. Во всяком случае тенденция к тоталитаризму в современном мире сильна. Даже традиционные буржуазные демократии далеко не так идилличны, как в XIX веке, зачастую в их политической жизни можно наблюдать явления, напоминающие скорее диктатуру, чем демократию. Актуальность темы, выбранной нами, проявляется и в необходимости выяснения структуры, закономерностей, скрытых механизмов и рычагов фашистского государства. Пока не будет ясного понимания этих проблем, останется загадкой, каким образом фашизм, прежде всего германский с его антинаучной, реакционной идеологией, смог повести за собой целые европейские народы, превратив их в орудие для достижения своих преступных целей; какова была та система «варваризации», оглупления, отупления, развращения, деморализации и дегуманизации, что превратила миллионы бюргеров, филистеров и верноподданных граждан в модернизированную Тамерланову орду, способную уничтожить человеческую цивилизацию.

Мы знаем достаточно много о преступлениях нацизма (о кострах из книг, концентрационных лагерях, газовых камерах и т.д.), но очень мало — о той машине, называемой фашизмом, которая совершала все эти преступления.

Мы знаем достаточно много о так называемом «зверином облике фашизма» и почти ничего об «обыкновенном фашизме» (по Михаилу Ромму), будничном фашизме, из которого выросли его зверства.

Вот почему недостаточно сказать, что фашизм — диктатура самых реакционных империалистических кругов (это, разумеется, совершенно верно). Нужно пойти дальше: исследовать детально фашистскую диктатуру как систему и форму государственной власти.

2. Многочисленные определения фашизма

В разные периоды давались разные определения фашизма, причем с разных точек зрения. Каждое из них в той или иной степени раскрывает политическую сущность этого противоречивого и загадочного для культуры XX века явления. Когда после пресловутого «похода на Рим» в 1922 г. итальянские фашисты пришли к власти, многие марксисты стали рассматривать фашизм как своеобразную мелкобуржуазную революцию. В 1923 г. С.М. Вронский в журнале «Коммунистическая революция» говорит о фашизме буквально как о «мелкобуржуазной революции», как о «борьбе средних слоев за самосохранение» (6—25). Так рассматривают его поначалу и итальянские коммунисты, первыми испытавшие на себе удары фашистской диктатуры. По мнению Л. Лонго, фашистское движение в тогдашних дискуссиях итальянских коммунистов и социалистов понималось как «результат бунта мелкой буржуазии, задавленной в схватке между крупным капиталом и рабочим движением» (64—199 и 200).

Подобной точки зрения придерживалась и вся европейская социал-демократия 20—30-х годов.

Разделял ее и А. Грамши. Но с его именем связано и другое определение фашизма — «несанкционированное законом насилие со стороны капиталистического класса» (23—471).

Позже, после 1926 года, когда итальянский фашизм начал выстраивать свою специфическую государственную систему и на горизонте забрезжила победа куда более агрессивного нацистского движения в Германии, на первый план все явственнее стала выступать контрреволюционная природа фашизма. Тогда и родились новые формулировки, которые подчеркивают как самую существенную именно эту его черту. Э. Тельман в 1932 г. охарактеризовал фашизм как «вооруженную контрреволюцию, представленную в виде массового движения, воплощенного в гитлеровских организациях» (115—33). В то же время итальянский историк Деле Пьяне назвал фашизм «превентивной контрреволюцией», а Л. Лонго — «одной из форм превентивной контрреволюции» (64—114).

В начале 40-х годов французский коммунист Ж. Политцер в полемике с нацистским идеологом А. Розенбергом снова назвал фашизм «самой реакционной контрреволюцией», «контрреволюцией XX века» (160—41 и 44).

Желая подчеркнуть противоречивую природу фашизма и, в частности, противоречие между его массовой социальной базой, между массовым народным движением и глубоко реакционной программой, которую он выполняет, Евгений Кокс нарек его «реакционной революцией» (52—136).

Те же соображения привели западногерманского историка Э. Францеля в его книге «Империя коричневых якобинцев» к определению нацизма как «революции справа» (6—159).

Эрих Гесс, также стремясь выразить как можно полнее противоречивую политическую природу фашизма, особенно противоречивость его хозяйственной организации, определил его как «индустриальный феодализм» (127—8), как систему, сочетающую в себе высокое индустриальное развитие капитализма с докапиталистическими формами внеэкономического принуждения.

Герман Раушнинг — бывший гаулейтер области Данциг, еще до войны понявший весь авантюризм национал-социализма и сбежавший за океан, — назвал германский фашизм «революцией нигилизма», «революцией отрицания». В книге «Революция нигилизма», вышедшей в 1938 г., он настойчиво подчеркивает разрушительный характер фашистской «революции»: стремление уничтожить все нравственные, политические, художественные ценности, приобретенные в процессе долгого и трудного развития человеческой цивилизации (160а—26).

Уинстон Черчилль дал своеобразное генетическое определение фашизма, связав его появление с коммунизмом. По его словам, «фашизм был тенью или, скорее, уродливым ребенком коммунизма» (136а—13).

Необходимо подчеркнуть, что эта концепция широко распространена на Западе среди буржуазно-демократической и либеральной интеллигенции. Она разделяется и представителями официальной историографии, для которых стала почти традиционной. Весьма типично выражена она профессором философии и социологии Луиджи Стурце: «В сущности между Россией и Италией есть только одна настоящая разница именно то, что большевизм (или коммунистическая диктатура) является левым фашизмом, тогда как фашизм (или консервативная диктатура) является правым большевизмом. Большевистская Россия создала миф о Ленине, фашистская Италия о Муссолини» (172а—221).

Известно еще немало определений фашизма, которые не отражают его социального и классового содержания. Американский психоисторик Р. Бинион, например, рассматривает распространение фашизма в Германии как «эпилептический припадок немецкого народа», как всеобщую «шизофрению нации» (6—167).

Л. Мемфорд считает, что подлинные корни фашизма нужно искать «в человеческой душе, а не в экономике». Поясняя свою мысль, он пишет: «В чрезмерной гордости, в наслаждении от жестокости и невротической дезинтеграции — в этом, а не в Версальском договоре или некомпетентности Германской республики кроется объяснение фашизма» (155а—118).

Вильгельм Рейх в «Массовой психологии фашизма», не отрицая роли экономического фактора при возникновении фашизма, пытается объяснить его распространение исключительно психологическими причинами: фашизм — проявление иррациональной структуры человека, смоделированного в толпе, «садизм вытекает из ностальгии неудовлетворенного организма» (161—176).

Поскольку фашизм нельзя объяснить патологией фюрера или всеобщим оглуплением нации, мы не будем рассматривать подобного рода чисто психологические определения. Однако мы тут же оговоримся: без вклада социальной психологии, в частности и трудов упомянутых авторов, многое в феномене фашизма нельзя было бы понять до конца.

Следует отметить, что во всех приведенных определениях и характеристиках содержится только часть истины. Они отражают отдельные стороны реального политического явления, названного фашизмом. Ибо фашизм одновременно и «массовое движение», и «революция мелкой буржуазии», и «отчаянная борьба средних слоев за самосохранение», и «революция «справа», и «превентивная контрреволюция», и в каком-то смысле даже «шизофрения нации», «эпилептический припадок» целого народа и т.д.

Но ни одно из этих определений не раскрывает глубинную основу и специфическую сущность фашизма. Последняя нашла сравнительно полное отражение в дефиниции фашизма, данной на VII конгрессе Коминтерна, а именно, что фашизм — это «открытая террористическая диктатура самых шовинистических и самых империалистических элементов финансового капитала» (33—29). Именно финансовый капитал стоит у истоков фашизма, он определяет его программу. Без финансового капитала фашизм не обрел бы своей природы, политической сущности и содержания. Без финансового капитала фашизм вообще не смог бы превратиться в общенациональное движение и захватить государственную власть. Не случайно он возник в эпоху империализма, в условиях глубокого социального кризиса, угрожавшего самому существованию капиталистической системы. История знала и другие массовые движения мелкой буржуазии, которые смогли породить бонапартизм, но не фашизм.

Не имеет значения то обстоятельство, что фашизм начинается как бунт средних слоев, мелкой буржуазии против чудовищного давления социального кризиса, безработицы, инфляции, непомерных налогов и т.п., не имеет значения и то, что многочисленная масса вступает в фашистское движение вовсе не для того, чтобы служить финансовому капиталу, выполнять роль его агента и охранника. Но объективно в исторических условиях империализма существуют две основные силы, способные решать большие проблемы эпохи, финансовый капитал и пролетариат.

Вот почему социальный кризис в принципе может быть разрешен или пролетарской революцией, или фашистской диктатурой. Финансовый капитал выбрал диктатуру.

Несмотря на свою многочисленность, мелкая буржуазия не способна решить проблемы социального кризиса. Она не обладает ни финансовой мощью крупного капитала, монополий и трестов, ни отчаянной решимостью и революционной энергией пролетариата.

По той же причине любое массовое движение, рождающееся в ее недрах, любой ее бунт или революция со временем неминуемо переходят под идейное руководство одной из основных упомянутых сил.

Интересно проследить, как применительно к фашизму социальное познание продвигается от явления к сущности. Поначалу бросается в глаза социальный состав фашистского движения: его главная составляющая — мелкая буржуазия. Пока само явление развито не полностью, возникает определение фашизма как революции мелкой буржуазии.

Позже, когда фашистское движение начинает наносить удары по левым пролетарским партиям и организациям (коммунистическим, социалистическим, социал-демократическим партиям, независимым профсоюзам, собраниям, забастовкам, демонстрациям рабочих), раскрывается его контрреволюционное содержание. Фашистское движение проявляет сущность в своих действиях. Тогда и возникают новые определения фашизма: «революция справа», «реакционная революция», «вооруженная контрреволюция», «превентивная контрреволюция».

Лишь позже, когда фашистское движение овладевает государственной машиной и устанавливает свое единовластие путем насильственного уничтожения всех других политических партий и организаций (левых и правых), когда ликвидируется институт либеральной демократии, подавляются гражданские и политические свободы личности, закономерно возникает вопрос: кому служит фашистская диктатура? Поскольку мелкая буржуазия сама по себе, в силу своей социальной природы и социальных интересов, не способна породить такую реакционную энергию и быть носителем такой насыщенной контрреволюции, подобный вопрос является абсолютно резонным.

Вот здесь и проявляется финансовый капитал. В кризисной ситуации он действительно нуждается в подобной форме государственной власти, при этом сам намеренно оставаясь в тени, прячась за фасадом фашистской системы.

На этом этапе познания социальной природы фашизма и рождается коминтерновское определение его как власти самых реакционных, самых шовинистических и самых агрессивных элементов империалистической буржуазии.

Определение фашизма, данное в докладе Г. Димитрова на VII конгрессе Коминтерна в 1935 г., и по сей день остается самым глубоким проникновением в социально-классовую природу рассматриваемого явления. Поэтому и сегодня, когда марксистские исследователи занимаются выяснением тех или иных подробностей истории, социологии, социальной психологии фашизма или частных проблем его практики, а именно пропаганды, системы террора, концентрационных лагерей и т.д., они неизменно ссылаются на это димитровское определение, используя его в качестве отправного пункта научного анализа.

Однако было бы ошибочно считать, что коминтерновское определение охватывает и исчерпывает все существенные черты фашизма. В нем не отражена специфическая политическая система фашизма (своеобразная форма диктатуры), без понимания которой не объяснить демонической силы фашистских государств, развязавших самую кровопролитную мировую войну, достигших чудовищных, не имеющих прецедента в истории масштабов в терроре и преступлениях про тив человечества.

Несомненно, что фашизм — прежде всего власть, диктатура финансового капитала, и это самое существенное в его социально-классовой характеристике. Но верно также, что в любой современной высокоразвитой капиталистической стране государственная власть есть власть финансового капитала, ограничивающего демократию, гражданские и политические свободы и т.д. Но кто же на основании этого позволит утверждать, будто в этих странах — фашизм или что форма государственной власти в них — фашистская диктатура?!

Именно это доказывает, что определение фашизма как власти, как диктатуры финансового капитала, хоть и выявляет самое существенное в этом понятии, все же не исчерпывает его содержания. Это определение необходимо дополнить понятием специфической политической системы, своеобразной формы диктатуры, в которой выкристаллизовывается власть финансового капитала в уникальных условиях всеобщего социального кризиса, разразившегося между двумя мировыми войнами. Для объяснения явления существенны не только классовое содержание, но и форма, которую оно принимает. Они в своем органическом единстве и выражают специфическую сущность фашизма.

Г. Димитров еще на процессе в Лейпциге уделил особое внимание политической структуре нацистского государства, его тоталитарному характеру. П. Тольятти в своих «Лекциях о фашизме», подробно анализируя архитектонику фашистской системы в Италии, увидел ее специфическую сущность именно в тоталитаризме. На эту особенность фашистской диктатуры в той или иной степени обращают внимание и Э. Тельман, Л. Лонго, В. Пик и другие. Именно тоталитаризмом они пытаются объяснить различные стороны политической жизни фашистских государств, которые вне целостного контекста системы выглядели бы странно и непонятно.

Вот почему, забегая вперед, мы позволим себе сказать, что тоталитаризм — та существенная черта фашистской диктатуры и фашистского государства, полно и всеохватывающе выражающая их политическую природу, которая обязательно должна присутствовать в характеристике фашизма. Тогда определение Коминтерна представило бы фашизм как тоталитарную диктатуру финансового капитала, его самой реакционной и агрессивной части. Именно как тоталитарную не военную, не авторитетную, а тоталитарную диктатуру. Что представляет собой тоталитарная диктатура и тоталитарное фашистское государство — это тема следующего раздела.

3. Понятие тоталитарного государства

О тоталитарном государстве впервые заговорили сами создатели фашизма. Перечисляя три главных условия существования корпоративной системы, Муссолини ставил наличие тоталитарного государства на второе место после однопартийной системы. Он характеризует тоталитарное государство как «государство, поглощающее... всю энергию, все интересы и все надежды народа» (10—37).

Пауль Ритгербуш. один из теоретиков национал-социализма, решительно выступая против «плюралистического многопартийного государства» западной демократии, дает следующую формулировку: «... тоталитарным государством является такое государство, с помощью которого одна партия или одна идеология поднялись до степени тотальности и предъявили претензии на исключительность в политическом строительстве национальной жизни...

Тоталитарное государство является принципиальным нарушением представлений о релятивизме, согласно которым всякая партия содержит одну только относительную истину» (101—61 и 62).

О тоталитарных государствах неоднократно говорил и немецкий посол в Лондоне фон Дирксен. С этим термином он отождествляет фашистскую Италию и национал-социалистскую Германию (39—110, 115, 308, 420).

И, наконец, А. Шпеер, министр вооружений в правительстве Гитлера, в своих показаниях на Нюрнбергском процессе подчеркивал, что тоталитарное государство стало важнейшей причиной катастрофы, постигшей немецкий народ. «Огромная опасность, заключающаяся в тоталитарной системе, стала, однако, совсем очевидной лишь в момент, когда мы приближались к концу... Разрешите мне сформулировать это следующим образом: к концу существования этой системы стало совершенно очевидным, какую огромную опасность таят в себе подобные системы, даже если отбросим в сторону «фюрерство». Таким образом, сочетание Гитлера с этой системой привело к ужасающей катастрофе в мире» (99—48).

На Нюрнбергском процессе английский обвинитель Шоукросс назвал кабинет Гитлера «тоталитарным правительством», ибо оно «не терпит никакой оппозиции» и уничтожает гражданские и политические свободы (90—59, 60). Эйбл Плэн характеризует Испанскую Фалангу, которая строит государство по своему образу и подобию, как «военнолюбивую» и «тоталитарную» (93—261). Курт Рис описывает «тоталитарную форму, управления» как форму, «при которой свобода печати и парламента будет уничтожена...» (102—202). Л. Манхэтн, ссылаясь на доклад посла Муссолини в Мадриде от 25 марта 1939 г., также говорит об «общеевропейском фашистском блоке тоталитарных стран» (71—329).

Термин «тоталитарное государство» употребляют и авторы-марксисты, характеризуя фашистскую систему, особенно в последние годы. Впрочем, еще на Лейпцигском процессе Георгий Димитров в «Десяти вопросах к чиновникам уголовной полиции» употребляет это выражение, вкладывая в него вполне ясный смысл. Так как текст составлен в форме вопросов, их нельзя обрывать, не исказив мысль автора, приведем здесь целиком десятый вопрос. «10. Верно ли, что как раз в это напряженное время пожар в рейхстаге послужил сигналом для начала истребительного похода против рабочего движения и средством для преодоления трудностей внутри «национальной коалиции», для осуществления национал-социалистского единовластия и организации так называемого «тоталитарного государства», т. е. для насильственного расформирования всех других партий и организаций и «унификации» хозяйственных, государственных, культурных, военных, спортивных, молодежных, церковных и других учреждений, печати, пропаганды и т. д.?» (58—202).

В «Заметках к приговору» от 23 декабря 1933 г., которые представляют собой конспекты непроизнесенной на суде речи, Г. Димитров снова возвращается к этому вопросу и отмечает: «Для осуществления «тоталитарного государства», национал-социалистского единовластия!» (34—186).

Итак, по мнению Г. Димитрова, тоталитарным является такое государство, которое стремится, во-первых, к насильственному расформированию всех других партий и организаций и, во-вторых, к унификации хозяйственных, государственных, культурных, военных. спортивных, молодежных, церковных и других учреждений, печати, пропаганды и т.д., короче говоря, к унификации общественной жизни.

П. Тольятти в своих знаменитых «Лекциях о фашизме», прочитанных весной 1935 г. в Ленинской школе в Москве итальянским функционерам компартии — борцам против режима Муссолини, также рассматривает итальянский фашизм как «тоталитарный режим», как «тоталитарное государство». Он даже делит его на периоды в зависимости от наличия тоталитарных элементов в нем: «... первый период — фашизм до «похода на Рим», до конца 1922 г.; второй период с 1922 по 1925 г., его можно охарактеризовать как период попытки создания фашистского режима нетоталитарного типа; наконец, третий период охватывает 1925—1930 годы, это период создания тоталитаризма и вступления в величайший экономический кризис» (116—33).

Еще в начале своего курса лекций Тольятти объясняет. что «итальянский фашизм не был тоталитарным от рождения, он стал таковым, стал, начиная с того момента, когда решающие силы буржуазии достигли максимального уровня экономического, а значит, и политического объединения... Тоталитаризм есть следствие господства финансового капитала» (116—44 и 45).

Даже по заголовкам, а тем более из содержания отдельных лекций, видно, что в понятия «тоталитарная система», «тоталитарный режим», «тоталитарная диктатура» Тольятти вкладывает следующий смысл:

а) установление «единовластия», или однопартийной системы фашизма, путем уничтожения всех прочих политических партий и массовых организаций левых и правых, без исключения; б) захват государства фашистской партией, превращение государственной машины в ее орудие; в) построение всеохватывающей системы официозных массовых организаций, с помощью которых фашистская партия обеспечивает себе контроль над гражданским обществом (профсоюзные, молодежные организации, организация «Дополаворо» и т.д.); г) создание системы корпораций как экономической основы фашистского государства и будущего «фашистского строя» (по выражению Муссолини).

Л. Лонго в книге «Между реакцией и революцией» определяет фашистскую диктатуру в Италии как «безраздельную, тоталитарную власть фашизма» (64—271). Лонго не ставит перед собой цель подвергнуть специальному анализу понятие «тоталитаризм», но насколько можно судить по контексту, вкладывает в него приблизительно то же содержание, что и Тольятти.

Советский автор С.М. Слободской в своем глубоком документальном исследовании «Итальянский фашизм и его крах» также рассматривает режим Муссолини как тоталитарный. Пятая глава этой монографии называется «Установление тоталитарного режима». По мнению автора, итальянский фашизм вступил в «тоталитарную» фазу своего развития и ноябре 1926 г. (110—65), когда были ликвидированы последние остатки буржуазной демократии (политические партии и организации, гражданские и политические свободы) и фашистская партия установила свою абсолютную монополию.

Не останавливаясь на содержании термина «тоталитаризм», Сантьяго Каррильо в своей книге «После Франко куда?» характеризует фашистскую систему в Испании как «тоталитарную власть» и «тоталитарную диктатуру» (76—19).

Такую же характеристику дает и испанский марксист Хосе Гарсиа. В его книге «Испания XX века» встречаются определения фашизма как «централизованной тоталитарной фашистской диктатуры» (20—279), как государства «тоталитарного характера» (20—280), как «тоталитарного строя сверху донизу» (20—282), как «фашистского тоталитарного режима» (20—287) или как «тоталитарного фашистского государства» (20—322).

Так как и в марксистской литературе при использовании соответствующего термина нет специального научного исследования тоталитарного фашистского государства, его структуры и закономерностей, необходимо систематизированное и детальное его изучение. Отталкиваться надо, естественно, не от разбора отдельных высказываний, а от строгого анализа структуры главных фашистских государств (гитлеровской Германии, фашистской Италии, франкистской Испании), от анализа, который выявлял бы общие закономерности, характерные для каждого из этих государств.

Таким образом, понятие «тоталитарное фашистское государство» приобретает смысл «идеального», законченного фашистского государства, в сравнении с которым отдельные фашистские государства — только приближения, модификации, содержащие в немалой степени элементы случайности.

В сущности, цель любого научного исследования — дать «идеальную», чистую модель изучаемых понятий, чтобы потом использовать ее как основу для проникновения в специфическую сущность отдельных явлений.

Создание модели «идеального» фашистского государства имеет и большое практическое значение, поскольку это даст нам возможность в каждом отдельном случае устанавливать, есть ли основания рассматривать данную страну как фашистское государство. Таким образом мы преодолеем тот вульгарно-политический подход, при котором словосочетания «фашистское государство», или «фашистский режим», лишь политическое клеймо, но не результат объективного научного анализа.

Построение модели тоталитарного фашистского государства имеет принципиальное методологическое значение как для повседневной политической жизни, так и для историографии. Невозможно, например, разграничить военную и фашистскую диктатуры без помощи такой модели в качестве критерия. Поэтому часто любой военный режим, пришедший к власти с помощью армии, выдается за фашистскую диктатуру.

В связи с этим уместно напомнить слова П. Тольятти, сказанные в 1935 году: «Термин «фашизм» очень часто употребляется не совсем точно, главным образом как синоним реакции, террора и т.д. Такое определение неполно. Фашизм не означает лишь борьбу против буржуазной демократии, и мы не можем применять это выражение только тогда, когда налицо борьба именно такого рода» (116—11).

Без общей модели классического фашистского государства оказывается невозможным раскрыть «особенности» болгарского фашизма. Прежде чем мы определим национальные особенности данного вида фашизма (болгарского, румынского, венгерского или английского), мы должны предварительно установить, что такое фашизм, каковы основные общие и обязательные черты фашистского государства.

Как видно из сказанного до сих пор, самый надежный способ построения модели идеального фашистского государства это изучение структуры классических фашистских государств, выявление тех общих черт, без которых немыслимо конкретное фашистское государство. Придерживаясь такого сравнительного метода, мы обнаруживаем следующие основные черты тоталитарного государства: а) насильственное установление однопартийной системы, или «единовластия», фашизма путем уничтожения других партий; б) сращение фашистской партии с государством; в) унификация всей общественной жизни; г) авторитарный образ мышления и культ национального вождя; д) концентрационные лагеря.

Разумеется, излишне оговариваться, что данное исследование не претендует на окончательное решение рассматриваемых вопросов. Цель его значительно скромнее: выявить еще один аспект изучения фашизма, представляющийся весьма перспективным и актуальным; внести вклад в создание единой теории фашизма, которая избавила бы нас от бесконечных плутаний в деталях той или иной национальной разновидности фашизма.

Глава первая

СТРУКТУРА ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

I. Установление однопартийной системы

Установление однопартийной системы путем уничтожения других политических партий в Германии - первый шаг национал-социализма к созданию тоталитарного государства. Та же закономерность проявилась при окончательной победе фашизма в Италии в 1925-1926 гг. и в Испании в 1939 г.

В литературе часто сознательно искажается этот основной принцип любого фашистского государства, замалчивается половина истины. Считается, что, придя к власти, фашизм уничтожил пролетарские партии, но покровительствовал буржуазным.

Фактически же он уничтожает все политические партии и массовые организации, как пролетарские, так и буржуазные, устанавливает абсолютную политическую монополию фашистской партии. Это соответствует не только историческим фактам, которые в данном случае являются самым важным аргументом, но и концепции фашистских вождей, изложенной в десятках документов и трудов. Но вот что говорится об этом в статье «Фашизм» в советской энциклопедии: «Государственный аппарат Германии был быстро фашизирован; буржуазно-демократические свободы были ликвидированы. Был установлен режим политического террора. Гитлеровцы зверски подавили рабочее движение, запретили КПГ, с.-д. партию, распустили все другие рабочие организации» (8—556). Дальше сказано, что нацисты «развратили мелкую буржуазию и значительную часть трудящихся расистской идеологией». Но о том, что уже к середине 1933 года были распущены традиционные буржуазные партии — Немецкая народная партия. Баварская народная партия. Католическая партия «Центр», Немецкая национальная партия и другие, а также и все молодежные и спортивные организации, созданные под их эгидой, — об этом ни слова, как не говорится и об установлении однопартийной системы как о первом и важнейшем шаге к построению фашистского государства.

Очевидно, такая манипуляция историческими фактами связана с упрощенным представлением о фашизме как о диктатуре империалистической буржуазии. Фашизм, дескать, не должен уничтожать буржуазные партии, а если, вопреки этой «логике», все же уничтожает их в какой-нибудь стране, то это — случайность, которой можно пренебречь. Но такая «случайность» имела место в классических фашистских государствах (Германия, Италия, Испания), а как тенденция, правда, не полностью реализованная, существовала во всех прочих неофашистских и профашистских государствах. Более того, только те страны смогли построить законченное фашистское государство, где была установлена однопартийная система.

Установление однопартийной системы фашизма не всегда начиналось с уничтожения коммунистической партии и других пролетарских организаций. В Италии, например, первой жертвой фашизма стала Народная партия — партия мелкой и средней буржуазии. «Прежде всего фашизм сталкивается с Народной партией, писал П. Тольятти в 1935 г. — Народная партия оказалась первым врагом, против которого он должен направить свои удары. Министры этой партии заседают в правительстве и открыто встают в оппозицию. Затем он должен сокрушить другие возникшие ранее группы и партии, которые заняли враждебную позицию по отношению к фашизму. Эти группы и партии имели прочную опору среди мелкой и средней буржуазии, особенно пострадавших от первых мероприятий фашизма, направленных на ускорение процесса концентрации, разорение мелких собственников, усиление налогового гнета на мелкое крестьянство и т.д.» (116—43).

В другом месте своих «Лекций о фашизме» П. Тольятти объясняет, почему это так: «Прежде всего фашистская партия набрасывается на те партии, чья массовая база сходна с первоначальной массовой базой фашизма. Так, на Народную партию фашизм обрушивается раньше, чем на Реформистскую, а на Реформистскую раньше, чем на Коммунистическую. Спрашивается, почему? Борьба против Народной и Реформистской партий ведется в тот период более яростно, чем борьба против нас, потому что массовая база этих партий сходна с первоначальной массовой базой фашизма. Она состоит главным образом из мелкой и средней буржуазии, крестьянства, одним словом, из тех самых слоев, которые фашизм и рассчитывал объединить в своих рядах, чтобы стать массовой партией.

Программа разрушения других партий, продолжает Тольятти, — приобретает все более широкое практическое осуществление и в конце концов завершается принятием в 1925—1926 гг. законов, поставивших все прежние политические партии вне закона. Но дело не ограничивается этим. Фашизм развертывает наступление с целью уничтожения организации, являвшейся в довоенный период единственной организацией итальянской буржуазии — масонства» (116—61 и 62).

В Германии все развивалось по-другому. Создание однопартийной системы фашизма началось там с уничтожения Коммунистической партии по вполне понятным причинам. Она — самая боевая, ей легче организовать свою борьбу на военных началах. Но начав с самого опасного врага, фашизм не остановился, пока не ликвидировал и последнюю буржуазную партию.

Об этом свидетельствуют официальные документы.

После уничтожения всех и всяких политических партий и массовых организаций в Германии — этот процесс длился до лета 1933 г. — национал-социалистское правительство издало 14 июля того же года закон, который закрепил полную политическую монополию НСДАП. Закон запрещал восстанавливать распущенные политические партии и создавать новые: «Национал-социалистская рабочая партия является единственной политической партией в Германии. Любое лицо, которое попытается сохранить организационную структуру других политических партий или создать новую политическую партию, будет наказано каторжными работами до трех лет или же приговорено к тюремному заключению от шести месяцев до трех лет, если закон не предусматривает более тяжкого наказания в соответствии с другими правилами» (89—26).

Что касается массовых организаций, то право на существование имели только те, которые созданы нацистской партией, принимают ее программу и устав, работают под ее контролем. Никаких иных организаций быть не может. Вот что говорится в одном партийном документе: «Существовать в Германии могут только те организации, которые верны принципам фюрерства и национал-социалистскому пониманию государства и народа в национал-социалистском смысле этого термина, те, которые входят составной частью в партию, сформированы партией и находятся под ее наблюдением и останутся такими в будущем». Далее подчеркивается: «Все остальные организации, которые хотят быть организованно самостоятельными, должны преследоваться как чуждые элементы, они должны или приспособиться к партии, или исчезнуть из общественной жизни» (84—570).

Не может быть никакого сомнения в монополистских устремлениях НСДАП, в ее твердой решимости установить однопартийную систему.

Из показаний Геринга на Нюрнбергском процессе также ясно видно, что у нацистов с самого начала была определенная цель: создать однопартийную систему, уничтожая все прочие политические партии. Они понимали, что без ликвидации политических партий не смогут устранить оппозицию и установить абсолютную монополию своей партии на жизнь государства и общества, не смогут установить тоталитарную фашистскую систему.

«Джексон. После того как вы пришли к власти, вы, для того чтобы удержать власть, запретили все оппозиционные партии?

Геринг. Мы считали необходимым не допускать в дальнейшем существования оппозиции.

Джексон. Вы также проповедовали теорию о том, что вам следует уничтожать всех лиц, оппозиционно настроенных по отношению к нацистской партии, чтобы они не могли создать оппозиционной партии?

Геринг. Поскольку оппозиция в какой-либо форме серьезно препятствовала нашей работе, само собой разумеется, оппозиционность этих лиц не могла быть терпима» (88—16).

Английский обвинитель Шоукросс в своей речи на Нюрнбергском процессе также обращает внимание на ликвидацию других политических партий как на главное средство искоренения оппозиции и установления контроля над государством. «...Тоталитарное правительство не терпит никакой оппозиции... Цель оправдывает любые средства, а непосредственной целью было, не считаясь ни с чем, достичь полного контроля над германским государством...

Что мешало этому в январе 1933 года? Во-первых, члены других политических партий; во-вторых, демократическая система выборов и общественных собраний, организация рабочих в профессиональные союзы; в-третьих, моральные устои германского народа и церковь, которые воспитали его.

Поэтому нацисты совершенно сознательно начали уничтожать эту оппозицию: первую группу — заключая в тюрьмы и подвергая террору своих противников; вторую — объявив незаконными все элементы терпимости и либерализма, поставив вне закона профессиональные союзы и оппозиционные партии; превратив демократические собрания в фарс и взяв под свой контроль проведение выборов; третью — систематическим третированием и преследованием религии, заменой христианской этики поклонением фюреру, превращенному в кумира, культом крови, введением сурового контроля над образованием и молодежью» (90—59 и 60).

Понятно, что среди мер, предпринятых нацистами и перечисленных Шоукроссом, первая и самая важная — установление однопартийной системы. Это ключевая мера, от которой в дальнейшем зависят все остальные.

Нацистская верхушка имеет ясное представление о значении однопартийной системы в структуре режима. Поэтому на каждое требование ликвидировать однопартийную систему и восстановить традиционную буржуазную демократию с присущей ей многопартийностью она смотрит как на прямое посягательство на основы государственной безопасности. Такие требования карались жестоко и беспощадно, объявлялись антинародными и антигосударственными, ибо террористическая диктатура не может быть прочной, если не имеет в своей основе однопартийную систему.

Когда 19 апреля 1943 г. судили профессора философского факультета Мюнхенского университета Курта Губера по делу антифашистской студенческой группы «Белая роза», одним из самых тяжких обвинений против него было то, что он произносил перед студентами речи в пользу восстановления демократии и многопартийной системы. За это «преступление» профессор был приговорен к смерти.

Фундаментальное значение принципа однопартийности в системе фашизма было оценено по достоинству и участниками заговора 20 июля 1944 года. Несмотря на то, что большинство из них в силу генеральской ограниченности отнюдь не разделяли принципов демократии, все же заговорщики пришли к выводу, что необходимо ликвидировать монополию нацистской партии. В их план входило: разоружение отрядов СС — партийной полиции, роспуск национал-социалистской партии и арест ее аппарата. Операция «Валькирия» формально включала в себя мобилизацию сил резервной армии в случае, если возникнут беспорядки в тылу, в частности среди иностранных рабочих. В действительности же под видом мер против беспорядков в тылу была разработана подробная программа свержения нацистского режима.

То, что нацисты стремятся к установлению однопартийной системы и что это первый и важный шаг на пути к построению тоталитарного государства, подтверждается историческими фактами, хронологию которых мы и проследим.

В первую очередь нацисты уничтожают Коммунистическую партию. Провокационный поджог рейхстага в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года был сигналом ко всеобщему наступлению против ее кадров и организаций. За одну эту ночь арестовано 10 тысяч антифашистов, большинство из которых коммунисты (54—255).

На следующий день после пожара нацистское правительство запрещает все печатные коммунистические органы. В Берлине штурмовые отряды учиняют погром в доме имени Карла Либкнехта и превращают его в штаб-квартиру политической полиции. В тот же день кабинет принимает два чрезвычайных декрета, формально направленных против «государственной измены и изменнических действий». «Статьи 114, 115, 117, 118, 123, 124 и 125 германской конституции отменяются впредь до дальнейших указаний, — говорится во втором декрете. — По этой причине ограничения свободы личности, свободы выражения своего мнения, включая и свободу печати, права на союзы и собрания, нарушение тайны почтовой корреспонденции, телеграмм, телефонных разговоров, проведение обысков и конфискаций, а также ограничения на собственность допускаются независимо от установленных для этого рамок закона» (151—120).

Этот декрет формально не запрещал Коммунистическую партию, но фактически ставил ее вне закона.

3 марта 1933 г. на нелегальной квартире арестован Эрнст Тельман. Схвачены еще два члена ЦК Вальтер Штекер и Эрнст Шнеллер.

Обезглавленная, лишенная органов печати, испытывающая на себе постоянные преследования и репрессии, обескровленная, организационно подорванная Коммунистическая партия перестала играть роль решающей политической силы.

Следующей подверглась ликвидации Социал-демократическая партия Германии. Исторически ее уничтожение весьма поучительно, особенно в плане интересующей нас проблемы — стремления нацистов создать любой ценой однопартийную систему.

Начало было положено также запрещением печатного органа партии. Арестованы тысячи рабочих социал-демократов. После выборов в рейхстаг, состоявшихся 5 марта 1933 г., арестованы девять депутатов — социал-демократов. Этим фашистское правительство недвусмысленно показывает: оно намерено расправиться с социал-демократами так же, как с коммунистами, и только соображения тактического характера заставляют его не слишком спешить. Правое крыло руководства СДПГ (Вельс, Штампфер и др.) продолжает питать иллюзии в отношении нового режима. Оно считало, что, расправившись с коммунистами и левым крылом социал-демократии, Гитлер остановится и нацистский режим начнет действовать в соответствии с конституцией, а социал-демократия сохранит свое положение «легальной оппозиции». В газете «Форвертс» (орган Социал-демократической партии) от 6 марта 1933 года опубликована статья, в которой говорится: «...победа правительственных партий (речь идет о нацистах и «дойчнационалах». — Ж.Ж.) открыла перед ними возможность управлять в строгом соответствии с конституцией. Они лишь должны действовать как законное правительство, откуда естественно вытекает, что мы составим легальную оппозицию... Мы ограничим свою роль рамками деловой критики» (89).

Социал-демократическая печать даже хочет добиться признания заслуг своей партии, помощи, оказанной Гитлеру на его пути к власти. «Вы, — писала газета «Форвертс» 2 февраля 1933 года, обращаясь к Гитлеру, — называете нас ноябрьскими преступниками, но смогли бы вы, человек из рабочего сословия (?!), стать без нас рейхсканцлером? Именно социал-демократия дала рабочим равноправие и уважение. Только благодаря нам вы, Адольф Гитлер, стали рейхсканцлером» (103—97). Вожди нацистского режима использовали эти иллюзии правых социал-демократических вождей для того, чтобы усыпить мировое общественное мнение, потрясенное массовым характером террора. Гитлер предлагает им использовать международные связи, чтобы рассеять «недоразумения», связанные с репрессиями в Германии. Социал-демократические лидеры принимают это предложение и посылают за границу своего представителя с поручением воздействовать на международную социал-демократическую прессу, дабы она прекратила нападки на национал-социалистское правительство. И вот в копенгагенской газете «Политикен» появляется статья социал-демократа Херца, в которой говорится: «Лживые сообщения о национал-социалистском терроре, появляющиеся в иностранных газетах, могут только навредить германской демократии. Я твердо заявляю, как уже это сделал лидер социал-демократической партии Вельс, что мы, германские социал-демократы, считаем лживые сообщения о преступлениях национал-социалистов вредными» (58—270 и 271).

Руководство СДПГ идет еще дальше. Поскольку Бюро Второго Интернационала осудило национал-социалистский террор, немецкий представитель па этом форуме Отто Вельс демонстративно покидает его, а руководство СДПГ официально объявляет, что партия выходит из Второго Интернационала. «Лидеры СДПГ отклонили также предложение всей фракцией организованно покинуть рейхстаг и тем самым осудить действия фашистского правительства. По распоряжению Вельса социал-демократические депутаты, которые не были еще арестованы гитлеровцами, явились 17 мая 1933 г. на заседание рейхстага и голосовали за предложенную нацистами реваншистскую резолюцию по внешней политике» (103—98).

Чтобы приспособиться к режиму и уберечь свою партию от разгрома, руководство социал-демократии начинает исключать из партийных рядов как отдельных членов, так и целые организации, выступающие против террора, за организованную борьбу партии. Среди исключенных из Социал-демократической партии оказалась вся ее берлинская молодежная организация. В апреле 1933 г. проводится конференция, которая избирает новое руководство партии, исключает из ее рядов всех ее лидеров-эмигрантов, продолжавших за границей разоблачать террор нацистского режима. В своем предательском поведении СДПГ докатилась до того, что начала исключать членов партии «неарийского происхождения» и приняла резолюцию, осуждавшую утверждения о национал-социалистском терроре как клеветнические. И это в то время, когда в концентрационные лагеря и тюрьмы брошены десятки тысяч социал-демократов.

Но эти проявления лояльности не смогли спасти СДПГ. 10 мая 1933 г. нацистское правительство издало распоряжение о конфискации всего имущества партии и подчиненных ей организаций. 22 июня 1933 г. Социал-демократическая партия объявлена «враждебной народу и государству» (151—129) и на основании декрета от 28 февраля 1933 г. распущена. Ей запрещено вести пропаганду, проводить собрания, издавать свои газеты и журналы. Позднее министр внутренних дел Фрик специальным распоряжением (от 7 июля 1933 г.) объявил полномочия социал-демократических депутатов недействительными. Этим СДПГ окончательно была ликвидирована как политическая партия. Заключительный аккорд трагедии прозвучал в «Кёльнской газете»: «Социал-демократическая партия не заслуживает иного, чем Коммунистическая, отношения» (84).

И, как обычно случается с наголову разбитой политической партией в условиях свирепствующего политического террора, часть лидеров и членов СДПГ перешла на сторону режима, активно «включилась» в работу на него, чтобы завоевать доверие и смыть свое «позорное» прошлое. Другая часть, оставшаяся верной своему «позорному» прошлому, погибла в концентрационных лагерях и тюрьмах или эмигрировала.

В данном случае важно то, что, несмотря на все унижения, предательство и ренегатство, через которые прошла Социал-демократическая партия, пытаясь дать бесспорные доказательства своей готовности служить новому режиму, полностью приспособиться к нему, безусловно подчиняться всем его требованиям, она все же распущена. Именно это доказывает, что фашизм в принципе стремится к абсолютной политической монополии своей партии, что его цель однопартийная система, а не политическая коалиция.

Это становится еще более очевидным в случае с роспуском профсоюзов и буржуазных партий; их мольбы о пощаде еще более жалки, а унижения еще более страшны.

Очередь профессиональных союзов наступает сразу же после Социал-демократической партии. Но здесь ситуация особая. Речь идет о массовой организации, которая объединяет около 6 миллионов доверяющих ей рабочих и служащих. Вот почему нацисты начинают не с фронтальной атаки, а с гибкого маневра. Они создают сначала «Комитеты действия для защиты немецкого труда» во главе с видным фашистом Робертом Леем. Эта официальная нацистская рабочая организация должна была столкнуть с арены профсоюзы как уже «отжившую систему». В секретном циркуляре Лей советует действовать так, «чтобы вызвать у рабочего или служащего чувство, что эта акция направлена не против него, а против изжившей себя системы» (103—101). Более того, нацисты объявили 1 мая «днем национального труда» и по всей стране организовали рабочие торжества. В аэропорту Темпельхоф Гитлера и Геббельса вместе с профсоюзными лидерами встречали «рабочие делегации» со всей страны. В Берлине проводился парад — рабочие делегации маршировали вместе со штурмовыми отрядами под звуки фашистского гимна.

Комедия разыграна. Мировой общественности продемонстрированы «общность» и «взаимные симпатии» рабочего класса и национал-социалистского государства. Усыплена и бдительность самих профсоюзов. Дальше можно действовать обычными средствами. И впрямь, на следующий день, т.е. 2 мая 1933 г., штурмовые отряды и эсэсовцы конфисковали «помещения правлений Всегерманского объединения профсоюзов и Всеобщего объединения профсоюзов служащих, профсоюзные дома, помещения окружных и местных комитетов этих организаций, банк рабочих, служащих и чиновников, его филиалы и кассы на местах. В тот же день гитлеровцами арестованы и брошены в концентрационные лагеря тысячи профсоюзных функционеров, в том числе все председатели правлений профсоюзов, окружные секретари и руководители филиалов профсоюзного банка. Среди арестованных Лейпарт, Грассман, бывший министр труда Виссель» (103—101 и 102).

Во время ликвидации профсоюзов среди их лидеров разыгрывалась та же трагедия, жертвами которой стали незадолго до этого руководители социал-демократии. Профсоюзные функционеры сохранили иллюзию, что профсоюзы в отличие от коммунистов и социал-демократов смогут включиться как единое целое в систему национал-социалистского государства. 21 марта 1933 г. их вожди Лейпарт и Грассман пишут открытое письмо Гитлеру. Они заявили, что профсоюзы могут быть «полезными правительству своими знаниями и опытом», что они должны быть включены в новое государство. Профсоюзы признали право нацистского государства регулировать конфликты с работодателями, отказались от всяческой политической деятельности и самым категорическим образом отмежевались от СДПГ. 7 апреля 1933 г. Лейпарт выступил с новой декларацией: «Профсоюзы вправе требовать признания со стороны правительства, ибо они, со своей стороны, признали цель, которую преследует национал-социалистское правительство» (103—100).

Незадолго до этого с такой же просьбой, но только к Геббельсу, обратились объединения немецких и христианских профсоюзов и объединение профсоюзов служащих.

Не помогли ни просьбы, ни весьма унизительные обязательства (отказ от какой бы то ни было политической деятельности, предоставление национал-социалистскому правительству роли верховного арбитра при улаживании конфликтов между профсоюзами и работодателями, разрыв с Социал-демократической партией и т.д.). Национал-социалисты уничтожили профсоюзы на следующий же день после первомайского фарса, разыгранного в Берлине. Нацисты стремились к единовластию, они хотели установить полную политическую монополию своей партии. Они в принципе не хотели делить власть с другими партиями и массовыми организациями. А партия, которая стремится к монополии в политической жизни страны, неизбежно должна уничтожить все партии и массовые организации и создать на их месте другие по своему образу и подобию, со своими кадрами и с программой, идентичной своей.

Вот почему нацисты не прекратили своей разрушительной деятельности после уничтожения левых партий и организаций. На повестке дня буржуазные партии, а их в то время в Германии — более тридцати.

Самые значительные среди них: 1. Немецкая национальная партия Гутенберга (так называемые «дойчнационалы»), имеющая подобно нацистам свою военизированную организацию «Стальной шлем». 2. Народная — самая авторитетная в 20-е годы партия монополистического капитала Германии. 3. Католическая партия «Центр», известная под названием «Центр», — второй столп республики (наряду с Социал-демократической) (120—38). Ее лидеры — Клаас, Аденауэр, Брюнинг. 4. Баварская народная партия. 5. Демократическая партия.

В первые месяцы своего правления нацисты расправились с коммунистами, социал-демократами и профсоюзами, а буржуазные партии активно помогали режиму и надеялись сохраниться в «новом государстве» как политические силы. Поэтому в марте 1933 г. они голосовали за закон о предоставлении исключительных полномочий Гитлеру. Очень скоро, однако, эти иллюзии рассеялись как дым. Стало очевидно, что национал-социалистская партия не собирается сохранять какую бы то ни было партию или массовую организацию. Вот почему в начале мая 1933 г. Национальная партия была переименована в «Германский национальный фронт», чем подчеркивался ее отказ от соперничества с Германской национал-социалистской рабочей партией.

Руководитель «Стального шлема» Зельдте демонстративно вступил в национал-социалистскую партию. Военизированные союзы «Бисмаркбунд», «Немецкие национальные боевые отряды» и т.п., стоящие на позициях, близких Национальной партии, были распущены специальным распоряжением Геринга от 21 июня 1933 г. А 22 июня 1933 г. «Стальной шлем» внедрен в национал-социалистскую систему, отныне в него могли вступать только члены национал-социалистской партии. 27 июня 1933 г. «самораспускается» «Германский национальный фронт» — последнее перевоплощение бывшей Национальной партии. 4 июля 1933 г. объявляют о «своем роспуске» Народная партия и Баварская народная партия. На следующий день самоупразднилась Католическая партия «Центр», которая публикует следующую весьма знаменательную декларацию: «Политический подъем поставил германскую политическую жизнь на совершенно новую основу, которая не оставляет места для партийной деятельности. Поэтому германская партия «Центр» самораспускается незамедлительно, выражая свое согласие с канцлером Гитлером» (71—191). Самораспустились и все остальные, менее значительные буржуазные партии (Немецкая прогрессивная, Национально-либеральная, Свободная консервативная и т.д.). Распущены и массовые спортивные, молодежные и детские организации. Здесь, однако, режим использовал особый прием, называемый не совсем удачно «унификацией». Он сводится к следующему: старые организации формально не распускаются, а только включаются в нацистскую систему, отказываясь от своих прежних наименований и задач. Внедренные в тело нацистского режима, они наделяются новыми задачами, новым содержанием и новым наименованием. Молодежная организация «Шарнхорст» превращена в «Гитлерюгенд», молодежные отряды «Юнгштельхельм» включены в СА и СС.

В своем стремлении проникнуть во все клетки общественного организма, поставить все под свой контроль, одним словом, распространить повсюду свою монополию, национал-социалистский режим пытался договориться с католической церковью (или, точнее, вынудил ее пойти на это) о том, чтобы духовные лица в обязательном порядке давали клятву на верность правительству. «Только с санкции правительства могут назначаться епископы и архиепископы, причем главным тут является вопрос, не имеет ли нацистское правительство каких-либо возражений политического характера в отношении предложенных кандидатур» (103—104).

Подобные цели имел национал-социалистский режим и в отношении евангелической (протестантской) церкви. Ему удалось навязать и ей свое политическое руководство и линию.

«В июне 1933 года Геринг в качестве министра-президента Пруссии назначил фашиста Эгера государственным комиссаром евангелической церкви. Тот немедленно распустил избранные верующими представительства и назначил на их место членов инспирированного нацистами в 1932 г. движения «Немецкие христиане». Во главе евангелической церкви был поставлен пастор-фашист Мюллер, занимавший до этого пост главного пастора рейхсвера. 27 января 1934 г. епископы евангелической церкви опубликовали «заявление о верности» фашистскому режиму» (там же).

После уничтожения всех партий и массовых организаций нацистское правительство издаст 14 июля 1933 г. закон, подтверждающий полную политическую монополию Германской национал-социалистской рабочей партии. Таким образом оно ликвидирует многопартийную систему Веймарской республики и устанавливает однопартийный режим. Так заложен краеугольный камень в фундамент тоталитарного фашистского государства.

Такие же шаги предпринимает немного ранее и итальянский фашизм. Партия фашистов приходит к власти в конце 1922 года, когда после небезызвестного похода фашистских отрядов на Рим король предлагает Муссолини сформировать кабинет правительства. Уже тогда фашистская партия декларирует свое твердое намерение установить полную политическую монополию. В ее послании к Муссолини по случаю назначения его главой кабинета говорится: «Сегодня начинается новая жизнь и новая история родины. Фашизм, ставший государством, берет в свои руки правление, чтобы вменить себе и народу дисциплину» (11—28).

Но до конца 1926 года фашистам не удается построить тоталитарное государство. Демократия с характерной для нее многопартийностью, политической оппозицией и гражданскими свободами все еще существует в Италии, хотя и в очень урезанном и искаженном виде.

Только в 1925—1926 годах, когда принимаются «чрезвычайные фашистские законы», фактически ликвидирующие остальные политические партии и устанавливающие полную монополию фашистской партии, только тогда Италия вступает на путь тоталитаризма и начинает превращаться в подлинно фашистское государство.

Именно после принятия «чрезвычайных фашистских законов» Муссолини в одной из своих речей (3 января 1925 г.) провозглашает конец всякой оппозиции и начало фашистского единовластия — «вся власть — фашизму» (13—168).

Позже в «Учении о фашизме» книге, в которой изложены основные принципы фашистской идеологии, Муссолини пишет: «Партия, которая полностью управляет одной нацией,— это новый факт в истории. Здесь невозможны соотношения и сравнения» (80—20).

Однопартийная система характерная черта и для единственного уцелевшего после войны фашистского государства — Испании. Однопартийность сохраняется там до конца 50-х годов, несмотря на наличие парламента, что, между прочим, свойственно и двум другим классическим фашистским государствам. Однопартийный характер франкистской диктатуры был законно установлен декретом о единстве от 19 апреля 1937 года (20—239). Согласно этому декрету, политические течения, поддержавшие в гражданской войне генерала Франко, — Народное действие, Испанское возрождение, Традиционалисты, Фаланга, — объединяются под общим названием Испанская Фаланга. Она и остается единственной политической партией в Испании. Новая фашистская партия ставит своей целью покончить со всеми и всякими политическими партиями.

Фаланга, которая возникла еще при республике, задумана поначалу как Partido Unico. Ее создатели Хосе Антонио Примо де Ривера и его друзья — мечтали о том времени, когда в Испании установится национал-синдикалистское государство, единственной политической партией в системе которого будет Фаланга. Но до гражданской войны Фаланга была мало известна. Она понадобилась Франко, чтобы создать новый тип однопартийной диктатуры. По словам Эйбла Плэна: «Всего за двадцать четыре часа Франко превратил жалкие останки малоизвестной Фаланги, которая никогда, даже в лучшие свои дни, не могла преодолеть свою сектантскую узость взглядов, в огромную организацию с ответвлениями в каждом доме, на каждой улице, в каждом квартале, в каждом селе, в каждом городе, где его войска подавляли республиканское сопротивление» (93—49).

«Она была сформирована заново как новая контрсила, которая держала под контролем политические амбиции его последователей, и еще как партийная машина для фабрикации политического оправдания его режима, как нечто большее, чем тип единоличной диктатуры, характерной для прерванного правления каудильо в XIX веке в Испании» (93—50).

Окончательно однопартийная система в Испании установилась в 1939 году. 9 февраля Франко издал закон об ответственности за политическую деятельность. Его вторая статья запрещала все 24 политические партии, профсоюзы и массовые организации (20—280).

Итак, можно сделать вывод: однопартийная система — первый и важнейший шаг в создании фашистского государства. Опыт стран, находившихся в поле влияния фашистских государств и стремившихся следовать их примеру, но так и не сумевших создать массовые фашистские партии и предоставить им полную монополию в политической жизни путем уничтожения других партий, таких, как Болгария, Румыния, Венгрия, показывает, что эти страны не смогли построить законченную фашистскую систему. Фашизм в них оказался подражанием классическому образцу, своеобразной смесью военной диктатуры и фашизма, фашизма и остатков буржуазной демократии, фашизма и монархии.

II. Срастание фашистской партии с государством

Полное единство партии и государства — второй существенный момент в создании тоталитарного фашистского государства. Он настолько тесно связан с первым — установлением однопартийной системы, что может рассматриваться как его продолжение, как укрепление и консолидация однопартийной системы. Связь тут прямая. Нельзя окончательно утвердить установленную политическую монополию фашистской партии, если в дальнейшем эта партия не отождествляется с государством, если она не сделает государство своей частной собственностью или, по меньшей мере, своим монопольным владением. Тогда партия сможет раздавать такую собственность своим членам в виде государственных служб, постов и привилегий, чтобы заинтересовать их материально в укреплении единства партии и государства. Таков самый верный путь срастания партий с государством.

Нацисты оценили решающее значение этого принципа уже в первый год своего господства. Они осуществили ряд акций в этом направлении, закрепили этот принцип юридически специальным законом «Об обеспечении единства партии и государства» от 1 декабря 1933 г. «После победы национал-социалистской революции, — говорится в нем, — НСДАП является носительницей германской государственности и связана неразрывно с государством» (89—693 и 694). Поэтому в энциклопедическом издании ГДР «Немецкая история в датах» (1967 г.) с полным основанием подчеркивается, что с помощью закона об обеспечении единства партии и государства «руководство НСДАП сливается («verschmelzen») с правительством, точно так же, как партийный аппарат НСДАП — с государством» (138—724).

1. Срастание государственного аппарата с партийным

Объединение партии и государства осуществлялось стихийно снизу при захвате государственных постов и должностей членами фашистской партии. Таким образом происходило своеобразное срастание государственного и партийного аппаратов.

В результате государство стало партийным (особым достоянием фашистской партии), а партия — государственной. Лидеры фашистской партии становились государственными руководителями. Гитлер одновременно фюрер немецкого народа по партийной линии и рейхсканцлер — по государственной; Геринг как государственный деятель — имперский министр авиации, министр-президент Пруссии и имперский уполномоченный по «четырехлетнему плану военно-экономической подготовки к войне», по партийной линии — рейхсфюрер СА и СС; Геббельс в партии заведовал пропагандой и являлся гаулейтером Берлина, в государственной иерархии он — министр пропаганды и член Имперского совета обороны; Гиммлер в партии — рейхслейтер по укреплению немецкой народности и рейхсфюрер СС (СС — партийные войска), в государстве — министр внутренних дел и член Имперского совета обороны; А. Розенберг в партии — рейхслейтер по идеологическому и политическому воспитанию членов НСДАП, в государстве — министр без портфеля; Р. Гесс в партии — заместитель фюрера и рейхслейтер, в государстве — министр без портфеля и член Имперского совета обороны; М. Борман по партийной линии — секретарь фюрера и начальник партийной канцелярии, в государственной иерархии — министр без портфеля и член Имперского совета обороны; Г. Франк в партии — рейхслейтер по правовым вопросам, в государстве — министр без портфеля; В. Фрик в партии — рейхслейтер национал-социалистской фракции в рейхстаге, в государстве — министр внутренних дел; Дарре в партии — рейхслейтер крестьянства, в государстве — министр продовольствия и сельского хозяйства; Р. Лей в партии — рейхслейтер по организационным вопросам и руководитель Германского трудового фронта, в государстве — уполномоченный но обеспечению рабочей силой; Б. фон Ширах в партии — рейхслейтер молодежи (впоследствии гаулейтер Вены), в государстве — ответственное лицо, принимающее участие в заседаниях правительственного кабинета.

Те, кто внимательно изучал по документам структуру нацистского режима, заметили эту «особенность». Главный советский обвинитель на Нюрнбергском процессе Р.А. Руденко писал: «Для того чтобы укрепить связь между властвующей бандой и отдельными организациями, каждому из заговорщиков отводилось несколько ролей, они выступали в нескольких лицах: Геринг был министром, главнокомандующим военно-воздушными силами, уполномоченным по четырехлетнему плану, рейхслейтером, высшим руководителем СС и СА; Розенберг был имперским руководителем национал-социалистской партии по идеологическим и внешнеполитическим вопросам, министром, обергруппенфюрером СА и СС и т.д.

Как Геринг-министр неотделим от Геринга-обергруппенфюрера СС, так неразделимы СС, гестапо и другие преступные организации гитлеровского режима» (111—8).

Хотя эта констатация безусловно верна, она не охватывает в деталях всю истину, ибо затрагивает симбиоз только нацистской верхушки с высшей государственной властью. Р.А. Руденко считает, что властвующая банда хочет только «укрепить связь» с «отдельными организациями», тогда как речь идет о природе, о сущности фашистского государства. Именно поэтому данное явление не ограничивается верхушкой, а распространяется на всю систему национал-социалистского государства, на ее фундаментальные принципы.

Срастание государственных и партийных постов происходит до самого низа по всей иерархической лестнице. Все более или менее важные посты занимают в третьем рейхе члены Германской национал-социалистской рабочей партии (партии Гитлера), и прежде всего ветераны национал-социалистского движения. Принадлежность к фашистской партии первая и важнейшая привилегия при занимании государственной должности.

Срастание государственного и партийного аппаратов — универсальное явление, оно принимает разнообразные формы, но некоторые из них особо значимы:

первое — назначение на государственные посты исключительно членов фашистской партии и ее заслуженных ветеранов;

второе — (в верхушке) сосредоточение правительственной и центральной партийной власти в одних и тех же руках (Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Розенберг, Гесс и т.д.); каждый из таких руководителей может рассматриваться как органический синтез правительственной и партийной власти;

третье — узаконенный самим государством повсеместный партийный контроль над всеми государственными органами, их кадрами и деятельностью;

четвертое — передача государственных функций органам фашистской партии;

пятое — слияние родственных государственных и партийных формирований;

шестое — государственная плата (подобно жалованию чиновникам) чисто партийным функционерам (рейхслейтерам, гаулейтерам, крейслейтерам, ортсгруппенлейтерам), которые занимаются партийно-организаторской и агитационно-разъяснительной работой.

Остановимся на каждой из указанных форм срастания государственного и партийного аппаратов.

а) На государственных постах — члены фашистской партии

С приходом Гитлера к власти в государственный аппарат влилось несколько сотен тысяч членов нацистской партии — «чтобы укрепить власть», стихийно и массово овладеть ее аппаратом. Приход нацизма к власти был триумфом «национал-социалистской революции». В речи 18 мая 1933 г. Геринг приветствовал такое положение: «Кто завоевал должности, тот и будет ими владеть». Месяцем позже (т. е. в июне того же года) Рудольф Гесс, который тогда занимал в партии пост заместителя фюрера, пояснял: «... Даже в том случае, если ветераны партии не обладают способностями, это компенсируется их горячим стремлением к деятельности в интересах национал-социалистского государства» (103—108).

Впоследствии члены партии получили преимущество даже в сфере изящных искусств и литературы. В распоряжении № 115 от 20 августа 1937 г. по Палате культуры о принятии в члены рейхспалаты изобразительных искусств говорится: «Старые партийные товарищи имеют преимущество. Само собой разумеется, нужно назначать партийных товарищей, которые еще до захвата власти участвовали в движении» (178—107).

К концу 1933 г. практически все руководящие должности в имперских, областных и местных органах были заняты членами фашистской партии. Руководство партии всемерно поощряло такой процесс. Для укрепления национал-социалистской власти оно проводило чистку государственного аппарата, которая открывала партийным ветеранам зеленую улицу к административным постам. Согласно Закону о восстановлении профессионального чиновничества (от 7 апреля 1933 г.) из имперских, областных и местных органов изгнаны «служащие, которые своей политической деятельностью до сих пор не дали гарантий, что они в любой момент выступят за национальное государство» (Reichsgesetzblatt, 1933, Bd.I, S.175), а на их места назначены преданные и проверенные сторонники режима.

В январе 1935 года был принят закон, еще более укрепляющий партийную монополию на государственные должности. Согласно ему кандидатов на посты бургомистров могут выдвигать только местные организации нацистской партии. Затем единственный кандидат утверждался министром внутренних дел на 12 лет. Местные фашистские организации назначали и советников бургомистра. Таким образом гитлеровцы полностью ликвидировали самоуправление, поменяв его на централизованную систему правительственного правления, во главе которого стояло руководство нацистской партии (103—107).

В интересующем нас аспекте очень важен декрет имперского и прусского министерств внутренних дел от 27 февраля 1936 года. В нем особо подчеркивается, что чиновник не может быть беспартийным при наличии «тесных взаимоотношений между партией и государством» и тем более покидать партию из-за несогласия «с программой и политической установкой партии». «В каждом отдельном случае, — говорится в декрете,— следует проводить обстоятельную проверку с целью установления, по каким причинам чиновник вышел из партии. Если он сделал это, будучи несогласным с программой или политической установкой партии, то он не может оставаться чиновником. Но если даже это не так, то выход чиновника из партии при тесных взаимоотношениях партии и государства может навести на мысль, что у него не хватает внутренней связи с национал-социалистским государством или необходимого жертвенного духа» (89—438 и 439). 26 января 1937 года были опубликованы так называемые «Основные положения немецкого закона о чиновниках». Теперь любое назначение на государственную должность, не согласованное с органами национал-социалистской партии, считалось недействительным. Ибо «внутренняя связь чиновника с партией является предпосылкой для его назначения на должность... Чиновник должен быть исполнителем воли национал-социалистского государства, руководимою НСДАП».

Это распоряжение узаконило полностью и окончательно партийный контроль над государственными органами, установило полную государственную монополию национал-социалистской партии на германское государство.

Сказанное относится не только к чисто административным службам, но и к суду. Судебные органы тоже поставлены под контроль. Шло массовое увольнение судей по политическим причинам, и прежде всего за их членство в левых партиях и союзах. Бывшие члены левых партий подвергались сильному политическому и моральному давлению: или вступление в национал-социалистскую партию, или увольнение. Новые суды, учрежденные для преследования «лиц, совершивших политические преступления», укомплектовывались полностью национал-социалистами, членами партии. Даже Имперский суд, который вынес оправдательный приговор трем обвиняемым в поджоге рейхстага, оказался весьма неблагонадежным в политическом отношении и был заменен «Народным судом» (Народная судебная палата), занимающимся только политическими делами. В состав «Народного суда» входили двое судей и пять партийных чиновников из НСДАП.

Захват административных постов и служб членами НСДАП происходил повсеместно. В речи в рейхстаге 20 февраля 1938 года Гитлер заявил: «В этом государстве нет ни одного учреждения, которое не было бы национал-социалистским. В Германии любое лицо, занимающее ответственную должность, является национал-социалистом. Все учреждения империи находятся в подчинении верховного политического руководства. Партия руководит Германией политически» (89—30).

Муссолини среди прочих «исключительно фашистских законов» издал и специальный закон о чиновниках под неточным названием «Закон о бюрократии». В нем был закреплен захват государственных постов членами фашистской партии. Закон поставил чиновника перед дилеммой: либо стать членом фашистской партии (если он им не являлся) и быть активным фашистом, либо подать в отставку. Предусматривалось незамедлительное устранение чиновников, «явно или тайно действующих против правительства» (112—52).

Согласно разъяснениям в тексте закона фашистское государство не может мириться с чиновниками, выступающими против правительства, так как при фашистском правлении «правительство и государство» неразделимы, и тот, кто выступает против фашистского правительства, выступает против фашистского государства и фашистского режима. Следовательно, ему не место на службе в государственном аппарате.

Скрытое принуждение к вступлению в фашистскую партию очень точно показано у П. Тольятти: «Что такое в сегодняшней Италии член фашистской партии? Часть ее членов политически активна, имеет поручения, выполняет политическую функцию. Но если присмотреться к большинству членов, вы увидите, что подавляющее большинство политически пассивно. Но, несмотря на это, они состоят в партии. Почему? Потому что вступать в партию заставляет их ряд принудительных обстоятельств. Природа этих обстоятельств двоякого рода: они воздействуют прямо или косвенно. Обстоятельства косвенного порядка, например, выражаются в том, что принадлежность к фашистской партии требуется для занятия любой должности в государственном аппарате; для замещения же высших государственных должностей членство в фашистской партии — обязательное условие.

... Таким образом, вы видите, какая огромная масса людей мелкого и среднего достатка вступает в фашистскую партию только потому, что они должны жить, а для того, чтобы жить, им нужно работать.

Другая форма принуждения — прямое принуждение, которое осуществляется на заводах в отношении рабочих. Правда, до предписания «хочешь продолжать работать — вступай в фашистскую партию», дело пока не дошло. Но, например, когда при найме на работу берут кого-то из двоих безработных, один из которых член фашистской партии, а другой — нет, фашисту оказывается предпочтение.

...При такой форме принуждения становится понятным, почему многие члены фашистской партии... выглядят политически пассивными, не занимаются политикой, да и вообще слабо охвачены влиянием фашизма» (116—80 и 81).

Еще более откровенные формы захвата государственных постов членами партии мы наблюдаем в Испании. По свидетельству Эйбла Плэна, после 1939 года даже учительские места раздавались фалангистам независимо от их профессиональной подготовки и образования. Режим интересовался только одним — чтобы учителя были преданными и активными сторонниками режима. «Преподавательские кадры превратились в... сонм плохо подготовленных фалангистов и других ревнителей режима, которых награждали учительскими местами, несмотря на полное отсутствие у них качеств, необходимых для того, чтобы заменить тысячи учителей и профессоров-республиканцев, находящихся в изгнании, в тюрьмах или убитых» (93—169).

Было бы односторонним и поверхностным понимать тотальный захват государственных постов и служб членами фашистской партии только как награду партийного руководства за услуги и заслуги, а именно так считает Герман Раушнинг: «Захват синекуры происходил везде, где это было возможно. С самых высоких до самых нижних ступеней в новой иерархии все с готовностью слушали доктора Лея... который громогласно провозглашал: «Срывайте розы, пока они не отцвели».

...В то время я услышал новый боевой клич «срежиссированной коррупции». Коррупция была не только дозволенной, но и явно организованной. Были даже люди, которые надеялись, что из-за нее умрет национал-социализм.

...Всевозможные чиновничьи места, места членов административных советов, всякие дивиденды, авансы, вознаграждения — все было в их распоряжении. Любой банк, любое большое предприятие хотело иметь своего представителя в партии в качестве платного защитника» (99—68 и 69).

Обогащение и коррупция не являются приоритетом фашистской власти. «Новое», привнесенное фашизмом в государственное строительство, это создание законченного «партийного» государства, партийной диктатуры, государственного аппарата, который можно контролировать не только по административной (т.е. опять-таки по партийной), но и непосредственно по партийной линии. Таким образом осуществлялся систематический двойной контроль фашистской партией над государством, что придавало особую прочность и монолитность режиму в целом.

б) Самоназначение руководства фашистской партии на правительственные посты

Когда 30 января 1933 года Гитлер был назначен рейхсканцлером, он составил свой правительственный кабинет, в который вошли только три национал-социалиста: он сам, Геринг и Фрик. Гитлер занимал пост рейхсканцлера, Геринг стал министром без портфеля, Фрик — министром внутренних дел. Остальные члены кабинета — министр внешних сношений фон Нейрат, министр финансов Шверин фон Крозиг, министр продовольствия и сельского хозяйства Гутенберг, министр труда Зельдте, министр обороны фон Бломберг, министр почты и транспорта фон Эльц Рубенах, министр юстиции Гертнер — не были членами национал-социалистской партии. Они принадлежали к другим политическим партиям, которые уже через несколько месяцев были распущены. Лишенные политической опоры, эти министры были обречены.

Опираясь на политическую монополию своей партии, которая осталась единственной политической силой в Германии, Гитлер превратил правительственный кабинет в национал-социалистский. Это было сделано двумя способами: во-первых, путем создания новых министерств, во главе которых встали известные национал-социалисты, и, во-вторых, путем приема в партию лояльных по отношению к национал-социализму министров.

13 марта 1933 года было образовано Министерство народного просвещения и пропаганды во главе с Геббельсом. 5 мая 1933 года — Министерство авиации и Министерство образования. Геринг возглавил первое, гаулейтер Южного Ганновера Бернгард Руст — второе. В тот же день создано и Министерство по делам церкви, оно отдано известному национал-социалисту Гансу Керлю.

После начала войны организованы еще два министерства: 17 марта 1940 года — Министерство вооружений и боеприпасов — министром назначен заслуженный национал-социалист доктор Тод (его преемником станет Шпеер); 17 июля 1941 года Министерство оккупированных областей, его возглавил идеолог партии Розенберг.

В правительственный кабинет (в качестве министров без портфелей) включены также заместитель фюрера Р. Гесс, позже М. Борман и начальник штаба СА Эрнст Рем (после 30 июня 1934 года — Шепман). Это произошло еще 1 декабря 1933 года одновременно с принятием Закона об обеспечении единства партии и государства. Соответствующий пункт закона гласил: «Заместитель фюрера и начальник штаба СА станут членами имперского правительства для того, чтобы обеспечить тесное сотрудничество отделов партии и СА с государственными властями...» (89—26).

30 января 1937 года Гитлер принял в партию тех членов кабинета, которые до того момента были беспартийными: фон Нейрата, фон Бломберга, Зельдте. Орган партии «Фолькишер беобахтер» (1 февраля 1937 г.) в своем южнонемецком издании комментировал это событие следующим образом: «Имея в виду предполагаемое снятие запрета на прием в партию, фюрер в качестве первого шага в этом направлении лично принял в партию тех членов кабинета, которые до сих пор не состояли в партии, и одновременно вручил им золотые партийные значки как высшее партийное отличие...

...Фюрер также наградил золотым партийным значком членов партии статс-секретарей: доктора Ламмерса, Функа, Кернера и генерала авиации Мильха» (89—70 и 71).

Единственным членом кабинета, отказавшимся вступать в партию, был министр почты и транспорта фон Эльц Рубенах. Его отказ, хоть и выраженный в очень вежливой форме, был продиктован идеологическими соображениями — несогласием с идеологией национал-социализма. «Я верю в принципы христианства, — писал он фюреру, — и должен остаться верным Богу и самому себе. Членство в партии будет означать, что я должен буду без всякого сопротивления принимать усиливающиеся нападки партийных чиновников на религиозные убеждения и на тех, кто желает остаться верным своим религиозным убеждениям» (89—71).

Этим фон Эльц Рубенах фактически подал в отставку. Его отставка была немедленно принята.

Так, еще в начале 1937 года правительственный кабинет полностью превратился в национал-социалистский: члены национал-социалистской партии, ее руководства или партийные лидеры становились правительственными руководителями. Кабинет приобрел следующий вид: Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Гесс, Розенберг, Дарре, Фрик, фон Нейрат, Г. Франк, Риббентроп.

Все до одного — члены национал-социалистской партии и (за исключением фон Нейрата) имперские руководители.

Таким образом Закон об обеспечении единства партии и государства (от 1 декабря 1933 г.), по словам одного из американских обвинителей на Нюрнбергском процессе, явился основным мероприятием в построении национал-социалистского государства, он был последовательно проведен в жизнь при формировании правительственного кабинета.

Этот момент в строительстве «тоталитарного государства» настолько существен, что к нему неоднократно будут возвращаться обвинители на Нюрнбергском процессе. Американский обвинитель Стори, который специально расследовал преступления правительственного кабинета, писал: «Участие рейхслейтеров и других видных членов руководящего состава нацистской партии в правительственном кабинете способствовало установлению господства нацистской партии и руководящего ее состава над правительством» (89—26). В том же смысле высказывался и главный американский обвинитель Роберт Джексон: «Имперское правительство было лишь внешней формой, пользуясь которой нацистская партия претворяла свою волю в законодательные, административные и исполнительные акты (89—327).

Интересно отметить, что в Италии события развивались почти таким же образом, после того как король поручил Муссолини формирование кабинета министров. Кроме самого Муссолини в кабинет вошли еще три фашиста, в их числе известный экономист де Стефани, два народника, пять либералов разных направлений и два общепризнанных героя войны: генерал Дияц — «дюк победы» и адмирал Този де Ревель «дюк моря» (112—32).

В своем первом кабинете Муссолини наряду с постом главы правительства занимает и пост министра внутренних дел.

Но до 1925 года Муссолини еще не сформировал «гомогенное фашистское правительство», он работал в коалиции с представителями других политических партий.

Только после длившегося весь 1924 год кризиса, вызванного убийством депутата-социалиста Матеотти, Муссолини составил новый кабинет из одних фашистов. Этот эпизод освещен официальным историком итальянского фашизма Джоакино Вольне: «Кабинет был составлен полностью из фашистов. Либералы стали фашистами или исчезли из поля зрения, как социалисты и народники. Многие непримиримые противники или сами выехали за границу, или были вынуждены выехать...» (17—127).

Это совпало с периодом «чрезвычайных фашистских законов», запрещавших другие партии, которые помогли фашистам полностью захватить государственную машину. Составление второго, «гомогенного фашистского правительства» венчает процесс формирования однопартийной политической системы и утверждения фашистского государства.

При Франко партия с самого начала захватила правительственный кабинет и продемонстрировала типичный пример превращения партийного руководства в правительство государства. Большинство министерств. включая и самые важные, возглавили лидеры Фаланги.

Кабинет, сформированный в июле 1939 года, очень характерен в этом отношении: 1) Франсиско Франко: верховный лидер (каудильо) Фаланги, в государстве председатель Совета министров: 2) Рамон Серрано Суньер: в партии президент политической хунты Фаланги, в правительстве — министр внутренних дел, в 1940-1942 гг. также министр иностранных дел; 3) Муньос Грандес: в партии — секретарь политической хунты Фаланги и начальник фалангистской полиции, в правительстве — министр без портфеля; 4) Гамеро дель Кастильо: в партии — член политической хунты Фаланги, в правительстве — министр без портфеля; 5) Р. Санчес Масас: в партии — член политической хунты Фаланги, в правительстве министр без портфеля; 6) Хосе Ибаньес Мартин: в партии член Фаланги, без руководящего поста, в правительстве — министр народного образования; 7) Алонсо Пенья Боэуф: в партии — член Фаланги, в правительстве министр общественных работ.

Остальные четыре министра — не фалангисты — военные, они возглавили раздробленное на три части бывшее Министерство национальной обороны: генерал Хосе Энрике Варела — Министерство сухопутной армии, Хуан Ягуэ — Министерство военно-воздушных сил и адмирал Сальвадор Морено — Морское министерство. И последним министерством иностранных дел руководил полковник Байгбедер Атиенса (20—281).

Разумеется, в последующих франкистских правительствах представительство Фаланги варьируется в зависимости от внутренней и международной обстановки. Но, как правило, Фаланга главенствует в правительственном кабинете тремя путями: во-первых, держит в своих руках наиболее важные министерства — внутренних (иногда и внешних) сношений, труда, народного образования, сельского хозяйства и узаконенное специальным декретом Министерство партии; во-вторых, контролируя остальные министерства при помощи членов партии, занимавших в них высокие посты; в-третьих, осуществляет партийное господство Фаланги над кабинетом через Франко, который, будучи верховным лидером партии и бессменным главой правительства, обладает неограниченным правом на его реорганизацию.

Некоторые характерные особенности взаимоотношений Фаланги и правительственною кабинета освещены Эйблом Плэном: «Ключевые позиции в кабинете с самого начала рассматривались франкистами как «сфера влияния» Фаланги.

Фаланга удерживала в кабинете прежде всего посты министров внутренних дел, народного просвещения и земледелия, не считая поста ministro del movimiento (министра партии), зарезервированного декретом Франко за главным секретарем Фаланги» (144—53). Дальше Э. Плэн подчеркивает, что хотя «занимаемое секретарем Фаланги место министра партии фактически было местом министра без портфеля, оно служило не только верховной связью между «движением» и советами министров (фалангисты, упорствующие в своей ненависти к парламентарному управлению, все еще отказывались назвать свою организацию партией), но охватывало и важный подсекретариат народного просвещения. Министерство пропаганды диктатуры. Этот подсекретариат Vice Secretaria действительно обладал абсолютной монополией во всей прессе, на радио, в цензуре, театре, кино, в изобразительном искусстве, музыке, во всех прочих отраслях культуры, развлечений и пропаганды по всей Испании.

Наряду с этими постами, которые Фаланга держала в своих руках, она имела фактически неограниченное влияние и на все остальные министерства через фалангистов, занимающих там высокие посты, а также через вооруженных агентов и преданных себе людей в профсоюзах. Такое смешение функций не бросалось в глаза и происходило на каждом шагу — порой было трудно определить, где начинается власть правительства и где кончается власть Фаланги» (93—55).

(Именно поэтому в пятидесятые годы в Испании чаще всего можно было услышать фразу «Фаланга заправляет всем».)

Фашистское государство и партийная иерархия находились в таком тесном переплетении (используем это слово, хотя есть более точное — срастание), что каждый, кто потерял высокое положение в фашистской партии, неизбежно терял свое место и в правительстве, и наоборот. Серрано Суньер, например, потеряв посты министра внутренних дел и внешних сношений, «вынужден был утратить и положение активного лидера Фаланги» (141—55). Когда Хосе Луис Арезе (партийный лидер на протяжении долгих лет) лишился поста министра благоустройства городов, он тут же потерял свое положение и в Фаланге.

Подобная ситуация с точки зрения «тесных связей партии с государством» (выражение Гитлера) вполне логична. Если министр изгнан из кабинета, но сохраняет руководящее положение в фашистской партии, он может, будучи «обиженным», в определенный момент повернуть партию против правительства или по меньшей мере стать центром, вокруг которого объединятся оппозиционно настроенные ее члены. А это противоречит одному из фундаментальных принципов тоталитарного государства, без которого оно не могло бы существовать: полного единства фашистской партии и государства. Поэтому деятель, освобожденный с поста в правительственном кабинете неизбежно лишается и своего высокого положения в партии.

в) Контроль фашистской партии над государственными органами

Всеобъемлющий контроль национал-социалистской партии над государственными органами, узаконенный самим государством, это одна из особо важных форм срастания государственного аппарата с партийным. Он выражался не только в том, что назначение на административные должности не могло осуществляться без одобрения соответствующей партийной инстанции и что партийные лидеры занимали одновременно и государственные должности, но и в том, что распространялся на законодательную деятельность государства. Ни один закон, ни один декрет в третьем рейхе не мог быть принят без предварительного согласования с руководством нацистской партии.

Разумеется, все законы принимаются рейхстагом, но сводятся к простой формальности, поскольку нацисты располагают в нем абсолютным большинством. Рейхстаг единодушен, как партийный съезд: все утверждается с возгласом «Хайль Гитлер!». Важнее другое, а именно то, что до того как законы поступят на рассмотрение в рейхстаг, они должны быть одобрены партийной канцелярией НСДАП.

27 июля 1934 года Гитлер подписывает декрет, согласно которому его заместитель Гесс получает право контролировать всю законодательную деятельность в империи и принимать участие во всех государственных делах. В декрете говорится: «Настоящим я предоставляю заместителю фюрера — рейхсминистру Гессу право принимать участие в разрешении вопросов, связанных с подготовкой проектов законов во всех административных инстанциях империи. Все законодательные материалы должны препровождаться ему, после того как они будут подготовлены соответствующими имперскими министрами. Это должно делаться также в тех случаях, когда над данным проектом работает только один подготавливающий его министр. Имперскому министру Гессу должна быть предоставлена возможность рассматривать проекты, предложенные экспертами.

Устанавливаемый порядок относится также к декретам и законам. Заместителю фюрера как рейхсминистру предоставляется также право посылать в министерства в качестве своих представителей соответствующих экспертов из своего штата.

Такие эксперты уполномочиваются представлять его перед имперскими министрами» (89—71 и 72).

В свою очередь, Гесс рассылает в самые важные инстанции распоряжение, в котором разъясняет, кого он представляет и в качестве кого контролирует законодательную деятельность империи. «Согласно декрету фюрера от 27 июля 1934 г. я получил право принимать участие в законодательной деятельности империи как в области издания законов, так и в части декретов и директив...

Я должен подчеркнуть, что мое участие в разрешении этих вопросов является выражением мнения национал-социалистской партии как таковой по каждому из них. По большинству этих законов и декретов, до того как дать свое заключение, я консультируюсь с соответствующими отделами партийного руководства» (89—72).

Впоследствии права Гесса как представителя национал-социалистской партии в законодательной деятельности распространились и на провинции. 12 апреля 1938 года доктор Ламмерс писал имперским министрам: «Заместитель фюрера будет принимать участие в работе также и в тех случаях, когда имперские министры утверждают государственные законы и законодательные акты в провинциях согласно параграфу 3 первого декрета от 2 февраля 1934 г., предусматривавшего изменения в структуре империи. Заместитель фюрера в качестве имперского министра будет принимать участие также и в обсуждении всех законов и приказов, которые ранее разрабатывались или находились в процессе подготовки у других имперских министров и одобрены имперскими министрами. Законы и законодательные акты (декреты, приказы), издающиеся австрийским правительством, проходят аналогичную процедуру. Доктор Ламмерс» (89—73).

После таинственного исчезновения Гесса в Англии в 1941 году неограниченные полномочия контролировать административные органы и их законодательную деятельность автоматически перешли к Мартину Борману, секретарю фюрера и начальнику партийной канцелярии. О законодательной деятельности М. Бормана американский обвинитель на Нюрнбергском процессе Стори говорил: «В соответствии с декретом от 16 января 1942 года участие партии во всех важных законодательных актах и назначениях в правительстве, а также в повышениях проводилось исключительно через Бормана. Он участвовал в подготовке всех законов и декретов, которые издавались имперскими властями» (89—10).

Контроль национал-социалистской партии как монопольной политической партии и «единственной носительницы германской государственности» не ограничивался сферой законодательной деятельности имперских властей. Он распространялся на все более низкие этажи государственной и партийной пирамиды и достигал основания — блоклейтеров. В границах определенной «гау» (области) ни один более или менее серьезный вопрос не мог решаться без предварительного согласования с гаулейтером, который на территории своей «гау» представлял НСДАП и являлся там политическим руководителем. Сама партия была построена так, чтобы она могла контролировать государственные органы, и это один из существенных принципов. В «Организационной книге НСДАП» особо подчеркивалось: «Мы строим руководство партией на основе политического руководства государством» (89—19).

Еще более откровенно и точно контролирующая деятельность НСДАП определена в речи Гитлера на партийном съезде в Нюрнберге в 1935 году, где он заявляет: «... не государство дает нам приказы, а мы даем приказы государству» (89—27).

В области партийного контроля над государственными органами (как формы срастания фашистской партии с государством) итальянский фашизм показывает еще более оригинальные образцы. Там мы видим «Верховный фашистский совет» — высший партийно-государственный орган, выразитель концепции фашистского государства и заботы о сохранении режима (112—57).

Совет в качестве партийного инструмента начинает функционировать уже после похода на Рим в октябре 1922 года, но государственным органом становится значительно позднее. Декретом от 28 сентября 1928 года три института: Совет министров, парламент и сенат решили превратить его из партийного в конституционный орган.

Так, совет становится верховным партийно-государственным органом, воплощающим в себе срастание фашистской партии с государством, «органом режима». Статья 1 Закона о Верховном фашистском совете определяет его интегральный характер следующим образом: «Верховный фашистский совет — высший орган, созданный революцией в октябре 1922 года, который контролирует все действия режима. Он исполняет совещательные функции в случаях, указанных законом, кроме того, с ним могут консультироваться по любому политическому, экономическому и социальному вопросу путем запроса со стороны главы правительства» (112—58).

Как верховный государственно-партийный орган, он обладал контрольными функциями как в государственной, так и в чисто партийной сфере. Совет осуществлял контроль над законодательной деятельностью государственных органов парламента, сената, правительства. С этой точки зрения исключительно интересны положения статей 12 и 13, которые определяют чисто государственные функции Верховного фашистского совета и согласно которым «необходимо учитывать мнение совета по всем вопросам, имеющим конституционный характер» (112—63).

Кроме того, согласно статье 13 закона, верховный фашистский совет формулирует новый правительственный кабинет или заполняет вакантные места в кабинете. «Сохраняя атрибуты и прерогативы главы правительства, верховный совет составляет и всегда имеет наготове список лиц, которые в случае появления вакансий могут, но его мнению, занять министерские посты» (112—61).

В чисто партийной сфере функции верховного фашистского совета определены статьей 11 закона. Согласно ей совет: «а) определяет список депутатов в соответствии с постановлениями последнего закона о выборах (от 17 мая 1928 года); б) обсуждает устав, структуру и политические директивы национальной фашистской партии; в) высказывает свое мнение в связи с назначением и увольнением секретаря, подсекретарей, административного секретаря и других членов директории партийной организации» (112—60).

О характере верховного фашистского совета как детища и символа страстания партийного и государственного аппарата весьма красноречиво говорит и его состав. Согласно закону в него входят: «Глава правительства, который является его председателем, созывает его, когда сочтет нужным и определяет повестку дня; секретарь национальной фашистской партии, который является и секретарем совета; квадрумиры похода на Рим; те, кто в качестве министров были его членами на протяжении трех лет; секретари фашистской национальной партии, покинувшие свои посты после 1922 года; его членами являются также: председатель сената и председатель палаты, министры, государственные секретари, государственный подсекретарь при премьер-министре; главнокомандующий милиции, члены директории партии; председатели Итальянской академии наук и Фашистского института культуры; председатель национальной молодежной организации Валила; председатель синдикального суда, рассматривающий дела по Закону о защите государства; председатели всех национальных фашистских профсоюзных конфедераций, утвержденных специальным законом; председатель национального кооперативного института» (112—60).

Как видно из этого документа, члены верховного фашистского совета — все до одного члены фашистской партии, занимают в ее иерархии или в государстве самые ответственные посты. «Глава правительства, который является и председателем Совета», не кто иной, как Муссолини, т.е. верховный лидер Национальной фашистской партии; секретарь фашистской партии — второй после Муссолини человек в партийной иерархии — второй человек и в совете; «квадрумиры похода на Рим» — военные руководители фашистской партии; министры, члены правительства после 1922 года, сплошь известные люди в фашистской партии; главнокомандующий милицией не может не быть фашистом, так как милиция — партийная; председатели Итальянской академии наук и Фашистского института культуры — обязательно активные фашисты. О членах директории фашистской партии и говорить не приходится — они и есть высшие руководители партии.

Получается следующая картина: руководители фашистской партии и ее активисты, завладев всеми ключевыми позициями в государстве — правительством, парламентом, сенатом, местными органами, — для того чтобы утвердить юридически монополию и контроль своей партии над государством, создают специальный орган. Этот орган — верховный фашистский совет. Поэтому будет точнее определить его как орган контроля фашистской партии над государством, орган юридически закрепленного контроля.

В противном случае было бы непонятно, зачем наряду с правительством (партийным, фашистским) и с директорией, представляющей собой централизованное руководство фашистской партией, необходимо было создавать еще один верховный фашистский орган. Он только формально стоит над партией и государством, но если внимательно присмотреться к его функции и составу, станет ясно: он — специальный орган фашистской партии для осуществления контроля над государством — контроля, повторяем, законодательно закрепленного.

В этом отношении разница между нацистами и итальянскими фашистами состоит в том, что руководство нацистской партии в лице Гесса, а потом и Бормана напрямую осуществляло контроль над государственными органами и их законодательной деятельностью, а итальянская фашистская партия создала для этой цели специальный орган, узаконив его соответствующим декретом правительства, парламента и сената.

г) Передача государственных функций органам фашистской партии

Одно из самых ярких проявлений этой тенденции, о которой шла речь в предыдущем разделе, — контролирующая деятельность фашистской партии по отношению к государственным органам. Такая практика, однако, принимала гораздо большие размеры, так как партийные органы в политическом отношении самые надежные помощники государства, чаще они даже надежнее, чем сами государственные органы. Поэтому фашистский режим, берясь за исключительно важные в политическом смысле государственные задачи, особо рассчитывал на соответствующие партийные органы или организации.

Уже в начале нацистского господства террор в отношении политических и идеологических противников был возложен не на государственную полицию, (как следовало бы в нормальных условиях традиционной буржуазной демократии), а на СС и СА в качестве партийных войск или частной полиции НСДАП. Именно поэтому террор был особенно жестоким, массовым и беспощадным. Ибо СА и СС действовали с вдохновением, с глубокой политической убежденностью в необходимости террора. В отличие от государственной полиции партийные палачи смотрели на террор не как на служебную обязанность, а как на триумф своей нацистской партии, которая обещала и давала им всяческие материальные и политические привилегии. К материальной заинтересованности прибавлялся и идеологический фанатизм, изначально присущий членам национал-социалистской партии.

Охрана концентрационных лагерей, где содержались политические и идеологические противники национал-социализма, также осуществлялась прежде всего СА и СС, а не государственной полицией. Такой порядок сохранялся до последних дней германского фашизма. Этим и объясняется, почему руководители третьего рейха смогли сравнительно долго сохранять в секрете страшные преступления, совершенные фашистами в концентрационных лагерях, в секрете, по крайней мере, от германского населения, которому эти лагеря были представлены как трудовые лагеря или лагеря для военнопленных. Не случайно Гесс писал, что войска СС — самые подходящие для выполнения государственных задач, так как воспитаны лучше других частей в духе национал-социализма.

Все это — типичные случаи, когда партийные органы выполняли государственные функции.

Такие функции выполняли и «чисто» партийные органы НСДАП, особенно на уровне гаулейтеров, где чаще всего пересекаются государственные и партийные задачи. Вот типичный пример: 27 марта 1942 года Заукель, гаулейтер Тюрингии, был назначен генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы — сугубо государственная задача. С согласия партийной канцелярии он, в свою очередь, назначил других гаулейтеров уполномоченными по использованию рабочей силы в вверенной ему области. Их задачу Заукель сформулировал следующим образом: «Обеспечение бесперебойного взаимодействия всех государственных, партийных, военных и хозяйственных инстанций для достижения максимального эффекта в области использования рабочей силы» (89—700).

Во время войны гаулейтеры становились уполномоченными по вопросам обороны страны и отвечали за координацию военной экономики. Специальным декретом от 1 сентября 1939 года шестнадцать гаулейтеров были назначены имперскими уполномоченными по вопросам обороны страны. Позже, в связи с необходимостью дальнейшей мобилизации военных резервов, гаулейтеры выполняли все больше и больше государственных функций. Каждая «гау» (область) становилась единицей в структуре обороны государства, каждый гаулейтер — комиссаром этой области (89—696). Районные власти, осуществляющие контроль над ценами, также подчинены гаулейтеру — имперскому комиссару по обороне. Гаулейтеры занимались также размещением войск и отвечали за эвакуацию населения в случае вступления союзнических войск на территорию «гау». Когда последние резервы Германии были исчерпаны и неблагоприятный для нее ход событий вынудил создать фольксштурм (народное ополчение), гаулейтеры становятся его главнокомандующими в своих областях.

Показательно также сотрудничество блоклейтеров (низших партийных функционеров) и полицейских властей. «Организационная книга» Германской национал-социалистской партии обязывала блоклейтеров через ортсгруппенлейтера постоянно информировать государственные власти о распространителях вредных слухов. «Блоклейтер должен выявлять всех тех, кто распускает вредные слухи, и докладывать ортсгруппенлейтеру (районному партийному руководителю. — Ж.Ж.), чтобы он соответствующим образом сообщил государственным властям» (89—700).

Подобные примеры передачи государственных функций партийным структурам дает нам и итальянский фашизм. После 1923 года была учреждена фашистская милиция, партийная милиция, которая содержалась на государственные средства и исполняла функции государственной милиции (2—50).

д) Объединение родственных структур фашистской партии и государства

Это самая прямая форма срастания государственного и партийного аппарата фашизма. Она вытекает из тесного родства некоторых институтов фашистской партии и государства, так как фашистская партия, стремящаяся к монополии власти, строила себя именно в расчете на управление государством. Еще до прихода к власти нацистская партия создала свою частную полицию СС и частную армию — СА. Как уже говорилось, в первые годы СС и СА, будучи партийными образованиями, выполняли государственные функции: осуществляли террор против «врагов народа и государства», производили превентивные аресты, расформировывали остальные партии, охраняли концентрационные лагеря и т.п.

Однако в последующие годы, когда нацистский режим стабилизировался, а, по словам Гитлера, «партия стала государством» (84—579), возникла необходимость объединить их с государственной полицией. Это было продиктовано не только единством задачи, но и органически присущей режиму необходимостью во все возрастающей концентрации и централизации власти.

«...Этот процесс получил свое завершение в секретном приказе Гитлера от 17 августа 1938 года, разъясняющем причины, по которым 17 июня 1936 года были объединены должности начальника германской полиции и рейхсфюрера СС. В приказе сказано: «Посредством назначения рейхсфюрера СС начальником германской полиции при Министерстве внутренних дел 17 июня 1936 года («Рейхсгезетцблатт», часть 1, стр.487) я создал основу для объединения германской полиции.

Посредством этого мероприятия штутценштафелен (то есть охранные отряды) национал-социалистов, которые находились под руководством рейхсфюрера СС и начальника германской полиции, вступили в тесную связь с германской полицией» (89—703). По сути дела, это объединение начиналось значительно раньше. Еще в марте 1933 года 50 000 солдат СА и СС были переданы государственной полиции в качестве «вспомогательной полиции» (151—121).

Объединение партийных и государственных структур можно проследить и в случае с СА — партийной армией НСДАП, возникшей задолго до ее прихода к власти. С помощью СА нацистская партия контролировала улицу, владела ею. В 1934 году отряды СА разрослись неимоверно — до 4,5 миллиона человек. Высшие офицеры СА — Рем, Хейнес, Ширетти, К. Эрнст и другие — хотели превратить эту партийную армию в государственную, намереваясь стать ее командирами, точно так же, как политические руководители партии — государственными руководителями. Это, однако, угрожало всевластию политических руководителей, которые опасались такой 4,5 миллионной армии.

Соперничество между политическими лидерами нацистской партии (Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер), с одной стороны, и ее военными командирами (Рем, Хейнес, Карл Эрнст) — с другой, стало причиной событий 30 июня 1934 года. Тогда политические руководители вероломно ликвидировали военных командиров и перевели СА на вторые роли. Начался закат СА, чья численность к 1940 году сократилась до полутора миллионов.

Во время войны СА формально еще представляла собой партийную армию (настоящей партийной армией после 30 июня 1934 года стали отряды СС), но фактически она сливается с регулярной армией, воюя в тех же условиях под командованием генералов вермахта и не пользуясь особыми преимуществами и льготами. Секретный журнал «Ди Лаге», издаваемый Геббельсом, сообщал, что «осенью 1944 года численность отрядов СА достигала 1,7 миллиона, причем все 1,7 миллиона призваны в армию» (75—18).

Еще более яркий пример подобного объединения СД и гестапо. СД возникла как секретная служба СС, а после 4 июня 1934 года — и всей нацистской партии. Гестапо представляло собой государственный орган, это — «многочисленные подразделения политической полиции отдельных германских федеральных государств, объединенных под командованием Гитлера при поддержке Геринга» (111—25). СД и гестапо объединяются 26 июня 1936 года с назначением Гейдриха на пост начальника полиции безопасности, в которую вошли гестапо и криминальная полиция. До тех пор Гейдрих был начальником лишь СД, т.е. партийной службы безопасности.

«Это объединение полиции безопасности (которая была государственным органом) с СД партийной организации под руководством Гейдриха было оформлено 27 сентября 1937 г. специальным указом, согласно которому различные государственные и партийные органы, подчиняющиеся Гейдриху как начальнику полиции безопасности и СД, были объединены административно — в единое Главное имперское управление безопасности (РСХА), ставшее одним из главных управлений СС, подведомственных Гиммлеру как рейхсфюреру СС, и одновременно отделом Министерства внутренних дел под руководством Гиммлера как начальника германской полиции» (111—25 и 26).

Аналогичным образом происходило и объединение заграничной организации НСДАП с Министерством иностранных дел. Этот акт был продиктован необходимостью избежать дублирования при решении одних и тех же задач партией и государственным аппаратом. До 1937 года АО (ауслеидеорганизацион, то есть заграничная организация. — Ж.Ж.) являлась прежде всего органом гитлеровской партии. Теперь она превратилась в правительственный орган.

По предложению Гесса Гитлер назначил Боле в Министерство иностранных дел. В здании на Вильгельмштрассе, 74/76 тот стал вторым человеком после Риббентропа. Назначение Боле (руководителя АО. — Ж.Ж.) в Министерство иностранных дел сопровождалось приказом Гитлера, который санкционировал полное сотрудничество министерства с АО. Само Министерство иностранных дел создавало свою АО, которая работала под руководством Боле. С этого момента он получил разрешение присутствовать на всех заседаниях правительства, хотя сам и не был министром.

Тесный контакт между Министерством иностранных дел и АО позволял германским послам и консулам руководить деятельностью «немцев, живущих за границей» (102—150 и 151).

е) Государстве охраняет фашистскую партию

После того как в результате финансового срастания партийного и государственного аппарата, фашистская партия стала государственной, иными словами, — политическим ядром государства, оно берет ее под свою охрану. Фашистская партия получила юридическую защиту государства, точно так, как государство получало политическое благословение партии. Все преступления против фашистской партии стали юридически наказуемыми, как и преступления против государства. Нацисты приняли специальный Закон о преступных действиях против государства и партии и защите партийной формы. Он предусматривал суровые наказания за высказывания, подрывающие престиж национал-социалистской партии, тюремное заключение за высказывания против руководителей нацистской партии, ибо они после срастания аппарата НСДАП и государства являлись и государственными руководителями; тюремное заключение было предусмотрено и за сочинение и распространение политических анекдотов, направленных против национал-социалистского режима.

До какой степени близки были отношения между нацистской партией и государством, насколько внимательны и заботливы были государственные органы к партии, как они блюли ее интересы, можно понять из распоряжения Мартина Бормана, адресованного органам нацистской партии, в котором он рекомендовал им пользоваться услугами гестапо: «Чтобы осуществить более тесный контакт между органами партии и ее организациями и руководителями государственной тайной полиции (гестапо), заместитель фюрера просит, чтобы руководители гестапо приглашались на все крупные митинги партии и ее организаций» (89—699).

Другой документ — инструкция — обязывал государственные органы, руководителей высших государственных и политических учреждений помогать гаулейтерам советами относительно использования рабочей силы. «Руководители высших государственных и экономических управлений, ответственные за подчиненные им области, должны были давать гаулейтерам советы и информировать их по важнейшим вопросам использования рабочей силы» (88—343).

Особенно категоричен раздел 6 Закона об обеспечении единства партии и государства от 1 декабря 1933 года: «... власти должны обеспечить законную и административную помощь тем партийным организациям и СА, которые партия и СА уполномочили действовать от своего имени» (84—580).

Защищая партию от критики граждан, нацистское государство преследует и людей искусства — сатириков. «Фолькишер беобахтер» от 4 марта 1939 года сообщает об исключении Имперской Палатой культуры артистов, участвовавших в публичном осмеянии распоряжений партии и государства: «Имперский министр народного просвещения и пропаганды д-р Геббельс исключил из Имперской Палаты культуры артиста и писателя Вернера Финка, конферансье Петера Захе (Курт Пабст), а также выступавших под именем «Трое Руландов» Гельмута Бута, Вильгельма Мейстнера и Манфреда Длуги. Впредь им запрещаются любые публичные выступления в Германии.

Артист и писатель Вернер Финк был еще в мае 1935 года, в связи с закрытием кабаре «Катакомба», строго предупрежден, ибо в своих номерах он пытался публично высмеивать распоряжения партии и государства. Несмотря на предупреждение, он в своем представлении снова проявил отсутствие какого бы то ни было позитивного отношения к национал-социализму, чем нанес общественности и прежде всего партийным товарищам тяжкие оскорбления» (179—93).

Любая шутка, анекдот или критика в адрес национал-социалистской партии и ее руководителей автоматически подпадают под статью закона. 20 декабря 1934 года выходит специальный закон о «предательстве» в партии, согласно которому наказание «предателя» следует немедленно. Его сначала исключает из НСДАП партийный суд, потом выгоняют с работы, арестовывают, отправляют в концлагерь или расстреливают в зависимости от степени провинности.

В Италии во времена фашизма действовал специальный Закон о защите Верховного фашистского совета и его членов (т.е. руководства фашистской партии), аналогичный закону о защите парламента, сената и их членов. Провинившихся наказывали смертью или принудительными каторжными работами (13—183).

ж) Государственная оплата аппарата фашистской партии

Здесь раскрывается финансовый характер срастания фашистской партии с государством, нерушимый финансовый союз, на котором зиждется их идеологическое единство. Владея государством, фашистская партия пользовалась неограниченными финансовыми средствами. Она могла не только раздавать государственные посты и привилегированные должности своим членам, но и непосредственно тратить государственные средства на свои нужды: во-первых, на оплату партийных функционеров и, во-вторых, на шумные партийные мероприятия и кампании.

Партийные функционеры получали зарплату как чиновники и теряли ее в том случае, если с точки зрения вышестоящей партийной инстанции оказывались неподходящими работниками. В своем исследовании итальянского фашизма С.М. Слободской приводит конкретные данные о ежегодном бюджете аппарата фашистской партии, утверждаемом министром финансов (110—74).

Жалованье партийного функционера многократно превышало не только средний заработок рабочего, но и зарплату специалиста (инженера, учителя, врача), потому что для системы партийный функционер более ценен, чем любой другой специалист; политическая система опиралась на него, а не на специалиста. Таким образом, функционер оказывается и материально в более привилегированном положении по сравнению с широкими слоями населения. Благодаря этому партийный аппарат фашизма вскоре отрывается от масс и выделяется в особый слой, который в Германии официально назывался «корпусом политических руководителей», хотя по отношению к нему точнее было бы слово «каста».

Особенность этого корпуса состояла не только в том, что он руководил и управлял страной, но и в его образе жизни буржуа-парвеню, обусловленном финансовыми возможностями. Это приводило к коррумпированию правящей партии, ее руководители становились бюрократами, связанными более с аппаратом своей партии, нежели с партийными массами.

Этим объясняется странное с точки зрения строгой фашистской морали положение — когда люди верхушки, такие образцы для подражания, как Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Розенберг, Лей, Риббентроп, оказались, как выяснилось после падения нацистской империи, баснословно богатыми, на их счетах в иностранных банках лежали огромные суммы. Люди, разжигавшие в народе и особенно у молодежи самые бешеные националистические чувства, насаждавшие ненависть ко всему чужому (негерманскому), хранили свои деньги в иностранных, главным образом швейцарских банках! Только от издания «Майн кампф», которая распространялась принудительно, Гитлер получил 4 миллиона долларов; в начале войны Геббельс владел за границей имуществом на сумму 4,6 миллиона долларов; Гиммлер имел на счетах в иностранных банках около 6 миллионов долларов (103—145). Самым богатым среди представителей фашистской верхушки оказался Геринг с его сказочными виллами и дворцами, в одном из которых пол ванной комнаты был выложен массивными плитками из золота.

Разумеется, партийные финансы были не единственным источником обогащения аппарата. Наряду с партийными существовали и государственные должности, синекура на больших индустриальных предприятиях, которые, учитывая исключительное положение фашистской партии, стремились иметь в ней своего платного представителя. 78 мест в директоратах и советах наблюдателей 24 крупнейших монополий были заняты членами фашистской партии (103—144).

Пребывание на нескольких таких должностях по совместительству — на партийной, государственной и в каком-нибудь тресте — давало возможность очень быстрого обогащения. Но это было доступно прежде всего верхушке нацистского партийного аппарата, в меньшей степени среднему и низшему слою. Если крупному индустриальному предприятию был нужен партийный функционер, который представлял бы его интересы в фашистской партии и государстве, оно предпочитало по понятным причинам иметь на этом месте высшего партийного чиновника, а не обычного функционера. Поэтому в финансовую олигархию внедряются прежде всего деятели партии уровня рейхслейтеров и гаулейтеров.

В этом аспекте особенно рельефно проявляется паразитический характер фашистской партии. Параллельно с государственным, фактически дублируя его, существовал огромный высокооплачиваемый партийный аппарат (в Германии около 800 тысяч человек). Наряду с государственным создавался и другой, надгосударственный — социальная опора режима и оправдание привилегий, предоставляемых его видным деятелям. Изначально лишенный более или менее существенных функций, этот паразитирующий аппарат симулировал лихорадочную активность: организовывал парады, митинги, демонстрации, манифестации, факельные шествия, церемонии поклонения павшим фашистам, коллективные турпоходы, военные и спортивные соревнования, национальные торжества. Так разбазаривались государственные средства. Иными словами, и сам аппарат, и вся его деятельность носили паразитический характер, что дорого обходилось обществу и государству. Достаточно упомянуть «дни съездов» нацистской партии в «столице съездов» Нюрнберге. По целым неделям несколько сот человек со всей Германии находились на полном обеспечении НСДАП (питание, ночлег и т.п.).

Чтобы глубже вникнуть в проблему, необходимо рассмотреть принципиально новое соотношение между деньгами и властью в фашистском государстве. Здесь они поменялись местами. Если при классической буржуазной демократии «кто обладает деньгами, тот распоряжается властью», то в фашистском государстве все наоборот. Абсолютное господство политики над остальными сферами общественной жизни порождает принцип: «У кого власть, у того и деньги». Эта зависимость прямо пропорциональна в своей основе и отражает разницу в иерархических уровнях «большая власть приносит большие деньги».

Бешеная борьба партийных функционеров и государственных деятелей за власть весьма отличается от стремления к власти буржуазных демократов. Последние располагают индивидуальным богатством (имения, заводы, фермы и т.п.), финансово независимы от государства и отстаивают его интересы. Для нацистской партии и ее аппарата государство — единственный источник дохода, по этой причине фашистская партия, а точнее ее аппарат, превращают государство в орудие коллективной эксплуатации общества и национальной экономики.

2. Фашистская партия — «государство в государстве»

Срастание государственного аппарата с партийным так глубоко и органично, что после завершения этого процесса уже невозможно разграничить, где начинается партия и где кончается государство. Государственные органы по своему духу «партийны», грубо политизированы, а партийные становятся государственными, полицейско-бюрократическими. По меткому выражению С. М. Слободского, фашистская партия в Италии платила большую дань за свою чрезмерную связь с государством. Она теряла облик политической партии и вырождалась в грубейшую бюрократию. Одновременно с процессом фашизации государственного аппарата происходит и процесс огосударствления фашистской партии и превращения ее в полупринудительную организацию, все больше опирающуюся, как государственная власть, на бюрократический аппарат и вооруженные силы (110—75).

Но независимо от того, что при фашистской системе происходит слияние государства и фашистской партии, последняя, как монопольно правящая партия, превращается в институт, стоящий над государством. Фашистская партия обретает статус «государства в государстве», она командует государством, контролирует его. «Не государство дает нам приказы, а мы даем приказы государству» (89—27), самодовольно заявлял Гитлер. Государство же не могло делать того же в отношении фашистской партии.

В некоторых случаях отдельные национал-социалисты пытались смягчить или закамуфлировать откровенно собственническое отношение фашистской партии к государству. Рейхслейтер по организационным вопросам Р. Лей, выступая на партийном съезде в 1937 году, предлагал следующую формулировку: «Партия решает, а государство осуществляет административные функции» (159—224).

Но эта формулировка уже тогда была встречена неодобрительно, ибо не только фактическое, но и юридическое положение вещей стало иным. Закон о германских гражданских службах от 26 января 1937 года давал партии право и формально контролировать работу государственных органов (159—225). А с 30 сентября 1938 года хохайтстрегеры, т.е. ответственные партийные руководители (рейхс-, гау- и крейслейтеры), получили право контролировать работу судебных органов. Такая практика существовала уже с первых дней нацистской власти, но теперь она была оформлена и юридически.

а) Фашистская партия над государством

При тоталитарной системе исключительное положение фашистской партии выражалось не только в монопольном управлении и контроле над государством, но и в том. что законы государства, по существу, не имели силы для нее и ее членов. Партийное руководство просто пренебрегало законами в тех случаях, когда ее члены должны были нести ответственность. При нацизме член партии не мог быть судим гражданским судом. Совершивший преступление сначала должен был быть исключен из НСДАП партийным судом и только после этого мог быть предан гражданскому суду, как рядовой гражданин третьего рейха. Войска СС, которые являлись типично партийным подразделением — партийной полицией, также находились вне компетенции обычного военного суда, они подпадали под юрисдикцию отдела «Суды» Главного управления СС.

Согласно «Направлениям», изданным 17 февраля 1934 года заместителем фюрера по партийным судам, последние «имеют целью защищать честь партии и отдельных ее членов, а также при необходимости устранять легальным путем различия в мнениях отдельных членов.

Партийные судьи подчиняются только своей национал-социалистской совести и не подвластны никакому политическому руководителю, кроме фюрера» (143—13).

Иначе говоря, члены НСДАП и члены СС стояли над гражданским судом, не зависели от него и могли отменять приговоры гражданского суда. Обычным явлением стал оправдательный приговор преступникам, политически преданным режиму, а также отмена приговора высшими партийными инстанциями.

Убийцы евреев в 1938 году были оправданы со следующей мотивировкой: «В случаях убийства евреев без специальных на то указаний или вопреки указаниям не было обнаружено неблагородных мотивов. В глубине души люди были уверены, что они тем самым оказывают услугу фюреру и партии» (89—567).

Члены нацистской партии, осужденные за совершенные преступления, подлежали амнистии. «В 1935 г. несколько должностных лиц концентрационного лагеря Хохштейн были обвинены в зверском обращении с заключенными. Высокопоставленные нацистские чиновники пытались оказать влияние на суд, и, после того как эти должностные лица были осуждены, Гитлер освободил их всех. В 1934 г. правительство рассылало всем германским судьям «письма судьям», инструктировавшие их, какой генеральной линии им следует придерживаться» (90—319).

Прекращение уголовных дел по преступлениям, совершенным членами СА, СС и гестапо, мотивируется следующим образом: «Так как эти поступки не были вызваны низменными побуждениями, но, напротив, служили средством достижения великой патриотической цели и помогали развитию национал-социалистского государства» (89—613 и 614).

В Мюнхене имперский министр внутренних дел выдвинул следующие весьма важные причины прекращения судебного преследования эсэсовских охранников, которые забили до смерти узника Дахау: само следствие нанесло бы урон престижу национал-социалистского государства, так как процесс направлен против членов СА и СС главных радетелей национал-социалистского государства. И действительно, нацистские судьи прекращали судебные дела членов СА по договоренности с главным управлением этой организации. «Действия и намерения членов СА были направлены на благо национал-социалистского движения. Таким образом, политические причины и чистота намерений не вызывают сомнений» (89—614).

В 1939 году судья военного трибунала признал наличие смягчающих вину обстоятельств по делу одного эсэсовца, который застрелил какого-то капрала, когда тот подавал ему ружье. «При этом он был в возбужденном состоянии, вызванном многочисленными зверствами со стороны поляков по отношению к лицам германской расы. Будучи членом СС, он особо чувствительно реагировал на присутствие евреев, на возбужденное отношение евреев к немцам. Поэтому он действовал «совершенно необдуманно, с юношеским порывом» (89-615). В другом случае двух солдат СС осудили за «неумышленное убийство» - так квалифицировали зверскую, садистскую расправу с большой группой людей. «После того как примерно 50 евреев, которые чинили днем мост, вечером закончили работу, эти два солдата ввели их в синагогу и всех расстреляли без всякой причины» (89—615).

Убийства, грабежи, погромы во время антиеврейских акций в 1938 году расследовало гестапо, а также партийные органы, гаулейтеры и политическое руководство. И все они лицемерно заявили: «В тех случаях, когда евреев убивали без приказа или вопреки приказу, побуждения низкого характера не были обнаружены». Цель процесса, проведенного «партийным судом», была сформулирована следующим образом: «Защитить тех товарищей по партии, которые, движимые лучшими. национал-социалистскими побуждениями и инициативой, зашли слишком далеко» (89—615).

Эта последняя фраза говорит больше, чем тома абстрактных размышлений по поводу интересующей нас темы. В ней явно выражена главная правовая особенность тоталитарной системы «фашистская партия стоит над законами государства, а ее члены и организации не подчинены юрисдикции государства. В условиях тоталитарного государства суд это всего лишь орган фашистской партии, обязанный выполнять ее волю. Во-первых, судьи члены партии, во-вторых, не т независимой от фашистской партии печати. Юрист в фашистском государстве сознает, что останется на ответственном государственном посту лишь до тех пор, пока активно поддерживает режим.

То, что в органах «юстиции» хотя и очень редко, но оказывались беспартийные (не члены нацистской партии), не меняет сути дела. Такие люди обычно старались еще пуще национал-социалистов, и их раболепие перед режимом оборачивалось еще большими жестокостями.

«Ответственный партийный руководитель» (гаулейтер или крейслейтер) мої влиять на судебный процесс или прекратить его, особенно после 1938 года. Если подсудимый являлся членом фашистской партии, имел политические заслуги перед ней, и если руководство партии считало, что подсудимый должен быть оправдан, соответствующий приговор часто диктовался судье но телефону. Что касается объективности, она не более чем «предрассудок формально-либерального права». И наконец, юрист помнил слова министра юстиции Керля: «Предрассудок формально-либерального права заключается в том, что кумиром юстиции должна быть объективность. В этом источник отчуждения между народом и юстицией, в котором в конце концов всегда виновна юстиция. Ибо что такое объективность в момент , когда парод борется за свое существование?

Ведома ли объективность солдату, который воюет, ведома ли она армии, которая побеждает? У солдата и армии только одно соображение, только один вопрос: как спасти свободу и честь, как спасти нацию?

И потому само собой разумеется, что юстиция народа, который борется не на жизнь, а на смерть, не может благоговеть перед мертвой объективностью. Мероприятия суда, прокуратуры и адвокатуры должны быть продиктованы исключительно одним этим соображением.

Не беспринципной объективностью, означающей застой, косность, отчуждение народа, — нет, все действия, все мероприятия коллектива как единого целого и отдельной личности должны быть подчинены насущным надеждам народа, нации» (58—263).

Перед нами основной принцип юстиции любого фашистского государства: попрание объективности, ее подмена идеологией фашистской партии.

Приведенная цитата все же относится к начальному периоду нацистского режима, когда грубое попрание принципа объективности в сознании многих национал-социалистов связывалось с «исторической» необходимостью, с великими целями их «революции». К концу рейха отношение к этому элементарному требованию любой юстиции становится иезуитским, циничным. В передовой статье журнала «Дас Рейх» (официоз Геббельса) за 1942 год читаем: «Чем больше судья тяготеет к идеям национал-социализма, тем объективнее и справедливее будут вынесенные им приговоры» (159—368).

б) Идеология фашистской партии становится официальной государственной идеологией

Наивно думать, что единство фашистской партии и государства исчерпывается срастанием их аппаратов. Оно имеет более широкий диапазон и охватывает идеологическую сферу. Идеология фашистской партии, строящей государство по своему образу и подобию, передается государству и таким образом становится государственной идеологией. И это происходит так же просто, как просто партийное знамя НСДАП (красный флаг со свастикой в центре) стало государственным флагом Германии.

Так как в данном случае речь идет об идеологии монопольно правящей партии, она не может быть иной кроме как монопольно господствующей, исключающей конкуренцию отличных от нее идеологий и взглядов. А узаконенная монополия фашизма в идеологии неизбежно перерастает в воинствующий фанатизм и мракобесие.

«Когда преследуются определенные цели, — заявляет Гитлер, — тех, кто выступает против них, необходимо истребить» (155—163). Геббельс также категорически отрицал право на существование любого мнения, отличного от национал-социалистского. «Как национал-социалисты мы убеждены, что мы правы. Следовательно, мы не можем терпеть, чтобы кто-нибудь другой тоже утверждал, что он прав, ибо это означало бы, что и он тоже национал-социалист, а если он не национал-социалист, значит, он не прав» (155—157).

Чтобы уничтожить любую другую идеологию и установить абсолютную монополию своей, фашистское государство использовало внетеоретические, внеидеологические средства. Оно прибегало к концлагерям, к физическому террору. С идеями оно боролось террором. Это основная отличительная черта фашизма в идеологии. Только в фашистском государстве возможно уникальное для XX века явление — отправлять людей в концлагеря лишь за то, что они мыслят по-другому, даже если они публично не выражают своих взглядов (так называемый «превентивный арест»). Тоталитарное фашистское государство не может позволить «инакомыслящим» гражданам оставаться на свободе (вне концентрационных лагерей). При стремлении к полной идеологической монополии они — потенциальная опасность, ибо распространяют вредные слухи и создают «пораженческие настроения», подрывают морально-политическое единство «народа», его веру в правоту фашистского дела, в мудрость вождя.

Не следует забывать, что фашистское государство — строгая и последовательно централизованная система, ее отдельные звенья пребывают в отношениях полной субординации, при этом асинхронность в действиях звеньев нетерпима. Достаточно, чтобы лишь один сектор оказался в дисгармонии с системой, и она распадется. Например, свободная печать губительна для фашистской идеологии и для системы в целом. Даже всего один публичный судебный процесс в состоянии поколебать основы режима.

Исключительно тесная взаимосвязь отдельных звеньев тоталитарной фашистской системы делает ее очень чувствительной к любым, даже самым незначительным нарушениям целостности. Потому-то она и действует так беспощадно. Отсюда и нетерпимость, и свирепое преследование тех, кто думает и действует по-другому. Отсюда и дикая ненависть к либерализму буржуазной демократии, ненависть, проступающая во всех трудах фашистских теоретиков и идеологов. Фашизм ненавидит буржуазную демократию, ибо она разрешает себе то, что для тоталитарного государства представляет смертельную опасность.

Может возникнуть представление, что идеология тоталитарного государства изначально содержит в себе ненависть, фанатизм и нетерпимость к свободомыслию, а впоследствии насаждает их в качестве принципа политической жизни государства. На самом деле путь утверждения этих принципов обратный: реальная политическая жизнь фашистского государства (создание однопартийной системы, укрепление единства партии и государства и т.д., т.е. сама структура государства) порождает и утверждает их в идеологической сфере.

Фашистское государство может не руководствоваться принципами расизма и антисемитизма (к примеру, итальянская и некоторые другие разновидности фашизма) — это необязательно, — но оно вынуждено ненавидеть разнообразие взглядов и терпимость к либерализму в идеологии. Без этого оно не может существовать.

Подчеркивая, что в области идеологии нетерпимость необходима, Гитлер заявлял: «Как идеология (речь идет о национал-социализме. — Ж. Ж.), если он не хочет уничтожить сам себя, он вынужден быть нетерпимым, то есть отстаивать и проводить при всех обстоятельствах правоту своих взглядов, а соответственно и своих директив.

...Некоторые люди не хотят сегодня понять необходимости национал-социалистской нетерпимости, которая в действительности подчеркивает осознание ответственности» (128—268).

Чтобы установить свою абсолютную идеологическую монополию в государстве, фашистская партия проводит целый ряд мероприятий: во-первых, с уничтожением других партий и организаций она уничтожает и их идеологии; во-вторых, берет под свой контроль все государственные и общественные средства пропаганды (печать, радио, кино, театр, книгоиздательскую деятельность, публичные собрания); в-третьих, использует для распространения фашистской идеологии все средства и все возможные способы пропаганды; в-четвертых, устанавливает свой контроль над всей системой образования (от начальной школы до последнего курса высшего учебного заведения), перестраивая полностью в духе своей идеологии все учебные программы. Муссолини говорил: «Школа никогда не будет достаточно фашистской, когда речь идет о фашизме, я люблю крайности!.. Воспитание детей осуществляется книгой и ружьем» (155—156).

Припомним здесь слова Дж. Ботая о роли школы в воспитании молодежи в фашистском духе: «Школа это политическая и общественная служба... При фашистском строе школьный возраст совпадает с политическим... Школа, итальянские ликторы и университеты представляют собой инструменты фашистского воспитания» (155—156); в пятых, с помощью политических мер осуществляет идеологическую изоляцию страны, чтобы исключить возможность проникновения других идеологий.

С той же целью ликвидации любой другой идеологии и установления абсолютной монополии своей идеологии в государстве фашистская партия при содействии массовых официальных организаций проводит широкую кампанию уничтожения прогрессивной и демократической литературы, рассматривает как преступление демократические национальные культурные традиции, противоречащие тоталитарному духу фашизма. В борьбе за полную идеологическую монополию фашистская партия идет и дальше. Она распускает все религиозные организации, даже самые невинные, дальше всех стоящие от политики, ибо считает, что любая организация при определенных условиях может стать носительницей идеологии или взглядов, отличных от исповедуемых фашистской партией. В документе от сентября 1934 года эта линия выражена особенно категорично: «Ввиду того, что имперское партийное руководство через отдел культуры все больше и непосредственнее занимается всеми культурными проблемами, а также проблемами, касающимися отношений между церковью и государством, задачи, которые раньше были поручены союзу немецких католиков, теперь в интересах лучшей координации передаются имперскому партийному руководству...

Бывший вице-канцлер фон Папен, являвшийся до настоящего времени руководителем союза немецких католиков, заявил по поводу роспуска этой организации, что роспуск был осуществлен по его предложению ввиду той позиции, которую занимает национал-социалистское государство в отношении католической церкви, о чем неоднократно и недвусмысленно говорили фюрер и канцлер» (84—661).

Насколько фашистская партия стремится к монополизму в идеологии, можно судить по ее враждебному отношению к христианству. Особую ненависть к нему питал Гитлер. В узком кругу на своей вилле он размышлял: «Мы вообще имеем несчастье принадлежать к ошибочной религии. Почему мы не имеем религию японцев, которая самым возвышенным для верующего считает жертву во имя родины? Мусульманская религия была бы для нас более подходящей, чем христианство с его терпимостью» (171—110). Руководство НСДАП организовало непримиримую борьбу против католической церкви. В секретном документе партийной канцелярии в июне 1941 года Борман писал: «Следует все более и более изолировать народ от церкви и ее органов — пасторов... Никогда более нельзя уступать влияния на народ и руководство им церкви. Это влияние должно быть уничтожено целиком и навсегда. Только имперское правительство и, по его указанию, партия, ее составные части и примыкающие к ней организации имеют право руководить народом» (90—320).

Нацист не может мириться с фактом, что пасторы воспитывают народ или просто влияют на его духовное становление. Это кажется ему посягательством на идеологическую монополию партии, а эта монополия для него — аксиома. Точности ради мы должны сказать, что борьба против католической церкви присуща только германскому фашизму, который в этом смысле проявляет себя наиболее экстремистски. Для итальянского и особенно для испанского фашизма это не характерно. Они не нападают на религию, хотя у них и есть трения с церковью и духовенством по вопросам воспитания молодежи. Мы говорим здесь об этой особенности германского фашизма как о весьма типичной. Она характеризует одну из самых существенных черт тоталитаризма — стремление к абсолютной духовной монополии, а к ней стремятся и итальянский, и испанский фашизм. Но в Италии и Испании, где католическая религия господствует безраздельно, фашизм не мог достичь идеала, как это происходило в Германии.

Естественно, антирелигиозная борьба нацистской партии, какой бы она ни была суровой, не может дойти до последовательного атеизма, ибо ни одно фашистское государство не может искоренить веру вообще. Борясь против одной религии — христианской, оно насаждает другую — идеологию фашистской партии.

Смысл подобной антирелигиозной борьбы не в искоренении веры во имя разума и свободомыслия, а в уничтожении одной веры во имя другой, призванной ее заменить. Подлинный атеизм тождествен свободомыслию, он предполагает неограниченную духовную свободу индивидуума, а такую свободу фашистское государство не способно дать ему никогда.

III. Унификация всей общественной жизни

В условиях тоталитаризма понятие «унификация» сводится не просто к достижению единообразия общественной жизни в результате экономической стандартизации общества. Речь идет о такой унификации, которая устанавливает контроль фашистской партии над государством, а через государство и над всем гражданским обществом. Это такая политическая унификация, при которой фашистская партия распространяет свой контроль на те области гражданского общества, которые при традиционной буржуазной демократии свободны от контроля государства и политических партий: искусство, литература, вкусы людей, развлечения и т.п. вплоть до семейных отношений.

Унификация состоит в том, читаем мы в материалах Нюрнбергского процесса, что власть партии распространяется в целом на всю общественную и политическую жизнь. Партия руководит государством, партия руководит вооруженными силами, партия руководит всеми отдельными личностями в самом государстве. Партия уничтожает все институты и отдельных людей, не желающих принимать господство фюрера (84—570).

Процесс унификации начинается в чисто политической сфере с устранения всех органов самоуправления и федерализма. Полномочия переходят к центральной партийно-государственной власти, превращающей свой аппарат на местах в послушное орудие для выполнения всех приказов сверху.

Вальтер Фрик, первый министр внутренних дел в кабинете Гитлера, в своей статье, опубликованной в фашистском ежегоднике (1935 г.), говорит об унификации политического курса: «Взаимоотношения империи с отдельными провинциями были теперь организованы на совершенно новых принципах, дотоле неизвестных истории германского народа. Имперский кабинет получает неограниченную власть. Не только его правом, но и его долгом становится создать абсолютно унифицированное руководство и администрацию империи... Таким образом, германская империя стала унифицированным государством, и вся администрация в провинциях осуществляется только по приказу имперской власти или от ее имени. Границы провинции становятся только административными границами, они не охраняют более суверенитета этих провинций.

Со спокойной решительностью и при поддержке всего германского народа имперский кабинет посте пенно осуществляет исконное стремление всей германской нации — создание унифицированного национал-социалистского государства» (89—69).

Устранение местного самоуправления — первый шаг в политической унификации государственной власти — ясно прослеживается и в Италии. Итальянский фашизм застал в стране общинное самоуправление, введенное еще в 1888 году и ставшее уже традиционным, хотя оно и обладало всеми «слабыми сторонами» буржуазной демократии: преобладание партийных привязанностей и групповщины при выборе мэров, партийный карьеризм, пустословие и т.п.

Фашизм безошибочно воспользовался слабыми сторонами местного самоуправления, чтобы скомпрометировать его и противопоставить ему свою строго тоталитарную систему. Основными его аргументами были: а) автономия общин противопоставляет их центральной власти, в результате чего «община и государство выступают как враги» (112—79); б) это создает условия для систематических межпартийных баталий в общинах вокруг выбора мэра и других советников, что превращает сам выбор из средства в самоцель.

Иными словами, автономия мешает местной власти быть активной и оперативной, плодотворно работать может только «способный и честный государственный деятель (!), находящийся под непосредственным надзором и контролем государственной власти» (112—77).

Разумеется, фашизм смог ликвидировать местное самоуправление не потому, что убедил общины в преимуществах своей централистской концепции, а по тому, что успел установить повсеместно политическую монополию своей партии (уничтожив другие партии) и смог свободно диктовать свою волю. Законом от 4 февраля 1926 года он изменил метод отбора советников местных общин. Они не избирались всеми гражданами, имеющими право голоса, а подбирались префектом — преданным фашизму партийным чиновником. Одна треть советников назначалась им непосредственно, две трети, т.е. большинство, избирались экономическими организациями, профсоюзными и другими объединениями, за которыми соответствующий закон признавал статус избирателей на основании корпоративного принципа.

Так как префект и профсоюзы находились под непосредственным контролем фашистской партии, советники общин фактически избирались соответствующими подразделениями фашистской партии. С помощью закона от 4 февраля 1926 года фашистская партия — она же правительство (Муссолини) — уничтожила автономию общин, превратив их в подразделения центральной власти — правительства, парламента и палаты. Таким образом формировалось гомогенное фашистское государство, все звенья которого действовали точно и безотказно по воле партии. Добившись этого, партия продолжала унификацию всего гражданского общества. В циркуляре, направленном префектам, Муссолини довольно точно изложил мотивы унификации государственной власти: «Власть одна и едина. Если она не такова, наступает полное расстройство государства... то есть уничтожается важнейшая предпосылка для триумфа фашизма, который борется за то, чтобы придать прочность, авторитет государству, сделать его целостным и неуязвимым, каким и должно быть фашистское государство. После революции партия и ее организации становятся сознательным инструментом государства, олицетворяют его волю как в центре, так и на местах» (112—78).

Начавшись в политической области, унификация идет затем в двух направлениях: в духовной жизни общества и в экономике. Это происходит на основе организационных и идеологических принципов фашистской партии, поэтому мы должны рассмотреть ее структуру и принципы, что является ключом к пониманию тоталитарной унификации.

1. Роль нацистской партии

Германская национал-социалистская рабочая партия изначально ставила перед собой цель с учетом управления государством и всей общественной жизнью. В ее уставе («Организационная книга НСДАП») это подчеркивалось особо: «Мы строим руководство партии на основе политического руководства государством» (89—19). Партия отождествляла себя с германским народом, претендовала на роль выразительницы «политической концепции, политического сознания и политической воли германской нации». «Национал-социалистская германская рабочая партия выражает политическую концепцию, политическое сознание и политическую волю германской нации. Политическая концепция, политическое сознание и политическая воля олицетворены в личности фюрера, на основании его директив и в соответствии с программой Национал-социалистской германской рабочей партии органы имперского руководства соответственно определяют политические цели германского народа. Руководители империи, то есть рейхслейтеры, поддерживают артерии организации германского народа и здесь эти артерии сливаются с артериями государственных организаций» (89—11).

Чтобы осуществлять такое руководство, партия приобретает соответствующую строго централизованную форму, при которой отдельный ее член низведен до положения солдата партии, беспрекословно выполняющего приказы вышестоящей партийной инстанции. «Основой партийной организации является принцип фюрерства» — говорится в уставе. Членство в НСДАП требует полного подчинения личных интересов интересам фашистской партии. Для члена партии программа «догма» , в которой он не может усомниться, которую не может критиковать; вступая в партию, он принимает программу безусловно и работает исходя из нее. «Программа, — говорится в уставе, — должна быть твоей догмой. Она требует полного подчинения национал-социалистскому движению... Право — это то, что служит этому движению и, таким образом, Германии» (89—25). Читаем в уставе далее: «Фюрер создал национал-социалистскую германскую рабочую партию. Он наполнил ее своим духом и своей волей и с ее помощью 30 января 1933 года захватил власть над государством. Воля фюрера является верховной и в партии» (89—28).

Все в нацистской партии устроено с учетом ее предназначения как школы подчинения. Высшей партийной добродетелью считается повиновение и беспрекословное выполнение приказов соответствующего фюрера. Преданность партии, выраженная в беспрекословном подчинении приказам, — основное качество, учитываемое при продвижении партийных кадров. «Только человек, который прошел школу подчинения в партии, имеет право занимать высшие руководящие посты. Нам нужны только те руководители, которые поднялись с низов. Любой политический руководитель, который не будет отвечать этим принципам, должен быть отстранен от должности или назначен на низший пост блоклейтера или целенлейтера для дополнительного обучения» (89—19).

Действительно, национал-социалистская партия формально строилась на принципах добровольности. Человек должен вступать в ее члены без принуждения, это особо подчеркивается в уставе. Но, соединившись с государством и превратившись в официальную организацию, от которой зависит судьба отдельного гражданина, партия начинает раздавать привилегии, должности и этим, но существу, уничтожается принцип добровольности. То обстоятельство, что в национал-социалистском государстве чиновником мот стать только член НСДАП, заставлял многих людей вступать в нее, а тех, кто уже вступил, — не осмеливаться выйти из нее. Особенно опасным было исключение из партии. Оно страшнее, чем беспартийность. Беспартийный в некотором смысле в более выгодном положении, чем исключенный. Тесная связь между партией и государством приводит к тому, что «исключение из партии равносильно позере средств к существованию со всеми вытекающими из этого последствиями» (89—392).

Чиновники, состоящие в партии, подвергались двойному давлению: с одной стороны, партийного аппарата, с другой административных начальников, тоже членов партии, поддерживающих тесный контакт с руководителями фашистской партии. «На чиновников, состоящих в партии, производился еще дополнительный нажим со стороны вышестоящих учреждений и министерств, что также являлось орудием принуждения, заставлявшим чиновников работать в партии, — читаем мы в советском издании материалов Нюрнбергского процесса. Если чиновник отказывался, он должен был учитывать, что это будет иметь для него печальные последствия. Он должен был опасаться того, что его вышестоящие начальники наложат на него дисциплинарное взыскание, а это приведет к потере заработка.

Если он хотел избежать этой опасности и выбыть из партии, он все равно терял право на существование» (89—392).

Монопольно управляющая фашистская партия в результате срастания с государственным аппаратом превращается в военно-бюрократическую организацию. Так исключается принцип добровольности, и партия перестает быть политической партией в чистом виде. Ибо всякая политическая партия должна в значительной мере опираться на принцип добровольности и убеждения. Партия, которая строится с расчетом на руководство государством, непременно получает от него извечные: бюрократию, бюрократический централизм, авторитаризм, тенденцию к секретности, принуждение и насилие.

Отсюда и противоречивое положение фашистской партии в условиях созданной ею тоталитарной системы. Формально,по уставу, у нее одни принципы. Принципы ее реальной внутренней жизни совсем другие, во многом противоположные. По уставу, вступление в партию добровольное, на практике — принудительное. Ибо от членства в партии зависело получение определенной должности в государственной иерархии. Деловые качества, компетентность, квалификация отступают на задний план, главное требование одно состоять в НСДАП. Партия провозглашает принцип убеждения, или, как нацисты выражаются, «увещевания», но в реальной жизни низовой партийной организации этот принцип не применяется. Вместо него действовали принуждение и грубая сила. Было бы логичным, если бы партия, располагающая всеми государственными средствами принуждения, использовала свободный обмен мнениями и внутрипартийную дискуссию при решении политических проблем. Демократические принципы органически враждебны самой ее природе, поскольку ее аппарат бюрократизирован. Абсолютная власть, которой партия располагает, срастаясь с государством, развращает ее. Поэтому любая внутрипартийная дискуссия, любое политическое различие воспринимается как вызов и карается точно так же, как карается государством «государственная измена». Так как партийное руководство фашистской партии является одновременно и государственным руководством, сосредоточившим в своих руках всю полноту власти, оно воспринимает оппозицию по отношению к себе как оппозицию ко всей партии и государству, а следовательно, и к народу, с которым оно вполне искренне себя отождествляет. Это — специфическое идеологическое мистификаторство, но бюрократическая верхушка фашистской партии верит в него. Верховный вождь партии руководствуется догмой, характерной для всякого фашистского государства: фашистская партия, государство и парод — одно и то же, они неразделимы. Поэтому, сталкиваясь с любой оппозицией по отношению к себе, он рассуждает следующим образом: «Раз эти люди против меня, они против партии, ибо я выражаю интересы фашистской партии и уполномочен ее представлять». В качестве иллюстрации здесь уместно напомнить о событиях в ночь на 30 июня 1934 года, известных под названием «Ночь длинных ножей», или «Путч Рема». Рем, Карл Эрнст и другие высшие фюреры штурмовых отрядов (в 1934 году СА была огромной силой, насчитывающей около 3 миллионов человек) пытались превратить эти отряды в регулярную армию. Руководители СА намеревались стать высшими офицерами вооруженных сил страны. Фюреры штурмовых отрядов считали это вполне естественным и логичным. Ведь политические руководители партии (Гитлер, Геринг, Геббельс, Гесс, Розенберг) с захватом власти стали государственными руководителями и вошли в правительственный кабинет. И военные руководители партии (или партийной армии) должны стать руководителями вооруженных сил государства, тем более что штурмовые отряды сыграли важнейшую роль при захвате государственной власти национал-социалистами.

Но управление военными партийными руководителями огромной, преданной им армии ставило бы в невыгодное положение политических руководителей, нарушало их монополию па власть. Если добавить го обстоятельство, что Рем и Карл Эрнст кое в чем расходились с политическими руководителями, поощряли некоторые антикапиталистические тенденции, распространенные в массе штурмовиков, становится понятно, что все это послужило достаточным основанием для их разгрома. В ночь на 30 июня 1934 года руководители СА были объявлены изменниками, предателями и заговорщиками и в ту же ночь убиты без суда и следствия. У одного французского автора можно прочитать: Рем, которого расстреляли по приказу Гитлера, умер со словами «Хайль Гитлер!». Он был уверен, что произошла фатальная ошибка, которую фюрер поймет и исправит в последний момент.

Нечто подобное случилось и с Грегором Штрассером, соперником Гитлера но национал-социалистской партии. На Нюрнбергском процессе был представлен бланк с подписью Геринга, в котором тот требовал подобрать полицейского для убийства Штрассера. Геринг обещал будущему убийце полную амнистию.

Франко поступал аналогичным образом, когда в его фашистской партии, Испанской Фаланге, впервые возникла внутренняя оппозиция. Он беспощадно подавлял ее. «Хедирла и его последователи, «старые рубахи», составившие маленькую раскольническую организацию «Подлинная фаланга», или ФЕА, были арестованы и брошены в тюрьму, а их вождь — отправлен в ссылку» (93—51).

Пальмиро Тольятти описывает аналогичную ситуацию, которая создалась в Национальной фашистской партии Италии, когда в ней возникли внутрипартийные разногласия: «Чтобы остаться единой партией буржуазии, фашизму было необходимо покончить с разногласиями в своих рядах. Именно тогда Муссолини ясно формулирует новую цель сменить кадры фашистской партии.

Процесс борьбы против старых кадров не был легким и прямолинейным. Старые кадры были связаны с различными группировками, с массами. Анализируя данные о руководящем составе фашистской партии, можно утверждать, что лишь к 1927 году операция по смене кадров завершается. С руководящих постов местных фашистских организаций были сняты участники движения 19-го года» (116—66).

Никто в фашистском государстве не гарантирован от репрессий, никто не уверен в своей безопасности. Это относится как к рядовым гражданам и членам фашистской партии, так и к государственным и партийным руководителям. Интересен ответ фон Папена на вопрос, связанный с событиями 30 июня 1934 года. Максвэлл-Файф (английский обвинитель на Нюрнбергском процессе) спрашивает, почему он не выступил против убийств, организованных Гитлером, почему не сказал: «Я не хочу быть соучастником хладнокровного убийства, орудием политики», на что фон Папен отвечает знаменательной фразой: «Это возможно, но если бы я это сказал публично, я, вероятно, исчез бы куда-нибудь, так же, как и мои сотрудники» (88—413).

Вследствие срастания с государством правящая партия при фашистской системе теряет последние остатки демократизма в своей внутренней жизни. Она превращается в военно-полицейское образование, которое все свои противоречия разрешает универсальным средством — тюрьмой и пулей. В этой партии нет споров, политических дискуссий, публичных диспутов, в ней царит слепое единство, единство подчинения и молчания, взаимной слежки, доносительства. Вместо демократизма — политический бандитизм, вместо гласности — секретность. Такая партия представляет собой союз единомышленников, чье единомыслие состоит в том, что они отказываются мыслить.

По этой причине партийное руководство не может быть заменено снизу, по воле и желанию партийной массы, что было бы нормально для политической партии. История фашизма не знает случая, когда члены партии сняли бы руководство и заменили его новым. Если происходят некоторые замены в составе руководства, они обычно проводятся только сверху. Всякое желание партийной массы изменить что-либо воспринимается верхушкой как вотум недоверия, как подкоп под основы партии и сурово наказывается. Партийная верхушка фашизма располагает всеми средствами для контроля и наказания, а партийная масса абсолютно бесправна, она практически лишена возможности обратного воздействия на партию. У партийной массы нет даже своей печати, которая позволила бы ей оформиться в политическое течение. Принципиальная невозможность оформиться в политическое течение, оппозиционное по отношению к руководству, вытекает из того, что рядовой член партии не имеет доступа к партийной печати в тех случаях, когда он не согласен с руководством, трибуна предоставляется ему только когда он хочет выразить руководству полную поддержку или восхвалять его. В показаниях на Нюрнбергском процессе Геринг откровенно и четко выразил точку зрения национал-социализма на оппозицию: «Мы считали необходимым не допускать существования никакой оппозиции. Если каждый будет знать, что если он будет действовать против государства, то он кончит концентрационным лагерем... это нам только выгодно» (90—60).

Полицейский дух фашистской партии проступает особенно четко в параграфе ее устава, рассматривающем возможный выход из партии. Специально оговорено, что член партии не имеет права добровольно выйти из нее — это было бы чересчур дерзкой демонстрацией независимости. Он может покинуть партию только в связи с тяжелой болезнью или смертью. Любые другие причины исключены. Если желающий выйти из партии упорствует, он должен быть исключен. Так подчеркивается всесилие и могущество партии в отношении каждого ее члена. Не отдельный член может наказывать фашистскую партию своим выходом из нее, а, наоборот, партия наказывает недостойных быть ее членом» (143—13).

Кроме всего прочего, добровольный выход из партии мог бы навести на недопустимую с точки зрения национал-социализма мысль, что отдельный индивидуум может быть независимым от партии и даже противопоставить себя ей.

2. Структура НСДАП

Структура Германской национал-социалистской рабочей партии определяется ее стратегической целью руководить государством и народом. Поэтому партия строилась по территориальному принципу. Империя разделена на области (гау), области — на округа (грейс), округа — на районы (ортсгруппен), районы на кварталы (целен), кварталы на блоки (блок). Во главе каждой территориальной единицы стоял партийный руководитель (лейтер), соответственно: гаулейтер, крейслейтер, ортсгруппенлейтер, целенлейтер и блоклейтер. Руководители центрального (имперского) партийного руководства назывались рейхслейтерами. Рейхслейтерами являлись Гиммлер, Геббельс, Розенберг, Гесс, фон Ширах, Лей, Дарре и другие. Каждый из рейхслейтеров заведовал определенным отделом в имперском руководстве партии: Геббельс — пропагандой. Розенберг — идеологическим и политическим воспитанием членов партии, фон Ширах — работой среди молодежи, Лей — организационными вопросами и т.д.

Во главе партии стоял фюрер. Его воля закон для партии. А так как он одновременно являлся и рейхсканцлером, т.е. верховным государственным руководителем, он назначал своего заместителя по партии. Последний практически руководил партией в соответствии с партийной программой и указаниями фюрера. В партийном ежегоднике за 1941 год о полномочиях заместителя фюрера говорится следующее:

«Декретом фюрера от 21 апреля 1933 года заместитель фюрера получает полную власть принимать решения от его имени по всем вопросам, касающимся партийного руководства. Заместитель фюрера является представителем фюрера с полной властью над всем руководством Германской национал-социалистской рабочей партии. Канцелярия заместителя фюрера, таким образом, является канцелярией самого фюрера.

В сущности, обязанностью заместителя фюрера является руководить основными политическими мероприятиями, давать директивы и заботиться о том. чтобы вся работа партии проводилась согласно принципам национал-социализма. Все нити партийной работы сходятся в руках заместителя фюрера. Ему принадлежит окончательное слово партии по вопросам внутренних партийных планов и по всем вопросам, жизненно важным для существования германского народа. Заместитель фюрера издает директивы, которые требуются для всей партийной работы, с тем чтобы обеспечить единство, решительность и боевую мощь национал-социалистской партии в качестве носительницы национал-социалистской философии.

В дополнение к обязанностям партийного руководителя заместитель фюрера обладает широкими полномочиями в области государственной деятельности.

Заместитель фюрера утверждает кандидатуры на посты руководителей официальных учреждений и трудового фронта. Он обеспечивает влияние партии на автономные правительства муниципалитетов» (84—705).

Структура национал-социалистской партии представляет собой пирамиду, в основании которой находятся низшие партийные руководители, а на вершине — фюрер. Основание пирамиды очень широко. Это подтверждают цифровые данные за 1935-1939 гг., взятые из документов НСДАП.

У каждого руководителя свой аппарат — лейтунг. В аппарате гаулейтеров и крейслейтеров есть отделы: организационный, пропаганды, учебный, кадров и оперативный. Все сотрудники отделов получают зарплату. В состав аппарата входит и кассир, однако он подчиняется непосредственно главному кассиру партии, а не ответственным партийным работникам.

К деятельности в национал-социалистской партии в качестве почетных работников привлекаются множество специалистов: юристы, врачи, педагоги. Они считаются именно почетными работниками, так как трудятся на общественных началах, не получая вознаграждения за работу на пользу партии. Их число согласно данным, оглашенным на Нюрнбергском процессе, приблизительно 140 тысяч человек (89—394).

У каждой партийной инстанции свои права и обязанности. Именно в этом ярче всего проявляется бюрократический характер фашистской партии после ее срастания с государством.

О фюрере в уставе говорится: «Фюрер назначает следующих партийных руководителей: рейхслейтеров и всех политических руководителей, включая имперских руководителей женского союза» (89—9). Фюрер обладает только правами, у него нет обязанностей.

Рейхсфюреры — следующая ступень в партийной иерархии. У них не только права, но и обязанности; их назначает фюрер, они подчиняются лично ему. Их власть в партии и государстве огромна. В «Партийном альманахе» их роль определена следующим образом: «К имперскому руководству сходятся нити организации германского народа и германского государства» (89—9).

В уставе НСДАП о рейхслейтерах и их задачах говорится: «Структура имперского руководства такова, что система, связывающая первичные партийные организации с руководством, дает возможность получать сведения о малейших недостатках и изменениях в настроении народа».

Другая очень важная задача имперского руководства обеспечение должного подбора руководителей. Заботой имперского руководства является также внедрение и проведение национал-социалистской идеологии во всех областях жизни (89—11).

Американский обвинитель Стори считает, что «аппарат рейхслейтера обеспечивал превосходную координацию в работе партийного и государственного аппаратов» (89—9).

Гаулейтер — следующая инстанция после имперского руководства — подчиняется не рейхслейтеру, а непосредственно фюреру. Об этом в «Организационной книге НСДАП» сказано следующее: «Гаулейтер непосредственно подчинен фюреру. Гаулейтер несет полную ответственность перед фюрером за ту область, управление которой ему поручено» (89—13).

Гаулейтер и его аппарат, а также начальники отделов обязаны обеспечивать руководство нацистской партии во всех областях государственной и партийной жизни, координировать действия партии и ее отделов, усиливать ее идейное и политическое влияние на людей в данной «гау».

Крейслейтер (окружной партийный руководитель) подчиняется в партийной иерархии гаулейтеру, но назначается лично фюрером. В своем «крейсе» он обладает такой же неограниченной властью, как и гаулейтер в «гау». В уставе НСДАП сказано: «Крейслейтер несет полную ответственность перед гаулейтером в зоне, порученной ему, за политическое и идеологическое обучение членов партии, а также населения» (89—14).

Ортсгруппенлейтер подчиняется крейслейтеру, но назначается не фюрером, а соответствующим гаулейтером. Район, возглавляемый ортсгруппенлейтером, одна или несколько общин, а в городах — отдельный район. Ортсгруппа — это несколько кварталов или районов, где насчитывается до 1500 хозяйств. Оргсгруппенлейтер располагает штатом начальников отделов, которые помогают ему проводить партийные мероприятия. Все политические руководители в данном районе подчиняются ему и действуют под его руководством, например руководители различных подведомственных партийных организаций (Германского трудового фронта, нацистских организаций адвокатов, студентов, врачей и т.п.) (89—14).

Обратимся опять к партийному уставу: «Ортсгруппенлейтер несет полную ответственность за политические результаты мероприятий, проводимых отделами, организациями и филиалами организаций партии. Ортсгруппенлейтер имеет право возражать против проведения крейслейтерами всяких мер, противоречащих интересам партии...» (89—14).

Целенлейтер является звеном между ортсгруппенлейтером и низшими партийными руководителями, блоклейтерами. Обычно целенлейтер отвечает за четыре—восемь кварталов и контролирует деятельность блоклейтеров. Его миссия, говорится в уставе, соответствует миссии блоклейтера.

Блоклейтер фактически единственный руководитель, находящийся в постоянном контакте с населением. Он отвечает за квартал (блок), таким образом под его руководством находятся от 40 до 60 хозяйств. Согласно уставу «блоклейтер обязан не только защищать нацистскую идеологию и нести ее членам нации и партии, вверенным ему для политического воспитания, но и содействовать политическому сотрудничеству членов партии в своей зоне.

Блоклейтер обязан постоянно напоминать членам партии об их непосредственных обязанностях по отношению к государству и населению. Блоклейтер обязан иметь полную картотеку всех хозяйств... Блоклейтер передает прежде всего распоряжения, получает и отдает свои распоряжения в устной форме. Письменная форма распоряжений может быть использована только в том случае, если это абсолютно необходимо. Блоклейтер ведет национал-социалистскую пропаганду устно. Он должен заниматься вопросами, которые относятся к неправильному пониманию мероприятий национал-социалистского правительства, и представлять все мероприятия в должном свете» (89—15 и 16).

Чем выше стоит руководитель в системе партийной иерархии, тем шире его власть как в партийной, так и государственной сфере. Если блоклейтер, целенлейтер и ортегруппенлейтер имеют власть только над членами партии в системе соответствующей географической единицы, то более высокие партийные руководители — крейслейтеры и гаулейтеры — имеют власть не только над членами партии, но и над беспартийными. Их компетенция распространяется на всю общественную жизнь. Они имеют право давать политическую оценку беспартийному гражданину, государственным органам и массовым организациям.

Разумеется, стоящие ниже руководители только формально не располагают этим правом. Фактически все сведения об отдельных гражданах поступают именно от них, так как более высокая инстанция не имеет другого источника.

Согласно уставу нацистской партии, фюрер, гаулейтер, крейслейтер, ортсгруппенлейтер, целенлейтер и блоклейтер — «ответственные партийные руководители» (89—389), или, по-немецки, «хохайтстрегеры». Они наделены особыми полномочиями и, по существу, являются носителями власти. Поэтому их и называют политическими руководителями, или «корпусом политических руководителей».

Итальянская фашистская партия и Испанская Фаланга построены также с учетом их политического руководства государством и гражданским обществом. Это видно по многообразию отделов центральных руководящих органов. При главном секретаре фашистской партии Италии, например, действуют следующие службы: политический секретариат, административный секретариат, самостоятельные союзы, печать, пропаганда, молодежные организации, женские фашио, общества семей погибших фашистов, общество студентов университетов. Политический секретариат контролирует деятельность следующих обществ: учителей-фашистов, железнодорожников-фашистов, телеграфистов-фашистов; осуществляет связь с командованием добровольной милиции по вопросам национальной безопасности, с главным фашистским секретариатом по иностранным делам, с председателями конфедераций рабочих и работодателей, с председателем национального союза коопераций.

Секретарь провинциальной федерации руководит: федерацией самостоятельных союзов, партийной федерацией, молодежной организацией, женскими фашио; поддерживает связь с фашистскими сенаторами и депутатами от провинции, с профсоюзными организациями, с кооперативными и прочими партийными организациями (112—84).

Так же всеохватны функции отделов в аппарате Фаланги: «Внешнеполитический, национального образования, прессы и пропаганды, женский, социальный, профсоюзный, молодежный, ветеранов войны, бывших военнопленных, юстиции и права, коммуникаций и транспорта, финансово-административный, информации и расследования» (26—83).

То обстоятельство, что фашистская партия руководит государством и всей общественной жизнью, определяет в дальнейшем ее организационные принципы. Главный среди них — принцип бюрократического централизма, который можно охарактеризовать так:

а) безусловное подчинение низшей инстанции высшей;

б) назначение низших функционеров высшими; соответственно низших органов — высшими. Например, Верховный фашистский совет, который является «высшим органом фашизма», назначает членов следующего за ним партийного органа — национальной директории, секретарь провинциальной федерации назначает секретарей «местных боевых фашио» — ячеек фашистской партии, секретарь каждого фашио выбирает себе пятерых сотрудников, которые после утверждения их секретарем более высокой инстанции образуют директорию фашио; в) контроль со стороны вышестоящих инстанций и ответственность перед ними нижестоящих звеньев. Например, директория фашио (т.е. руководители первичной партийной организации) ответственна перед секретарем федерации и т.д.

Принимая эти принципы, фашистская партия, с одной стороны, превращается в иерархическую структуру, которая, если не брать в расчет фанатизм, почти ничем не отличается от бюрократической иерархии государства и не предоставляет никакой автономии нижестоящим звеньям. С другой стороны, она становится партией-казармой, где нет споров, дискуссий, нет публичной борьбы мнений: каждый ее член — ее солдат, готовый выполнить приказ вождя. В сентябре 1928 года секретарь фашистской партии Италии категорически заявляет: «Обманывает себя тот, кто думает, что в партии может быть какая-то форма выборности или власти снизу вверх... Фашисты не что иное, как войско, а войско подчиняется, сражается, умирает, но не назначает своих начальников и не обсуждает приказы» (110—74). Характерна в этом отношении присяга вступающего в партию: «Клянусь, что буду беспрекословно выполнять распоряжения вождя, отдам все силы, а если понадобится, то и кровь, делу фашистской революции» (112—86).

В 1922 году, отвечая на высказываемые опасения в связи с чрезмерным разрастанием партии, Муссолини говорит следующее: «Многочисленные сторонники могут навредить партии, состоящей из спорящих, но не партии, составленной из солдат, каковой является наша партия. Наша политическая дисциплина — военная дисциплина. Наши молодые члены хотят бороться, а не спорить. Даже профсоюзам не обещаем особого счастья. Мы будем защищать рабочие завоевания, но если придется, пойдем и на жертвы» (17—100).

А. Стараче, который в 30-е годы занимает пост секретаря фашистской партии, считает, что итальянцев нужно приучить к дисциплине и именно с этой целью их следует принуждать к вступлению в партию. Не случайно к началу октября 1937 года фашистская партия насчитывает свыше 2 миллионов членов, а вместе с подчиненными ей организациями контролирует более 10 миллионов итальянцев (44—111).

3. Тотальный охват населения официальными организациями

Чтобы закончить процесс унификации, то есть чтобы распространить контроль фашистской партии на гражданское общество, режим внедряет ее членов в массовые организации. Само собой разумеется, что фашистская партия не в состоянии контролировать каждого гражданина в отдельности. Это физически невозможно. Но всеобщий контроль становится реальным, если многомиллионную массу граждан организовать в некие общественные организации, контролируемые партией-монополисткой. В таком случае фашистская партия контролирует каждого гражданина опосредованно, через массовую организацию, в которой тот состоит. Массовая организация становится продолжением правящей партии или, что одно и то же, государства, так как фашистская партия и государство неразделимы в гражданском обществе. Массовые организации приспосабливают идеологию фашистской партии к интересам и возможностям граждан с учетом возраста, пола и профессиональных особенностей граждан. Это исключительно важный момент в становлении тоталитарного государства, которое не терпит свободных, независимых граждан. После того как государство отняло у них личные и политические свободы, оно стремится превратить их в орудие для достижения своих целей при полном отсутствии какого бы то ни было сопротивления. Поэтому тоталитарное фашистское государство можно рассматривать как «организованное общество».

Нацисты начали реализацию этой программы на следующий день после захвата власти. Вместо распущенных, старых (времен Веймарской республики) массовых организаций они создавали новые, более массовые и поставили их под контроль партии. Вместо свободных профсоюзов был создан Германский трудовой фронт; вместо многочисленных и самых разнообразных молодежных организаций — «Гитлерюгенд», а детские организации в школах были объединены в «Юнгфольк» («Молодой народ»).

Одновременно нацисты создают новые союзы: Национал-социалистскую лигу бывших членов корпорации немецких студентов, Объединение немецких женщин, Общество германских студентов, Немецкое объединение университетских преподавателей, Национал-социалистскую лигу юристов, Союз немецких механиков, Национал-социалистский союз врачей, Национал-социалистский союз преподавателей, Имперский союз гражданских служащих, Имперский союз немецких медицинских сестер, Немецкий союз «Германская семья», Организацию жертв войны и т.д.

Массовые организации охватывают всех немецких граждан. На территории рейха не осталось буквально ни одного гражданина, кто был бы не вовлечен в систему нацистских массовых организаций.

Только Германский трудовой фронт насчитывает в 1939 году 23 миллиона членов (против 6 миллионов членов профсоюзов в 1933 году). В том же году «Гитлерюгенд» объединяет 8 миллионов человек. Все массовые организации работают без собственной программы, ибо признают программу национал-социалистской партии и строго придерживаются ее, строятся на основе ее организационных принципов: фюрерство, подчинение, иерархия и т.д.

По этому поводу рейхслейтер Германского трудового фронта Роберт Лей в речи, произнесенной 13 сентября 1936 года, говорил: «Я признал, что организационные меры, проводимые партией, могут принести хорошие плоды только тогда, когда их дополняют организация народа, мобилизация, концентрация и целенаправленная партийная энергия... Мои задачи как рейхслейтера партии и руководителя Германского трудового фронта совершенно однородны. Иными словами, все, что я делал, я делал как рейхслейтер партийной организации. Германский трудовой фронт — организация партии и управляется ею. Германский трудовой фронт должен быть организован по территориальному признаку, как и партия» (89—35).

Фашистская партия обеспечивает свое непосредственное руководство массовыми организациями, выдвигая политических руководителей из своих рядов. Они являются членами партии и руководят массовыми организациями. Во главе каждой из них стоит видный член национал-социалистской партии: Союз немецких механиков возглавляет Шпеер, Национал-социалистский союз врачей — Конт, Национал-социалистский союз преподавателей — Векслер, Национал-социалистскую лигу юристов — Тирак и т.д.

Партийное руководство массовыми организациями имеет, так сказать, двойное обеспечение. Не только их высшие руководители являются видными членами национал-социалистской партии, но и руководители нижестоящих подразделений гоже члены партии. Это лучше всего видно на примере взаимоотношений национал-социалистской партии и Германского трудового фронта — партии-руководительницы и самой массовой организации (23 миллиона членов). В уставе НСДАП говорится: «Организация заводских ячеек национал-социалистской партии является объединением политических руководителей НСДАП в рядах Германского трудового фронта.

Эти ячейки являются носителями организационных начал Германского трудового фронта.

Права и обязанности этих ячеек переданы трудовому фронту.

Политические руководители, которые были переведены из этих ячеек в Германский трудовой фронт, обеспечивают идеологическое воспитание в рядах трудового фронта в духе национал-социализма» (89—43 и 44).

В данной территориальной единице, например в области (гау), партийный руководитель, то есть гаулейтер, является высшим политическим руководителем. Он — носитель власти, или, как сказано в уставе НСДАП,— хохайгстрегер.

Руководители массовых организаций на территории «гау», которые также состоят в партии, подчиняются ему.

Без разрешения высшего партийного руководителя — хохайтстрегера руководители других массовых организаций не могут принимать решений, имеющих важное государственное и политическое значение. В декрете от 25 октября 1934 года, подписанном Гессом как заместителем фюрера, говорится: «Политическое руководство в рамках партии и ее политическое представительство в государственных и других организациях, не входящих в состав партии, ложится исключительно на хохайтстрегеров (представителей власти), т.е. на меня, гаулейтеров, крейслейтеров и ортсгруппенлейтеров...

Работники отделов партийных организаций, равно как и рейхслейгеры, начальники отделов и т.д., а также руководители СА, СС, «Гитлерюгенда» и других подчиненных организаций, не могут заключать каких бы то ни было соглашений политического характера с государственными и другими организациями без разрешения соответствующих хохайтстрегеров...» (89—21). В уставе нацистской партии отмечается: «Хохайтстрегер несет ответственность за политическое положение в своей зоне. Руководитель СА в этой зоне обязан подчиняться директивам хохайтстрегера в этом вопросе. Хохайтстрегер — старший представитель партии во всех организациях (выделено мною. — Ж.Ж.), находящихся в его зоне. Он может использовать отряды СА, находящиеся в своей зоне, через соответствующих руководителей СА, если они необходимы для осуществления его политических заданий. Хохайтстрегер дает задания отрядам СА...

Если хохайтстрегеру необходимо большее количество членов СА для выполнения задания политического характера, он может обратиться к вышестоящему руководителю, который, в свою очередь, может использовать членов СА из отрядов СА своего района» (89—20).

Согласно уставу «политический руководитель имеет право использовать «Гиглерюгенд» так же, как и СА, для проведения политических мероприятий...

При наличии руководителей «Гитлерюгенда» отделы этой организации обязаны получить согласие хохайтстрегера (то есть партийного руководителя. — Ж.Ж.) своей зоны. Хохайтстрегер может не допустить назначение лидера, которого он сочтет непригодным для работы с молодежью. А если его согласие не было получено, может отменить назначение» (89—21).

О полномочиях и обязанностях хохайтстрегера в уставе НСДАП сказано следующее: «В своих районах хохайтстрегеры имеют суверенные политические права. Они представляют партию на своем участке. Хохайтстрегеры наблюдают за всеми партийными работниками в своем районе и несут ответственность за состояние дисциплины...

Хохайтстрегеры стоят выше всех политических руководителей, начальников и т.д. данного участка. Они наделены особыми правами принимать единоличные решения.

Хохайтстрегеры партии не должны быть административными чиновниками и должны находиться в постоянном контакте с политическими руководителями населения в своем районе... Партия намеревается достигнуть такого положения дел, при котором каждый немец сможет найти путь в партию» (89—17).

Для практического осуществления партийного руководства хохайтстрегеры, то есть «ответственные партийные руководители», обязаны периодически проводить совещания, конференции и семинары. Гаулейтер, например, обязан каждые 8—14 дней совещаться со своими сотрудниками (заместителями по образованию, печати, пропаганде, судьей и т.д.). Кроме того, каждый гаулейтер по уставу обязан созывать трехдневную конференцию с другими подчиненными для обсуждения и разъяснения политики и директив нацистской партии, для чтения лекций по партийной политике, для взаимного обмена информацией о деятельности партии. Гаулейтер также обязан проводить раз в месяц совещание с руководителями партийных отрядов и филиалов партийных организаций в своей области, а именно с руководителями СА, СС, «Гитлерюгенда» и т.д.

Организационный устав партии вменяет в обязанность регулярный созыв конференций и собраний и другим хохайтстрегерам, включая крейслейтеров, ортсгруппенлейтеров, целенлейтеров и блоклейтеров (89—22).

Поскольку массовые организации находятся под руководством, или, точнее, под контролем, монопольно управляющей фашистской партии, они неизбежно превращаются в официальные организации. Это следствие того, что нацистская партия тождественна государству. Содержание партийного руководства сводится к отстаиванию интересов государства, а не членов соответствующей организации. Государственные интересы всегда доминируют над интересами граждан, объединенных в массовую организацию.

В условиях тоталитарной системы массовые организации полностью деградируют, превращаются в официальные организации, в орудие государства, направленное против трудящихся. Взять, например, Германский трудовой фронт — самую массовую организацию трудящихся в фашистской Германии, пришедшую на смену распущенным профессиональным союзам времен Веймарской республики. Эти профсоюзы защищали интересы рабочих от капиталистического государства: организовывали забастовки, бойкоты, демонстрации и т.п Они боролись против снижения зарплаты, увольнений, штрафов, локаутов, воевали за улучшение условий быта и труда. Короче говоря, они защищали экономические интересы трудящихся от посягательств государства.

Все в корне меняется с созданием Германского трудового фронта. Прежде всего партийная идеология, которая господствует безраздельно, не признает никаких противоречий между интересами государства и членов этой организации. Стачки, бойкоты, демонстрации строжайше запрещены под тем предлогом, что они направлены против немецкого народа и Германии. Согласно идеологии фашизма народ, партия, государство, родина и вождь неразрывно связаны между собой. И если кто-нибудь выступит против одного из этих звеньев, автоматически считается, что он выступает против всей цепочки. Скажем, забастовка направлена против ценовой политики государства, значит, согласно национал-социалистской логике, она направлена против родины и народа. Следовательно, во имя народа и родины она должна быть беспощадно подавлена.

В специальной инструкции по борьбе с забастовками подчеркивается: «Необходимо считаться с тем, что при осуществлении четырехлетнего плана могут наступить беспокойные времена... Беспощадность в подавлении первых попыток выступлений — лучшее средство предупреждения повторных и более широких выступлений» (103—181). Верховный руководитель ГТФ Роберт Лей в своей речи 17 мая 1933 года, говоря о характере и задачах этой организации, не преминул подчеркнуть, что забастовки недопустимы и что «.. .только враги могут быть заинтересованы в забастовке» (103—127). О том, до какой степени ГТФ подчинен нацистской партии и государству, насколько бесцеремонно они распоряжаются им как своей организацией, можно судить по словам Геринга, сказанным в октябре 1938 года в связи с выполнением четырехлетнего плана: «Желания трудового фронта теперь полностью отходят на задний план... Работа в три смены разумеется само собой» (103—180).

Забастовкам, спорам и дискуссиям нет места. НСДАП лучше всех знает, что нужно и чего не нужно делать. Принимается априори, что она непогрешима и ведет германский народ, а следовательно, и Германский трудовой фронт по наилучшему пути. А коль скоро движение по нему требует жертв от народа, они должны быть принесены.

Официальный характер ГТФ раскрывается не только в выступлениях нацистских руководителей, не только в области идеологии, но и в его реальной экономической политике.

Закон о порядке национального труда ликвидирует комитеты фабрично-заводских рабочих, существовавшие во времена Веймарской республики. Вместо них созданы так называемые «советы доверенных лиц». В зависимости от количества рабочих и служащих на предприятиях в эти советы входят от 2 до 10 человек. Кандидатуры «доверенных лиц» выдвигаются фюрером предприятия и местным руководством национал-социалистской партии. Кандидат должен предварительно доказать, что он всегда готов защищать интересы национал-социалистского государства. Именно через ГТФ фашистское государство закрепощает рабочих на позорных для XX века условиях. В феврале 1935 года введены «рабочие книжки», в которые вписываются данные о месте работы, жительства и т.д. Рабочий не может перейти на более выгодную работу в другой город, потому что ему не разрешается менять место жительства. Без разрешения руководства предприятия он не может уйти с работы, потому что его не примут нигде, если в его книжке не будет отмечено, что он ушел с предыдущего места с разрешения руководства.

Тоталитарное фашистское государство отбрасывает общество назад в долиберально-буржуазную эпоху, уничтожая свободу труда — первое и самое главное завоевание демократии после свержения феодализма, — и вводит снова внеэкономическое (социальное) принуждение трудящихся.

В этом отношении корпоративная система, которую итальянский фашизм считает своей «законной гордостью» (Муссолини: «Корпоративное государство — типичная организация и законная гордость фашистской революции» /10—53/), является более совершенной. Посредством 12 конфедераций рабочих и работодателей она охватывает все гражданское общество (индустрию, земледелие, торговлю, морской, речной, воздушный и сухопутный транспорт, банки), включая и свободные профессии, которые объединены в тринадцатой конфедерации. Тотальный, всеохватный характер синдикальных объединений достигается благодаря, по существу, обязательному участию в них, так как взносы удерживаются администрацией непосредственно с зарплаты. Вот что сказано по этому поводу в книге Дж. Ботая — одного из создателей корпоративной системы и авторов «Хартии труда»: «Мы уже говорили об уменьшении разницы в положении членов объединений и незарегистрированных в нем: соблюдение трудовых договоров и уплата взносов касается и тех и других» (10—71). Обязательный членский взнос для рабочего равняется его заработку за один день, а для работодателя — тот же средний заработок, помноженный на число работающих на его предприятии. «Кроме обязательных взносов, — продолжает Ботай, — по уставам объединений можно взыскивать «только с членов» уплату дополнительных взносов. Эти дополнительные поборы имеют не столько государственный, сколько договорный характер, они дополнительная нагрузка для объединения...» (10—75).

Государственное руководство — контроль над объединениями, синдикатами и корпорациями, осуществляется на основе Закона о синдикатах от 3 апреля 1926 года. Согласно ему «законным для каждой категории работодателей, рабочих, артистов или профессионалов может быть только одно объединение» (112—133). Только одно, ибо многообразие затрудняет контроль со стороны государства и, кроме того, противоречит его главной цели — унификации общества.

Другой пункт того же закона гласит, что не признанные государством объединения существовать не могут, так как они будут антигосударственными в соответствии с принципом: «Кто не с нами, тот против нас».

Для объединений, признанных государством, закон предусматривает ряд ограничений, делающих их абсолютно зависимыми от государства. Вот некоторые из этих ограничений: 1. Объединения не могут поддерживать связи с международными организациями без разрешения государственных органов: «Ни в коем случае не могут быть признаны объединения, без позволения правительства имеющие какие бы то ни было связи подчинения или зависимости по отношению к объединениям международного характера» (112—133). 2. «Назначение или выбор представителей или секретарей провинциальных окружных и муниципальных объединений незаконны, если не утверждены приказом соответствущего министра и не согласованы с министром внутренних дел. Это решение может быть отменено в любое время» (112—133). 3. Статья 8 Закона о синдикатах закрепляет подчиненное положение руководящих органов объединений и синдикатов по отношению к государственной администрации: «Муниципальные, окружные и провинциальные объединения подчинены надзору префекта и попечительству административного совета провинции, которые осуществляют это свое право согласно методам и нормам, установленным правилами. Областные, межобластные и общенациональные объединения подлежат надзору и попечительству соответствующего министра. Компетентный министр в согласии с министром внутренних дел может упразднять руководство в объединениях и предоставлять все права председателю и секретарю, но не более чем на один год» (112—133). 4. Статья 18 Закона о синдикатах запрещает забастовки, при этом: «...если виновников нарушений, предусмотренных в предыдущих пунктах, большое количество, главари и организаторы наказываются тюремным заключением сроком не менее одного года и не более двух лет, независимо от штрафа, установленного в предыдущем пункте» (112—138). Согласно фашистской юриспруденции «забастовка — это нарушение закона, чего основы правового государства не допускают» (112—143), и поэтому, по словам Муссолини, забастовки следует «сдать в архив истории» (112—144).

Государство имеет полную власть над синдикатами и корпоративной системой. Это подтверждается и тем фактом, что Национальный совет корпораций, который с 20 марта 1930 года становится конституционным государственным органом, возглавляется главой правительства. Как глава партии он является и руководителем верховного органа корпораций.

Итальянский фашизм — классический пример захвата партией государственной власти и подчинения ей всего общества. «Вертикальные синдикаты» Испанской Фаланги — лишь копия фашистской корпоративной системы Италии. Разница только в том, что если в Италии синдикаты связаны с государством непосредственно, а с партией — опосредованно, то в Испании «Вертикальные синдикаты» находятся под прямым контролем Фаланги. Разумеется, и там система официальных профсоюзов имеет соответствующее «правовое» обоснование, так же как и фашистская партия (в Италии) имеет в своем аппарате отдел «Корпорации». Но то, что Фаланга вынуждена бороться за господство в государстве с другими силами — с военной кастой и католической церковью, — заставляет ее держать непосредственно около себя «Вертикальные синдикаты» как свое орудие, опору в массах.

Однако, какими бы ни были различия в формировании массовых организаций в трех фашистских государствах, принцип один и тот же — тоталитарный.

Судя по документам, фашистская партия объединяет молодежь в единственную организацию не только для того, чтобы охватить эту часть гражданского населения, но и контролировать ее. Молодежная фашистская организация расценивается как орудие воспитания молодого поколения в духе верности и преданности фашизму, как неисчерпаемый источник пополнения государственного и партийного аппарата молодыми силами.

Такой организацией — второй по численности после Германского трудового фронта стал «Гитлерюгенд». В нем состояло 8 миллионов человек. Цель «Гитлерюгенда» объединить всю германскую молодежь после роспуска остальных молодежных организаций. Основная задача — насаждать среди молодежи идеологию национал-социализма, «фашистскую веру» (Муссолини). Подобно остальным массовым организациям, «Гитлерюгенд» не имеет своей программы, а руководствуется программой нацистской партии, на которую работает со всем усердием. «Моя задача заключается в том, — пишет фон Ширах в своей книге «Гитлерюгенд», — чтобы воспитывать молодежь в духе целей, идеологии и директив НСДАП, а кроме того, руководить ею и организовывать ее» (84—700).

Партийная верхушка НСДАП проявляет особую заботу об идеологическом воспитании членов «Гитлерюгенда» в национал-социалистском духе. «Мы, — пишет Розенберг в статье, посвященной антирелигиозному воспитанию членов «Гитлерюгенда», — добились прогресса в насаждении национал-социалистской идеологии в умах германской молодежи. От католической молодежи остались только небольшие группки, которые со временем тоже будут включены в состав «Гитлерюгенда». «Гитлерюгенд» убежден, что никто не сможет противостоять ему. Более того, наша программа воспитания в школах всех категорий уже составлена в таком антихристианском и антиеврейском духе, что подрастающее поколение «будет избавлено от мошенников в черных рясах» (84—701).

Для насаждения идеологии национал-социализма в умах германской молодежи «Гитлерюгенд» предпринимает и особые меры. При этой организации открываются школы «Адольф Гитлер», куда могут поступить только отличившиеся и проверенные члены «Юнгфолька» — младшего брата «Гитлерюгенда».

На «Гитлерюгенд» руководители НСДАП смотрят как на кадровый резерв партийного и государственного аппарата. В нацистскую партию вступают только те члены «Гитлерюгенда», которые проявили себя в политическом отношении, а те, у кого обнаружены данные для организаторской работы, направляются в высшую партийную школу «Адольф Гитлер». После окончания ее они идут на руководящую работу в партийный и государственный аппараты.

«Нацистские руководители стремились включать в свои ряды руководителей «Гитлеровской молодежи», которые прошли полный курс воспитания таким образом, чтобы дать им возможность приобрести практический опыт и тем самым обеспечить необходимое пополнение руководящего состава...» (84—702).

Если верить запискам Г. Раушнинга, сам Гитлер придавал большое значение воспитанию германской молодежи в духе национал-социализма. Он, например, связывал будущую судьбу национал-социализма с успехом своей воспитательной работы.

«Я должен быть непоколебимым воспитателем... Начну свое большое образовательное дело с молодежи. Мы, старые, уже изношены. Да, мы уже стары. У нас нет уже диких инстинктов. Мы трусливы и чувствительны. Но моя прекрасная молодежь! Есть ли на свете что-нибудь лучше нее?

Посмотрите на этих молодых мужчин, на этих молодых парней. Какой человеческий материал! С ними я построю новый мир...

Моя педагогика сурова. Я работаю молотом и отбрасываю все, что гнило и слабо. Мы вырастим такую молодежь, перед которой мир содрогнется. Молодежь грубую, властную, бесстрашную и жестокую. Такую молодежь я хочу! Она будет уметь переносить несчастья. Хочу, чтобы в ней не было ничего слабого, нежного... я буду тренировать ее физическими упражнениями. Прежде всего быть сильной — это самое важное!» (52—37).

Официальный характер «Гитлерюгенда» проявляется уже в том, что это монопольная молодежная организация, ставшая массовой благодаря помощи государства. До прихода Гитлера к власти она насчитывает всего 300 тысяч членов. Сразу после его прихода она становится восьмимиллионной, так как все остальные молодежные организации распущены и их члены проглочены «Гиглерюгендом». Семь молодежных организаций, в том числе и движение бойскаутов, распущены по приказу фон Шираха.

Законом о германской молодежи от декабря 1936 года «Гиглерюгенд» объявлен единственной молодежной организацией Германии, имеющей право объединять и воспитывать молодежь. Все прочие организации запрещаются. «Вся германская молодежь империи, — говорится в законе, — входит в организацию «Гитлеровская молодежь». Германская молодежь, помимо того, что она воспитывается в семье и школе, будет воспитываться физически, интеллектуально и морально в духе национал-социализма для того, чтобы служить своему народу и своему обществу. И это все будет осуществляться через посредство «Гитлеровской молодежи». Задача воспитания германской молодежи посредством вовлечения ее в «Гитлеровскую молодежь» возложена на имперского руководителя германской молодежи НСДАП» (84—699).

Глубоко официальный характер «Гитлерюгенда» определяется еще и тем, что он тесно связан с такими реакционными государственными институтами, как полиция (СС и СА) и армия. Он шефствует над вооруженными силами при вербовке сотен тысяч своих членов в армию. В 1938 году «Гитлерюгенд» направляет в военно-морской флот 45 тысяч юношей, в моторизованные войска — 60 тысяч, в авиацию — 75 тысяч. 200 тысяч членов организации проходят курс стрельбы из мелкокалиберного оружия под руководством 7 тысяч инструкторов. Военное обучение молодежи во всех его формах разумеется само собой. «В школах для руководителей «Гитлеровской молодежи», в особенности в двух имперских школах, где проводилось обучение стрелковому делу и спортивная подготовка в условиях полевой обстановки, а также и в районных школах для руководящего состава 30 тысяч руководителей «Гитлеровской молодежи» ежегодно проходят полевые учения» (88—298).

Военизация «Гитлерюгенда» проявляется и в названиях его песен. «Вы видите зарю на Востоке?» популярная песня СА в период 1923—1924 годов, потом подхваченная «гитлерюгендом»; «Флаг, обагренный кровью», «Марш по всей земле», «Барабаны гремят по всей земле», написанная лично фон Ширахом. А вот содержание песни «Вперед, вперед, боевая песня молодежи!»: «Мы — будущие солдаты. Все, кто против нас, падут от наших кулаков. О, Вождь, мы принадлежим тебе!»

До какой степени услужливо передает «Гитлерюгенд» судьбу своих 8 миллионов членов в руки нацистской партии (а следовательно, и государства), подчиняясь беспрекословно ее директивам и руководству, можно судить по такому заявлению фон Шираха: «Гитлеровская молодежь» считала необходимым с самого начала сделать партию ответственной за руководство и организацию военной подготовки» (88—307).

Судьба «Гитлерюгенда» ярко иллюстрирует глубокое отличие официальной, подчиненной государству, служащей государству массовой организации от организации, свободной от опеки государства.

Но поскольку тоталитарная фашистская система олицетворяет собой срастание фашистской партии с государством, существование самодеятельных, свободных массовых организаций невозможно.

Основная идеологическая концепция национал-социализма, с учетом которой строятся массовые организации, такова, что системой «добровольных» массовых организаций и союзов должны быть охвачены все граждане в любом возрасте. С самого раннего детства индивидуум должен подвергаться идеологической обработке, его мышление должно унифицироваться, чтобы быть в ладу с понятиями и категориями фашистской партии. Дети в возрасте 10—14 лет, так называемые «носители нацистского стиля» (88—322), вступают в организацию «Юнгфольк» («Молодой народ»), Унифицированное мышление находит свое внешнее выражение в форменной одежде: коричневая рубашка, галстук, шорты. Далее юноши попадают в «Гитлерюгенд», девушки — в Союз немецких девушек. Членами этих организаций они остаются до 18-летнего возраста, затем их посылают в трудовые лагеря для отбывания трудовой повинности. До войны через такие лагеря проходят более 2,5 миллиона юношей и около 300 тысяч девушек. Они строят автострады, мосты, пограничные укрепления. После лагерей юношей ждет двухгодичная служба в армии, откуда их направляют в охранительные и штурмовые отряды или в другие организации национал-социалистской партии, например в Трудовой фронт.

Во время войны схема охвата населения по возрастам несколько меняется, ибо на трудовую повинность обращается уже не такое большое внимание. Получается следующая схема:

1. С 10 до 14 лет — «Юнгфольк»;

2. С 14 до 18 лет — «Гитлерюгенд»;

3. С 18 до 20 лет — разные партийные организации, СА, СС, автомобильный и авиационный корпуса;

4. С 20 до 21 года — Трудовой фронт;

5. С 21 до 23 лет — служба в армии;

6. С 23 лет — разные организации нацистской системы, включая НСДАП.

Аналогичная картина — и в фашистской Италии. Там дети и молодежь входят в две монопольные организации: «Балилла» — с 8 до 15 лет, и «Авангард» — с 15 до 21 года.

«Балилла» основана «декретом государства в 1926 году и названа в честь десятилетнего национального героя Джованни Батисты, который в 1745 году первым бросил камень в ворвавшихся в Геную австрийских солдат...» (112—86).

Внешне эта организация, получающая субсидии от государства, похожа на спортивную, но она подчеркнуто военизирована, воспитывает детей в армейском духе с самого раннего возраста. «Балилла» создана по образцу и подобию древнеримских легионов: шеренга из одиннадцати человек с командиром, шеренги образуют манипулу, манипулы — центурию, три центурии — когорту, когорты — легион.

«Балилла» управляется комитетом фашистской партии во главе с генералом и находится под патронажем Муссолини.

Цель организации — воспитывать своих членов в духе любви и преданности «фашистской родине», фашистской партии, «вождю» (дуче), привить подрастающему человеку «сознание, что он принадлежит государству», обучить его между делом полезной профессии. Процитируем пассаж из книги «Фашистское учение о государстве» (ее автор, убежденный фашист, подробно изучил историю и структуру итальянского фашизма до 1929 года), который даст более полное представление о деятельности молодежной фашистской организации: «Она организует курсы по разным отраслям знания, строит дома физического воспитания, устраивает приятные игры для детей с учетом их возраста с целью приучить их прежде всего к дисциплине и так увлекает подростков, что они массово вступают в нее» (впрочем, вступать было обязательно. — Ж. Ж.).

После 15 лет мальчики переходят из «Балиллы» в «Авангард». Занятия становятся серьезнее: спорт, стрельба из винтовки, плавание, фехтование, верховая езда, даже пилотирование. Настоящая военная подготовка. Параллельно — строгое воспитание в национальном духе, юношеству прививается вера в будущее Италии, даются знания по многим областям науки. В 18 лет авангардисту предстоит участвовать в ежегодном торжественном параде «Авангарда», во время которого он дает присягу, получает особое свидетельство, ружье и зачисляется в фашистскую милицию. Свидетельство и служба в милиции дают право на привилегии при поступлении на государственную, а также и на частную работу (112—87).

П. Тольятти считает, что принцип обязательности вступления в молодежной фашистской организации выражен яснее, чем даже в самой фашистской партии. «До 1926—1927 годов «Балилла» являлась добровольной организацией. Затем участие в ней стало обязательным, хотя не на сто, а процентов на девяносто. Обязанность записывать детей в «Балиллу» возлагалась на родителей. Если те пренебрегали этой обязанностью, на них накладывались штрафы и т.д. Общим правилом, повторяю, была обязательная запись.

По вопросу о членстве между этой организацией и фашистской партией существует большое различие: принцип обязательности гораздо сильнее выражен в первой, нежели во второй. На предприятии не обязывают рабочего непременно вступать в фашистскую партию. Но сын его, который ходит в школу, обязан вступить в «Балиллу». Принцип обязательности применяется также и в «Авангарде», хотя и в менее жесткой форме» (116—86).

В своей книге «Миф, реальность, литература» советский автор Ц. Кин дает более развернутую картину молодежных организаций фашистской Италии: «Фашистская молодежь получала воспитание, соответствующее «доктрине вооруженной нации»: физическую закалку, привычку к дисциплине, основательную психологическую обработку. С детства все механически зачислялись в соответствующие организации: до восьми лет — в «Сын Волчицы»; от 8 до 11 — «Балилла»; от 11 до 13 — «Балилла-мушкетеры» (они упражнялись с игрушечными ружьями); от 13 до 15 — «Авангардисты»; от 15 до 17 — «Авангардисты-мушкетеры» (тут им давали уже боевое оружие); от 17 до 21 года — «Молодые фашисты»; в 21 год они входили в фашистскую партию. Такой конвейер обеспечивает огромный механический прирост партии... Все юношеские организации режима, находившиеся сначала в ведении Министерства народного образования, были позднее объединены в ДЖИЛ, что означает «Итальянская молодежь литторио»[5]. Все, начиная с шестилетних детей, давали клятву служить фашизму до последней капли крови» (49—131).

Чтобы вы получили более точное представление о деятельности «Балиллы» и «Авангарда», приведу такие данные: только в 1928 году «проведено 283 курса профессионального образования; 843 — телеграфистов, мотористов и сигнальщиков; 327 концертов и курсов музыкальной культуры, хорового пения и художественного чтения; 15 527 лекций по истории, патриотическому воспитанию и общей культуре; созданы 347 библиотек (с фондом в 37 000 томов), а также специальная «академия физического воспитания», в которой 50 тысяч молодых людей обучались стрельбе, занимались легкой атлетикой, греблей, плаванием, лыжным спортом и т.д.» (121—88).

Таковы итоги первого года существования «Балиллы», объединившей 812242 мальчишек и девчонок. В «Авангарде» в то время — 423 950 членов. Всю эту еще немногочисленную армию обучают 18 000 инструкторов (112—88).

Все в Италии с самого раннего возраста охвачены фашистской системой:

1. С 8 до 15 лет — «Балилла»;

2. С 15 до 21 года — «Авангард»;

3. С 21 года несколько лет в фашистской милиции.

4. После этого — фашистская партия или различные официальные организации.

В Испании действует официальная молодежная организация «Молодежный фронт» (создана в мае 1941 года). Фронт объединяет детей и подростков от 7 до 17 лет. В нем три ступени. Для мальчиков: первая ступень — «стрела», вторая — «пелалос», третья — «кадет». Для девочек: первая — «ромашка», вторая — «стрела» и третья «синяя стрела», причем у них есть форма — юбка до колен и матроска.

Студенты высших учебных заведений вступают в официальный студенческий профсоюз (СЭУ). Те, кто идет на производство, становятся членами «Вертикального синдиката», в котором могут состоять до ухода на пенсию. Практически нет способа остаться вне массовых организаций, созданных и контролируемых Фалангой.

Итак, политика тоталитарного государства состоит в стремлении «охватить» всех от мала до велика, включить каждого гражданина в какую-нибудь организацию. Это вытекает из основных принципов тоталитарного государства. Так оно обеспечивает себе возможность, во-первых, постоянно идеологически влиять на индивидуума и, во-вторых, постоянно держать его под своим политическим контролем. «Абсурдно, — пишет Гитлер в «Майн кампф», — полагать, что право наблюдать за своими молодыми гражданами, которым обладает государство, вдруг прерывается с окончанием школы... Это право есть обязанность, постоянная обязанность» (155—159).

В своем стремлении к тотальному охвату и контролю над всем гражданским обществом фашизм создает и сверхмассовые организации, которые руководят всевозможными занятиями людей в свободное от работы время. В Германии это — «Сила через радость». Она организует встречи, лекции, вечеринки, коллективные походы, экскурсии, кружки. И свободное время людей наполняется обязательным духом национал-социализма.

В Италии подобная организация называется «Дополаворо», что в буквальном переводе означает «после работы» («dopo» — после, «lavoro» — работа). Эта самая массовая из всех массовых организаций создана в 1926 году как неделимая часть корпоративного государства итальянского фашизма. Вот как описывает ее П. Тольятти: «Перед нами сложная организация. Ее деятельность весьма многогранна, и это находит свое отражение даже на уровне низовых организаций, где мы находим секции самого различного типа, отличающиеся друг от друга и по своим целям, и по составу охваченных ими трудящихся, и по организационной структуре, сложившейся в данной местности, в той или иной сфере общественной жизни.

...В системе «Дополаворо» имеются организации, которые весьма условно можно отнести к массовым. Таковы, в частности, некоторые спортивные общества, которые примыкают к «Дополаворо», но носят профессиональный характер. Как правило, к этому типу принадлежат все организации, которые, по существу, не что иное, как спортивные клубы («Ювентус», к примеру). Чтобы вступить в них, нужно быть спортсменом-профессионалом, либо представителем высших классов. Это не массовые организации. Вся их деятельность сводится к выявлению на местах лучших спортсменов, чтобы делать из них профессионалов. К тому же типу организаций нужно отнести и художественные коллективы, занимающиеся искусством профессионально» (116—127).

Но это, так сказать, исключения. В основном «Дополаворо» состоит из секций при каждом заводе, в каждом жилом районе. «В большинстве случаев вступление в заводскую организацию «Дополаворо» обязательно в том смысле, что взносы удерживаются из заработной платы. Стало быть, теоретически все лица, работающие на предприятии, где имеется секция «Дололаворо», считаются ее членами.

...В Турине существуют районные кружки «Дополаворо», а наряду с ними имеются и соответствующие организации на промышленных предприятиях. Последние выглядят значительно привлекательнее, гораздо лучше оснащены» (116—132).

Чем «Дополаворо» привлекает многомиллионную массу своих членов? Это закономерный вопрос, ибо только и исключительно на принуждении не может держаться такая колоссальная организация, тем более в такой деликатной сфере, каковой является свободное время. У П. Тольятти находим такой ответ: «Участвуя в деятельности организации, рабочие получают и некоторые выгоды. Им предоставляются различные льготы, скидки на билеты в театры и кино, возможность приобретения в определенных магазинах продовольственных товаров и одежды по сниженным ценам, оказывается помощь в организации туристских экскурсий. Здесь же следует сказать и о некоторых формах социального обслуживания. В отдельных случаях организации «Дополаворо» выполняют функции кассы взаимопомощи, оказывая, например, материальное содействие нуждающимся семьям тружеников, получивших увечья и т.д.» (116—133).

4. Унификация духовной жизни

После того как фашистская партия завладела государством и массовыми организациями, она распространяет свой контроль на гражданское общество, на его духовную жизнь. Этот контроль осуществляется двояко: 1. Через «организацию», «охват» всех групп интеллигенции «творческими союзами» под наблюдением государства. 2. Через принудительное насаждение партийных норм понимания красоты, добра, зла, справедливости и т.п. в литературе и искусстве.

а) Тотальный «охват» интеллектуалов союзами

Стремясь к тотальному контролю над всей духовной жизнью, фашистская партия особо настаивает на том, чтобы все деятели в области интеллектуального труда (ученые, писатели, поэты, художники, скульпторы, архитекторы, композиторы, артисты, модельеры и т.д.) были организованы в соответствующие союзы. Вне союза никто не может быть творческим работником: писатель перестает быть писателем, композитор — композитором и т.д.

«Сейчас в Италии нельзя быть писателем, учителем или преподавателем в университете, не состоя в фашистской партии, — пишет П. Тольятти весной 1935 года. — Данная сфера значительно расширится, если учесть, что указанный тип принуждения распространяется и на все свободные профессии: адвокатов, журналистов и т.д. Все они обязаны быть членами фашистской партии. Этой форме принуждения подвержены даже те, кто еще недавно пользовался наибольшей свободой — врачи. Сегодня без вступления в фашистскую партию нельзя быть коммунальным врачом» (116—81).

В фашистской Германии этот принцип проводится еще более последовательно.

В инструкции № 112 Имперской Палаты культуры от 20 августа 1937 года особо подчеркивается необходимость «принадлежности к какому-нибудь союзу» (178—107). По сути дела, такое положение закрепляется гораздо раньше законом от 22 сентября 1933 года. Он обязывает «охватить организационно» всех деятелей культуры (151—195).

Механизм «охвата» следующий: вся духовная жизнь сосредоточена в Имперской Палате культуры, находящейся под контролем министра пропаганды и народного образования д-ра Геббельса. Палата по культуре имеет семь подчиненных палат, в их числе: Имперская Палата театров, Имперская Палата изобразительных искусств, Имперская Палата литературы, Пресс-палата, Кинопалата. Каждая из семи палат объединяет родственные союзы. Например, к Имперской Палате театров относятся следующие союзы: 1) Немецкий сценический союз; 2) Общество немецких артистов; 3) Объединение немецких театральных правлений; 4) Союз немецких сценаристов и эстрадных композиторов; 5) Единый союз немецких музыкантов, играющих на духовых инструментах.

В Имперской Палате литературы объединены:

1) Имперский союз немецких писателей; 2) Биржевое объединение немецких книгоиздателей; 3) Союз немецких народных библиотекарей; 4) Союз немецких библиотекарей; 5) Общество библиофилов; 6) Немецкий вспомогательно-издательский союз; 7) Общество прав экспедиций; 8) Находящиеся в процессе организации рабочие объединения: а) Народные книжные магазины и заводские библиотеки; б) Книжные объединения (180—168).

По уцелевшим документам видно, что только Палатой изобразительных искусств были «охвачены» 42 тысячи человек; вместе с любителями, подчиняющимися распоряжениям Палаты, их — 100 тысяч, в том числе 13750 архитекторов, 520 специалистов по оформлению парков, 3200 скульпторов, 10 500 живописцев и графиков, 1000 проектировщиков и художников, изготавливающих образцы, 230 копировальщиков и т.п.

В Мюнхене было 5000 организованных в союз живописцев (178—102).

Подобной организации не избежали и модельеры. В объявлении о создании их творческого союза, опубликованном 1 апреля 1942 года, сказано: «Все работающие в области моды — модельеры (художники или производители материалов), рисовальщики, графики штамповщики... обязаны, согласно § 4 Распоряжения № 1 о вступлении в силу законов Имперской Палаты культуры от 1 ноября 1933 года, вступить в Имперскую Палату изобразительных искусств в качестве ее членов. Если эти лица не охвачены Имперской Палатой изобразительных искусств, они должны незамедлительно встать на учет у местных государственных руководителей» (178—256).

Приписываясь, практически в обязательном порядке, к какому-либо из подразделений Палаты культуры, люди интеллектуального труда заполняют специальную анкету, характеризующую их политическое лицо (в прошлом и настоящем). Анкета включала следующие пункты:

1. Членский номер (с названием специальности);

2. Имя и фамилия;

3. Дата и место рождения;

4. Семейное положение;

5. Фамилия и девичья фамилия жены;

6. Дата рождения и место рождения жены;

7. Арийского ли происхождения жена?

8. Являются ли супруги членами НСДАП?

9. С каких пор и под каким номером состоят в партии?

10. В каком подразделении НСДАП состоят; с каких пор и под каким номером?

11. В каких политических партиях и когда состояли?

12. Были ли вы членом «Черно-красно-желтого имперского знамени» и до какого времени?

13. Были ли вы членом «Республиканского союза художников» и до какого времени?

14. Состояли ли вы в «Лиге прав человека» и до какого времени?

15. Принадлежали ли к «Обществу исследования Библии» и до какого времени?

И, наконец, как в полицейском протоколе, под присягой подтверждается: данные, приведенные в анкете, верны (178—103).

С какой целью фашистская партия и государство тотально охватывают интеллигенцию официальными союзами? Ответ мы находим в документах того времени. «Вероятно, за границей правы, говоря, что в Германии разрушен целый мир, — можно прочитать в одной из статей. — По при этом забывают сказать, что на его месте начато построение нового мира...

...В писательском деле изменения в организационном отношении зашли очень далеко. На смену свободным объединениям писателей, членом которых можно быть, а можно и не быть, которые борются между собой или с полицией, конфискующей порнографическую или нигилистскую литературу... приходят настоящие объединения.

Вместо иронии, вечного отрицания появляется новая творческая воля, которая у нас, немцев, связана с нашей великой, еще нереализованной миссией, с нашей романтикой» (180—168).

Следует правильно понять смысл созданных фашизмом профессиональных объединений интеллектуальных деятелей. Дело не в наличии профессиональных объединений — таковые имеются в каждом обществе, дело даже не в том, что они обязательны, а в том, что они играют роль орудия в руках государства, помогают ему держать интеллигенцию под контролем. Подобно официальным массовым организациям трудящихся, они созданы не для защиты интересов их членов от бюрократических институтов государства, а наоборот — для того, чтобы поставить интересы государства выше интересов интеллигенции. С их помощью государство подчиняет себе интеллигенцию. Эти союзы построены на тех же бюрократических принципах, что и государство и фашистская партия: строжайшая централизация, безусловное подчинение указаниям вышестоящей инстанции, выдвижение на руководящие посты политически преданных (заслуженных) и послушных. Результат — оттеснение интеллекта, дарования, таланта, гения на второй план. Творческий союз, чья задача — культивировать преданность и послушание фашистскому государству, преследовать за свободомыслие, не что иное, как форма уничтожения интеллигенции. Это очень удобно для государства: оно осуществляет свой замысел чужими руками.

Объединяя в обязательном порядке всех творческих работников данной области в один союз, собирая вместе дарование и бездарность, талант и посредственность, фашистское государство поддерживает бездарное и неспособное в пику талантливому. Более того — оно предоставляет бездарности и посредственности целую организацию для борьбы с талантом. Внутри этой организации бездарность и посредственность являются союзниками государства в борьбе с мыслью, со свободным проявлением интеллекта. Государственная бюрократия и бездарность имеют глубокое духовное родство, ибо выдвижение посредственности и серости — один из основных священных принципов самой бюрократии.

В этом смысле у фашистского государства и посредственности общие интересы. Государство стремится уничтожить свободомыслие и инициативу интеллигенции, как противоречащие основным принципам, на которых оно зиждется. Если в тоталитарном государстве восторжествует свободное критическое мышление, распадется сама система, так как в открытой борьбе бюрократические принципы не выдержат натиска свободной демократической мысли. Потому-то фашистское государство старается избавиться от подлинной интеллигенции с ее самостоятельностью, критичностью и независимостью.

Посредственность, со своей стороны, заинтересована в том же: в условиях свободной конкуренции она не может соревноваться с талантом.

Итак, путем тотального «охвата» всех интеллектуальных сил разными организациями и официальными союзами, опираясь на посредственность, составляющую ядро в таких союзах, государство уничтожает подлинную интеллигенцию. Вместо нее оно создает псевдоинтеллигенцию, которая своим самым ценным достоянием считает доверие, оказываемое ей государством и национальным вождем.

Однако, согласно идеологам фашизма, государство вовсе не уничтожает истинную интеллигенцию. Наоборот, оно лишь изгоняет те «анархистские» и «нигилистические» элементы, что разлагают интеллигенцию, мешают ее позитивной работе. Выдвигая бездарностей и полуинтеллигентов, готовых сотрудничать с ним, доказавших свою политическую преданность, фашистское государство считает, что создает новую «подлинную» интеллигенцию, преданную народу и ему. В руки этих политически заслуженных полуинтеллигентов и отдается власть в творческих объединениях.

Во главе всех объединений в Германии стоят самые бездарные люди. В Палате изобразительных искусств заправляет любимец Гитлера профессор А. Циглер — посредственный художник, застрявший на технике рисунка первой половины XIX века. Два его «классических» полотна — «Богиня искусств» и «Четыре элемента» — своим примитивным реализмом, филистерской сентиментальностью могут вызвать у любого знатока лишь жалость. Во главе Союза доцентов стоит неизвестный в науке, но заслуженный в политике профессор д-р Шульце; оберфюрер СС профессор д-р Лених, не имевший никакого отношения к кинематографу, является президентом Кинопалаты; президент Пресс-палаты Макс Аман — одновременно и управляющий центральным издательством национал-социалистской партии; Филипп Булер, имперский управляющий национал-социалистской партией, ответствен за национал-социалистских писателей, группенфюрер СС и государственный советник Ганс Йост — президент Имперской Палаты писателей и Немецкой Академии поэзии. И наконец, президент самой Палаты по культуре не кто иной, как д-р Геббельс.

Точно так же подбирается руководство различных академий — театральной, юридической и т.д. Интеллектуальные союзы, объединения и учреждения, как правило, возглавляются самыми заслуженными в политическом отношении членами национал-социалистской партии. Им государство доверяет политическое руководство.

б) Искусство и литература в подчинении у фашистской партии

Объединение интеллектуальных работников в союзы не самоцель. Это прежде всего средство насаждения партийных идеалов и норм в искусстве и литературе. После того как фашистская партия добивается абсолютной политической монополии во всех областях государственной и общественной жизни, она не может позволить литературе и искусству пропагандировать идеалы и нормы, противоречащие ее пониманию красивого и некрасивого, доброго и злого, героического, справедливого и т.д. Партия хотела бы видеть свои нравственные и эстетические идеалы облаченными в художественные одежды.

Она чувствует себя вправе требовать создания художественных произведений, отвечающих ее вкусам и задачам. На литературу и искусство она смотрит как на свою вотчину, точно так же, как на военное дело или образование. Литература и искусство могут сыграть полезную для нее роль, только если возьмут на себя функцию художественными средствами воспитывать народ в духе фашистской идеологии, т.е. если будут преподносить народу национал-социалистские идеалы в форме искусства. Литература и искусство рассматриваются как своеобразная художественная пропаганда, оказывающая в отличие от обычной более длительное и сильное воздействие. Наверное, потому государственный секретарь Министерства пропаганды Вальтер Функ заявляет: «Пропаганда культуры и руководство ею находятся в неделимом единстве» (151—257). Для того чтобы литература и искусство могли выполнять пропагандистскую миссию, перед ними ставится первостепенная задача — приблизиться к широким массам, воздействовать на них как выбором изображаемой темы, так и изобразительными средствами. Эта первостепенная задача называется связью искусства с народом. «Фюрер хочет, чтобы немецкое искусство избавилось от своей оторванности от народа, он хочет, чтобы и впредь укреплялось его воспитательное и очищающее воздействие.

...От немецких художников фюрер требует, чтобы они отказались от замкнутости в себе, заговорили о своей привязанности к народу; это должно проявляться в выборе отображаемой темы, народной и понятной, отвечающей национал-социалистскому идеалу храбрости и героизма» (178—200).

Социальная миссия, которую фашизм возлагает на искусство (воспитывать народ в духе партийной идеологии), выражена еще яснее в одном из номеров (за 25 февраля 1937 года) органа СС «Черный корпус». «Воспитательная функция искусства — это народная педагогика в самом благородном смысле слова, потому что она пробуждает в людях самое драгоценное, утверждает жизнь» (178—200).

В таком же духе пишут все теоретики и историки искусства, даже поэты третьего рейха. «Настоящий поэт, — заявляет национал-социалистский поэт Герберт Мюлленбах, — формируется на фоне счастья своего народа, и в то же время вся скорбь народа проходит через его сердце» (180—317).

Однако для того, чтобы быть связанным с народом, художник должен прежде всего быть предан делу национал-социалистской партии, которая, согласно ее идеологии, лучше и полнее всего выражает интересы народа. В этом смысле он должен стать партийным художником. «Национал-социалистская поэзия. — пишет Рихард Эйрингер в 1935 году, — и прежде всего ее основной закон отображают не единичное, а просто-напросто национал-социализм. Я не боюсь сказать, что жду той поэзии, которая требуется именно партии. Партия — тело национал-социалистского духа, и именно в национал-социалистском теле живет национал-социалистский дух, порождающий свою поэзию» (180—318). Логично поставить вопрос о приоритете политического перед художественным, особенно в литературной критике: «Новая цель театрально-критического творчества в том, чтобы приоритет перешел от эстетического к политическому...»

«Поэт, артист, режиссер сольются в политическом единстве, когда каждый несет ответственность за все представление. Каждый обязан служить политической идее, каждый на своем месте призван выполнять свою часть задачи» (179—83).

Журнал «Дойче культурвахт» хвалит старого национал-социалистского художника Ганса Адольфа Бюллера, «всегда рисующего идеологию» (178—73).

Вопрос о решительном приоритете политического перед художественным, идеологии перед эстетикой в некоторых статьях ставится еще определенней. Так, д-р Вальтер Шмидт в публикации под заголовком «Драматург в национал-социалистском государстве», помещенной в журнале «Бюне» в апреле 1936 года, пишет: «Новое — в четком приоритете политического в искусстве и литературе. В практическом осуществлении требований национал-социалистской идеологии в немецкой театральной жизни. Это та великая миссия, которую призван взять на себя драматург в сегодняшнем немецком театре» (179—142).

Другой театральный критик, д-р Вальтер Шанг, в «Берлинер локаланцайгер» за 17 января 1934 года говорит о приоритете политического с той же категоричностью: «Как осуществлять национал-социалистские идеи в области театра — вот животрепещущая проблема.

...Вместо эстетики теперь решающим должно стать идейное содержание. Каждое произведение искусства имеет свою тенденцию, оно — исповедь. Сегодня правит героическое и идеалистическое понимание мира...» (179—159).

Политический элемент в фашистском искусстве довлеет настолько, что даже мода не остается в стороне. «В прошлом, — можно прочитать в одной из публикаций 1941 года, — Германия не вполне понимала, насколько велико политическое значение моды. Она не видела, что с проникновением чужих моделей нечто от чужого стиля и чужого языка вторгалось в нашу страну. Моду рассматривали как нечто «аполитичное» (176—255).

Разумеется, воплощать национал-социалистские идеалы в живописи и скульптуре оказалось гораздо легче, чем в театре. Бесчисленное количество полотен и бюстов говорит об этом. Один из идеалов — глубокая и неразрывная связь национального вождя с народом. В картине «Мы хотим видеть нашего фюрера» Доротеи Хауэр изображено ликование народа при появлении вождя. Маленькие дети ползают между сапогами любимых солдат СС, которые, ухватив друг друга за пояса, образуют кордон, дабы сдержать рвущийся к фюреру народ.

Воспевание любви к национал-социалистской партии — еще одна задача искусства третьего рейха. Вот характерная для того времени скульптура — мать и сын устремлены к национал-социалистскому небу, их порыв ввысь передан тем, что они стоят на цыпочках.

Или — официальная картина, выражающая устремленность народа к национал-социализму. Она висела в кабинете Гитлера как символ национал-социалистского движения: голое поле, на горизонте восходит солнце-свастика. Народ бежит с протянутыми руками к национал-социалистскому солнцу.

Через призму партийного идеала видят художники и героического солдата. Воины тверды как сталь, несгибаемы, готовы без колебаний умереть за Германию. Но в семье они нежные мужья и отцы. На полотне профессора Бюллера из Карлсруэ такая идиллия представлена следующим образом: солдат, вернувшийся домой победителем, спит на коленях любимой жены. Она, словно мать, охраняет его сон. Никакого отчаяния, никаких калек и убитых, никаких несчастных — все счастливы, все герои.

Другой вариант той же идиллии на полотнах Эбера, который специализируется в изображении сильных мужчин, отважных героев. Его художественная манера — писать не саму борьбу, а ее отражение на лицах героев — находит всеобщее признание в политических кругах. Самая знаменитая картина Эбера «Так было в СА»: под знаменем со свастикой шагает колонна мужчин в форме СА, их взгляды, устремленные вперед, пронзают врага. Сбоку стоят рабочие в кепках, в треугольных ртах зажаты сигареты. Они приветствуют СА. Трогательное единство СА и народа! Идея ясна: СА объединяет лучших сынов Германии.

Единство народа и армии — тема картины «Товарищество» (1941) Гельмута Ульриха. На ней изображены солдат в полном боевом снаряжении, немного усталый рабочий (насколько герои могут вообще выглядеть усталыми!) с огромным молотом и женщина с маленьким ребенком на руках. Все сказано ясно и точно: армия охраняет мирный труд и семейный очаг.

Один из излюбленных идеалов национал-социалистского искусства — «здоровый народный инстинкт» (Розенберг). Согласно партийной концепции, самая чистая, неразвращенная политикой часть населения — крестьяне, потому они становятся излюбленным сюжетом официального изобразительного искусства. На многих полотнах можно увидеть образцового труженика — крестьянина в поле или молодую упитанную крестьянку, совершающую свой туалет. «Сельская Венера» Сена Хильца представляет нам широкобедрую крестьянку воплощение официального идеала женской красоты.

Господствующие принципы в архитектуре — монументализм и «плохо понятый классицизм» (178—228), они лучше всего выражают идеологию тоталитарного государства, его претензии на величие. Можно сказать, вопиющий анахронизм, особенно если вспомнить, что именно в Германии зародилась архитектура европейского модерна. Еще в 1932 году, до прихода фашизма к власти, по проекту профессора Вальтера Гропиуса в Дессау был сооружен знаменитый «Строительный дом». Простота и чистота линий, исключительная легкость делают его образцом модерна.

Архитектура фашистского государства возвращается назад к принципам помпезной монументальности и лжеклассицизма. Они ярко выражены во всех государственных и партийных зданиях, напоминающих феодальные крепости или замки, хоть и построены в эпоху индустриального общества. Это относится как к высшей партийной школе имени Адольфа Гитлера в Хемизее, к «зданию фюрера» на Королевской площади в Мюнхене, к партийным зданиям в Нюрнберге, так и к новой рейхсканцелярии и Министерству авиации в Берлине, к проектам мавзолеев погибших на европейских и африканских фронтах. Толстые каменные стены, относительно небольшие окна с решетками из кованого железа должны символизировать силу и непоколебимость фашистской партии и государства. Перед ними личность должна чувствовать себя ничтожной и раздавленной, безропотно подчинившейся силе «общности».

Те же тенденции ярко выражены и в скульптуре.

«Уличные» памятники официального скульптора третьего рейха профессора Йозефа Торака — это гигантские композиции. Группа «Памятник улицы» на автостраде Мюнхен — Зальцбург представляет собой колоссальное скопище мышц. Суперкультуристы, на лицах которых читается тупая, фанатичная решимость. Физическая сила подавила пламя интеллекта.

Лжемонументальность отличает и другую скульптурную группу Торака, предназначенную для Марсова поля в Нюрнберге. Лошади гигантских размеров окружают богиню Победы, ее фигура должна была достигать 17-метровой высоты.

Исключительной массивностью отличаются и орлы Рихарда Клейна на Леопольд-Арене. Эти чудовища из бронзы, каждое весом в 150 центнеров, вознесены на семиметровую высоту, размах их крыльев — семь с половиной метров.

В театральном искусстве, которое, по мнению нацистских критиков, находилось в кризисе до установления фашизма, партийные идеалы реализуются в постановках пьес, воспевающих подвиги героев национал-социалистского движения: террориста Лео Шлягетера, расстрелянного французами во время оккупации Рура, командира штурмового отряда Хорста Весселя, убитого в пьяной драке в 1930 году.

Понятия о героическом и трагическом изменяются в соответствии с основными положениями национал-социалистского учения о личности и обществе, свободе и долге. Доктор Герман В. Андерс в статье «Поворот в трагедии» (газета «Бауштайне цур дойчен националтеатер», сентябрь 1935 года) пишет: «Отказ от индивидуалистической трагики, который мы сегодня переживаем, представляет собой подлинно революционный переворот в понимании трагики. Из фундаментальных положений национал-социалистской идеологии и возвышенного призыва к самым глубоким нравственным ценностям личности вырастает общественная трагика, чья драматическая форма выражения находится в процессе становления и поиска. Необходимо ясно показать отличие от античной фаталистической трагедии и индивидуальной трагедии. Не сам человек является предметом трагического повествования, не мировая жизнь в смысле космической картины мира, а народ и общность, немецкие люди и существующие в немецкой народности качества и ценности — вот смысл и сущность трагического. Национал-социализму как воле к достижению высшей ценности соответствует именно трагедия, которая есть самое возвышенное утверждение жизни» (170—159).

Отдельная личность не может быть трагической, потому что прежде она должна стать героической. А героическая личность могла бы противостоять фашистскому государству и фашистской партии, иначе говоря, национал-социалистской общности. Для национал-социалиста это абсолютно недопустимо, и даже скверно было бы такое о нем подумать, так как для него партия и государство — высшие политические ценности. Личность, которая посмеет выступить против фашистской партии и государства, ничтожна и жалка, она достойна уничтожения. Она ни в коем случае не может быть ни героической, ни трагической. Личность может быть только частицей (государства, фашистской партии, народа, превращенного в толпу), и лишь постольку, поскольку она служит общности, она может стать героической.

Именно по этой причине национал-социализм принимает коллективный трагизм и отрицает индивидуальную трагедию. Вне коллектива нет героев и трагических личностей. Следовательно, политические противники тоталитарного государства и правящей фашистской партии не могут быть трагическими личностями, ибо они не могут быть героями. Отсюда и варварский закон тоталитарного государства: унизить жертву, прежде чем отнять у нее жизнь, представить инакомыслящего предателем и изменником, вынудить его перед смертью сделать самые нелепые саморазоблачения. Презумпция такова: государство не убивает героев, ибо оно само — герой, государство же, убивающее героев, превращается в палача!

Чтобы искусство могло выполнять свою социальную и политическую миссию, служить национал-социалистской партии и перевоспитывать народ в духе ее идеологии, оно должно стать ближе к народу, стать ясным, понятным и доступным для всех. Оно должно реалистически, фотографически точно отображать объекты, так, чтобы не оставалось места для двусмысленных намеков, способных запутать и озадачить потребителя. Художественное произведение — картина или скульптура, роман или стихотворение — однозначно и четко должно говорить всем одно и то же. Без этого ему не выполнить своей воспитательной функции, своего основного предназначения.

Иными словами, требования фашистской партии к литературе и искусству не ограничиваются только выбором обязательно партийной темы. Они распространяются и на изобразительные средства, и на художественную форму: важно не только что и под каким углом изображается, но и как это воплощается. Демагогически понимаемые доступность и элементарность ставятся превыше всего. Отсюда и дикая ненависть национал-социалистских вождей к абстракционизму, ко всем формам модернистского искусства (импрессионизму, футуризму, кубизму, экспрессионизму). Вместо дифференцированной оценки каждого направления — безоглядное отрицание всего. В 1937 году модернизм заклеймен как «выродившееся искусство» («энтартете кунст») или отсталое искусство («афтеркунст» — термин А. Розенберга), начинается его яростное преследование. Начало кампании против модерна в искусстве положено так называемой «Выставкой «выродившегося искусства» в Мюнхене, организованной в июле 1937 года по инициативе НСДАП. По этому поводу Гитлер выступает с речью, в которой заявляет следующее:

«Итак, я пришел к заключению, что мне необходимо придерживаться более твердой линии, я должен возложить на немецкое искусство единственно возможную задачу — заставить его пойти по пути, указанному немецкому народу национал-социалистской революцией.

Период возвышенных дел во всех областях человеческого прогресса, забот не только об острых духовных нуждах, но и об идеальной телесной красоте больше не должен символизироваться варварскими демонстрациями маньяков от искусства, оставшихся на уровне каменного века, слепых к цвету, экспериментирующих холстомазов, ко всему прочему, ленивых, и бездарных. Германия XX века — это Германия народа этого века. Однако немецкий народ в этом веке — проснувшийся для жизни, восхищенный сильным и красивым, а значит, здоровым и жизнеспособным.

Необходимо, чтобы общее художественное богатство народа сохранилось на здоровой, порядочной основе, опираясь на которую поднимутся подлинные гении. Гений не бывает бессмысленным» (178—338).

Так была дана партийная санкция на разгром модернизма. Маленькие и большие партийные вожди, руководители разных интеллектуальных союзов начинают произносить речи против «выродившегося искусства». Вся пресса, радио и кино комментируют речь фюрера и ее значение. Одни называют ее исторической, другие программной, третьи началом нового ренессанса немецкой культуры и т.п.

Модернистов называют «убийцами искусства», «болтунами», «дилетантами», «выродками бессмыслия» (А. Циглер), а их произведения примитивом, развратом, безумием и т.п. Карл Хоффер назван «декадентом» (113—51), Эмиль Нольде — «негроидом» (178—50), Барлах — «полуидиотом», Пауль Клей «убийцей народного искусства» (90—53). В том же «Ведомстве по надзору над искусством» Альфред Розенберг — рейхслейтер по идеологическим проблемам — называет художников, типа Барлаха, «экспрессионистскими недочеловеками», которым следует противопоставить «здоровый народный инстинкт» (151—205).

Газета «Кёльнише фольксцайтунг» (22 июля 1937 года) в статье под заголовком «Палата немецкого искусства» пишет о модернистах: «Выставка «выродившегося искусства», которая является предупреждающим и пугающим примером, показала еще раз потрясающим образом, какой хаос царил в искусстве до 1933 года.

...Сегодня изобразительному искусству, скованному в то время противоестественными цепями интеллектуализма, возвращена свобода» (178—330).

«Дойче альгемайне цайтунг» в номере за то же число помещает специальную статью о модернистах под заголовком «Выставка выродившегося искусства». Автор Бруно Вернер с удовольствием отмечает, что «ведущие немецкие художники» разоблачены как псевдохудожники. «Этой выставкой подведен итог целого периода, когда проявили себя живописцы и скульпторы, коих до сих пор называли «ведущими немецкими художниками». Их работы в будущем станут показывать как «свидетельства глубокого разложения нашего народа и его культуры».

Выставка знаменует собой конец периода в изобразительном искусстве, полного неясности даже для людей, готовых понять его, для людей, которым в храме немецкого искусства отныне будет указан путь к национал-социалистской политике в искусстве» (178—328).

«Генераль-анцайгер фюр Бонн унд Умгебунг» в статье «Что нам предлагалось раньше под видом искусства» живописует, как немецкие граждане на выставке стоят и качают головой перед произведениями футуризма, кубизма, дадаизма перед всем этим безумием и преступлением по отношению к немецкому искусству.

До сих пор у них не было случая увидеть всю пропасть культурного разложения так ясно, как на этой выставке недоносков выродившегося искусства, которое раньше преподносилось немецкому народу как «модернистское», как «большое открытие» (178—329).

Эта толпа, которую автор удостоил звания «граждане», раньше не высказывалась по поводу модернистского искусства, ибо признавала свою неспособность понять его. Теперь, после того как фюрер (самый, без сомнения, крупный знаток и в области искусства) объявил его выродившимся, толпа тоже начала осуждать модерн. Все вдруг узрели глубину «пропасти культурного разложения».

«Националь-цайтунг» еще больше сгущает краски. Ее ругательная статья на эту тему озаглавлена «Ужасное зрелище». «Самое типичное для картин этих горе-художников, на которых они изображают самих себя, своих друзей или просто наших современников, это то, что человек, глядя на них, может подумать, что наш мир населен инвалидами и идиотами» (178—333).

В «критике» модернизма «Рурарбайтер» достигает вершин партийного отрицания «регрессивного искусства»: «...На картинах можно увидеть женщину, мать, похожих на исчадие ада, написанных с какой-то отвратительной похотливостью; на картинах и в пластике мать изображена первобытной женщиной, блудницей, а дети полуобезьянами; картины представляют собой осквернение всех идеалов чистоты, красоты и благородства...» (178—337).

Против «выродившегося искусства» написано невероятно много статей как в 1937-м, так и в последующие годы. Одни — погромные, другие — поучающие, третьи — с выводами и обобщениями о немецком искусстве. После того как борьба с «выродившимся искусством» становится государственной задачей, машина приходит в движение, и в кампанию включаются все и вся.

Вот, например, статья с поучающим заголовком «Что хочет сказать нам Выставка «выродившегося искусства»?». В ней говорится: «Показывая нам подлинные документы страшной заключительной главы культурного распада последних десятилетий, в первую очередь она открывает перед немецким народом новую эпоху.

Она взывает к здравому смыслу немецкого народа и хочет покончить с болтовней и краснобайством некоторых литературных и мещанских группировок, которые и сегодня все еще позволяют себе оспаривать тот факт, что налицо вырождение искусства.

Она показывает, что это вырождение не случайный результат глупости, безумия и чрезмерно смелых экспериментов, остающихся в стороне от национал-социалистской революции.

Она вскрывает корни политической анархии в культуре» (178—320).

В других статьях нападкам подвергаются абстракционисты, так как они «говорят о примитивности искусства, но совсем забывают, что искусство не имеет права отрываться от народа, наоборот, его задача состоит именно в том, чтобы символизировать жизненное развитие народа.

С сегодняшнего дня мы поведем беспощадную очищающую войну против последних элементов культурного разложения в нашей стране» (178—312). В дальнейшем «беспощадная очищающая война», которую национал-социализм ведет против модернистского искусства, принимает на разных этапах различные, достаточно эффективные формы.

Выставка «выродившегося искусства» открывается в июне 1937 года в Мюнхене. До 30 ноября того же года ее посетили 2 миллиона человек (178—324). Это вдохновило имперское руководство партии на то, чтобы превратить выставку в передвижную, и она поочередно побывала в Берлине, Дюссельдорфе. Франкфурте-на-Майне. В Дюссельдорфе из-за большого интереса публики она продолжается дольше намеченного, причем членам некоторых организаций предоставляются льготы. «В связи с возрастающим успехом, говорится в одном документе, Имперское управление пропаганды при НСДАП решает продлить выставку в Дюссельдорфе до 31 июля включительно. Цена входных билетов 0.50 рейхсмарки, для членов Германского трудового фронта и национал-социалистского союза «Сила через радость» — 0,25 рейхсмарки» (178—326).

Это зрелище, организованное режимом с помощью партийного аппарата и массовых организаций, предъявляется в качестве доказательства того, что искусство из привилегии избранных превращается в достояние народных масс, активно участвующих в обсуждении художественных произведений. «Никогда прежде художественная выставка, — заявляет Геббельс в речи по случаю Дня немецкого искусства в Мюнхене в 1938 году, — не собирала такого количества посетителей, никогда не было продано столько произведений, как здесь. Раньше на художественные выставки ходили только художники и в лучшем случае заинтересованные поклонники искусства, сейчас это поистине национальное событие. По десять тысяч человек проходят через Выставку «выродившегося искусства», а потом, вздохнув полной грудью, шагают по широким залам Палаты немецкого искусства с чувством подлинного счастья от того, что наконец-то, наконец-то после долгих лет ужасного падения немецкое искусство снова нашло себя» (178—339).

Заключительный этан борьбы с модернизмом знаменует Закон об изъятии произведений «выродившегося искусства» (от 31 мая 1938 года), в котором говорится: «Имперское правительство приняло закон, который гласит:

1. Произведения «выродившегося искусства», которые до вступления в силу этого закона хранились в музеях или в доступных для общественности коллекциях и, согласно мнению фюрера и рейхсканцлера, классифицированы как произведения «выродившегося искусства», могут быть изъяты безвозмездно в пользу рейха, поскольку они являются собственностью органов, находящихся в ведении рейха или местных юридических лиц.

2. (1) Изъятие осуществляется по распоряжению фюрера и рейхсканцлера. Он издает постановление о переходе предметов в собственность рейха.

(2) В особых случаях могут применяться и более жесткие меры...» (178—337).

«Более жесткие меры» — это вручение «трудовых билетов» тем художникам-модернистам, которые не хотят перестраиваться и рисовать реалистически, угождая вкусу партийных руководителей национал-социализма. Правительство дисквалифицирует их как художников и превращает в рядовых работников физического труда. Как модернисты в искусстве они вредны, они могут быть полезны, только занимаясь физическим трудом. Так фашистское государство превращает «вредителей» в полезных для общества граждан.

Однако наивно было бы думать, что чудовищный для XX века разгром искусства Германии совершается только сверху, только политической верхушкой. Он получил большую поддержку посредственности, организованной в интеллектуальные союзы. Фашистская партия и государство именно в этих официальных союзах рассчитывают на свою агентуру — на посредственность, с помощью которой расправляются со свободным и оригинальным искусством. Здесь полное совпадение интересов и сотрудничество настолько тесно, что со стороны дело выглядит так, будто подлинные художники творят искусство, а модернисты мешают им, саботируют их творческую работу; необходимым становится вмешательство государства, оно устраняет помехи, и искусство снова идет вперед по пути, начертанному национал-социалистской партией.

Государство и посредственность одинаково заинтересованы в том, чтобы раздавить подлинное искусство, инстинктивно стремящееся к свободе, к раскрепощению человеческой личности. Этой общей заинтересованностью объясняется палаческое усердие посредственных художников в преследовании их талантливых коллег. «Национал-социалистское движение и государственное руководство, — пишет один из представителей организованной посредственности, требуют, чтобы и в области культуры мы не мирились с бездарностями и фокусниками, внезапно меняющими свое знамя и как ни в чем не бывало вступающими в новое государство, пытающимися задавать тон в искусстве и культурной политике.

Мы ни в коем случае не допустим, чтобы культурный облик нашего рейха создавался подобными элементами, ибо это наше, а не их государство» (178—67).

Встает принципиальный вопрос: почему тоталитарное фашистское государство преследует модернистское искусство, питает органическую ненависть к нему? Пытаются объяснить это, в первую очередь применительно к Германии, антисемитизмом, ведь среди художников-модернистов было немало евреев. Подобное объяснение представляется нам неубедительным. Большинство представителей «выродившегося искусства» — чистокровные немцы, а некоторые даже принадлежат к национал-социалистской партии. Эмиль Нольде, например, вступает в партию одновременно с Гитлером и является одним из ее основателей. Несмотря на это, он также среди заклейменных «вырожденцев» и также подвергается преследованиям властей.

Мотивировка, которой власти объясняют преследование некоторых художников, отчасти помогает ответить на этот вопрос, но только отчасти. Отто Дикс объявлен «вырожденцем», потому что рисует «серую войну серой» (151—208), Георг Гросс — поскольку клеймит милитаризм, Пауль Клей — так как не заботится о том, чтобы его искусство было понятно «диктаторам в искусстве» (151—208).

Истинная причина в том, что модернистское искусство не вмещается в рамки, в которые фашизм хочет загнать все искусство, подчиняя его силой своей политике, ее конъюнктурным задачам. Для модернистского искусства характерны, во-первых, большая свобода художника в раскрытии темы, некоторая субъективизация индивидуалистического характера. Это обстоятельство делает художника сравнительно независимым or желаний и намерений политического руководства, то есть его искусство с точки зрения существующих в тоталитарном государстве порядков перерастает в своеобразную оппозицию режиму. Это противоречит одному из основных постулатов фашистского государства — не допускать никакой оппозиции. Именно поэтому оно без колебаний подавляет «художественную оппозицию». Вот пример, демонстрирующий, как модернизм становится оппозицией унифицированному обществу. Граф Баулисин (директор одного из музеев и фюрер СС) видит «самую подходящую для искусства, форму в... стальном шлеме, который носят шагающие серые колонны» (151—212), а для модерниста Отто Дикса (речь идет о его картине «Инвалиды войны») эта форма воплощается в фигуре искалеченного солдата, ковыляющего по улице на костылях или передвигающегося в инвалидной коляске, бредущего с повязкой на глазах. Своеобразная манера — ломаные линии — позволяет художнику довести до гротеска страшную картину человеческого страдания.

Второе обстоятельство, из-за которого это направление в искусстве несовместимо с порядками тоталитарного государства, то, что на модернизм нельзя возложить социально-политическую миссию по воспитанию народа в духе официальных фашистских идеалов. Это невозможно, во-первых, потому что художник обладает неограниченной свободой в трактовке темы. А значит, может дать нежелательную для режима ее интерпретацию. Во-вторых, модернистское искусство не может быть понято всеми, оно не всем доступно, ибо предполагает наличие определенного культурного и образовательного уровня зрителя. В-третьих, оно не имеет однозначной, четкой трактовки — из-за своей обобщенной и одновременно упрощенной формы — даже для знатоков. Оно предоставляет зрителю большую свободу толкования в зависимости от его подготовки, темперамента, личного опыта и т.п. Этим оно тоже отличается от стереотипного партийного мышления.

Чтобы еще яснее показать пропасть между культурной политикой фашистского государства и подлинным искусством, приведем высказывания нацистских деятелей культуры о том, каким должно быть и каким не должно быть искусство. Сам Геббельс в 1937 году говорит следующее: «Немецкое искусство в ближайшее десятилетие будет героическим, оно будет стальным, романтическим, оно будет лишено сентиментальности, оно будет содержательным, национальным, обретет большой пафос, оно или станет обязывающим и ангажирующим одновременно, или будет ничем» (151—203).

На вопрос, каким должно быть новое искусство, д-р Адольф Фельнер отвечает так: «Форма должна быть понятна и ясна всем. Содержание должно восприниматься всеми. Художественное содержание должно служить идеологическому воспитанию народа. Искусство должно снова обрести жизненную силу, как прежде Оно должно воплощать идеалы народа. Оно должно воспринять новые символы народа» (178—156).

В статье под заголовком «Немецкое писательство как выразитель национал-социалистского жизнеощущения». опубликованной в «Фильм-курьер», дано аналогичное определение характера искусства.

«Национал-социализм ставит перед писателями задачу укрепления здорового начала. Он требует только жизнеутверждающих ответов» (120—317).

Обобщим приведенные высказывания, чтобы составить общее представление о фашистской концепции искусства. Основные требования состоят в том, чтобы оно не было:

а) оторванным от народа,

б) безыдейным,

в) аполитичным,

г) пессимистичным,

д) интеллектуальным,

е) нигилистическим,

ж) нежным,

з) модернистским,

и) анархистским.

С другой стороны, фашистская концепция требует от искусства, чтобы оно было:

а) связано с народом (Гитлер),

б) шло по пути, начертанному национал-социалистской революцией (Гитлер),

в) героическим (Геббельс),

г) романтическим (Геббельс),

д) обязывающим и ангажирующим одновременно (Геббельс),

е) реалистическим,

ж) политичным,

з) идеологически воспитывающим народ,

и) ясным и понятным для всех,

к) жизнеутверждающим,

л) оптимистическим.

Искусство, не отвечающее канонам партийной эстетики национал-социализма, не имеет права на существование. Для фашистского государства это не искусство, а политический противник, который должен быть уничтожен. Со всей откровенностью об этом сказано в речи одного из ближайших сподвижников Геббельса Гийома Вейса, произнесенной в Дессау: «Если произведение искусства и его исполнение добавляют что-то к идеям национал-социализма, мы должны поддержать его. Но если это не так, то мы не только вправе, но и обязаны отвергнуть его. Художественная критика отнюдь не эстетический, а чисто политический вопрос» (155—160).

в) «Исправление» науки и научных кадров

В области науки нацистская партия проводит ту же политику, что и в области литературы и искусства. Она руководствуется тем же принципом: наука и научные учреждения должны служить партийному делу. Только тогда они будут полезны обществу. Отсюда — конкретные выводы: 1) вся наука и научные исследования должны быть перестроены в духе партийной идеологии, для решения партийных задач; 2) все научные кадры, не подходящие для этой миссии, должны быть изгнаны из высших учебных заведений и научных учреждений, на их место необходимо поставить испытанные национал-социалистские кадры.

В июне 1934 года создается «университетская комиссия» из партийных функционеров под руководством Альфреда Розенберга, ее задача «проверить все предложения по научным кадрам высших учебных заведений и в случае положительной оценки кандидатур переслать списки в министерства» (151—214). С этого дня, кому занимать, к примеру, пост заведующего кафедрой в вузе, решает исключительно фашистская партия. В результате деятельности комиссии за демократические взгляды или «неарийское» происхождение уволено огромное число научных работников, к середине 1937 года их число достигло 1684 человек (103—218). Среди них профессора Густав фон Бергман, Эмиль Ледерер и Эдвард Норден (Берлин), Пауль Тилих и Гуго Зейцхеймер (Франкфурт), Пауль Хонигсгейм, Ганс Кельсен и Ойген Шмаленбах (Кёльн), Гюнтер Ден и Густав Герц (Галле), Йонас Кон (Бреслау), Герхард Аншуц (Гейдельберг), Эмиль Канторович (Киль) (151—213).

В числе уволенных — пятеро лауреатов Нобелевской премии: двое физиков (Альберт Эйнштейн и Макс Борн) и трое медиков.

Только из Берлинского университета изгнаны 230 преподавателей. Среди них физики с мировым именем — Эрвин Шредингер и Лиза Мейтнер, которую Эйнштейн называл «наша мадам Кюри» (25—202 и 203).

После решения кадрового вопроса, сводящегося к «чистке» университетов от чуждых национал-социализму элементов, партия переходит к конструктивной работе — насаждению национал-социалистской идеологии среди студенчества и преподавательского состава, перестройке научно-исследовательской работы в соответствии с политическими задачами.

Во всех высших учебных заведениях как обязательная дисциплина вводится геополитика, создаются соответствующие кафедры. «Геополитика — один из основных источников национал-социалистского воспитания», — заявляет в 1935 году руководитель национал-социалистского союза учителей Родер (103—198). Под эгидой геополитики возникает множество «научных» дисциплин: геоэкономика, геопсихология, геостратегия, географическое право и т.п., что является, по выражению самих нацистов, «геополитической унификацией» науки. Геополитика вытесняет из учебных программ политическую экономию, географию, историю, право и т.д.

Научные учреждения перестраивают свою работу в соответствии с программой НСДАП. 12 июля 1934 года принят закон, определяющий функции Академии германского права. В нем говорится: «Тесно связанная с законодательными органами, она будет способствовать дальнейшему проведению в жизнь национал-социалистской программы в области права» (89—27).

Школьные учебники и пособия также перерабатываются в духе расовой «теории». «Обучение должно быть поставлено таким образом, — советует Гитлер, — чтобы германские дети сразу понимали свое расовое превосходство» (103—205).

Положение становится еще более трагическим, когда в духе партийной идеологии начинают перерабатываться науки о природе:

В них стал доминировать национализм и великодержавный шовинизм. Оказывается, наука не интернациональна — такие утверждения клеймятся как «космополитизм», — а национальна. Профессор Филипп Ленард публикует свою «пресловутую» «Немецкую физику». Теория относительности Эйнштейна объявлена антинаучной только из-за «неарийского» происхождения ее автора и выброшена из учебных программ.

Математики начинают говорить о «немецкой математике», медики — о «немецкой медицине», биологи — о «немецкой биологии» как о самых передовых в мире.

Руководящим лозунгом в научно-исследовательской работе становится максима: для ученого долг перед нацией и национал-социалистской идеологией превыше всего. Лауреат Нобелевской премии Йоханнес Штарк пишет: «В национал-социалистском государстве и для ученого долг перед нацией стоит выше всех других обязанностей» (151—215).

Профессор Эрнст Крик так высказывается о веяниях «нового времени»: «Наука и высшее учебное заведение сегодня стоят ниже национал-социалистской идеи, и впредь они будут опираться на расцветающее народное движение, на национал-социалистскую идею...» (151—215).

Результатом такой политики стало полное и безраздельное господство национал-социалистской партии во всех учебных заведениях и научных учреждениях — господство как по отношению к кадрам, так и к самой науке, ее целям и назначению.

В таких условиях полностью исчезает академическая свобода и автономия университетов. Более того — о них говорится с издевкой. Партийный идеолог Альфред Розенберг, отвечая на критику из-за границы по поводу того, что в Германии подавляется «академическая свобода», заявляет: «Чтобы партия угрожала свободе исследований! Да ни в коем случае! Научно-исследовательская деятельность обескровилась. Немецкие СА без сомнения внесли гораздо больший вклад в немецкие исследования, нежели иные профессора высших учебных заведений. Отсюда вытекает право движения предписывать новому миру свои законы» (151—213).

Философ Мартин Хайдеггер, который тоже поддается натиску национал-социализма, в своей ректорской речи во Фрейбурге еще точнее и откровеннее выражает национал-социалистские взгляды на свободу науки: «Хваленая академическая свобода будет выброшена из германского университета, эта свобода была фальшивой, и поэтому она отвергнута...» (151—215).

Режиму подчиняется подавляющая часть научной интеллигенции, оправдываясь тем, что таким образом идет вместе с народом. Прекрасные принципы демократии — свобода слова, университетская автономия ученых — отодвигаются на второй план, приносятся в жертву «национальным» интересам.

Вот как обрисовал этот самый мрачный период в истории культуры Германии В. Пик (1946 г.): «Школы и университеты низведены до уровня институтов для дрессировки, готовящих кадры для тотальной войны. Юноши разжигают костры и швыряют в огонь произведения Маркса и Энгельса, Гейне и Манна, не бросив даже взгляда на названия книг и не сознавая, какому глубокому унижению подвергают они своими действиями весь германский народ. Безропотные профессора терпят эти скандальные сцены. Уже не о науке идет речь в первую очередь — преимущество отдано маршировке, и сами профессора натягивают военные сапоги, теряя драгоценное время на хождение строем в полном боевом снаряжении, посещают военные курсы физической закалки, борются за спортивно-штурмовые значки, щелкают каблуками перед желторотыми эсэсовскими бандитами.

Да, они превозносили новую систему как «высшую классическую форму воспитания», а ее так называемого создателя — как «величайшего мыслителя и государственного деятеля всех времен», как «непревзойденного педагога», «самого глубокого историка», «гениальнейшего знатока искусств» (91—252).

Такова логика капитуляции интеллигенции перед фашистским государством. Эйнштейн потрясен отсутствием мужества у так называемого ученого мира Германии. «Я всегда надеялся, — заявляет он в 1940 году, — что немецкие университеты будут вести борьбу за свободу. В этом я разочаровался» (25—204). «Преступления немцев, — пишет он позже, — поистине самое отвратительное, что только можно обнаружить в истории так называемых цивилизованных наций. Поведение немецкой интеллигенции в целом как группы было ничем не лучше, чем поведение черни» (25—205).

Хотя великий ученый намного лучше своих собратьев-физиков видел природу фашизма, определяя его как «политику авторитарной и безответственной диктатуры», все же и он не сумел понять суть тоталитарной диктатуры XX века. Отсюда и его неоправданные надежды на то, что «немецкие университеты будут бороться за свободу» или что члены Берлинской академии наук встанут как один на защиту своего именитого члена и ополчатся против «чисток», проводимых НСДАП.

г) Конфликт между фашистской партией и подлинной интеллигенцией

Охватывая представителей интеллектуального труда единой системой официальных союзов, навязывая им свою идеологию, мораль и эстетику, фашистская партия фактически лишает интеллигенцию всякой свободы, превращает ее в придаток бюрократической иерархии.

Партия предоставляет свободу только тем, кто готов служить ей или лояльно сотрудничать с ней. Все несогласные теряют свободу и перестают быть «интеллектуалами».

Фашистская партия руководствуется своим учением о государстве и обществе, о государстве и отдельной личности. Согласно этому учению, личность всегда должна подчиняться «общности», «коллективу». Вне общности, наперекор ей, она вообще не может быть личностью. «Общность и только общность дает титул «личность», — пишет один из теоретиков германского фашизма д-р Отто Дитрих. — Человек есть личность не потому, что он сам чувствует себя таковой. Человек есть личность только посредством творчества в общности и на благо общности.

...Личность как изолированное «я», то есть человек, не поднятый на поверхность общностью или признанием общности, не есть личность» (36—66 и 67).

Другими словами, интеллектуал становится личностью, только если работает на национал-социалистскую общность (государство, партию, «народ», «коллектив» и т.п.) и получил признание за свои заслуги перед «общностью». Выступи он против какой-либо из форм общности, скажем, фашистской партии или государства, он автоматически перестает быть личностью. Следовательно, может быть уничтожен любым способом. Все враги фашистского государства и партии — люди, лишенные признаков личности; они предатели, изменники, выродки, дегенераты и т.п. Отсюда вытекает и проблема свободы. «Понятие свободы, не извлекаемое из общности, продолжает д-р Отто Дитрих, — ошибочно и не может быть предложено для осознания в какой бы то ни было области человеческой жизни.

Оно действует не как утверждающее жизнь, а как разрушающее жизнь. Поэтому так называемая «индивидуальная свобода» не дана человеку, как легкомысленно утверждают ее апостолы, самой природой, считая, что это само собой разумеется. Природой человеку дано сознание общности, в которой он родился» (36—70).

«...Индивидуальная свобода есть свобода «от чего», это разнузданность и произвол, которые ведут к анархии. (Индивидуальная свобода = разнузданности и произволу = анархии! Исключительно характерно для фашистского мышления! — Ж.Ж.) Творческая свобода есть свобода «для чего», это — свобода личности, свобода творящего на благо общества человека. Только она является подлинной свободой и заслуживает это имя. Национал-социалистская революция в мышлении смогла ясно внедрить в наше сознание чистое понятие свободы и воплотить его в живую действительность» (36—70 и 71).

«...То, что индивидуализм называет свободой, чего какой-нибудь либерал желает, хотя и негласно, но все же искренне, не есть свобода, а есть безответственность.

То, что они называют личностью, не личность, как я уже доказал. То, что они называют свободой, не свобода. Подлинная свобода — только творческая свобода.

Если они захотят творчески и положительно сотрудничать в сегодняшней жизни с нацией, они будут обладать этой свободой, и им не придется ее призывать. Если они должны будут только творить, производить и работать, они будут чувствовать себя такими же свободными и счастливыми, как и мы, национал-социалисты, ибо мы, работая на благо нации, поступаем и действуем в соответствии с нашей собственной сущностью, с нашим собственным родом и присущим нам с давнего времени убеждением.

У нас не нужно требовать свободы для творчества в национал-социалистском смысле, ибо она — налицо» (36—74).

Но если кто-то не хочет творить для национал-социализма, т.е. для фашистского государства и партии, если кто-то хочет свободы от государства и фашистской партии, может ли он быть свободным?

На этот вопрос Отто Дитрих дает ясный и категорический ответ: «Если, несмотря на это, где-то слышится призыв к свободе, он может исходить только от людей, которые хотят действовать в соответствии с сутью, никак не согласующейся с нашей национальной общностью, даже противостоящей ей... Такой свободы, свободы вредителей и мелкотравчатых людишек, мы не хотим предоставлять. Мы даем только подлинную свободу, полезную общности, творческую свободу» (36—74).

Как видно из приведенных цитат, те, кто не хочет сотрудничать с национал-социалистским государством, не только не могут рассчитывать на свободу творчества, но их сразу причисляют к категории «вредителей и мелкотравчатых», подлежащих преследованию.

Итальянский фашизм трактует проблему «личность—общество» аналогичным способом. В первой главе «Хартии труда» говорится: «Итальянская нация — единый организм, чьи цели, существование и средства превосходят по силе и прочности цель, существование и средства отдельного индивидуума или отдельного союза» (36—36). Один из теоретиков фашизма Гвидо Бартольто в своем сочинении «Фашизм и нация» еще более четко формулирует универсалистский принцип, считая его основным и противопоставляя его индивидуализму: «Для нас разница состоит в том, что при индивидуализме индивидуум господствует над целым, а при универсализме целое господствует над индивидуумом. Между ними, однако, стоит корпоративизм, при котором индивидуум и целое существуют в гармонии» (36—37).

Разница между национал-социализмом и фашизмом только в том, что фашизм (Италия) пытается все же создать какую-то гармонию между общностью и индивидуумом с помощью корпорации, хотя в тоталитарном государстве подобное абсолютно невозможно. Государство не может терпеть никакого отличия, никакой индивидуальности, даже если речь идет об индивидуальности корпорации. Последнюю тут же распустят как антинародную.

Главное в другом: в вопросе, государство ли должно служить индивидууму или индивидуум — государству, национал-социализм и фашизм единодушны; они поддерживают полное и безусловное подчинение индивидуума государству и из этого извлекают его «свободу» работать на государство. Еще в 1933 году национал-социалист Готфрид Буэн в статье «Новое государство и интеллектуалы» очень точно формулирует основной принцип тоталитаризма: «Духовная свобода? Ответ: для государства!» (178—71).

Несмотря на исключительно тяжелые условия, в которые поставлена интеллигенция в тоталитарном государстве, несмотря на невозможность создать организованную оппозицию и развернуть сопротивление, рано или поздно, в той или иной форме такая оппозиция все же возникает. И это закономерно, так как и самая совершенная тирания не может искоренить мышление. Более того, фашистское государство, с одной стороны, убивая свободомыслие, с другой — вынуждено поощрять мышление, чтобы идти в ногу с прогрессом демократических государств, не отставать от них. По крайней мере, чтобы не отставать в военной области. Но мышление легко переходит в свободомыслие, в критику существующего. Тогда и рождается оппозиция режиму.

На восходящем этапе развития фашистского государства, когда народ фанатически верит в его идеалы и следует им, как это было при Гитлере до начала войны, оппозиция пассивна, ибо изолирована от народа, не встречает у него поддержки. В это время оппозиция принимает форму эмиграции за пределы страны или «внутренней эмиграции».

До войны и в начале войны Германию покидают самые талантливые ее писатели: Генрих Манн, Лион Фейхтвангер, Томас Манн, Бертольт Брехт, Фридрих Вольф, Иоганнес Бехер, Оскар Мария Граф, Франц Байтскоп, Вилли Бредель, Леонард Франк, Георг Кайзер, Франц Верфель; талантливые ражиссеры Макс Рейнхард и Курт Эйснер, дирижер Бруно Вальтер, скрипач Адольф Буш, композитор Курт Вейль, оперный певец Рихард Траубер, киноактеры Альберт Вассерман, Эрнст Дейч, Фриц Кортнер и многие, многие другие.

Из страны уезжают сотни выдающихся ученых, среди них — великие физики, лауреаты Нобелевской премии Альберт Эйнштейн и Макс Борн.

Представители интеллигенции, которые по разным причинам не смогли эмигрировать и не попали в концентрационные лагеря, переходят во внутреннюю эмиграцию — эмиграцию в себя, их сопротивление выражается в том, что они работают не на фашистское государство, а для себя, ожидая лучших времен, когда можно будет снова включиться в духовную жизнь общества. С политической точки зрения такая форма сопротивления, хотя и не угрожает основам фашистского государства, все же является проявлением большого нравственного героизма. Она требует недюжинной твердости и выносливости, вот почему, когда силы исчерпаны, внутренняя эмиграция кончается самоубийством.

В Германии такую форму сопротивления избрали католический поэт Рейнгольд Шнейдер, Йохен Кепплер, лирик Готфрид Бенн, молодой поэт из Мюнхена Ойген Готлоб Винклер (покончивший с собой в 1936 году).

Позже, но мере разложения фашистского государства, оппозиционная интеллигенция активизируется. Государство уже не так уверено в себе, оно переходит от фанатизма к иезуитству. Иезуитство означает раздвоение человеческой личности, существование двух противоположных «я» в человеке: одно — общественное, другое — частное. Общественное «я» считается с требованиями государства, которое еще сильно и может раздавить индивидуума не только политически, но и физически. Свое частное лицо, то есть истинную свою суть, индивидуум проявляет только наедине с собой или с самыми близкими людьми. Следовательно, иезуитство — социальное лицемерие, общепринятое в период идеологического разложения фашизма. Каждый говорит не то, что думает; проповедует то, с чем не согласен; беспощадно критикует и то и другое в интимном кругу. Таков порядок вещей, своеобразный «модус вивенди» в условиях фашизма.

Хотя в нравственном плане фанатизм и превосходит иезуитство своей бескомпромиссностью, иезуитство — более высокая ступень общественного сознания при фашизме, так как начинается прозрение истины. Если фанатизм — лишь слепая вера, то иезуитство — скрытое критическое мышление. Иезуитство можно рассматривать как критическое мышление, еще не осмеливающееся выступить публично. В целях безопасности оно надевает маску фанатизма, питая к нему глубочайшее презрение.

В рамках иезуитства интеллигенция не может сделать что-либо значительное для дискредитации фашистской системы, так как истина остается предметом частных разговоров, а в общественной жизни безраздельно правит ложь.

Высшее проявление, действенности иезуитского мышления— намеки, аллюзии, аналогии с историческими событиями. Так, Вернер Бергенгруэн в 1935 году пишет роман «Великий тиран и суд», который представляет собой «скрытое обвинение режима Гитлера» (151—234). Аналогичным образом поступает в годы войны католический поэт Рейнгольд Шнейдер. В своем произведении «Религия и сила» он проводит ряд исторических аналогий и косвенно указывает на то, что построенное на насилии государство Гитлера «антибожественно».

В статье «Пять трудностей для того, кто пишет правду» (1934 год), резюмируя принципы сознательного литературного творчества в условиях фашизма, Б. Брехт не преминул обратить внимание на принцип хитрости. «Каждый, кто в наше время решил бороться против лжи и невежества и писать правду, должен преодолеть по крайней мере пять трудностей. Он должен обладать мужеством, чтобы писать правду, которую везде душат, умом, — чтобы обнаружить правду, которую везде пытаются скрыть, умением превращать правду в боевое оружие, способностью правильно подбирать людей, которые смогут применить это оружие, и, наконец, хитростью — чтобы распространять правду среди людей. Эти трудности особенно велики для тех, кто пишет под властью фашизма, но они ощутимы и для тех, кого изгнали из родной страны, и для добровольно покинувших ее, и даже для тех, кто пишет в странах с буржуазными свободами» (11—27).

Брехт ссылается на историю, изобилующую примерами хитрости в условиях, когда правду нельзя сказать прямо. «Испокон веков люди прибегали к хитрости, распространяя правду там, где ее запрещают и скрывают. Конфуций фальсифицировал для этой цели официальный патриотический календарь, изменив в описании исторических событий только определенные слова: там, где говорилось, что «властитель Кун приказал наказать смертью философа Вана за высказанные им мысли», Конфуций вместо «наказать смертью» написал «убить». Там же, где говорилось, что некий тиран был убит заговорщиками, он писал вместо «убит» — «наказан смертью». Так Конфуций прокладывал путь новому пониманию истории» (11—36).

Дальше Брехт приводит характерные приемы иезуитского письма: «Там, где царит гнет, слову «подчинение» следует отдавать предпочтение перед словом «дисциплина». Дисциплина возможна и без начальника, и потому она — более благородное понятие, чем «подчинение». Также лучше писать не «честь», а «человеческое достоинство». При таком употреблении понятий каждый отдельно взятый человек не исчезает просто так из поля зрения. Ведь всякий сброд присваивает себе право защищать честь народа...

...Англичанин Томас Мор описывает в своей «Утопии» страну, в которой господствует справедливость. Эта страна совсем не похожа на Англию того времени, и все же у них было много общих черт, кроме справедливого порядка.

...Многое из того, что касается Германии, но о чем в Германии запрещено говорить, можно сказать, говоря об Австрии. Существует немало приемов, с помощью которых можно усыпить бдительность «государства-цербера» (11—36 и 37).

Преимущество такого приема в том, что критикующий может спастись. Его только подозревают, но доказать его вину нельзя, так как он возразит, что не имел в виду ничего подобного. Большие недостатки иезуитской критики — это, во-первых то, что она не всегда понятна (обычно только узкий круг интеллигенции догадывается, о чем идет речь), и, во-вторых, затронутые проблемы не становятся общественным достоянием. Они не поставлены в адекватной форме как требующие разрешения, как программа действий. Кроме того, пишущий постоянно чувствует рядом присутствие фашистской цензуры, которая со временем превращается в нечто гораздо более страшное — в самоцензуру, сковывающую творческие силы художника. Вот как большой португальский писатель Феррейра ди Каштру описывает эту парадоксальную ситуацию:

«Каждый из нас, начиная писать, сажает рядом с собой за рабочий стол воображаемого цензора. И его невидимое, бесплотное присутствие лишает литератора всякой самостоятельности, всякого вдохновения, вынуждает маскировать свои мысли, а иногда и просто отказываться от них. Нас всегда мучит вопрос: «А пропустят ли это?» (53—34).

Заколдованный круг иезуитского мышления удается разорвать только тем интеллектуалам, которые могут вынести на публику то, о чем все говорят тайком, оформить это в виде программы и противопоставить ее официальной фашистской идеологии. Тем самым они встают на путь революционеров, ставящих задачи своего времени выше собственной карьеры, не боящихся связанного с этим риска. Такие интеллектуалы становятся и предвестниками третьего этапа официального мышления, когда тоталитарное государство ослаблено до такой степени, что уже не угрожает физическому существованию индивидуума, само оказавшись на грани краха. Именно тогда иезуит предстает перед обществом, открывая свое подлинное лицо, сбрасывая за ненадобностью прежнюю маску. Впервые он начинает публично говорить о том, что думает. Его личность переходит из состояния раздвоенности к целостности, впервые возвращается к ней: частное (подлинное) лицо становится и общественным, а лжеобщественное — маска — спадает.

Быстрый ход событий (не будем забывать, что нацистский режим просуществовал в Германии всего 12 лет и 4 месяца) не позволил Германии дойти до этого этапа. Чудовищный пресс войны давал моральное право террористическому аппарату «государство — гестапо — СС» беспощадно расправляться с любой формой оппозиции. К тому же во время напряженной войны поприще интеллектуального труда отнюдь не могло стать центральной ареной борьбы с режимом. В тех условиях военно-путчистская форма оказалась самой подходящей и эффективной. Критическая энергия находит выход в попытке переворота 20 июля 1944 года.

В классической форме третий этап разложения официального мышления переживает единственное уцелевшее после войны фашистское государство — франкистская Испания. Мы стали свидетелями того крайнего предела разложения тоталитарного фашистского государства, когда оно предпринимает отчаянные усилия перейти без потрясения от диктатуры к представительным формам демократии. На этом этапе интеллигенция, опираясь на общественные слои, которые являются постоянными противниками фашистского государства, открыто выступает против государства, поднимается над своим иезуитским бытием. Иезуит становится революционером, точнее, демократом, ибо риск уже не так велик.

IV. Авторитарный способ мышления и культ национального вождя

В духовной сфере фашистское государство авторитарно. Высшим принципом мышления его свирепо централизированной бюрократической иерархии становится авторитарность, вера в безусловную правоту авторитета. Она является высшим критерием истины: не авторитет зависит от истины, а наоборот — истина зависит от авторитета.

Безропотно воспринимается такое положение вещей, при котором чем выше инстанции в бюрократической иерархии, тем она непогрешимей, тем обоснованней претендует на роль выразительницы истины. Соответственно самая высшая инстанция, сосредоточившая в своих руках всю власть, претендует на абсолютную истину, исключающую споры и сомнения. Эта инстанция превращается в своеобразный категорический императив, требующий безусловного подчинения. Без слепой веры сама она не могла бы существовать. Эта черта настолько свойственна тоталитарному фашистскому государству, что после 20 июля 1944 года, председатель так называемого «Народного суда» Фрейслер выступит с предложением оформить в качестве юридического закона преследование лиц, каким-либо образом выражающих сомнение в фюрере, в его конечной победе. По этому закону множество людей будет отправлено в концентрационные лагеря, другие заплатят жизнью за то, что осмелились быть скептиками, высказывать сомнение.

И все же, говоря об авторитарном мышлении как о существенно важной особенности духовной жизни фашизма, следует сделать уточнение. Авторитарный способ мышления сам по себе не специфичен для фашистского государства. Такой образ мышления свойствен любой монархии, любой олигархической системе управления, любой более или менее целостной бюрократической иерархии. Еще К. Маркс в работе «К критике гегелевской философии права» раскрыл прямую связь между бюрократической иерархией и авторитарной формой мышления (71а—263). Новый, «оригинальный вклад» фашизма в этой области в тоталитарном, универсальном распространении такого способа мышления не только на государственные институты и органы, но и на все гражданское общество, на его массовые организации и даже на промышленность, в которой собственники были провозглашены «фюрерами» фабрик, заводов, учреждений и т.д. «Фюрерский принцип» был возведен в ранг основного руководящего принципа всей политической, хозяйственной и духовной жизни третьего рейха, был юридически закреплен как закон.

В Италии авторитарный способ мышления получил распространение в иной форме — через требование подчинения.

1. Авторитет и культ

В тоталитарной системе нет места подлинному политическому авторитету. Он предполагает наличие демократического общества, в котором отдельные личности конкурируют между собой на равных, и более способный может победить, завоевать себе авторитет. А это предполагает наличие общества, в котором талант всегда одерживает победу над посредственностью и бездарностью.

В фашистском государстве в силу строго иерархической структуры «авторитет» полностью зависит от власти, сконцентрированной личностью в своих руках, а не от ее деловых и интеллектуальных качеств. Но так как сама власть зависит от высоты занимаемого поста, следовательно, «авторитет» — прямая функция занимаемого поста. Другими словами, неважно, какими качествами обладает человек, важно, какой пост он занимает. Никого не интересует, как человек поднялся до соответствующей ступени, заслуженно ли он занял ее. Логика такова: раз он занял ее, значит, обладает необходимыми качествами. Система безоговорочно заставляет считать вышестоящую инстанцию более умной и справедливой, чем нижестоящую. Это — основополагающий принцип любой бюрократической иерархии. Без него она не может существовать.

Эти специфические особенности тоталитарного государства характеризуют его как особо реакционную и ретроградную политическую систему.

Одновременно они дают ключ к разгадке другой важной его особенности: объясняют причину отсутствия личностей, граждан с большой буквы, имеющих вес в обществе независимо от государства.

В условиях традиционной либеральной демократии, особенно на ее классическом этапе, личности могут представлять гражданское общество перед государством. Это — писатели, ученые, артисты или политики из рядов оппозиции. Они имеют политический вес благодаря своим заслугам в науке, литературе или искусстве, одним словом, перед гражданским обществом, которое при буржуазной демократии обладает известной самостоятельностью в государстве. В их силах заступиться перед государством за отдельного человека, за группу людей, осудить государство и государственных руководителей, разоблачить махинации или преступления его органов и т.п. Такими личностями были в США Эйнштейн, в Англии — философ Бертран Рассел, во Франции — Ромен Роллан, Жан Поль Сартр.

В фашистском государстве нет граждан, там все подданные, обязанные служить и исполнять. Фашистское государство распространяет принципы своей бюрократической иерархии и на гражданское общество. Последнее не обладает никакой автономией по отношению к государству, об оппозиции же речи быть не может. При таком положении, естественно, ни ученый, ни человек искусства не может быть гражданином, выразителем общественного мнения. В тоталитарном государстве могут быть большие ученые, писатели, философы, но они не могут стать гражданами. Большой ученый или писатель остается жалким, трусливым подданным, дрожащим, как последний чиновник, перед всесильным государством и партийной фашистской бюрократией.

Руководители фашистской системы одновременно являются фактически единственными представителями гражданского общества. Они и только они имеют право говорить от имени этого общества, или, что одно и то же, они — единственные «граждане», которые могут представлять его перед государством. Тираническое господство политики над всеми остальными сферами общественной жизни дает им возможность украсить себя всевозможными атрибутами: самых умных, авторитетных, честных, справедливых, доблестных, принципиальных и т.д.

Но это — фальшивый блеск, порожденный властью, неограниченной и всеохватной политической властью. О политическом руководителе в фашистском государстве можно сказать, что он находится у власти не потому, что умен, а «умен», потому что дорвался до власти; пришел к власти не потому, что честен, а «честен», потому что пришел к власти; он стоит у власти не потому что принципиален, а «принципиален», потому что стоит у власти. И наконец, он политический руководитель не потому, что у него авторитет, а «авторитет» у него потому, что он — политический руководитель. Это относится к нему и как к гражданину: он слывет гражданином с большой буквы, потому что фашистское государство дало ему в руки неограниченную политическую власть над гражданским обществом.

На основании сказанного можно сделать важный вывод: в тоталитарном фашистском государстве нет и не может быть подлинных политических авторитетов, потому что единственный путь выдвижения и утверждения лидеров — бюрократическая иерархия, то есть прежде, чем стать «авторитетом», сначала надо стать бюрократом. В этом смысле разница между фашистским государством и традиционной буржуазной демократией в том, что при последней есть и другой, небюрократический путь выдвижения политиков, что в свою очередь существенно меняет саму бюрократию.

Теперь ясно, почему фашистское государство вынуждено компенсировать отсутствие реальных авторитетов созданием их заменителей. Для этого используется мощная пропагандистская машина государства, фашистской партии, массовых организаций. Создание собственных политических «авторитетов» неизбежно перерастает в дикарское безудержное идолопоклонство. Вождю приписываются, с одной стороны, сверхъестественные качества, которыми один человек физически не может обладать, с другой — логически несовместимые и взаимоисключающие достоинства. Вместо авторитета государство создает культ личности политических вождей. Гитлера представляли лучшим «другом природы», «знатоком искусств», называли «дорогим товарищем», «другом рабочих», «другом крестьян», «другом молодежи», «человеком дела», «другом спортсменов». На некоторых картинах и фотографиях он изображен «отцом нации», «отцом народа» (69—75), «первым знаменосцем», «архитектором», «человеком в коричневой рубашке», «государственным мужем» и пр. Как тут не привести иронические слова из книги Ганса Губера и Артура Миллера «Третий рейх»: «Он разбирается в сельском хозяйстве так же хорошо, как и в технике, и в искусстве понимает так же много, как в кораблестроении» (151—292).

Такой же культ вождя был создан и Муссолини. Ему также приписывают самые невероятные качества. Дуче в военной форме киркой разбивает какую-то скалу; со шпагой в руке готовится к тренировке; работает на молотилке, управляет трактором, скачет верхом на лошади. На одном из плакатов мы видим его обнаженным но пояс, загорелым, внизу — подпись: «Первый крестьянин своей страны. Исполненный сил и загоревший на солнце, обнаженный по пояс, лучший крестьянин среди крестьян, дуче в городе Априлья... участвует в празднике урожая. После своей исключительно содержательной речи дуче целых четыре часа сам работал на молотилке» (151—303).

Фотография 1939 года показывает глубокую, неразрывную связь вождя с народом. Дуче в военной форме, «случайно» проходя через какой-то скверик, приветствует мамаш с детьми. Счастливые мамы показывают ему своих малышей.

Безграничен и культ личности Франко. «Вокруг его имени был создан невиданный в истории Испании культ, — пишет Хосе Гарсиа. — Все приписывалось генералиссимусу Франко: и победа над «красной» Испанией, и «строительство» новой Испании» (20—280).

В год «победы» над республикой (1939) Франко находится в расцвете сил — ему 47 лет. Он вдруг становится государственным главой, каудильо партии, генералиссимусом, вождем «Славного восстания». Его имя ставится в один ряд с названием фашистской партии, и на публичных собраниях люди скандируют: «Франко! Фаланга! Франко! Фаланга!»

Автор «Испании без маски» Эйбл Плэн, прибывший в Мадрид в разгар культа Франко, пишет о нем следующее: «Он везде и всюду так и лезет в мои мысли и глаза: в любое время, на каждой улице, глядит со стен и витрин, с первых страниц газет, с экранов кинотеатров и с обложек журналов, с почтовых марок, в троллейбусах, на станциях метро, в фойе театров и в выставочных залах, в кафе и дешевых харчевнях, в модных столичных ресторанах и в кишащих мухами сельских трактирах, в благоухающих цветами гостиных богатых торговцев и в вонючих однокомнатных квартирах привратников во всех испанских городах, поселках и селах, где приходилось бывать» (93—115).

Гитлеру посвящено огромное количество стихотворений, где его сравнивают с флагом, со звездами, с солнцем и т.д. и т.п. Вот, например, стихотворение «К фюреру» (1936) некоего Германа Гардера:

Мы любим тебя, вождь, потому что любим Германию.

Мы боремся за тебя, потому что ты борешься за Германию,

Мы умираем за тебя, потому что ты делаешь Германию великой.

И последняя строка с характерным мотивом:

Теперь мы любим еще больше великую Германию

И тебя, наш вождь, немецкий герцог

В скромной одежде. Тебя не пурпур украшает... (180—359).

В другом стихотворении, озаглавленном «Тихая ночь» (Берлин, 1934) Фрица фон Рабенау, фюрер представлен мифическим героем. Фюрер бдит, озабоченный судьбами Германии. Когда все засыпает, он, как бессменный страж, думает о счастье народа.

Тихая ночь, святая ночь.

Все спит, бдит одна

Канцлера мысль,

Бдит ради счастья Германии.

Всегда бдит ради нас.

Тихая ночь, святая ночь,

Все спит, бдит один

Адольф Гитлер ради будущего Германии.

Он ведет нас к величию, к спокойствию и счастью,

Дает нам, немцам, силу (180—346).

В последних строках фюрер превращается в солнце, которое «улыбается нам».

В стихотворении «Величие» (1937) Бальдура фон Шираха, фюрер одновременно и велик, и скромен, он указывает путь звездам, и в то же время он — «как ты и я».

В нем наше величие: ведь он

Не только наш вождь и герой,

Но и сам тверд и скромен,

В нем — корни нашего мира,

И его душа путь к звездам указует,

Но он все же остается человеком,

Таким, как ты и я (180—365).

Фюрер — воплощение истины, сама истина. Когда он говорит, всякая ложь отступает. Его слова вдохновляют на творчество, на подвиг. Таким предстает Гитлер в стихотворении Карла Эмиля Улофа «Фюрер говорит» (1935):

Когда фюрер говорит, рушится всякая ложь.

Фюрер говорит! Рушится ложь!

Победоносная истина попирает тупую манию.

Объявляет войну пустой и трусливой иллюзии.

Презренье — самодовольству и пресыщенности!

Фюрер говорит! Слова становятся делами,

И вчера еще бессильное слово

Обретает для творчества силы.

Фюрер говорит,

И становится слово законом (180—366).

В стихотворении «Обет» Макса Вегнера, опубликованном в «Национал-социалистских тетрадях» (1940), звучит мотив, привычный для фашистского государства, в котором все связано с личностью фюрера. Без него нет счастья, нет солнца:

Ты, вождь, для нас — закон!

Мы живем именем твоим.

Рейх — цель нашей борьбы.

Ее начало и конец.

Твое слово — пульс нашего дела.

Твоя вера строит для нас башни (180—367).

Фюрер ведет народ «сквозь бури и опасности», ведет его «к свободе и хлебу», и поэтому народ несет в своем сердце его образ (Генрих Анакер — «Мы несем твой образ в своих сердцах»):

Мы все несем в сердце твой образ,

Все мы поднимаем тебя на наших плакатах!

Идешь ты впереди нас в трудные года,

Идешь ты впереди нас сквозь бури и опасности.

Мы следуем за тобой слепо, в бурном порыве.

От Альп до моря нужна сегодня наша песня.

Мы смеемся в лицо трудностям и нужде.

Хайль Гитлер, с фюрером к свободе и хлебу! (180—104).

В стихотворении Луцки Игенау «Свободный гимн Адольфу Гитлеру» (опубликованном в национал-социалистском сборнике песен, т. I, Берлин, 1933) Гитлер уподобляется «свободной песне» немецкого народа:

Немецкому вождю — наше сердце!

Для него оно бьется в радости и горе!

Да здравствует Гитлер наша свободная песня!

Мы боремся так, как ты велишь!

День настал, свобода приветствует нас!

Она поет старые немецкие песни!

С богом! Отдайте Гитлеру свою мощь!

Он борется и думает о нас!

В стихотворении (опубликованном в «Фаналгедихте», Берлин, 1933) Вольфрам Крупка обнаруживает, что Гитлер —- «великий и непринужденный», «скромный и дорогой»:

Стоишь ты, светлоглазый[6], на посту.

Ты нас ведешь, сильный и смелый, от битвы к битве.

От победы к победе. Вокруг тебя плещутся знамена,

Ты знаешь: у Германии не должно быть заката!

Ты скромен, и дорог нам, потому ты — великий и непринужденный.

Потому ты — вождь героического поколения (180—107).

В руках фюрера — «судьба миллионов», живущих в его сердце. Так говорится в стихотворении Леопольда фон Шенкендорфа «К фюреру» (1933):

Веди нас!

В твоих руках

Судьба миллионов.

Живущих в твоем сердце,

ибо ты для них — их вера (180—110).

И, наконец, приведем строки Вилли Фешнера (1933), в них фюрер представлен выходцем из народной среды, подобно старинным немецким вождям, которых выбирал народ.

Снова в силе

Обычай предков:

Вождь выдвигается

Из народной среды.

Люди не знали тогда

Ни короны, ни трона.

Но вел их

Самый достойный сын народа (180—111).

Разумеется, мы привели ничтожную часть того, что было написано о Гитлере немецкими поэтами. Но и этого достаточно, чтобы понять, каких масштабов достигает культ личности в условиях фашистского государства, — он доходит до безграничного политического идолопоклонства. Вождю приписываются все самые возвышенные добродетели, какие только можно вообразить. Первыми поэтами считаются те, кто написал лучше других о верховном партийном и государственном вожде. Вся поэзия пропитана духом придворного угодничества.

В журналистике наблюдается то же явление. Достаточно фюреру произнести речь, чтобы вся пресса, как по команде, начала петь ему хвалу, интерпретировать его слова дни и недели подряд, превозносить его гениальные мысли. Страницы газет предоставляются специалистам, выступающим с обширными толкованиями, цель которых представить речи фюрера как «решительный» или «революционный поворот» в данной области.

В 1937 году по случаю Дня немецкого искусства Гитлер выступает с речью, в которой предает анафеме абстракционизм и всякого рода модернизм, ставит перед немецким искусством задачу «служить народу», идя вместе с ним «по пути национал-социалистской революции». Шеф Палаты немецкого искусства Адольф Циглер оценивает речь Гитлера так: «Мой фюрер, когда по случаю Дня немецкого искусства Вы выступили с этим освящающим словом, Вы не только открыли Палату, но и указали в Вашей программной речи правильный путь немецкому искусству. Каждый из нас, кому посчастливилось пережить эти дни, понял, что стал свидетелем решительного поворота в нашей культурной жизни. Эта первая большая немецкая выставка, устроенная по Вашей воле и с Вашим личным участием, является бесспорным подтверждением той точки зрения, что от всего смертного и преходящего в искусстве нужно отделить вечные художественные ценности. Кроме того, выставка «Выродившееся искусство» показала всему миру силу Вашей воли, мой фюрер. Так День немецкого искусства в 1937 году благодаря Вашей личной инициативе стал для немецкого искусства решительным поворотом, величие и размах которого мы сегодня еще не в состоянии оценить. Однако мы знаем: придет время и история запишет его как первый день возрождения нового немецкого искусства. Вместе со мной Вас благодарят все настоящие немецкие художники. Мы обещаем Вам сделать все, чтобы быть достойными этого дня» (178—339).

В 1939 году по случаю четвертой годовщины Палаты немецкого искусства А. Циглер произносит аналогичную речь:

«Сегодня мы стоим перед Вами, мой фюрер, как перед величайшим строителем всех времен и народов, мы собрались, чтобы поблагодарить Вас за те задачи, которые Вы поставили перед нами... Верное направление... указанное Вами немецким художникам в день открытия первой большой художественной выставки в Доме немецкого искусства в 1937 году, сегодня стало достоянием всех» (178—339).

Вышколенная печать 20 июля 1937 года салютует изо всех орудий в честь речи фюрера, превознося до небес каждое ее положение. Одни газеты называют ее «исторической», другие — «поворотным этапом в развитии немецкого искусства», третьи рассматривают ее как «программу», четвертые — как «указывающую единственно правильный путь развития немецкого искусства и культуры». Вот некоторые характерные заголовки статьей, посвященных этой речи:

1. «Берлинер тагеблатт» (21.VII.1937): «Искусство, противоречащее немецкому образу жизни» некоего д-ра К. Корна (178—327).

2. «Рурарбайтер» (20.VII.1937): «Отсталое искусство прошлого» (178—327).

3. «Дойче альгемайне цайтунг» (20.VII.1937): «Выставка выродившегося искусства» Бруно Вернера (178—328).

4. «Генераль-анцайгер фюр Бонн унд Умгебунг» (20.VII.1937): «Что прежде выдавалось нам за искусство?» (178—329).

5. «Гамбургер нахрихтен» (20.VII.1937): «Искусство вне моды» (178—329).

6. «Гамбургер тагеблатт» (20.VII.1937): «К позорному столбу» (178—329).

7. «Килер нойесте нахрихтен» (20.VII.1937): «Возрождение немецкого искусства» (178—330).

8. «Кёльнише фольксцайтунг» (20.VII.1937): «Палата немецкого искусства» (178—330).

9. «Кёльнише цайтунг» (20.VII.1937): «Пути к искусству» (178—331).

Содержание перечисленных статей почти аналогично, однако лучше всего его суть выражена в «Кельнише фольксцайтунг», в статье «Палата немецкого искусства»: «Ясно, значит истинно! Эти слова фюрера содержат в себе всю программу искусства. Постигнув их, художник, как и в былые времена расцвета, может сегодня возвыситься до истинного внутреннего и внешнего понимания творчества. Фюрер восстановил право здравого смысла в искусстве, а этим и здоровое наслаждение жизнью и жизненную радость: больше никакого мудрствования, никаких экспериментов, никакой сумятицы чувств!» (178—330).

«Этой выставкой фюрер подвел черту под целым периодом», — пишет в «Дойче альгемайне цайтунг» Бруно Вернер.

Речь вождя многие месяцы будет в центре внимания литераторов и теоретиков искусства. Она останется эталоном оценки художественных произведений и творчества художников во всех областях искусства. В соответствии с ней будут перестраиваться художественная критика и эстетическая мысль. Речь вождя превратится в программу искусства, которой оно должно вдохновляться и руководствоваться.

«Фюрер хочет, чтобы искусство вытащило народ из отсталости, — пишет два месяца спустя в «Искусстве третьего рейха» некто д-р Ганс Кинер, — он хочет вернуть его народу, он хочет, чтобы в дальнейшем оно оказывало очищающее, воспитательное воздействие... Однако от немецкого художника фюрер требует, чтобы он отказался от замкнутости в себе, заговорил о своей привязанности к народу: и это должно проявляться в выборе изображаемой темы, которой следует быть народной и понятной, служить национал-социалистскому идеалу храброго и героического» (178—220).

Фюрер, разумеется, абсолютный авторитет не только в живописи, но и в архитектуре. В статье, посвященной Паулю Людвигу Троасту — крупнейшему архитектору рейха. Ганс Кинер пишет: «Фюрер видит проблемы и указывает пути их разрешения. Опыт подтверждает: Пауль Людвиг Троаст был доверенным лицом фюрера... по вопросам жизнеутверждающего немецкого искусства... Слова фюрера однозначно точны, но еще полезнее увидеть, как в работах Троаста, в его формальных художественных решениях на практике применяются идеи фюрера о жизнерадостном, органически чистом немецком искусстве» (178—253).

Началась война — и немецкая печать начинает уделять особенно большое место «военному гению» фюрера. 20 апреля 1941 года Гитлеру исполняется 52 года. Все газеты и журналы публикуют обширные статьи, в которых фюрер предстает величайшим полководцем всех времен. Партийный орган «Фолькишер беобахтер» помещает статью под заголовком «Полководец», ее автор — генерал-фельдмаршал фон Райхенау. Он сравнивает юбиляра с Фридрихом Великим, а его стратегическое дарование с талантом Клаузевица и Мольтке. Гению фюрера приписываются победы в Польше, Норвегии, Голландии, Франции. «Национальцайтунг» доходит в своем усердии до того, что в статье «Вечная загадка фюрера» намекает: фюрер послан Германии провидением (119—193).

Разумеется, культ личности фюрера разжигается и остальными партийными вождями национал-социализма. Как уже упоминалось, Бальдур фон Ширах. рейхсканцлер по вопросам молодежи в НСДАП, пишет стихотворение «Величие» по случаю 50-летнего юбилея фюрера, в котором Гитлер «указывает путь звездам и при этом остается человеком, как ты и я», непритязательным и скромным. Позже, на Нюрнбергском процессе, фон Ширах сделает характерное признание, которое в полной мере может быть отнесено ко всем представителям партийной верхушки: «Я являлся восторженным приверженцем Гитлера и относился ко всему, что он говорил и писал, как к откровению» (88—320).

Геббельс также делает свой вклад в подогревание культа Гитлера. В речи по случаю открытия Имперской театральной академии в июне 1938 года он говорит о фюрере как о «самом сильном и понимающем» стороннике художников: «Сегодня вы живете в счастливое и великое время. Вы видите перед собой мужчину — вождя народа и государства, который все это время был вашим самым сильным и понимающим сторонником. Он любит художников, потому что сам он — художник. Под его благословенной рукой над Германией восходит новый Ренессанс» (179—49).

Культ личности вождя, как и любой культ, имеет свой ритуал. В каждом учреждении или канцелярии, в каждой школе, в каждом доме на центральном месте висит портрет фюрера. Перед портретом должны быть свежие цветы, символизирующие безграничную и неувядающую любовь народа. Фюрер открывает большие художественные выставки или «недели книги», международные и национальные торжества. 1 августа 1936 года — день открытия Олимпийских игр в Берлине. Гитлер возглавляет Международный Олимпийский комитет. 18 июля 1937 года нацисты организуют празднование «Двухтысячелетия немецкой культуры». Гитлер открывает национальное торжество и занимает центральное место на правительственной трибуне, перед которой проходят колонны демонстрантов. В 1937 году закладывается «Дом немецкого искусства» — Гитлер кладет первый камень. 19 мая 1935 года пущен в эксплуатацию первый автобан на участке Франкфурт—Дармштадт — Гитлер перерезает ленточку.

Каждое значительное событие в третьем рейхе должно быть освящено верховным партийным вождем. Это символизирует его неразрывную связь с партией, государством и народом.

К ритуалу культа Гитлера относится и способ изображения вождя. Его нельзя изображать усталым, грустным, неуверенным. У вождя не может быть никаких недостатков — ни духовных, ни физических. Он чист, как идеал, целеустремлен, как луч. С этим должны считаться и художники и фотографы. На одном из полотен (1940 год), под названием «Полководец», фюрер смотрит в будущее — его взгляд зрит счастливую судьбу национал-социалистской Германии (151—293).

На плакате Губерта Ланцингера «Гитлер-знаменосец», показанном на «Большой немецкой художественной выставке» в Мюнхене в 1938 году, а потом выпущенном в виде почтовой открытки, фюрер изображен в слегка стилизованных рыцарских доспехах, со знаменем в руке, устремленным в будущее (151—203).

Ритуал настолько строг, что даже сам Гитлер вынужден считаться с ним. Авторы «Третьего рейха» предложили для публикации фотографию вождя, на которой он снят пишущим в очках. Так как вид фюрера в очках оказался весьма жалок, Гитлер собственноручно перечеркнул снимок и запретил его публиковать. Чтобы фюрер не появлялся в очках на публике, его секретари переписывают тексты огромными печатными буквами. Подчиняясь ритуалу собственного культа, требующему, чтобы вождь был скромен, близок так называемым простым людям («вышел из народа»), Гитлер никогда не одевается помпезно. После прихода к власти его постоянная одежда — форма рядового члена партии, никаких отличительных знаков. Пропаганда приписывает Гитлеру «железную волю», «непоколебимую решительность», «колоссальную работоспособность», «необычный ораторский дар».

В своих «Воспоминаниях» Шпеер рассказывает о характерном эпизоде, относящемся к 1934 году. На одном из берлинских вокзалов женская нацистская организация должны была встретить Гитлера цветами. Однако встречающие не знали, какие у Гитлера любимые цветы. Руководительница организации обратилась к секретарю фюрера Ханке, но и он не знал. Спросили у Геббельса, тот тоже не знал, но посоветовал обратиться к Шпееру, ибо он постоянно контактировал с Гитлером. Шпеер знал, что фюрер глубоко безразличен к цветам вообще и сказал, что у Гитлера нет любимых цветов. Тогда было решено: любимыми цветами фюрера должны стать эдельвейсы, так как они растут на горных вершинах. С того самого дня все считали, что эдельвейс — любимый цветок фюрера. Подчиняясь строгим требованиям ритуала, Гитлер полюбил эдельвейс (171—60).

Его не всегда логически связную речь превозносят как начало новой эпохи в ораторском искусстве. «Как каждый гений-самородок Гитлер принес с собой новую риторику. Его речи не симметричные и гладкие, не подобны полированной шахматной доске. Его слова, фразы и мысли похожи на камни, пламя и лаву, извергаемые из кратера вулкана и свободно падающие вокруг, они потрясают сознание и покоряют своей первичной мощью и красотой.

...Слова фюрера и в самом деле похожи на удары молотом по закрытым дверям нашего сознания и сердца. Его цель — не ублажать наш слух, а ворваться и покорить» (128—130).

В ритуал культа входит и посещение мест, связанных с именем фюрера. Кинохроника сохранила такой эпизод: Бальдур фон Ширах молодежный фюрер ведет активистов «Гитлерюгенда», которые с факелами в руках шагают на поклонение к Ландсбергской тюрьме, где Гитлер написал «Майн кампф» (72—102).

Всенародное изучение «Майн кампф», развернутое партией и другими организациями, одна из характерных форм культа личности Гитлера. Члены партии, члены «Гитлерюгенда» и массовых организаций должны читать эту настольную для каждого национал-социалиста книгу. Партия объявляет ее библией национал-социализма, а обладание экземпляром второго издания «шедевра» «Майн кампф» считается чем-то вроде легитимации для старых борцов» (78—142).

В книге «Гитлерюгенд» фон Ширах пишет: «Мы не могли еще в подробностях обосновать наше мировоззрение. Мы просто верили. И когда появилась книга Гитлера «Майн кампф», эта книга стала библией, которую мы учили почти наизусть, чтобы суметь ответить на вопросы сомневающихся и располагающих большим материалом критиков» (88—321).

Любое «научное» исследование или публичное выступление только тогда приобретает убедительность и вескость, когда подкреплено цитатой из «Майн кампф». В партийном мышлении начало и конец политической мудрости — это «Майн кампф». 18 декабря 1941 года Фриче, говоря по радио о судьбе евреев, сослался на предсказание фюрера, сделанное в «Майн кампф»: «Судьба европейского еврейства оказалась такой неприятной, как фюрер предсказал ее в случае войны в Европе. После распространения войны, подстрекаемой евреями, эта неприятная судьба может также распространиться и на Новый Свет...» (90—154).

В годы национал-социализма «Майн кампф» имеет рекордный тираж — 6,5 миллиона экземпляров. На открытии любой книжной выставки она фигурирует на первом месте как «книга книг». В 1934 году впервые проводится Неделя немецкой книги. У входа на выставку красуется огромный макет «Майн кампф». В своем усердии распространить как можно больше экземпляров этой книги административные власти доходят до того, что начинают от имени партии дарить каждой паре молодоженов по экземпляру в качестве самого дорогого подарка будущей семье.

В одном документе того времени содержится подтверждение стремления национал-социалистского книгоиздания ввести «Майн кампф» в каждую семью без исключения: «Немецкое книгоиздание ставит перед собой следующие задачи в связи с Неделей книги: в Германии еще есть патриоты, домохозяйки и семьи, которые не имеют произведения фюрера «Майн кампф». «Майн кампф» священная книга национал-социализма и новой Германии, она должна быть у каждого немца. Это не книга для чтения, это настольная книга. Книгоиздание позаботится о том, чтобы после этой Недели книги «Майн кампф» вошла в каждую немецкую семью» (180—369).

В архивах нацистских «культурфильмов» найдена лента, рассказывающая об уникальном экземпляре «Майн кампф», который был назван «Книгой немцев». Его должны были положить в специальный мавзолей, где ему предстояло храниться 1000 лет — столько, сколько должен был просуществовать третий рейх. Он переплетен кожей, обработанной инструментами XVIII века. Восемь художников, чье арийское происхождение было уточнено до восьмого колена, особыми перьями и особой тушью переписывали от руки «Майн кампф». Специально отобранная бригада шахтеров спускается под землю, чтобы добыть специальную руду, из которой получен металл для металлического переплета, в который должна быть закована «Книга немцев» (72—10).

2. Превращение большей части народа в толпу

Бесспорно, культ личности Гитлера доходит до обожествления. По словам Хамшика, «фанатичная вера в него и отдавание почестей приняли такие размеры, о каких многие языческие божества не могли даже мечтать» (125). В своих воспоминаниях, написанных в тюрьме Шпандау, Альберт Шпеер утверждает: народ был «околдован им, как никогда никакой народ не был околдован за всю мировую историю» (125). И это действительно так, что подтверждается огромным документальным материалом.

Разумеется, возможность такого обожествления дает тоталитарная система, в которой нет оппозиции, оппозиционных партий, критики общественного мнения, отличающегося от государственного. Напротив, в ее структуре все средства пропаганды (пресса, радио, кино, театр, массовые собрания) принуждены славить мудрость нацистской партии и ее вождя. В этом основа научного объяснения культа личности Гитлера, поскольку политическая личность не может рассматриваться вне ее связи с политической системой.

Некоторые авторы ищут объяснение огромного воздействия Гитлера в своеобразии приемов его ораторского искусства, которыми и он сам объяснял свое обаяние, воздействующее на массы. Приемы эти сводятся к следующему:

1. Руководить массами «это искусство в самом точном смысле слова. Как и в других видах искусства, виртуозность достигается только упорным трудом» (99—130);

2. «Я размешиваю народ и не общаюсь с ним, пока он не превратится в массу» (99—131);

3. «Масса подобна животному, которое подчиняется своим инстинктам. Для нее логика и рассуждения не имеют значения» (99—131);

4. «Я довожу массу до фанатизма, чтобы превратить ее в инструмент своей политики» (99—131).

Приведем полностью соображения Гитлера, высказанные им тогдашнему гаулейтеру Данцигу Раушнингу:

«Мои противники смотрели на меня с презрением. Они с завистью задавали себе вопрос: как этому человеку удается добиться успеха у толпы? Социалисты, коммунисты считали, что массы являются их монополией. Они владели залами собраний, были хозяевами улиц. И вдруг приходит человек, и сразу зарождается большое народное движение. Это что — дело случая или ошибка масс? Да простят меня эти господа, но они заблуждаются. Мы тоже чего-то стоили, мы и наши усилия и методы.

Отсутствие критического мышления у массы, без сомнения, — одно из объяснений, но не в том смысле, как его понимают наши марксисты и наши отупевшие реакционеры. У массы свои органы критики. Только они функционируют не так, как у отдельного индивидуума. Масса, как животное, подчиняется своим инстинктам. Для нее логика и рассуждение не имеют значения. Если мне удалось создать самое крупное национальное движение всех времен, то это потому, что я никогда не действовал в противоречии с психологией толпы, никогда не дразнил чувствительность масс. Может, эта чувствительность и примитивна, но она имеет постоянный, неизменный характер природной силы. Если масса пережила что-нибудь неприятное, вроде хлебных карточек или инфляции, она не может это забыть. У массы весьма упрощенный мыслительный и чувственный аппарат. Все, чего она не может понять, пугает ее. Лишь учитывая естественные законы, я смог овладеть ею. Меня обвинили в том, что я довожу массу до фанатизма, возбуждаю ее. Знатоки-психологи советуют нам успокаивать массу, держать ее в состоянии сонного равнодушия. Нет, господа, нужно именно обратное. Я могу руководить массой, только когда она находится в состоянии фанатизма. Апатичная масса — самая большая опасность для любой политики. Апатия это защитное средство массы, ее временное убежище, это дремлющие силы, которые взорвутся внезапно неожиданной реакцией. Тот государственный деятель, который не принимает быстрых мер, видя, что масса становится равнодушной, заслуживает государственного суда...

Я доводил массу до фанатизма, — продолжает Гитлер, — чтобы сделать из нее инструмент своей политики. Я разбудил массу. Я заставил ее подняться над собой, дал смысл ее активности. Меня осуждают, говорят, будто я поощряю самые низменные страсти массы. Это не совсем так. Когда я обращаюсь к массе с разумными аргументами, она не понимает меня, стоит только затронуть ее чувства — она сразу начинает воспринимать лозунги, которые я выдвигаю. На массовом собрании нет места мысли. А так как мне нужна именно такая среда, ибо только на нее мои речи имеют прочное воздействие, я собираю как можно больше разных слушателей и заставляю их, хотят они того или не хотят, смешаться в единую массу: интеллигенты, мещане, а также рабочие. Я размешиваю народ и не общаюсь с ним, пока он не превратится в массу. — Гитлер немного подумал, потом продолжил: — У меня внутреннее убеждение, что в искусстве влиять на массы никто не может соперничать со мной, даже Геббельс. То, чего можно добиться расчетом и хитростью, сфера Геббельса. Но подлинная власть над толпой есть нечто, чему нельзя научиться. И заметьте, чем многочисленнее масса, тем легче ею владеть. Чем богаче смесь человеческих элементов — крестьян, рабочих, чиновников, тем более безличный характер приобретает получаемое тесто. И ничего не получается из ограниченных собраний культурных людей, представителей профессиональных организаций и т.п.: то, в чем вы их сегодня убедите путем логических объяснений, завтра будет разрушено с помощью диаметрально противоположных доказательств. А то, что вы скажете народу, когда он представляет собой массу, когда пребывает в состоянии восприимчивости и фанатичной преданности, запечатлевается и остается как гипнотическое внушение; оно устоит перед любыми разумными доводами. Но будьте внимательны: точно так же, как есть индивидуальные неврозы, к которым врач не смеет подступиться, есть и у массы свои больные места, их нельзя раздражать. К числу этих табу нужно отнести все, что связано с инфляцией и хлебными карточками. Я могу потребовать от массы гораздо более тяжких жертв, но должен в то же время внушить эмоции, которые позволят ей перенести эти лишения» (99—130 и 132).

Заканчивая разговор на эту тему, Гитлер дает следующее напутствие: «Делайте все, что хотите, но не говорите мне больше ни об обесценивании, ни об инфляции. Впрочем, масса не видит никакой разницы между тем и другим» (99—134).

Превращать народ в аморфную, некритичную, недумающую массу и толпу позволяли Гитлеру не его ораторские способности, а сама суть тоталитарного государства. Это оно превращает народ в толпу, так как лишает его возможности иметь политические партии и организации, оппозиционную прессу, лишает его гласности, общественного мнения, свободных выборов, заставляет его вступать в официальные организации, полностью подвластные фашистскому режиму, превращает его в толпу, унифицируя мышление, вкусы и идеалы.

Следовательно, ключ к разгадке влияния Гитлера на толпу нужно искать не в его ораторском таланте, а в природе тоталитарного государства. Но если все же мы хотим знать, в чем сила злого гения Гитлера, то должны признать: в его способности создать тоталитарное государство. Сам Гитлер, как и некоторые современные авторы, видит оригинальность своей манеры в том, что он размешивает народ в однородную массу перед тем, как начать говорить с ним, однако это не совсем точно. Не оратор, а система превращает народ в толпу. На массовом собрании «перемешаны» тысячи крестьян, рабочих, писателей, инженеров, врачей, чиновников и студентов, но их привели на собрание те массовые организации, членами которых они стали и не могли не стать. Каждый знает, что его присутствие фиксируется, что по тому, был он или не был, судят о его политической благонадежности. Это и есть характерная для фашистской системы принудительная добровольность. Тоталитарное государство доводит террор и контроль до такой всеохватности и совершенства, что каждый гражданин поступает именно так, как оно хочет. И гражданин привыкает к тому, что веления государства — самые правильные, и всегда соглашается с ними, не задумываясь над тем обстоятельством, что ему не дозволяется поступать по-другому. В конце концов он начинает внушать себе, что поступает так добровольно настолько, насколько можно согласовать добровольность и принуждение.

Что касается фанатизации толпы, в чем Гитлер видит важный элемент своего искусства влиять на массу, она также результат в большей степени тоталитарной системы, нежели ораторского дарования фюрера. Невозможно весь народ превратить в фанатиков, не создав предварительно такую систему. Она располагает аппаратом пропаганды, который систематически направляет, или, точнее, натравливает массовое сознание на определенный объект, преподнося вещи только под одним углом зрения, отрицая и игнорируя полностью противоположное мнение. Тот факт, что ни одному политическому вождю не удавалось фанатизировать народ в условиях либеральной демократии, убедительно доказывает, что без монополизации пропаганды невозможно торжество демагогов типа Гитлера, ибо оппозиционные партии и пресса разоблачили бы и высмеяли их немедленно. Да и сам Гитлер смог превратить в фанатиков народ, превратить его в огромную массу варваров лишь после того, как пришел к власти и создал свою государственную машину.

Превращение немецкого народа в толпу, его политическое развращение имеет и оборотную сторону: развратители сами оказались развращенными. И это важный показатель порочности принципов, на которых зиждется система.

Когда фанатичные толпы величают своего вождя, он сам начинает верить в то, что приписывает ему обезумевшая масса. Сверхъестественный образ, созданный истеричной толпой, начинает овладевать им самим. Он старается слиться с ним, чтобы удовлетворить толпу. И в конце концов он начинает верить в этот миф точно так же, как верит в него толпа. Он становится столь же слепым и фанатичным, как и его поклонники.

Задолго до того, как Гитлер заявил, что он послан провидением, чтобы стать фюрером немецкого народа, его уже объявили посланником Бога. Еще в 1933 году, когда Гитлер только что пришел к власти, фон Папен провозгласил: «Милосердный Господь благословил Германию, дав ей в очень тяжелые времена руководителя, который, уверенно полагаясь на свой инстинкт государственного деятеля, проведет ее через трудности и опасности к светлому и счастливому будущему» (88—397).

Поэты также превозносили его как посланца судьбы, которому суждено вывести Германию из исторических несчастий и повести ее к светлому будущему. Нацистская партия и Гитлер поощряли эти безмерные славословия, так как видели в них средство объединения народа, создания нерушимого морально-политического единства. В результате не только партия и народ, но и сам Гитлер уверовал в эту «истину».

Интересными покажутся мысли Гитлера, пересказанные Ялмаром Шахтом на одном из судебных заседаний в Нюрнберге. «Я предполагаю, — сказал Шахт, — что вначале можно говорить разве что о дурных наклонностях Гитлера; он без сомнения думал, что желает добра, но мало-помалу стал жертвой поклонения, которое внушал толпе, ибо тот, кто начинает развращать толпу, сам оказывается развращенным ею.

Подобные взаимоотношения между вождем и его подчиненными приводят к тому, что вождь начинает подчиняться инстинктам толпы, — то, чего должны стремиться избегать все политические руководители» (90—164).

3. Культ других государственных и партийных фашистских руководителей

Пирамидально-иерархическая структура фашистского государства закономерно порождает культ личности любого руководителя, так как он практически несменяем, неконтролируем снизу, его власть над подчиненными неограниченна. Вопрос только в масштабах культа, которые прямо зависят от размеров власти, сосредоточенной в руках руководящего лица.

Чем больше и неограниченней власть, тем сильнее соответствующий культ. Следовательно, культ не более чем фальшивый авторитет, созданный тиранической силой власти вокруг определенного лица, однако в него начинают верить как окружающие, так и сам его носитель. Поэтому навязанный системой авторитет существует, пока неограниченная тираническая власть сосредоточена в руках этого лица; если падет эта власть или данное лицо ее лишится, бесследно исчезает и его авторитет.

В иерархии культов третьего рейха центральное место занимает культ Гитлера. Он абсолютен и неограничен в соответствии с абсолютной и неограниченной властью фюрера. Все связывается с личностью Гитлера. Он вездесущ и всезнающ как Бог, поэтому и ритуал его культа похож на божественные ритуалы. Портреты и бюсты вождя превращаются в иконы рейха, их постоянно украшают свежими цветами. Официальное приветствие «Хайль Гитлер!» на устах у всех. В изобразительном искусстве формируется иконография фюрера. Его культ настолько абсолютен и фантастичен, что ему поклоняются как рядовые национал-социалисты и подданные, так и высшие государственные и партийные руководители. Они искренно верят в гений вождя. В этом отношении очень интересно свидетельство врачей Риббентропа: они говорят о том, как менялось его настроение в зависимости от того, улыбнулся ему Гитлер или посмотрел на него хмуро. Если Гитлер долго не вызывал его к себе, он впадал в уныние, но как только это происходило — неважно, для порицания, похвалы или по случайному поводу, — Риббентроп заметно оживлялся и снова обретал работоспособность. После встречи с вождем он обычно бывал в очень благожелательном настроении, становился общительным, хотя по характеру был, скорее, замкнутым и спесивым. Один из врачей говорит, что создавалось впечатление, будто Риббентроп «пообщался» с Богом. Это подтверждается и американским психиатром Дугласом М. Келли, который обследовал Риббентропа во время Нюрнбергского процесса. Келли отмечает, что все разговоры с Риббентропом заканчивались Гитлером. Риббентроп впадал в транс и заявлял возбужденно: «Я всегда стоял за фюрера и всегда буду за него».

Во время процесса был показан фильм, в котором несколько раз на экране появлялся Гитлер. Когда Келли после просмотра подошел к Риббентропу, тот с сияющими глазами сжал его руку и долго тряс ее.

Разве вы не почувствовали обаяние его личности? — взволнованно спросил он.

И когда Келли не ответил ему, он побледнел:

— Наверное, с экрана он воздействует не так. Но я чувствую эту сильную, полную жизни личность. И несмотря на то что я здесь, в тюрьме, и мне грозит смертный приговор, если бы сейчас в эту комнату вошел Гитлер и приказал мне что-нибудь сделать, я сделал бы это немедленно, не считаясь с последствиями.

Очень характерно в этом отношении и заявление Гесса на Нюрнбергском процессе о том, что он остается до конца верным фюреру.

Аналогичным образом высказался о фюрере и Геринг в речи 24 июня 1935 года: «То, чем является для нас Адольф Гитлер, нельзя объяснить словами. Он — все, он — Германия, он — наше движение, он — наше будущее» (155—190).

19 апреля 1939 года Геббельс выступает с речью на торжественном собрании в рейхстаге по случаю 50-летия фюрера:

«Для всего мира имя Адольфа Гитлера — это политическая программа. Оно разносится как легенда по всему земному шару. Во всем огромном мире не найдется ни одного человека, который остался бы безучастным, услышав это имя. Для одних оно означает надежду, веру и будущее, для других является объектом жгучей ненависти и подлой клеветы.

Наивысшее, чего человек может добиться, — дать свое имя эпохе, в которой живет, оставить отпечаток своей личности на этой эпохе. Наш фюрер этого добился. Сегодня мир немыслим без него.

...Адольф Гитлер дал новое направление историческому развитию не только своей страны, но и всей Европы. Это нисколько не преувеличение. Адольф Гитлер сегодня самый значительный гарант нового порядка в Европе» (28—6).

Подобные речи, разумеется, произносятся каждый год высшими руководителями рейха. Даже в 1944 году, когда катастрофа уже была неотвратима, Геббельс выступает по радио с речью по случаю дня рождения фюрера.

Политические руководители третьего рейха также имеют свой культ, но он — в тени культа личности Гитлера и в рамках этого культа. Никто не имеет права быть гениальнее фюрера, ибо ни у кого нет такой власти, как у него. Любой культ более низкого ранга мог существовать лишь при условии раболепия перед фюрером. Это неписаный закон, с ним считается вся иерархия, вся пресса, которая и выражает его гласно. Любая попытка поставить чей-нибудь культ выше культа Гитлера считается изменой делу, ибо личность фюрера отождествляется с фашистской партией, государством, народом и Германией. «Один народ, один рейх, один фюрер!» — официальный девиз третьего рейха. Потому когда пресса пишет о том или ином партийном руководителе, о его заслугах перед национал-социалистским движением, она никогда не позволит более патетического стиля, чем в словах о Гитлере. А если все же тон покажется подозрительно патетическим, тут же воздаются еще большие похвалы Гитлеру. Культ нацистских лидеров имел те же формы, что и культ личности Гитлера. Чтобы поддерживать «связь» с народом, эти лидеры тоже появляются на народных торжествах, участвуют в них. Они перерезают ленточки при пуске новых промышленных объектов, подобно фюреру «кладут первый камень» на строительстве автобанов в 30-е годы и т.п. Разумеется, все запечатлевается фото- и кинокамерами, чтобы потом миллионы зрителей увидели эти доказательства близости руководителей к народу.

Не только в учреждениях и учебных заведениях, но и в публичных местах портреты Геринга, Геббельса, Гиммлера, Гесса и других висят рядом с портретами Гитлера. В 1937 году в Мюнхене открывается большая выставка немецкого искусства. Из зала в зал важно шествует вся партийная верхушка во главе с Гитлером, Геббельсом, Герингом, Гиммлером. Улицам, школам, различным учреждениям присваиваются имена партийных «величеств». Фонд помощи людям искусства, например, назван именем Геббельса (179—97). В 1938 году в Веймаре проводится «Большая встреча немецких поэтов». Геббельс посылает приветственную телеграмму. Собрание благодарит в ответной телеграмме руководителя за отцовскую заботу о поэтах (180—249).

Большие угольные и металлургические концерны носят имя Германа Геринга. Речи и «труды» партийных и государственных руководителей рейха издаются быстро и большими тиражами. «Миф XX века» Розенберга, например, издан тиражом в 2 миллиона экземпляров.

Журналисты часто представляют руководителей рейха в романтическом свете. Ганс Фридрих Блунк в статье «Новые политические руководители» излагает их эстетическую концепцию, отмечает их заслуги перед немецкой культурой. Он, в частности, пишет: «20 лет назад они были молодыми художниками или поэтами-лириками, воспевавшими любовь, свободу своего народа. счастье прогулки с жизнерадостной девушкой» (180—168).

Пресса отмечает юбилеи всех политических вождей. Это еще один повод постоянно напоминать о роли НСДАП как руководящей силы третьего рейха. Таким образом в сознание граждан вдалбливается, что Германия не может существовать без национал-социалистской партии. Вот что пишет «Националь-цайтунг» в номере за 24 апреля 1941 года о Рудольфе Гессе, втором человеке в рейхе после Гитлера: «Много времени тому назад — это было еще до войны — Рудольфа Гесса называли «совестью партии». Если мы спросим, почему заместителю фюрера дано такое почетное звание, то на этот вопрос нетрудно ответить: нет ни одного события в нашей общественной жизни, которое не было бы связано с именем заместителя фюрера. Он настолько многосторонен и своеобразен в своей работе, что это нельзя сказать несколькими словами... многие мероприятия, проведенные правительством, особенно в сфере военной экономики и в партии, проводились полностью по инициативе заместителя фюрера» (90—211).

А вот как официальная пресса откликнулась на награждение идеолога национал-социалистской партии Альфреда Розенберга германской национальной премией в 1937 году: «Альфред Розенберг блестяще помог своими книгами заложить научные и духовные основы, усилить и укрепить философию национал-социализма.

Только будущее сумеет полностью оценить глубину влияния этого человека на философские основы национал-социалистского государства» (90—231).

Газета «Дас рейх» в номере от 13 августа 1940 года публикует статью «Вальтер Функ — пионер национал-социалистского мышления». В ней в который раз подчеркиваются заслуги этого лидера перед партией, а следовательно, и перед народом. «Вальтер Функ остается верен себе, потому что был, есть и будет национал-социалистским борцом, посвящающим все свои победы идеалам фюрера» (90—241). «Дас рейх» соблюдает ритуал: отмечая большие заслуги Вальтера Функа перед национал-социализмом, газета не забывает воздать должное высшему культу культу фюрера. Так же поступает и «Рейхсарбайтсблатт», когда по случаю 50-летнего юбилея Фрица Заукеля — другого известного партийного и государственного руководителя — перечисляет его заслуги перед национал-социалистским движением. Фрицу Заукелю все это удалось, потому что он черпал «созидательные и духовные силы в доверии фюрера». «Верный своей политической задаче, он с непоколебимой последовательностью и упорством, с фанатичной верой идет по своему ответственному пути. Как один из наиболее верных сторонников Гитлера, он черпает свои созидательные и духовные силы в доверии фюрера» (90—248). С таким же рвением нацистская пропаганда многие годы величает фон Шираха «великим героем молодежи».

Десятки, тысячи раз кино- и фотохроника запечатлела партийных и государственных руководителей рейха.

Их облик увековечен в официальных партийных изданиях НСДАП. Только во втором томе «Третьего рейха» (1934 год) помещены следующие фотографии:

25.2.1934 г. «Фюрер выступает перед политическими руководителями в Коричневом доме в Мюнхене» (163—441)

6.3.1934 г. «Фюрер закладывает первый камень в основание памятника Рихарду Вагнеру в Лейпциге» (163—422);

23.3.1934 г. «Фюрер на строительной площадке» (163—444);

21.4.1934 г. «Рейхсминистр пропаганды д-р Геббельс открывает выставку «Германский народ — германский труд» (163—443);

1.5.1934 г. «Встреча фюрера. Большая демонстрация молодежи». «Рейхсминистр д-р Геббельс выступает перед немецкой молодежью в Берлинском парке» (163—449);

9.10.1934 г. «Открытие Адольфом Гитлером мероприятий зимней помощи германскому народу в 1934-1935 гг.» (163—485);

29.10.1934 г. «Речь Шахта по случаю Дня физического труда в Брауншвейге» (163—470);

8.11.1934 г. «Праздничная встреча старой партийной гвардии в Бюргербройкеллере. Фюрер выступает с речью по случаю 9 ноября в Мюнхене» (163—478);

11.11.1934 г. «Сердечное приветствие фюреру от населения» (163—481);

13.11.1934 г. «Речь Геринга в Академии германского права» (163—479);

27.11.1934 г. «Речь Гесса перед национал-социалистским обществом «Сила через радость» в Берлине» (163—482);

8.12.1934 г. «Открытие Дня национальной солидарности, слева Геринг, справа д-р Геббельс» (163—485).

Только за один день — 17 августа 1934 года — во время посещения Гитлером судоверфи и порта в Гамбурге фотохроника запечатлела четыре исторических момента:

— по дороге к порту фюрер, стоя в открытом «мерседесе», приветствует толпу;

— фюрер выступает перед рабочими судоверфи;

— фюрер на линкоре «Шлезвиг-Гольштейн»;

— фюрер принимает парад почетной роты военных моряков (163—468).

Заглянем в третий том «Третьего рейха», относящийся к 1935 году.

22.1.1935 г. «Фюрер поздравляет своего старого соратника генерала Лисманна с 85-летием» (164—457);

1.3.1935 г. «Торжественный марш старой гвардии из Саарской области перед фюрером» (164—445);

18.5.1935 г. «Генерал Геринг в траурном шествии» (164—475);

19.5..1935 г. «Фюрер открывает первый участок автобана Франкфурт-на-Майне — Дармштадт» (164—473);

25.5.1935 г. «Большая внешнеполитическая речь фюрера в Рейхстаге по вопросам внешней политики» (164—476);

25.5.1935 г. «Рудольф Гесс принимает почетную роту военно-морских сил» (164—449);

13.6.1935 г. «Фюрер утешает родственников погибших при взрыве в Рейндорфе» (164—482);

11.9.1935 г. «Фюрер выступает на собрании по проблемам культуры, организованном НСДАП» (164—448);

26.10.1935 г. «Фюрер на траурном собрании в связи с кончиной гаулейтера Лопера в Дессау» (164—496).

В официальном партийном издании НСДАП зафиксированы и такие важные события. как празднования дней рождения рейхслейтеров и гаулейтеров. В пятом томе «Третьего рейха» (1937) есть фотография с подписью: «Рейхсфюрер СС и шеф немецкой полиции Гиммлер приносит свои поздравления премьер-министру Герингу по случаю его 44-летия. (За рейхсфюрером стоят: шеф полиции безопасности обергруппенфюрер СС Гейдрих и шеф внутренней полиции генерал Далюге.)» (166—437).

Как многократно подчеркивалось, в основе культа лежит неограниченная и тираническая власть, которую нацистское государство предоставляет правящей партийно-государственной верхушке. Каждый ее представитель — олицетворение этой власти.

Сама структура бюрократии подталкивает ко все большей концентрации власти. И поэтому каждый функционер стремится получить ее как можно больше. Это одно из важнейших условий для того, чтобы выдержать борьбу с конкурентами, становящимися все более агрессивными.

Вначале Гитлер только верховный вождь НСДАП и канцлер. Законом от 1 августа 1934 года он объединяет посты имперского президента и канцлера, 4 февраля 1936 года он самоназначает себя главнокомандующим германскими вооруженными силами. Таким образом он фактически становится верховным руководителем партии, государства и вооруженных сил (фюрером, канцлером и верховным главнокомандующим), то есть он сосредоточил всю власть в своих руках. Геринг сначала только министр без портфеля в кабинете Гитлера. Впоследствии он становится министром авиации, генералом СС и СА, генеральным уполномоченным по «четырехлетнему плану», рейхсмаршалом, председателем Совета обороны и шефом гестапо в Пруссии (до его перехода в ведение Гиммлера).

Альберт Шпеер — министр вооружений и военной промышленности, ответственный за все технические вопросы в партийной канцелярии, руководитель главного управления техники НСДАП, председатель Союза германских техников национал-социалистов и одной из самых больших организаций — Германского трудового фронта, уполномоченный при штабе Гесса, генерал СС и СА; Ганс Пост — группенфюрер СС, государственный советник, президент Имперской Палаты писателей и Немецкой академии поэзии; рейхслейтер по юридическим вопросам НСДАП Ганс Франк занимает 11 ответственных постов в партии и государстве (87—719).

Таким образом, процесс концентрации власти в руках все более узкого круга людей, поставивших себя выше закона и морали, но оправдывающих себя волей фюрера, интересами партии и народа, получил свой завершенный вид при фашистской тоталитарной системе.

4. Культ фашистской партии

Возведение фашистской партии в абсолют, превращение ее в фетиш, признание непогрешимости — следствие ее практически неограниченной власти. Все безусловно подчинено ее воле: государство, массовые организации, культурные учреждения, спортивные союзы, даже частная жизнь семьи и отдельного гражданина. Право человека на жизнь не признается априори как общечеловеческая привилегия, а рассматривается как функция от его вклада в дело нацистской партии. Вне этого вклада жизнь человека вредна и бесполезна.

Партия — высший критерий истины, непогрешимости и справедливости. Она ничем не обосновывает свои действия, ни перед кем не отчитывается за них, а представляет их как исполнение высшей исторической миссии. Истины за рамками фашистской партии не существует. Истинно то, что отвечает интересам партии и ее верхушки. Фашизм не признает объективную истину, не зависящую от воли и стремлений партии.

В заключительной речи на партийном съезде в сентябре 1935 года Гитлер заявляет, что «авторитет партии должен быть признан как последняя контролирующая и решающая инстанция и как последний судья. Кто не понимает этого, тот не способен мыслить исторически, творчески и конструктивно.

...Вопрос о правоте или неправоте здесь не может обсуждаться. Как не позволено полководцу, командиру войсковой части или отдельному солдату руководствоваться своими соображениями или мнением, если он сомневается в правильности полученного приказа, так и в политическом руководстве, когда преследуется одна общая цель, несогласный не может оправдывать свои действия собственными взглядами, которые он считает правильными, или ошибочностью взглядов, распоряжений и приказов партии» (128—270 и 271).

Из этой своеобразной партийной «гносеологии» вытекает тоталитарная этика, согласно которой партия всегда права. Следовательно, любое отклонение от партийной линии неправильно и подлежит наказанию.

В партийном уставе НСДАП («Организационсбух дер НСДАП») говорится: «Право — это то, что служит этому движению (речь идет о национал-социалистском движении. — Ж. Ж.) и таким образом — Германии» (89—25). Геббельс еще яснее формулирует (в 1933 году) основной принцип партийной морали, который при господствующем положении партии становится общегосударственным и общеобязательным: «Все, что служит национал-социализму — хорошо, все, что ему вредит — плохо, и должно быть устранено» (119—126).

Вне национал-социалистского движения невозможно служение Германии, германскому народу, потому что — как уже не раз подчеркивалось — с точки зрения национал-социализма партия тождественна государству, народу и родине.

По этой логике нацистская партия имеет право от имени народа применять соответствующие санкции ко всему, что не совпадает с ее вкусами и мнением. В теоретическом органе НСДАП «Лицо партии» читаем следующую характерную рекомендацию: «Следует использовать увещевание, а при необходимости жестокие вспомогательные меры, если отрицательное поведение индивидуума вредит ему самому, а следовательно, и окружающей его среде» (89—16).

Индивидуум сам не имеет права оценивать, в каких случаях его поведение вредит ему самому и окружающим. Это может определить только нацистская партия, она же налагает на него свои санкции, чтобы «помочь» ему. Хочет он этой помощи или нет — тоже неважно. Фашистская партия считает, что индивидуум должен быть счастлив в условиях, которые создала она. У него могут быть собственные критерии счастья, отличные от представлений массового мещанства, но это не имеет значения. Он обязан стремиться быть счастливым по образу и подобию, по которым хочет сделать его счастливым НСДАП.

Культ фашистской партии выражается и в постоянном подчеркивании заслуг перед ней. В каждой автобиографии и характеристике обязательно должно фиксироваться. какие политические заслуги имеет данный человек перед национал-социалистской партией: является ли ее членом, когда вступил в ее ряды — до или после прихода НСДАП к власти. Самым большим политическим активом считается членство в партии в годы ее нелегального существования. Вот, например автобиография рейхслейтера по юридическим вопросам Ганса Франка: «С 1920 года я постоянно посвящал свою работу нацистской партии. Будучи национал-социалистом, я участвовал в ноябрьских событиях 1923 года, за что получил Орден крови. После движения в 1925 году началась моя настоящая большая деятельность, в результате которой я стал в конце концов советником фюрера и имперского руководства национал-социалистской партии по юридическим вопросам.

...В 1929 г. я был имперским лидером юридического отдела нацистской партии, в 1933 г. — Баварским министром юстиции, в 1934 г. — президентом основанной мною Академии германского права, в декабре 1934 года — имперским министром без портфеля и в 1939 г. я был наконец назначен генерал-губернатором оккупированных польских территорий.

Таким образом, я был, есть и буду лицом, представляющим юридическую сторону периода борьбы национал-социализма.

Я объявляю себя сейчас и навсегда национал-социалистом и верным последователем фюрера Адольфа Гитлера, которому я служу с 1919 года» (84—719 и 720).

А вот характеристика на некоего Брукмана, посланная в Мюнхен гаулейтеру Обербаю местной организацией национал-социалистской партии в Зигешторе. «Местная группа НСДАП в Зигешторе сообщает о вышеупомянутом следующее: Брукман всегда твердо стоял на стороне фюрера, а в Берлине был особенно активен. Со времени возникновения движения он — наш партийный товарищ. Номер его членского билета 91. Его жена тоже наш партийный товарищ, номер билета 92. Фюрер бывал в семье Брукманов. Мы знакомы также с госпожой Брукман, так как она постоянный член местной группы и посещает собрания. Сомневаться насчет Брукмана Гуго в политическом отношении нет оснований, ибо в противном случае он не занимал бы свой пост» (180—379).

В анкетах, заполняемых при поступлении на работу или при вступлении в какую-нибудь организацию, неизменно стоят вопросы: «Являетесь ли вы членом НСДАП?», «С какого года?», «В каких подразделениях НСДАП состоят ваши родственники?», «С какого года и под каким номером?», «Были ли вы на руководящей работе в НСДАП?», «Какой пост вы занимали?».

НСДАП — высшая политическая ценность в фашистском государстве. Поэтому заслуги перед ней считаются лучшим проявлением политической благонадежности и пригодности для любой работы. Раз данное лицо имеет политические заслуги перед НСДАП, оно, скорее, достойно занимать определенное место, чем даже самый способный в интеллектуальном отношении кандидат. Решающим является не образование, не интеллектуальные способности и квалификация, а преданность партии и фюреру, заслуги перед ними.

Для укрепления политического «авторитета» партии, а также для подпитки ее культа начинается массовое возведение памятников погибшим в борьбе за победу «национал-социалистской революции». Йозеф Вульф в своем четырехтомнике документов о духовной жизни в третьем рейхе цитирует объявления о строительстве и открытии памятников погибшим членам НСДАП. В одном таком объявлении от 2 ноября 1933 года приглашаются скульпторы для участия в конкурсе на памятник «погибшему в Котбусе члену СА Горнатовскому» (178—78). Тот же автор свидетельствует:

«Все города переустроены или расширены в соответствии с целями партии. То, что Кленпе начал в Мюнхене, Гитлер предполагал осуществить в своей «Столице движения». Вместе с профессором Трепетом он делал проекты, например, Королевской площади. Зеленая поверхность закрыта камнем, чтобы лучше подходила для торжественных церемоний, площадь с четырех сторон замкнута административными партийными зданиями. В двух мавзолеях в 1935 году похоронены шестнадцать национал-социалистов, погибших во время путча 9 ноября 1923 года» (178—256).

Неподалеку от Нюрнберга — «города партийных съездов», возникает еще один центр архитектурных устремлений национал-социализма. Здесь спроектирован профессором Руфом зал съездов НСДАП, который должен был стать самым большим в мире — ширина 88 метров и вместимость — 60 тысяч человек (178—256). Опять-таки в целях укрепления культа нацистской партии разработан проект монументального здания Высшей партийной школы НСДАП имени Адольфа Гитлера в Химзее (архитектор Герман Гислар). Этот комплекс, равный по величине целому городскому микрорайону, разработан с учетом всех достижений тогдашней архитектуры.

Самый большой эффект в разжигании партийного культа дают ежегодные празднества во время проведения партийных съездов. Церемонии в Нюрнберге производили на присутствующих неизгладимое впечатление. Приведем цитату из «Доклада о встрече политических руководителей во время партийного съезда в 1936 году», опубликованного в «Нидерертишестгеблатт» 12 сентября 1936 года.

«Цеппелинвизе лежит в мерцающем свете, пока мы поднимаемся на главную трибуну. Снаружи — море света, он разбивается о стены, на которых знамена национал-социалистского движения на протяжении километров высвечиваются в темной ночи. Квадрат Цеппелинвизе разрезают 20 прямых колонн, в которые выстроились 140 тысяч политических руководителей. В разрываемой фейерверками ночи плещутся бесконечные флаги со свастикой. Цеппелинвизе уже кажется теперь такой маленькой. Трибуны не вмещают огромного потока людей, который непрерывно увеличивается. Поющие школьники подходят все ближе, народная молва назвала их «певчими птицами». Поступь размеренна, осанка и походка безукоризненны. Это элита подрастающего партийного поколения выстраивается перед главной трибуной.

Далекий гул нарастает, он все ближе и ближе. Это фюрер! Имперский руководитель по организационным вопросам д-р Лей представляет ему построившихся мужчин. И тут — большой сюрприз. Один из многих. Как только Адольф Гитлер ступает на Цеппелинвизе, загораются 150 прожекторов Люфтваффе, они установлены по всему периметру стадиона и накрывают его огромным куполом света. На миг воцаряется гробовая тишина. Неожиданность полная. Никогда раньше не было ничего подобного. Могучая готическая башня из света поднимается над широким полем. Прожекторы горят сине-фиолетовым светом, между их световыми конусами висит черный покров ночи. 140 тысяч человек — столько умещается здесь — не могут оторвать взгляда от этого зрелища. Сон это или явь? Мыслимо ли вообще что-либо подобное? Башня из света? Но у собравшихся нет времени на размышления, так как они уже поражены новым зрелищем, может быть, еще более красивым и захватывающим.

Д-р Лей объявляет о приближении знаменосцев. Пока еще ничего не видно. Но вот напротив, с южной стороны, они выплывают из черной ночи. Они идут семью шеренгами в коридорах выстроенных колонн. Знаменосцев пока не различить, виден только широкий волнующийся красный поток, чья поверхность блестит золотом и серебром. Он приближается медленно, как огненная лава. Но в этом медленном приближении чувствуется динамика. ... 25 000 знамен, это 25 000 местных организаций, округов и предприятий со всего рейха, которые собираются под знаменами. Каждый из этих тысяч знаменосцев готов отдать жизнь, защищая знамя. Среди них нет такого, для кого знамя не было бы последним приказом и высшим долгом.

Марш закончился. 140 тысяч утонули в море блестящих наконечников, знамена стояли, словно густой лес, войти в который можно только с риском для жизни. Песня-присяга взметнулась ввысь в бесконечный конус света.

Это как большая молитва, на которую мы здесь собрались, чтобы получить новые силы. Да, вот он, молитвенный час движения, защищенный морем света от мрака ночи.

Руки вскидываются в приветствии, которое в этот миг относится к жертвам движения и войны. Говорит д-р Лей: «Мы верим в одного-единственного Господа Бога, который правит нами и охраняет нас и который послал нам Вас, мой фюрер». Эти последние слова организационного руководителя партии 140 тысяч присутствующих сопроводили долго не умолкающими овациями.

Тогда Адольф Гитлер вступает в диалог со своими верными людьми; в диалог, который может вести со своими подчиненными один-единственный человек в мире, один-единственный вождь, который знает своих последователей, знает их заботы и нужды, поэтому объединяет их там, где они должны быть объединены» (151—225).

В этом описании очень хорошо видна характерная, по-нацистски стилизованная тенденция к полному растворению отдельной личности в партийной массе: виден только лес знамен, в нем не различить отдельного человека, не разглядеть ни одного знаменосца. Партийная масса приближается,словно огненная лава, что вызывает у автора восторг. Таким образом подчеркивается стихийное величие НСДАП, ее монолитность, в сравнении с которой отдельная личность выглядит ничтожной и жалкой. И это логично: чем могущественнее нацистская партия как абсолют общего, тем ничтожнее и ближе к нулю отдельная индивидуальность. Ибо индивидуальность любой фашистской партии рождается из уничтожения всех отдельных индивидуальностей ее членов. В этом специфическая сущность монопольно правящей фашистской партии в условиях тоталитарной системы. Она похожа на казарму, а ее члены — на солдат. Подобно тому как новобранцев в казарме лишают гражданской одежды, собственной прически, походки и т.д., делая их одинаковыми во всем, так, вступив в партию, ее члены должны отказаться от своих мыслей, от своей совести и чести, от своей морали. Их совестью, честью, моралью становится фашистская партия.

П. Тольятти в «Лекциях о фашизме» подчеркивает, что с установлением абсолютной монополии фашистской партии в Италии в начале 30-х годов она перестала быть политической партией и выродилась в бюрократическое формирование, не знающее внутрипартийной жизни. «Вопрос об отношениях фашистской партии и государства предрешен, его решение, можно сказать, уже факт. Меняется и внутренняя структура фашистской партии. Она, по существу, перестает быть партией. Процесс этого превращения имеет диалектический характер. Медленно накапливающиеся изменения обусловливают переход из одного состояния в другое. Фашистская партия перестает быть партией, в ней больше нет места дискуссиям.

Политических дискуссий не существует. Когда совершается тот или иной поворот в политике фашистской партии, ее члены узнают об этом из газет, как и все остальные граждане. Они не принимают никакого участия в определении ее политики. Исчезают все формы внутрипартийной демократии. Партия строится на основе бюрократического принципа сверху.

Внутренняя жизнь фашистской партии, по существу, мертва. Формально раз в год созывается общее собрание членов, выслушивается ряд торжественных речей. Собрание одобряет деятельность прежней директории и подтверждает состав новой. Но это — самая обычная ратификация, формальность, не имеющая ничего общего с демократическими выборами» (110—69 и 70).

Партия — понятие собирательное, и думать не может, но в то же время она должна вложить нужные ей мысли в головы своих немыслящих членов. Значит, так или иначе, чье-то мнение должно приниматься в качестве общеобязательного. Порядок, установленный фашистской партией, таков, что это может быть только мнение вождя. Так мышление вождя становится партийным мышлением, а его мораль — партийной моралью. Индивидуальные черты одной личности становятся общими, а общие черты фашистской партии находят свое воплощение в вожде. Отсюда — партия и вождь неразделимы, или, точнее, партия это вождь. Вождь, восхваляя фашистскую партию, возвеличивает себя, партия, восхваляя вождя, подчеркивает свое значение.

Сам Гитлер очень точно формулирует этот принцип в своей речи на партийном съезде 16 сентября 1935 года в Нюрнберге: «Я должен высказаться по поводу одной фразы, которую часто употребляют, особенно некоторые граждане: «Вождь да, но партия — это нечто иное».

Нет, господа!

Вождь — это партия и партия — это вождь. Подобно тому, как я ощущаю себя только частицей этой партии, также и партия ощущает себя только частицей меня.

Когда я закрою глаза навеки — не знаю. Но я знаю, что партия будет продолжать жить. И что она, поднявшись над всеми личностями, над слабыми и сильными, успешно построит будущее германской нации — в это я верю и это я знаю!» (128—272 и 273).

Различие между обычной политической партией и фашистской в том, что, если в первой отдельные ее члены сохраняют свою индивидуальность, мышление и совесть, то фашистская партия превращает своего члена в безликое орудие. Вот почему фашистская партия имеет все, а отдельный ее член — ничего. Если он хочет что-то иметь, то может получить это только от фашистской партии. Сказанное относится как к материальным, так и к духовным благам. Отсюда и вера отдельного члена во всемогущество партии, в то, что она знает все; отсюда и обожествление партии и ее культ.

Культ национальной фашистской партии требует, чтобы она была признана не только величественной и могущественной, но благодетельной и близкой тем, кто верит в нее. Все положительное и все ценное должно быть осенено ее благословением.

Рождение ребенка может произойти и без помощи фашистской партии. Но она посылает матери заблаговременно отпечатанную грамоту, в которой благодарит за то, что она выполнила свой долг перед родиной: «Партия благодарит Вас за ребенка, которого Вы подарили нашему народу, и посылает Вам самые сердечные пожелания» (151—158). Внизу подпись местного партийного руководителя.

Встреча поэтов тоже может состояться без вмешательства фашистской партии. Но большой слет немецких поэтов в 1940 году в Веймаре открывает не старейший или талантливейший поэт, а областной руководитель НСДАП — гаулейтер Заукель. Лишь после его краткого приветственного слова от имени нацистской партии трибуна предоставляется поэту Герману Буртсу для основного доклада (180—249).

Исключительное положение национальной фашистской партии, ее право принимать пространные похвалы в свой адрес, быть возвеличенной, представляемой как «политическая совесть и политическая воля» (128—265) народа, считаться монолитной, несокрушимой и непогрешимой нацисты объясняют ее неоценимыми заслугами перед германским народом. В трагический час немецкой истории она, подобно некоему мифическому герою, спасла от гибели народ, оказавшийся на самом краю пропасти. «Национал-социалистская партия сделала страшно много, — заявляет Гитлер с трибуны партийного съезда. Не наши хозяйственные руководители, не наши профессора и ученые, не военные и не артисты, не философы, мыслители и поэты отвели наш народ от бездны, а исключительно политическое воинство нашей партии. Ее воздействие мы ощущаем уже теперь; однако ее значение будет оценено грядущими поколениями.

Все может погибнуть, только не партия» (128—269).

5. Культ и ответственность

Фашистское государство, в котором больше всего говорится об ответственности — политической, исторической, моральной и т.д., безответственно по самой своей сути. В этом на первый взгляд педантичном по своему порядку и законности государстве вершатся самые страшные, самые преступные и наряду с этим самые безответственные дела. И это легко объяснимо.

Сросшееся с фашистской партией государство стало полным хозяином всей общественной жизни. Все перед ним в ответе: массовые организации (Германский трудовой фронт, «Гитлерюгенд», Союз немецких девушек, всевозможные союзы национал-социалистов и т.п.), интеллектуальные союзы, деятели науки и искусства, отдельные граждане, семья и пр.

Более точное представление дает следующая формула: нацистское государство — хозяин всего, а НСДАП — хозяин государства. Все ответственны перед государством, включая и гражданское общество, а государство ответственно перед НСДАП.

Но фашистская партия не несет ответственности ни перед кем. Она, в которой сконцентрирована вся власть, судьба государства и общества, не отвечает ни перед кем.

При тоталитарной системе фашистская партия в силу монопольного положения ответственна только перед собой. Но что это означает применительно к партии, чей основной принцип организационного строительства бюрократический централизм? Это означает, что она в ответе перед своей высшей инстанцией, т.е. перед вождем. Следовательно, получается завершенная картина иерархии безответственности: гражданское общество ответственно перед государством, государство перед фашистской партией, фашистская партия — перед своим вождем.

Вырисовывается следующий конкретный механизм безответственности. В силу строго централизованного характера фашистской партии и государства каждый исполняет директивы и приказы высшей инстанции. Наряду с этим личный карьеризм, жажда власти и денег заставляют отдельного функционера проявлять инициативу и изобретательность, вкладывать что-то от себя, выполняя указания. Простым выполнением приказа функционер оправдывает свое служебное положение, а если постарается, получает шанс для продвижения вверх. Директиву он отменить не в силах, он может только выполнить ее посредственно или отлично. Невыполнение сталкивает его с лестницы, выводит из игры, чьи правила неумолимы.

Именно эта особенность фашистской системы позволяет правящим преступникам избежать ответственности, перекладывая ее при необходимости на вышестоящую инстанцию. Каждый, кому придется отвечать за свои преступления, в качестве оправдания может сослаться на свою добросовестность как исполнителя служебного долга или приказа. Дескать, он не мог выбирать, не мог рисковать.

Нужно было разрушить преступную систему, чтобы стали очевидны ее глубоко аморальный, бесчеловечный характер, полная безответственность служителей. Когда насилие квалифицируется как преступление, которое должно караться судом (как это было на Нюрнбергском процессе), выясняется, что никто не виноват: есть жертвы, есть бесчисленные преступления, нет палачей и преступников. Налицо обыкновенные добросовестные исполнители, для которых верховная воля — закон, не подлежащий обсуждению. Какой парадокс! Оказывается, никто не был согласен с Гитлером, многие были его тайными оппонентами, третьи даже были против него, но все участвовали в невероятных по своим масштабам и чудовищности преступлениях против человека и человечества. И всему виной мертвый диктатор. Если бы не Гитлер, подобных преступлений не было бы! Великолепная самодискредитация волюнтаризма в истории!

Виноват мертвый диктатор, а не политическая система нацизма. Шпеер единственный осудил систему, остальные не смогли последовать его примеру, ибо им пришлось бы тогда признать свое участие в преступлениях, недоступных даже самому мрачному воображению, и нести ответственность за них. Но разве Гитлер один построил систему? И в состоянии ли человек сделать это в одиночку?

Геринг, например, заверял суд, что не был согласен с Гитлером по вопросу уничтожения евреев, но было невозможно повлиять на фюрера. Фон Ширах в своем заключительном слове утверждал, что верил Гитлеру и именно поэтому заблуждался, не понимал до последнего момента, что Гитлер — преступник. Кейтель и Йодль, разрабатывавшие самые агрессивные военные планы и операции германского фашизма, подписывавшие приказы о массовых расстрелах военнопленных, также, оказывается, были вынуждены делать это но приказу Гитлера. Они-де тоже были несогласны с преступным диктатором, но, будучи военными, должны были выполнять приказы верховного главнокомандующего.

Министр вооружений Шпеер, если судить по его показаниям на суде, только в последний момент понял, какую опасность таит в себе диктатура Гитлера.

Итак, всему виной мертвый диктатор, вся ответственность за преступления лежит на нем. Он терроризировал всех. Его помощники и соратники по партийной и государственной работе невинны. Они жертвы чудовищного обмана: не знали ничего об уничтожении евреев, о газовых камерах в концентрационных лагерях, даже о самих лагерях.

Судебный психиатр на Нюрнбергском процессе д-р Джильберт в своих мемуарах рассказывает о реакции подсудимых во время показа фильма о концентрационных лагерях и газовых камерах:

Кейтель. Это ужасно! Когда я смотрю на это, мне стыдно, что я немец... Никогда не смогу смотреть людям в глаза (95—5).

Фон Папен. Не хочу смотреть на позор Германии (95—5).

Функ, который как председатель имперского банка принимал от ведомств СС на хранение золотые кольца и зубные коронки жертв Освенцима, все время повторял: «Это ужасно, это ужасно!» (95—5).

Ганс Фриче, заместитель Геббельса, опровергавший на протяжении всего существования национал-социализма иностранную «клевету» о зверствах в Германии, заявил в Нюрнберге: «Нет такой силы на земле и на небе, которая могла бы смыть этот позор с моей страны!» (95—5).

Фриц Заукель, этот поставщик военных рабов, заявивший в начале своей карьеры на съезде нацистской партии в Нюрнберге, что будет служить фюреру «с фанатичной верой», был вынужден признать на процессе: «Это позор для нас, для наших детей и внуков» (95—5).

Так соучастники в преступлениях «оказались» невинными.

Это относится не только к главным военным преступникам в Нюрнберге, но и ко всем преступникам более низких рангов. Каждый из них, оказавшись перед судом, перекладывал ответственность на более высокую инстанцию, чьи указания выполнял. Более высокая инстанция перекладывала ответственность выше — и так до вершины. Во всем виноват он, верховный вождь.

Аналогично вели себя имперские генералы. Они утверждали, что вели войну «по-рыцарски» и на Востоке — тоже, но «грязные свиньи» из гестапо и СС по указаниям свыше совершали те ужасные преступления, которые бросили тень на престиж германской армии. Психоз перекладывания ответственности особенно характерен для генералов, которым пришлось объяснять военные поражения Германии на фронтах. Каждый из них в своих мемуарах ссылается на грубое и некомпетентное вмешательство Гитлера, который срывал тщательно подготовленные операции (113—95, 101, 141, 147, 153). Промышленные дельцы, широко использовавшие принудительный труд заключенных, также снимали с себя всякую ответственность. К большому удивлению судей оказалось, что многие из них не знали об ужасных условиях в лагерях и о преступлениях эсэсовской охраны. Некоторые из них не были согласны с подобным отношением СС к рабочим, но сделать ничего не могли, так как СС считало рабочих своей собственностью... На самом же деле все директора «И. Г. Фарбениндустри», например, знали о судьбе лагерных заключенных, в каких условиях работают эти несчастные люди (111—560, 561, 564), но считали это нормальным с точки зрения задач, стоявших перед третьим рейхом.

В письме бывшего узника В. Клинга к фройлейн Фровейн, сестре оберштурмфюрера СС, говорится: «...Здесь самое место сказать, что непосредственно после освобождения я имел возможность наблюдать сотни таких «железных», для которых ежедневные массовые убийства стали скучной работой. Все было именно так, как представлял я себе это целых 12 лет, и даже еще более позорно: жирная скулящая сволочь, каждому из них хватало бесстыдства обратиться к вошедшему в камеру бывшему заключенному с вопросом: «Есть у вас сигареты?». А следующими словами были: «Во всем виноват Цирейс». А тот лежал раненный (более 100 бывших лагерников 16 национальностей предложили свою кровь для переливания, чтобы спасти жизнь этому главному свидетелю) и, пока не впал в бессознательное состояние, проклинал Эйгруббера — гаулейтера Верхней Австрии, который якобы был единственным виновником и на нем лежит вся ответственность...

...Черт подери, кто кого вел или подвел? Фюрер, дьявол или какой-нибудь бог?

Верно ли, что никто на воле не знал о преступлениях, совершавшихся в лагере и вне лагеря? Истина в том, что миллионы немцев, все эти отцы и матери, сыновья и дочери не видели преступления в этих преступлениях.

Миллионы других ясно понимали, что происходит, но не хотели ничего знать, и этот «фокус» им удавался» (111—326).

«Истина» в том, что виновны как партийные и государственные руководители, так и генералы, промышленники и полицейские. В известном смысле виноваты все, кто служил этому государству и таким образом участвовал в его преступлениях. Виноваты все, кто содействовал созданию подобной системы. Дело в том, что фашистская система преступна в своей основе, так как держится на насилии и всеохватывающем терроре (физическом, политическом, моральном, идеологическом). Она не может существовать, не совершая преступлений. Уничтожая гражданские и политические свободы (слова, печати, собраний, выбора места жительства, труда) и предоставляя необъятную власть одному лицу, нацистское государство становится преступным еще до того, как совершило военные преступления против других народов. Поэтому нужно осудить саму систему, ее институты, и только после этого — лиц, занимавших в ней ответственные посты.

V. Концентрационные лагеря

Мы считаем пятой характерной чертой фашистского государства концентрационные лагеря, ибо без них оно существовать не может. Лагеря — подземное царство режима, тщательно скрываемое как от внутреннего, так и от мирового общественного мнения. Они необходимы из-за огромных масштабов репрессий и террористического характера системы в целом. В 1939 году в тюрьмах и концлагерях Испании находилось около 1 миллиона человек. Лагеря порождены самой сутью фашистского государства. Связь между тем и другим настолько очевидна, что можно сказать: фашистских государств без концлагерей не бывает.

Классического государственного средства насилия — тюрем — оказывается недостаточно по двум причинам: во-первых, они не в состоянии вместить всех, подвергнутых репрессиям, и, во-вторых, с финансовой точки зрения тюрьмы стоят слишком дорого. Новая форма — концентрационные лагеря — устраняет эти затруднения. У лагерей много преимуществ перед тюрьмами: они более экономичны и даже экономически выгодны благодаря эксплуатации принудительного труда в больших размерах. Кроме того, эта так называемая мера перевоспитания трудом (на воротах немецких лагерей красовался девиз: «Труд делает человека свободным») легально подвергает физическому уничтожению (непосильным трудом и хроническим голодом) неугодных режиму.

Подлинный смысл концентрационных лагерей — этого чудовищного изобретения XX века — раскрыт со всей откровенностью в известной речи Гиммлера перед личной гвардией фюрера. Разъясняя необходимость концентрационных лагерей офицерам лейбштандарта СС имени Адольфа Гитлера в Меце, он заявляет: «Эта деятельность необходима, как я уже сказал, во-первых, для того, чтобы изолировать этих «отрицательных» людей от германского народа, во-вторых, чтобы впрячь их в работу на пользу великой народной общности: дробить камни и обжигать кирпич, чтобы фюрер мог осуществить свои великие стройки, и, в-третьих, чтобы деньги, полученные таким прозаическим способом, были направлены на строительство домов, на обработку земли и строительство поселков, чтобы наши солдаты и офицеры могли жить, иметь дома, в которых они будут создавать большие семьи и рожать много детей» (111—205).

В разные периоды развития фашистского государства ударение делается на разные аспекты назначения лагерей. Первоначально концлагеря в Германии служат для изоляции политических противников режима от населения, дабы они не могли влиять на него «разлагающе». Такое предварительное заключение неблагонадежных или просто подозрительных в политическом отношении лиц по усмотрению полиции, без обвинительного заключения, без суда, без приговора, без указания срока наказания называется превентивным арестом. Первые концентрационные лагеря называются в документах «лагерями превентивного ареста». Такое назначение имели Бухенвальд, Дахау, Равенсбрюк и Заксенхаузен.

Нацистское правительство заключает в концентрационные лагеря своих политических противников независимо от их партийной принадлежности, национальности, вероисповедания, мировоззрения, возраста и пола. Террор тотален по принципу «Кто не с нами, тот против нас». Среди заключенных в Бухенвальде, например, были коммунисты, социал-демократы, сторонники партий центра, евангелисты и католические священники, еврейские проповедники, представители всех слоев населения. Достаточно отправить донос в СС, СА или гестапо, чтобы человек был немедленно арестован. Характерно для фашистского государства, что оно подвергает аресту не только известных активных своих противников, но и потенциальных врагов, т.е. тех, кто еще не выступил, но мог бы выступить против режима, ибо не дал гарантий, что намерен перейти на его сторону и будет сотрудничать с ним.

В этом отношении очень красноречивы показания Геринга на Нюрнбергском процессе: «Арестовывались и направлялись в превентивное заключение люди, не совершившие какого-либо преступления, но способные в том случае, если бы они остались на свободе, совершить всевозможные действия, направленные к причинению вреда германскому государству» (90—28).

Чтобы увидеть, как огромные масштабы террора ведут к созданию концентрационных лагерей, рассмотрим некоторые исторические факты и документы того периода.

Сразу после провокационного поджога рейхстага нацисты начинают массовые аресты и убийства. Только в ночь с 27 на 28 февраля 1933 года арестовано 10 тысяч человек. Три-четыре месяца спустя число «превентивно арестованных» достигает 60—70 тысяч. К середине 1935 года число арестованных достигает 318 тысяч, из них 218 тысяч подвергаются пыткам. (За тот же период убито без суда и следствия 4200 человек.)

Сначала арестованных помещают в полицейские участки и казармы штурмовиков. Но уже через несколько месяцев они переполнены, и режим начинает ощущать острую необходимость в помещениях для арестованных.

В начале нацистского террора в письмах центрального руководства тайной полиции местным руководителям наиболее часто встречался вопрос: располагают ли они помещениями для превентивно арестованных? В некоторых письмах Берлин запрашивает местные полицейские управления, есть ли в их районах средневековые крепости, которые могли бы быть использованы как тюрьмы для превентивного заключения.

Возникли трудности и с расходами на содержание превентивно арестованных, особенно если иметь в виду их многочисленность. В письме дрезденского управления от 7 марта 1935 года читаем: «Господин министр внутренних дел поручил мне заняться вопросом расходов, связанных с содержанием превентивно арестованных лиц в бывшем лагере превентивного ареста в Хонштейне...

...Речь идет о расходах... составляющих достаточно значительную сумму — около 700 тысяч рейхсмарок» (111—233). Сначала пытаются покрывать расходы за счет самих задержанных. Однако скоро убеждаются, что это не может быть надежной и эффективной мерой, так как в большинстве случаев (на что и жалуются в том же письме дрезденского управления) «во время полицейских допросов должник заявляет категорически или показывая это своим поведением, что у него есть деньги на что угодно, но не на оплату расходов по его превентивному аресту» (111—253). Тут не помогает даже опись имущества.

Эти два обстоятельства — нехватка тюремных зданий и большие расходы на содержание арестованных — приводят к созданию концентрационных лагерей, решивших проблему радикально.

Если судить по документам, первые государственные концентрационные лагеря в Германии начинают принимать заключенных уже в 1933 году. В циркуляре саксонской криминальной полиции относительно «Временного распоряжения о создании и управлении концлагерями и лагерями для прохождения трудовой повинности» от 19 апреля 1933 года читаем: «Перебросить в концентрационные лагеря всех превентивно арестованных, проявивших себя паразитами на теле германского народа и не подающих надежды на изменение своего мировоззрения; это особенно относится к функционерам и другим духовным руководителям марксистских союзов и к лицам, которым ранее было определено тяжелое наказание за уголовное преступление» (111—214).

Такое же настоятельное требование о перемещении превентивно арестованных в государственные концентрационные лагеря находим и в дополнении к приказу по округу прусского министра внутренних дел Фрика от 16 июля 1933 года. В нем говорится: «1. Лица, арестованные полицией по политическим причинам в силу § 1 указа президента республики от 28 февраля 1933 года («Рейхсгезетцблатт». 1, стр. 83), в принципе должны быть помещены в государственные концлагеря, если нет необходимости, чтобы они оставались постоянно в распоряжении полицейских властей для допросов в связи с их арестом, а также если они не задержаны на сравнительно короткий срок. Если их перевод в государственные концлагеря нежелателен или если нежелательно, чтобы это произошло непосредственно после ареста, арестованных следует содержать в государственной или общинной полицейской тюрьме. Отныне содержание под стражей в каких-либо иных условиях запрещается» (111—219).

В истории германских концлагерей два этапа: довоенный (то есть до 1939 года), когда главное их назначение — расправа с внутренней оппозицией; и военный, когда акцент переносится на принудительный труд с максимальной эксплуатацией узников в качестве производительной силы. Разумеется, принудительный труд использовался в концлагерях с самых первых дней их существования — как карательная санкция и как источник для возмещения расходов на содержание заключенных. Во время войны, когда число концентрационных лагерей и заключенных в них увеличивается многократно, на первый план выдвигается задача выжать побольше из этих «отрицательных людей» (Гиммлер), прежде чем они погибнут. Речь идет не только о возмещении расходов на их содержание, а прежде всего о жестокой эксплуатации их бесплатного труда в пользу государства, в частности, в пользу военной промышленности.

Затянувшаяся война поглощает все больше людских ресурсов Германии, поэтому она вынуждена все чаще прибегать к концентрационным лагерям как к источнику принудительного труда. В этом дает себе отчет и Главное административно-хозяйственное управление СС, в чьем подчинении находится инспекция концлагерей.

«1. Война вызывает ощутимые изменения в структуре концлагерей, — читаем в докладе Главного административно-хозяйственного управления СС от 30 апреля 1942 года, — и в их использовании. Содержание заключенных в лагере только по соображениям безопасности, с воспитательной или превентивной целью — уже не главное. На первый план выходит мобилизация рабочей силы лагерников, и в первую очередь для выполнения военных задач (увеличение военного производства), а затем и для выполнения и мирных задач.

2. Этими соображениями продиктованы мероприятия, осуществление которых необходимо для постепенного превращения концлагерей из прежней односторонней политической формы в организацию, отвечающую хозяйственным задачам.

3. Поэтому 23 и 24 апреля 1942 года я собрал всех руководителей прежней инспекции концлагерей, всех комендантов лагерей и всех руководителей предприятий и лично доложил им новую обстановку. Важные мероприятия, которые должны осуществляться безотлагательно, чтобы не задержать начало военно-промышленных работ, перечислены мной в приложенном распоряжении.

Полл, обергруппенфюрер СС и генерал войск СС» (111—307).

Более того, война до такой степени изменяет функции концлагерей, что командование СС и лично рейхсфюрер стали бороться за снижение смертности среди заключенных. То, что труд узников становится главной целью и отодвигает их физическое уничтожение на второй план, подтверждается инструкцией Главного административно-хозяйственного управления СС от 28 декабря 1942 года о «деятельности врачей в лагерях»: «В приложении вам посылаются сведения о поступивших и выбывших по всем концлагерям (в цифрах). По этим данным видно, что из 136 тысяч поступивших около 70 тысяч выбыли по причине смерти. При такой высокой смертности число лагерников никогда не достигнет контрольной цифры, определенной рейхсфюрером. Главные врачи лагерей должны использовать все средства, которыми располагают, чтобы существенно снизить смертность в отдельных лагерях. Лучший врач лагеря не тот, кто думает, что должен отличиться неуместной жестокостью, а тот, кто поддерживает работоспособность на возможно более высоком уровне с помощью медицинского обслуживания и перемещения лагерников с одного рабочего места на другое.

Лагерные врачи обязаны контролировать строже, чем до сих пор, питание лагерников и совместно с администрацией делать предложения по его улучшению. Эти предложения не должны остаться только на бумаге, лагерные врачи должны постоянно проверять их выполнение. Кроме того, они должны по возможности заботиться об улучшении трудовых условий на рабочих местах. Для этой цели необходимо, чтобы лагерные врачи знакомились на месте с условиями труда. Рейхсфюрер СС приказал снизить смертность. По этой причине все вышесказанное следует считать обязательным, и о принятых мерах необходимо докладывать каждый месяц начальнику отдела Д III. Первый отчет представить 1 февраля 1943 года» (111—240).

В зависимости от конкретных политических условий фашистское государство ставит акцент то на одной, то на другой функции концентрационных лагерей. Например, в отличие от Германии, которая в период затянувшейся войны была заинтересована прежде всего в принудительном груде, Испания делает упор на физическое уничтожение лагерников; с 1940 по 1945 год было расстреляно свыше 150 тысяч испанцев. Уничтожение лагерников ведется особенно интенсивно в 1944 году, когда союзники совершают десант в Нормандии и над франкистской Испанией нависает военная угроза (20—277).

Какими бы колебаниями ни отличалась «концлагерная политика» фашистского государства, главным остается одно — изоляция и постепенное уничтожение политических противников.

В Германии война до некоторой степени заслонила главное от прямого взгляда. Вот почему, изучая внутреннюю связь между тоталитарным режимом и концентрационными лагерями, нужно рассмотреть довоенный период, когда лагеря существовали, так сказать, в чистом виде, без каких бы то ни было побочных задач. Рассматриваемые таким образом концлагеря не что иное, как тюрьма плюс принудительный труд в течение неограниченного времени. В упомянутой ранее речи Гиммлер раскрывает два главных момента: во-первых, уничтожить «врагов народа и государства» и, во-вторых, до того, как уничтожить их, «запрячь еще раз в работу на пользу великой народной общности».

Вот альфа и омега лагерного «дела». Государство обычно представляет эти лагеря как «исправительно-трудовые». В 1944 году главный директор тюрем в Испании похвастался, что под его руководством тюрьмы «перевоспитали» не менее 300 тысяч человек (93—129). Он не говорит, однако, что в том же 1944 году в Испании каждый день расстреливали по 400 лагерников, и это неспроста, очевидно, их режим не смог перевоспитать. Но что означает перевоспитать лагерника в условиях фашистского государства? Это означает сломить узника морально, политически и физически, т.е. вывести его из строя. В этом случае режим добивался своей цели, не расстреливая жертву.

В Испании воспитательная работа в лагерях организована следующим образом: «Советы общин, обязанные заниматься перевоспитанием политических заключенных, используя принудительный труд, состояли из трех человек. В каждый такой совет входил местный представитель Фаланги, местный священник, третьим членом часто была женщина — из фанатичных богомолок, известных под именем beates, которую выбирал шеф службы государственных тюрем (как правило, она выполняла должность секретаря местной хунты). Главной целью хунты было денно и нощно вдалбливать заключенным католические догмы. Это, однако, не должно было нарушать 12-часовой рабочий день заключенных» (93—127).

Тоталитарному режиму невыгодно освобождать лагерников, даже если они работали старательно и добросовестно многие годы. Во-первых, нет никакой гарантии, что вышедший на свободу не начнет заниматься прежней деятельностью, сохранив свое прежнее мировоззрение, и не будет влиять «разлагающе» на окружающих; во-вторых, если он и «перевоспитался», освобождать его нежелательно, потому что сам факт его существования таит в себе угрозу. Он свидетель — живой свидетель — того, что вершится в лагере, страшных преступлений режима в его «подземном» мире. Для фашистского режима нет ничего более нежелательного, чем возможная дискредитация, ибо его пропаганда трудится день и ночь, чтобы представить его как правовое и народное государство, строгое, но справедливое, соблюдающее закон.

Вот почему режиму выгоднее уничтожить физически и морально своих врагов или держать их в лагерях, пока они не умрут «естественной» смертью. Концентрационный лагерь — самое гнусное и преступное попрание человеческой личности, гуманизма вообще. Все в лагере направлено на уничтожение человека и всего человеческого. Достаточно познакомиться подробнее с внутренним распорядком концентрационных лагерей, чтобы содрогнуться от ужаса. Вот что творилось в этом аду:

1. Нет людей, есть номера на спинах заключенных; люди становятся безличными цифрами. Администрация никого не называет по имени, только по номерам; не имеет никакого значения, что такой-то номер — крупный медик, а такой-то — знаменитый писатель.

2. Уголовные преступники поставлены выше, чем политические заключенные, — это обстоятельство разоблачает утверждения о якобы воспитательном характере лагерей; уголовники назначаются начальниками бараков (в немецких лагерях это капо), они помогают администрации поддерживать порядок.

3. Заключенных ведут на работу конвоиры с собаками: стоит сделать шаг влево или вправо из колонны, и, согласно инструкции, следует выстрел без предупреждения.

4. Рабочий день практически неограничен, это приводит к быстрому физическому истощению заключенных и к их «естественной» смерти — главной цели концентрационного лагеря.

5. Из-за неизбежной коррупции среди административных лиц «законный» скудный рацион заключенного еще больше сокращается, лагерники страдают от хронического недоедания, голодают, и если они не умирают от болезней, смерть наступает в результате физического истощения.

6. Медицинская помощь в концентрационном лагере — издевательство над гуманной профессией врача; она оказывается с учетом политических задач. Лагерные врачи придерживаются девиза: «прежде всего я эсэсовец, а уж потом — врач».

7. Коррупция выражается еще и в том, что охрана (на вышках) и конвой расстреливают заключенных «при попытке к бегству», получая при этом награды «за проявленную бдительность». Это, естественно, еще больше поощряет преступления администрации и охраны.

8. Каждый, кто попал в концентрационный лагерь, — виновен. В аду невинных нет. Поэтому оттуда в принципе никто не должен выйти живым.

VI. Взаимосвязь между элементами структуры фашистского государства

1. Необходимость этой взаимосвязи

На первый взгляд может показаться, что взаимосвязь между элементами структуры не столь уж и необходима, что она случайна, и, следовательно, эти элементы могут располагаться в произвольном порядке, что любому из них в процессе воспроизводства фашистской системы может быть отдано предпочтение.

На самом деле эта взаимосвязь настолько глубока и необходима, что является обязательной для всякого фашистского государства. Необходимость ее обусловлена двумя моментами: первый — невозможно отсутствие ни одной из перечисленных выше пяти особенностей государств такого типа; второй — каждая из этих особенностей является обязательной предпосылкой для следующей. Чтобы полно, до конца развиться, каждой из них необходимо породить и предопределить последующую.

Другими словами, между компонентами фашистской системы существует строгая субординация: каждая из этих составных частей имеет свое строго определенное место и значение, так что не может измениться, не вызвав тем самым разрушения целостности системы.

Если уж мы начали описание структуры с однопартийного характера политической системы и рассматривали эту особенность как первый и основной момент, то лишь потому, что строительство фашистского государства в Германии, Италии и Испании началось с установления однопартийной политической системы. Из трех классических примеров фашистского государства самым совершенным образцом является Германия, где все характерные черты системы проявляются с предельной ясностью и рельефностью. Хотя Италия первой пошла по пути фашизма, она не смогла стать совершенным образцом фашистского государства. Это один из многих случаев в истории: первое по времени движение не становится и первым по совершенству и значению.

Фашистское государство изначально не может быть построено без однопартийной политической системы, без уничтожения других партий. Это — краеугольный камень фашистского государства, которому, чтобы консолидироваться и окончательно утвердиться, нужно непременно объединить фашистскую партию и государственные институты.

Формы объединения и срастания партии и государства зависят от конкретных политических условий и национальных традиций, но оно обязательно должно произойти, чтобы окончательно закрепить монополию фашистской партии. В противном случае однопартийная система может разрушиться.

После того как создана однопартийная система, абсолютно необходимо полное единство фашистской партии и государства. А чтобы приобрести прочный и непоколебимый характер, этому единству надо стать материальным. Члены фашистской партии почувствуют необходимость такого единства, только если будут материально заинтересованы, если ежедневно смогут извлекать личную пользу из этого союза. Иначе говоря, второй принцип (единство фашистской партии и государства) не только вытекает из первого, но и является его прямым продолжением и утверждением. О полностью построенной однопартийной системе можно говорить лишь в том случае, если фашистская партия после ликвидации других партий завладеет государством. отождествившись с ним по всем линиям: финансовой, политической, идеологической, кадровой, то есть когда «партия станет государством» (Гитлер).

Даже при последовательном проведении в жизнь принципов однопартийности и единства фашистской партии и государства этот процесс нельзя считать законченным. Остается гражданское общество, которое, будучи автономным по отношению к государству и фашистской партии, способно стать источником политических неожиданностей. В нем могут зарождаться еретические идеи, спонтанно возникать враждебные государству политические настроения и пр. В критические моменты это может оказаться фатальным для всей системы, а в нормальных условиях — подрывать ее устои. Отсюда — следующий шаг в развертывании тоталитарной системы: поставить гражданское общество под контроль государства и фашистской партии, чтобы предотвратить какие бы то ни было антигосударственные настроения и движения. После того как это сделано, фашистское государство приобретает черты более или менее законченной системы. Поглотив гражданское общество, фашистское государство, если не навсегда, то, по крайней мере, надолго ликвидирует внешние силы, которые представляли угрозу его всевластию.

Осуществление трех этих принципов означает, что фашистское государство уже построено. Открывается возможность для реализации оставшихся двух принципов: авторитарного способа мышления и концентрационных лагерей. Они относятся к внутреннему устройству системы, достраивают ее изнутри, доводят ее до совершенства. Однако эти два последних принципа тоже необходимы. Без их осуществления система не может функционировать. В ее рамках и тот и другой имеет свое строго определенное место и значение. Взаимосвязь между ними также глубока и существенна, настолько существенна, что их нельзя оторвать один от другого. Например, унификация общества не будет окончательной и эффективной, если не охватит сферу мышления, идей, всю духовную область. Все должно подчиниться авторитарному способу мышления, потому что оно может стать единообразным только тогда, когда обретет единую форму.

В свою очередь, обезличивание гражданского общества, подчинение его государству обязательно ведет к появлению концентрационных лагерей. Те, кто не хочет подчиниться контролю фашистской партии и ее идеологии, должны быть изолированы, чтобы не «разлагали» общество своими опасными идеями. Вполне логично, что абсолютная нетерпимость к самостоятельному политическому мышлению и поведению выражается в крайних мерах их подавления. Концлагеря, иначе говоря, физическое уничтожение противников, оказываются для фашистского государства идеальным средством решения проблемы классового антагонизма.

Из сказанного нетрудно сделать вывод, что взаимосвязь между отдельными элементами структуры фашистского государства является существенной, необходимой и закономерной. Ее нельзя произвольно нарушить, не изменив целиком всю систему.

Естественно, на начальном этапе, после прихода к власти, фашизм еще не располагал теоретически разработанной схемой построения собственного государства. Более того, довольно часто фашистские лидеры совершают действия, которые политически можно рассматривать как отклонение от курса или откат назад, но объективная логика процесса вносит в их действия коррективы и толкает к оптимальному варианту. После установления однопартийной системы они инстинктивно стремятся к полному контролю над государством и в дальнейшем — над гражданским обществом.

Например, Муссолини вначале полагал создать «фашистский строй», в котором не должно было быть партий, потому что в глазах фашизма политические партии полностью себя скомпрометировали. Однако, впоследствии оказалось, что для уничтожения других партий необходимо установить тотальный политический монополизм фашистской партии. Так возникла однопартийная система фашизма. Сперва она была лишь средством для достижения цели, а потом — самой целью.

Внутренняя логика тоталитарного фашистского государства заставила Муссолини и в других случаях скорректировать свои планы. В первые несколько лет он намеревался управлять с помощью беспартийного правительства, которое должно было представлять собой коалицию министров, не представляющих свои партии. После 1924 года дуче пришлось распрощаться с этой иллюзией и сформировать однопартийное фашистское правительство. Этим фашизм показал, что не только не смог ликвидировать партийные пристрастия в государственной жизни, но и создал государство, являющееся частным владением одной политической партии.

П. Тольятти обращает внимание на внутреннюю логику процесса создания политической системы фашизма. Касаясь истории итальянского фашизма, он указывает, что «фашизм не был тоталитарным от рождения, но стал таковым, — стал, начиная с того момента, когда правящие слои буржуазии достигли максимального уровня экономического, а значит, и политического, объединения.

Концепция тоталитаризма (т.е. однопартийности.— Ж.Ж.) не сразу возникла в арсенале фашистской идеологии. Возьмите первоначальную концепцию отношений между гражданином и государством. В ней вы скорее обнаружите элементы анархистского либерализма: протест против вмешательства государства в частную жизнь и т.д. Напротив, тоталитаризм является отражением происшедших изменений, следствием господства финансового капитала» (116—445).

Национал-социализм, который пошел по тому же пути десятью годами позже, уже был избавлен от подобных иллюзий. Наиболее быстрым способом он создал и законодательно закрепил однопартийную систему. Если в Италии создание однопартийной системы тянулось почти четыре года, в Германии это было сделано меньше чем за год. К концу 1933 года Германия уже стала законченным тоталитарным режимом.

Конечно, Гитлер тоже вынужденно корректировал свои планы в тех деталях, которые вошли в противоречие с уже созданной структурой. Но то обстоятельство, что его система подлежит коррекции даже в деталях, показывает, насколько тесной является взаимосвязь между ее составными частями и элементами. Поначалу Гитлер заключил соглашение с Ватиканом — церкви разрешалось воспитывать в католических школах часть молодого поколения. Однако довольно скоро был сделан вывод: такие школы насаждают идеологию во многих отношениях враждебную нацистской. Это угрожало появлением в один прекрасный день оппозиции, последствия чего трудно было предвидеть. Выход один — ликвидировать католические школы, и он не заставил себя ждать. Система требует своего: будучи построенной, она не терпит чуждых элементов внутри себя. Из-за тесной взаимосвязи ее составных частей все инородное и чуждое парализует или дезорганизует ее. В структурном отношении фашистское государство представляет собой систему закрытого типа: каждая отдельная деталь неразрывно связана с остальными, и ее деформация неизбежно нарушает целостность всей системы. Эта особенность существенна для тоталитарного государства и поэтому исключительно важна для понимания его природы. Традиционная буржуазная демократия в структурном отношении гораздо более подвижна, взаимоотношения ее составных частей более гибки. Нарушение или ограничение одного из ее принципов, естественно, затрудняет функционирование, но не угрожает ее целостности и существованию. Например, исполнительная власть может провести некоторые ограничения избирательных прав или закрыть отдельные экстремистские газеты, но партии при этом остаются. Сохраняется оппозиционная печать, а вместе с ней и возможность борьбы с узурпаторами власти и их беззакониями.

Для более глубокого разграничения тоталитарного государства и буржуазной демократии как политических структур позволим себе сравнить их соответственно с машиной и живым организмом. Тоталитарное государство напоминает хорошо выверенный механизм, действующий безотказно, пока все его детали работают точно. Стоит одной детали выйти из строя, остановится машина.

Буржуазная демократия больше напоминает живой организм, чем машину. Повреждение той или иной детали не ведет к параличу системы. Благодаря большой гибкости во взаимоотношениях частей и целого, а также отдельных частей, она компенсирует каждый отдельно взятый дефект, так же как живой организм приспосабливается к изменениям в отдельных органах. По этой причине либеральная демократия может подавляться в определенных пределах, но это не вызывает уничтожения ее как системы, в то время как тоталитарное фашистское государство может быть подвергнуто только одному изменению падению, неудержимому стихийному разрушению типа цепной реакции. Из-за колоссального внутреннего напряжения и жесткой взаимосвязи составных частей даже минимальное разрушение в одной точке угрожает целостности системы. И если оно не будет решительно пресечено в самом начале, будет очень трудно противостоять центробежным силам. Отсюда и тот жестокий, свирепый, беспощадный способ расправы с людьми, лишь подозреваемыми и даже совсем безобидными по отношению к режиму.

За политический анекдот, за наивно высказанное сомнение в правильности официальной политики, фашистское государство отправляет в концентрационный лагерь, а то и выносит смертный приговор. Самые элементарные в условиях либеральной демократии политические проявления личности — высказывание собственного мнения по вопросам экономики, культуры или государственного управления, за которые ни у кого не требуют отчета и не привлекают к судебной ответственности, — в фашистском государстве рассматриваются как тяжкие политические преступления, влекущие за собой соответствующие санкции. Обыкновенные житейские разговоры неполитического характера, скажем, о качестве хлеба, цене на овощи, снабжении яйцами и т.д., становятся политическими вопросами первостепенной важности, ничем не уступающими по значению проблемам войны и мира. В фашистском государстве нет такого вопроса, который бы не был политическим: женитьба, рождение детей, количество детей в семье, подбор друзей, развлечения, вкусы, манера поведения в обществе. Тотальная политизация общественной жизни в системах такого рода — следствие не столько тираничного господства политики над остальными сферами жизни — а это прежде всего бросается в глаза, — сколько универсальной и строгой взаимозависимости составных частей.

2. Структура и функции

Проведя этот анализ, мы подошли к вопросу об отношении между построенной уже структурой и закономерно следующим из нее способом функционирования. Речь идет о принципиальном положении, которое даст нам возможность лучше и полнее понять природу фашистской системы, ее скрытые механизмы и рычаги.

Именно структура определяет способ своего функционирования. Будучи построенной, она действует исходя из внутренней взаимосвязи своих элементов. Общая закономерность всех социальных структур — стремление к самосохранению. Если данная структура под давлением внешних обстоятельств кардинально изменит свой способ действия или не сможет приспособиться, она трансформируется или погибает. И в первом и во втором случае она перестает быть прежней структурой, становится другой. Но раз уж она создана, то не может действовать способом иным, чем тот, который вытекает из ее природы.

Эти общие положения в нашем случае приобретают следующий смысл: фашистское государство не может действовать на принципах демократии, так же, как и демократическая система не может действовать на принципах тоталитарной диктатуры. Гитлер, наверное, не стал бы создавать нацистское государство, если бы Веймарская республика оказалась способна выполнять те задачи, которые он ставил. Новые задачи требуют новой структуры, нового типа государственности, целиком опирающегося на насилие.

Отсюда и иллюзорность надежд фашистского государства на то, что оно сможет демократизироваться. Демократизировать или либерализировать тоталитарное государство так же невозможно, как невозможно приучить хищника питаться травой. Он погибнет, потому что его биологическая структура приспособлена только к мясной пище. В свое время значительная часть немецкой интеллигенции полагала, что после того, как нацизм окончательно утвердится, он непременно вернется к конституционному правлению, восстановит традиционную буржуазную демократию. Эту иллюзию разделяла и либеральная интеллигенция, в частности такой выдающийся ученый, как Макс Планк (9—77). Предполагалось, что нацизм будет проявлять жестокость и творить беззакония только до тех пор, пока полностью не овладеет государственным аппаратом. После этого он вынужденно ослабит вожжи и даже допустит существование лояльной оппозиции, которая по деловому и конструктивно критиковала бы режим. Иначе и быть не может, ведь после полного овладения государством нацизму некого будет преследовать и репрессировать! Иллюзорность этих надежд определялась непониманием нового типа государственной структуры, которую строит фашизм. Это не просто полицейский режим, а новый тип государственной структуры: тоталитарное государство, в принципе исключающее всякую либерализацию, даже если она в его интересах.

Иногда пытаются дать исчерпывающее объяснение природы фашистского государства, отталкиваясь от его классового характера, следующим образом: будучи орудием самой реакционной части империалистической буржуазии, оно для нее является демократией, а для трудящихся — диктатурой.

Это в самом общем плане правильно: фашистским государством экономически наиболее облагодетельствован именно финансовый капитал. Оно предоставляет ему дешевую рабочую силу, которая не бастует, не требует повышения зарплаты и улучшения условий труда; огромные заказы на вооружения для армии и т.д. В этом смысле фашистское государство — просто рай для финансового капитала.

Но наивно полагать, что тоталитарное государство — это демократия для фашиствующей буржуазии и диктатура — для трудящихся. Кроме верховного вождя (фюрера), никто не имеет права критиковать государство и политическую систему. Но даже он не позволяет себе отрицать систему в целом, потому что вопреки культу его личности, он будет сброшен верхушкой, органично связанной со структурой государства такого типа. Исключено даже подобие традиционной демократии, в том числе и для верхушки. Известны судьбы Грегора Штрассера и Ялмара Шахта. За выражение несогласия с политикой режима первый был убит 30 июня 1934 года, второй чудом остался жив после года пребывания в концентрационном лагере. Причем Шахт не был второстепенным активистом, он — один из самых деятельных и заслуженных творцов третьего рейха, в течение многих лет бывший «финансовым диктатором» гитлеровской Германии. Гаулейтер Герман Раушнинг вынужден был бежать за океан, чтобы написать свою критическую работу, направленную против национал-социализма и Гитлера.

Дело, однако, не в примерах, а в их логике: тоталитарное государство не допускает демократии (свободы слова, печати, собраний, иммиграции и т.д.) и для правящей верхушки, потому что это привело бы к ее разложению. Более того, для структур такого типа либерализм особенно опасен среди верхов. Они представляют собой ядро власти и могли бы разложить ее изнутри. Поэтому во всех трех фашистских государствах — Германии, Италии, Испании — действительно ведется бешеная борьба против «либерализма» и политической «распущенности».

Принцип «не могут быть свободны угнетающие других» и здесь проявляется в полной мере. Потому что любая система, чтобы быть в состоянии подавлять, должна организоваться именно как подавляющая, тираническая система. Иначе она не сможет выполнять свою террористическую функцию. С другой стороны, она дает своим представителям свободу подавлять и терроризировать согласно законам построенной уже структуры, но без права их обсуждать или противопоставлять себя им. Если они выступят против законов системы, то неизбежно станут ее жертвами.

Глава вторая

ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ТОТАЛИТАРНОГО ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

1. Тотальная слежка

Чтобы понять, почему неизбежна «тотальная слежка» в условиях фашистского государства, надо образиться к его тоталитарной структуре. Будучи «организованным» обществом, оно охватывает массовыми организациями всех своих граждан по профессиональному, половому или возрастному признакам. Эта колоссальная система организаций является одновременно и средством контроля за гражданским обществом, и средством насаждения в нем фашистской идеологии. Но есть здесь и отрицательный момент — при определенных условиях система эта может повернуться против государства. Это относится к любой организации. Потому что сложившаяся организация представляет собой форму, которая может быть наполнена и антигосударственным содержанием, т. е. направлена против государства в качестве готовой организованной силы, если ее руководство составят люди, оппозиционно настроенные по отношению к фашистскому государству.

Захватить руководство какой-либо официальной организацией, выжидать удобный момент, когда она сможет выступить против режима, гораздо выгоднее, чем заново создавать антигосударственную организацию. Последнее, имея в виду свирепый террор полицейского аппарата, — риск с ничтожными шансами на успех.

По этой причине изощренные в условиях фашистской диктатуры конспираторы не действуют открыто против государства, не выступают против режима, а глубоко окапываются в какой-нибудь массовой организации. Там они устанавливают связь с массами, узнают их требования и желания, становятся выразителями этих желаний, завоевывают доверие и таким образом захватывают руководство. Официальная организация становится для них не только прикрытием, но и средством ведения конспиративной деятельности.

Другими словами, устоявшаяся структура меняет свой политический знак. И эта смена знака тем более опасна для государства, чем более массовая организация или государственный институт вооружены, насыщены оружием. Опасность становится чрезвычайной, если это армия или какие-то ее части.

Для борьбы с теми, кто открыто выступает против государства, участвуя в забастовках, демонстрациях, распространяет листовки, у фашистской власти есть эффективные средства — полицейский террор и концентрационные лагеря. Но против действующих скрытно полиция не располагает такой же эффективной системой. Она — лишь аппарат террора и, будучи таковой, не способна в точности отличить, кто ведет конспиративную деятельность, а кто предан государству, кто работает на государство, а кто — против него.

Необходимо иное оружие для защиты политической системы, а именно — слежка. В данном случае, однако, речь идет не о традиционной слежке, осуществляемой полицией с помощью агентов в штатском, которые следят за подозреваемыми, а массовой, всеохватывающей и всепроникающей тотальной слежке. Только она позволяет государству знать, что происходит повсюду в любой момент. Лишь такая универсальная слежка позволяет государству быстро и точно реагировать, раскрывать конспиративные структуры и ликвидировать заговоры.

Основные принципы тотальной слежки сформулированы Рудольфом Гессом:

«Каждый может быть осведомителем.

Каждый должен быть осведомителем.

— Нет такой тайны, какую нельзя было бы узнать.» (102—117).

На практике система тотальной слежки означает: дети шпионят за родителями и доносят в полицию, ученики следят за своими учителями, студенты — за профессорами, солдаты — за своими командирами, рядовые члены массовой организации — за своими руководителями и т. д.

Луис Карлио приводит типичный для обстановки в Германии того времени пример: «В мае 1939 года старый генерал, увешанный орденами, праздновал свой 75-летний юбилей в одном из городов на берегу Рейна. За семейный стол, где его окружали дети и внуки, он пригласил и нескольких своих товарищей по оружию. В конце вечера он поднял тост, который по старому офицерскому обычаю заканчивался словами: «О, повелитель войны». Так обращались к кайзеру.

На следующий день генерала вызвали в полицию, где ему был сделан выговор за то, что он несдержан на язык. Генералу напомнили: нет другого повелителя, кроме Гитлера. Через несколько дней генерал пригласил на ужин тех же гостей. В конце вечера он встал и заявил: «Несколько дней назад я принимал вас, и о моих словах стало известно в полиции. Среди вас есть предатель. Кто?» Все запротестовали. Генерал настаивал до тех пор, пока один из его внуков не встал и не сказал: «Это я донес». Генерал вышвырнул его из комнаты. На другой день генерала вызвали в полицию и осудили на шесть месяцев тюрьмы» (155—165).

Разумеется, слежка действует не только снизу вверх, не только подчиненные шпионят за своими начальниками. Обратное подразумевается само собой. Одна из самых важных задач руководителей — быть «бдительными», своевременно раскрывать «предателей» и «врагов» во вверенной им организации или учреждении. Обязательная функция любого начальства — постоянно следить за настроениями, слухами, политическими анекдотами, выявлять их распространителей. Такая бдительность — и служебная, и партийная обязанность руководителя в фашистском государстве.

«Осуществление контроля и надзора над германским народом, — говорится в материалах Нюрнбергского процесса, — являлось в такой же степени задачей политических руководителей, как и СД, и гестапо. Из всех политических руководителей блоклейтеры являлись наиболее необходимыми людьми для этой цели. Они вели картотеку, в которую вносился каждый домовладелец. Эта картотека служила источником для составления «политических характеристик», которые готовили сообща блоклейтер, целенлейтер и ортсгруппенлейтер» (89—564).

Семья, школа, университет, научное учреждение, административные институты, редакции, армия, массовые организации, спортивные клубы, партия, даже и сама полиция — все это в равной мере сферы слежки. Государство должно знать намерения и настроения каждого. Нет такой тайны, которая не представляла бы для него интерес, оно должно знать о каждом все. Это его максима.

При таком положении исчезает традиционная граница между осведомителями и теми, за кем следят. Каждый одновременно и осведомитель, и объект слежки. Формулой универсальной слежки становится положение: каждый шпионит за каждым.

С одной стороны, государство поощряет доносительство, возводя его в качество главного признака политической благонадежности. Тот, кто систематически доносит в полицию, более бдителен и более благонадежен политически. Следовательно, перед ним открываются широкие перспективы продвижения по государственной и партийной линии.

Другое преимущество тотальной слежки — то, что, несмотря на свои огромные масштабы, она гораздо более выгодна с экономической точки зрения, чем обыкновенный полицейский надзор. Государство не создает дополнительных осведомительских организаций и служб наряду с уже существующими, а использует все имеющиеся в наличии массовые организации, институты, административные службы. Каждая общественная организация и каждая административная служба занимается слежкой. Люди, которые в них работают, в то же время являются и осведомителями, не получая за это особую плату. Сама природа фашистского государства, в частности отсутствие политической оппозиции, свободной прессы и т.д., делает возможным такое положение.

Эту особенность слежки на массовой основе — использование в этих целях всех существующих институтов — можно наглядно проследить на примере внешнего шпионажа, осуществляемого гитлеровской Германией. В 1937 году, когда он достиг своего пика, в эту систему включались следующие организации:

«1. Разведка Военного министерства, руководимая сначала неофициально, а потом и официально полковником Николаи.

2. Организация немцев, проживающих в других странах, руководимая Боле.

3. Внешний отдел гестапо, руководимый Гиммлером и Гейдрихом.

4. Внешнеполитический отдел гитлеровской партии во главе с Альфредом Розенбергом.

5. Специальная служба при Министерстве иностранных дел, руководимая Риббентропом и его ближайшим другом Канарисом.

6. Внешний отдел при Министерстве пропаганды во главе с Геббельсом и Эссером.

7. Внешний отдел при Министерстве экономики, во главе которого, даже после официальной отставки, фактически остался Шахт.

8. Имперское колониальное управление во главе с генералом фон Эппом» (102—126).

Все эти органы, занимавшиеся шпионажем за рубежом, находились под руководством Объединенного координационного штаба, председательствовал в котором Гесс. Туда входили: Геббельс, Риббентроп (с 1936-го), Розенберг, Боле, Лей, Боулер, Борман.

Система тотального шпионажа за рубежом означала: дипломат, отправляющийся, к примеру, в Англию, занимается главным образом шпионажем, тем же занимается инженер (а 2500 инженеров из Германии были отправлены разведкой на работу за границу) во время специализации в США, студент, обучающийся в высшем учебном заведении во Франции, тоже передает информацию через германское представительство, так же как и турист, любующийся итальянскими берегами, торговец, закупающий табак на Балканах, оперный певец во время своего турне по скандинавским странам... Каждый, выезжающий за пределы рейха, должен привезти какие-нибудь ценные для государства сведения экономического, политического, военного или научного характера.

Практически сфера действия тотального шпионажа не ограничена, она пронизывает всю общественную жизнь, так что, но словам Геббельса, «трудно в конце концов установить, где заканчивается наша пропаганда, и где начинается шпионаж» (102—161).

Финансирование Министерством пропаганды Германии в 1937 г. 330 газет, выходивших на немецком языке за пределами страны, лишь с большой натяжкой может быть определено только как пропаганда. Потому что здесь пропаганды ровно столько, сколько и шпионажа.

2. Грубая пропаганда

Сама природа тоталитарного фашистского государства дает возможность монополизировать гтропа-ганду. Пресса, радио, кино, театр, литература, массовые организации и публичные собрания полностью монополизированы фашистским государством. С другой стороны, отсутствие какой бы то ни было политической оппозиции предопределяет и все остальное. В государстве такого типа пропаганда неизбежно принимает форму абсолютной государственной монополии, единственного источника информации и толкователя событий. Путем систематического давления она может довести толпу до фанатизма, а при умелом сочетании ее с террором творить чудеса. Ее сила настолько неограниченна, что она может создавать вторую «действительность». Хотя и иллюзорная, замкнутая в сфере обещаний, она воспринимается загипнотизированными массами как настоящая, а подлинная действительность представляется им нереальной и ничего не значащей. Неотступно и непрестанно внушаемые идеалы становятся, вопреки их беспочвенности, своего рода религиозными мифами для народа. Не случайно на съезде нацистской партии в Нюрнберге в 1936 году Геббельс провозгласил лозунги:

«Пропаганда помогла нам прийти к власти»

«Пропаганда поможет нам удержать власть»

«Пропаганда поможет нам завоевать весь мир» (90—153).

За десять лет до того в «Майн кампф» Гитлер тоже уделил одно из первых мест пропаганде: «При помощи умелого и длительного применения пропаганды, — пишет он, — можно представить народу даже небо адом и, наоборот, самую убогую жизнь представить как рай» (90—257).

Это, однако, возможно только в условиях тоталитарного государства, где контрпропаганда или объективная информация совершенно недопустимы. В условиях традиционной либеральной демократии государственная пропаганда (не единственная) не может быть такой всесильной и грубой. Если она попробует представить народу и небо адом, и бедную жизнь райской, оппозиционная и независимая от государства пресса тут же так разоблачит ее, что в другой раз она не посмеет столь неуклюже извращать действительность. Не исключены и более печальные последствия для престижа правительства или партии, находящихся у власти.

Оппозиционная пресса, которая тоже не бескорыстна в борьбе с правительством, объективно принимает на себя роль представителя гражданского общества, защитника его интересов от поползновений государства. Она становится выразителем общественного мнения, в условиях буржуазной демократии редко совпадающего с мнением государства.

При тоталитарной фашистской системе это невозможно. В этом случае государство является одновременно представителем народа, гражданского общества, родины, нации, прогресса, справедливости и пр. Различий между государственным и общественным мнением нет, потому что отсутствует выражаемое публично общественное мнение.

Благодаря такой монополии государственное мнение становится и публично выражаемым общественным мнением, а подлинное общественное мнение, лишенное возможности быть выраженным публично, приобретает нелегальный характер и распространяется посредством слухов, политических анекдотов и эпиграмм.

Участники Нюрнбергского процесса были поражены именно тотальным характером пропаганды и ее всевластием. «В результате эффективного контроля над прессой и радиовещанием,..... — читаем в материалах процесса, — немецкий народ начиная с 1933 года подвергался сильному воздействию пропаганды в пользу режима; и не только враждебная критика, но и любая критика были запрещены. Независимые суждения, основанные на свободной мысли, стали совершенно невозможными».

В другом пассаже это утверждение уточняется.

«Нацистское правительство пыталось объединить народ для поддержки его политики путем усиленного использования пропаганды. В Германии был учрежден целый ряд официальных агентств, в обязанности которых входило осуществление контроля и оказание влияния на прессу, радио, кино, издательства и т.д., и надзор за развлечениями, искусством и культурой. Все эти официальные агентства были подчинены Министерству народного просвещения и пропаганды, возглавляемому Геббельсом, которое, вместе с соответствующей организацией в НСДАП и Имперской Палатой культуры, несло полную ответственность за осуществление этого надзора. ...Розенберг играл ведущую роль в распространении национал-социалистских доктрин от имени партии, а...Фриче вместе с Геббельсом решали такую же задачу от имени государственных органов» (90—322).

Здесь очень важно подчеркнуть одну незначительную, на первый взгляд, подробность: Палата культуры, охватывающая своими семью подразделениями все формы духовной жизни общества (кино, театр, живопись, скульптуру, архитектуру, музыку, поэзию, литературу, науку) вместе с соответствующими творческими союзами подчинялась Министерству пропаганды.

Конечно, сказанное не раскрывает всей картины тотальной пропаганды. Тотальность в данном случае, скорее, выражена в аппарате пропаганды — в том, что пропагандой обязательно должны заниматься все и всяческие организации и институты. Кроме специальных органов — Министерства пропаганды, агентств печати, прессы и радио — пропагандой занимались также государственный и партийный аппарат, массовые организации (ГТФ, «Гитлерюгенд», Женский национал-социалистский союз и др.), творческие союзы и объединения (писателей, музыкантов, деятелей театра, издателей и т.д.), аппарат спортивных организаций. Монополия государства на пропаганду осуществляется посредством всех существующих организаций и институтов. Благодаря этому пропаганда из монопольной превращается в тотальную, а всеохватывающая система массовых организаций и государственных институтов превращается в ее аппарат.

Как для «тотальной слежки», так и для пропаганды государство не создает специальный аппарат вдобавок к другим официальным организациям и институтам, а использует уже существующий.

Любая организация, союз, учреждение и институт наряду с основной своей работой занимается и пропагандой точно так же, как и «тотальной слежкой».

Сама структура фашистского государства гарантирует успех подобной системы. Еще в «Майн кампф» Гитлер тесно увязывает пропаганду с организациями. Политические и массовые организации он рассматривает как структуру, орудие, материальный носитель пропаганды. Глава XI этой книги названа «Пропаганда и организация» (150—649).

Монопольный характер пропаганды в фашистском государстве порождает некоторые ее особенности, присущие только этому виду, и отличает ее от государственной пропаганды в условиях либеральной демократии. Эти особенности настолько существенны, что фигурируют в качестве ее основных принципов.

1. Сообщается только о тех внутренних и международных событиях, которые выгодны режиму, способствуют росту его политического капитала в глазах общественности.

2. Невыгодная, «негативная» информация способна разоблачить или скомпрометировать режим. Например, вся международная пресса в течение ряда лет писала о существовании концентрационных лагерей в Германии, о зверствах СС и гестапо. Только германская пресса и радио молчали об этом.

Заметка из дневника Геббельса (от 1 мая 1942-го) раскрывает идеологические основания такой тактики: «Политические новости являются военным оружием. Они предназначены для ведения войны, а не для того, чтобы давать информацию» (147—210).

3. Если все-таки приходится сообщать о событиях второго типа, т.е. неблагоприятных для режима, если предание их гласности абсолютно необходимо, иначе говоря, о них невозможно умолчать, то они представляются в превратном свете, полностью извращенными. Например, какой-нибудь иностранный журналист или писатель изобразил фашистскую систему как государство, в котором нет гражданских и политических свобод, — написанное им, безусловно, квалифицируется как клевета на германский народ, как издевательство над его национальным достоинством и т.п. Таким образом пропаганда принимает самую благоприятную для себя позу защитника германского народа.

4. Всемерная эксплуатация самых незначительных фактов и событий для дискредитации врага. К примеру, в Англии разбился военный или гражданский самолет, его экипаж и пассажиры погибли. Это событие комментируется «от» и «до» (долго и подробно). В США произошла железнодорожная катастрофа — дается самая полная информация. В СССР завал на шахте — делаются политические выводы о системе.

Но если в Германии разобьется военный самолет, затонет корабль, произойдет несчастье в шахте, об этом не сообщается. Подобные события сохраняются в глубокой тайне от населения. Германская пропаганда исходит из положения, что сообщение о таких событиях может сыграть на руку врагам в их антигосударственной пропаганде или, самое малое, будет нанесен ущерб вере в фюрера и национал-социалистское государство.

В результате граждане в фашистском государстве в некотором отношении лучше информированы о том, что происходит за границей, но о больших и важных событиях в собственной стране они не знают. Например, в 1934 году германские средства массовой информации сообщали о самых незначительных событиях за рубежом и почти ничего не дали о событиях 30 июня, которые имели важное значение для дальнейшего развития режима.

5. В условиях фашистского государства пропаганда предшествует информации, т. е. сообщение о данном событии предваряется его политической оценкой. Задача — предохранить потребителя информации от «заблуждений», исключить влияние чуждой пропаганды.

Пропаганда стремится надеть на граждан свои очки. Абсолютно недопустимо, чтобы кто-то в пределах подвластного ей царства воспринимал события иначе, чем они трактуются официально.

6. Даже когда официальные органы вынуждены быть объективней, давать больше конкретной информации, эта вынужденная «объективность» используется как дополнительный повод для самовозвеличивания пропаганды инструмента и средства, с помощью которого массы узнают истину.

Фриче, второй человек после Геббельса в системе нацистской пропаганды, достаточно точно высказался на сей счет в разговоре с доктором Джилбертом: «...можно вести пропаганду всеми средствами; можно даже врать, сообщая истину, просто поставив факты вне их контекста и лишив людей собственного представления обо всей истине» (146—270).

Верная своим принципам, нацистская пропаганда выдумывала невероятные словосочетания, когда все-таки приходилось информировать о тяжелых поражениях немецких войск на Восточном фронте. Отступление представлялось как «выравнивание» или же «сокращение линии фронта», занятие «единой позиции», «отступление с целью ввести врага в заблуждение» и т.п. (47—188).

Есть, однако, такая сфера, где всевластная в тоталитарном государстве монопольная пропаганда становится бессильной — пропаганда за рубежом. Там она уже не монополист, а конкурент, вынужденный на равных соревноваться со своими соперниками. Дополнительную сложность представляет то обстоятельство, что пропаганда должна быть нацелена на критически мыслящую аудиторию, которую раздражают грубые приемы, которая хочет получить точную информацию, чтобы составить собственное мнение о событиях.

В этом случае тотальная пропаганда вынуждена сменить тон, скрывать свой полицейский акцент, отказаться от безапелляционных суждений, угроз, от роли непогрешимого толкователя. Подражая пропаганде, существующей в демократических странах, она апеллирует к публике, входит в роль беспристрастного советчика, помогающего интерпретировать происходящее. Возникает необходимость в дублировании пропаганды: наряду с внутренними изданиями выпускаются специальные газеты и журналы, ориентированные на зарубежного читателя, готовятся специальные радиопередачи для аудитории на соответствующих языках и т.п.

В дневнике Геббельса можно прочитать такое замечание, датированное 15 апреля 1942 года: «Англичане обращают больше внимания на новости, а не на аргументы. Из этого я делаю вывод, что наши передачи на иностранных языках и особенно те, что направлены на Англию, должны быть в корне изменены» (147—170).

Но в конце концов эта игра провалилась, потому что в основе ее была большая ложь. Все-таки у мира есть и свои собственные источники информации: иностранные корреспонденты газет и телеграфных агентств, которых не так-то просто ввести в заблуждение.

3. Необходимость изоляции страны

Бессилие тоталитарной пропаганды становится особенно очевидным, когда ей приходится бороться с влиянием чужой пропаганды в своей собственной стране. С введением радио двадцатый век совершил революцию в этой области: выданная в эфир информация моментально становится достоянием миллионов людей, ей не помеха ни границы, ни расстояния. Именно это, однако, создает угрозу монополии тоталитарной пропаганды и осложняет ее борьбу с радиопропагандой, которую ведут другие страны.

Эффективным оружием борьбы одной пропаганды против другой является подача информации: при прочих равных условиях победить можно только за счет количества, точности и объективности информации, завоевав таким образом публику. Но фашистская пропаганда наиболее слаба именно в этих аспектах, ей не выдержать натиск противника из нефашистских стран.

Она не способна собственными силами и средствами противостоять иностранной пропаганде, поэтому обращается за помощью к полиции. Однако всему миру и собственному народу становится ясно, что она опирается на аппарат террора, что еще больше усиливает недоверие к ней.

Полиция применяет крайние запретительные меры: 1. Опечатываются радиоприемники таким образом, чтобы невозможно было слушать другие радиостанции, кроме национальной, нарушители наказываются самым суровым образом. 2. Для большей безопасности вводится система постоянного глушения чужих радиостанций, которые транслируют специальные передачи на языке фашистского государства. 3. Жестко контролируются литература и газеты, ввозимые из-за рубежа, дабы что-то нежелательное не попало в руки читателей. 4. Сжигается или же арестовывается в специальных фондах литература, способная питать демократический или свободолюбивый образ мыслей. 5. Строго ограничивается выезд собственных граждан за рубеж. Привилегия ездить за границу распространяется только на доверенных лиц режима или на тех, кто отправляется по служебным делам. Во всех случаях разрешение на поездку дается по усмотрению полиции: она решает, может ли данное лицо выезжать за пределы страны или нет. Смысл этой превентивной меры в том, что любое достаточно длительное пребывание за границей является рискованным для верноподданнических настроений германцев, которые могли бы в принципе стать проводниками чуждой идеологии и культуры.

«Естественно, — пишет Курт Рис о Германии, — запретить выезды за пределы страны, находящейся в центре Европы, было невозможно, да это и не соответствовало германским планам на будущее, но ни одному из путешественников не удавалось избежать непрекращающегося наблюдения агентов гестапо. Гестапо разработало образец правил для всех, кто покидал пределы страны. Чтобы получить разрешение на поездку за границу, необходимо было сообщить, куда вы отправляетесь и зачем; к кому едете; есть ли у вас родственники за границей; каковы их политические убеждения и т.д.

Путешественникам давались инструкции, как себя вести. Им запрещалось носить ордена и форменную одежду. Сразу же по прибытии туда, куда они следовали, им необходимо было сообщить о себе в ближайшее германское консульство» (102—43).

Эти меры показывают: сама тоталитарная пропаганда опирается на аппарат террора, полицейское насилие. Ее монопольное положение в стране обеспечено ей именно аппаратом террора, который методично уничтожает любого, кто пытается распространить иную информацию.

Тесное сотрудничество пропаганды с аппаратом террора в борьбе с иностранной пропагандой более ясно и наглядно раскрывает эту связь. Монопольная пропаганда неизбежно перерастает в полицейщину и слежку настолько, что ее трудно от них отличить. «К физическому террору, который гитлеровцы обрушили на массы немецкого населения, добавился и террор идеологический. Фашисты уничтожили демократические права германского народа. Вся пропаганда, литература, искусство были унифицированы. На протяжении многих лет миллионы немцев находились под постоянным воздействием гитлеровской пропаганды. Они были лишены всех источников информации, которые могли бы раскрыть истину о гитлеровском режиме и его преступлениях» (75—20).

Реакционное и антигуманное по сути, фашистское государство ставит себя превыше всего, полностью уничтожая суверенитет отдельной личности, отнимая у нее право мыслить и действовать самостоятельно. Личность превращается в инструмент в руках государства. В таких условиях оказалось бы естественным, если бы личность предпочла, будь у нее выбор, либеральную демократию тоталитарному фашистскому государству. Поэтому-то тоталитарная идеология боится контакта, свободной конкуренции с идеологией буржуазной демократии. Она не выдерживает натиска, распадаясь при соприкосновении с ней, поэтому прибегает к изоляционизму с помощью полицейского аппарата.

Германский фашизм, так же как и итальянский, рекламировал свою идеологию как гораздо более революционную, прогрессивную и гуманную, чем «индивидуалистическая» и «эгоистическая» идеология традиционной либеральной демократии. Более того, Муссолини в своем «Учении о фашизме» многократно подчеркивал, что именно фашистская идеология адекватна духу XX века своей «коллективистской» идеологией, в то время как индивидуализм типичен для XIX века.

Реакционный характер тоталитарной идеологии раскрывается уже в самой боязни контактов с либеральной демократией, от воздействия которой она стремится изолировать массы.

4. Постоянная необходимость в надуманной внешней опасности

Подавление личности в тоталитарном государстве должно иметь какое-то постоянное и убедительное оправдание. Принесение интересов отдельного человека в жертву государству должно обосновываться внешне неоспоримыми аргументами.

Пока на начальном этапе своего существования тоталитарное государство борется с реальными врагами, нет необходимости выдумывать мнимые опасности. Оно постоянно обостряет фанатизм политического мышления, последовательно натравливая массы на тот или иной объект. В Германии сначала преследовали коммунистов, потом — социал-демократов и профсоюзных функционеров, а затем, когда все партии были ликвидированы и все демократические организации разрушены, главными врагами объявили евреев. Немцу всеми возможными средствами внушали, что существует заговор «домашнего» и международного еврейства против германского народа. Во всех общенациональных несчастьях, обрушившихся на германский народ, на каждого немца, обвинялись евреи. Была развернута мощная пропагандистская кампания, подогревалась антисемитская истерия толпы.

В этой ядовитой атмосфере мелкий бюргер, например бакалейщик, начинает видеть корень своих бед в конкуренции со стороны владельцев соседних еврейских магазинов; неудачник-интеллектуал объясняет провал в своей карьере происками коллеги-еврея, который обошел его, потому что превосходил интеллектом; врач рассчитывает на многократное увеличение своей клиентуры, если будут закрыты частные кабинеты врачей-евреев и т.п.

Что может быть лучше ликвидации всех еврейских конкурентов во имя такой «возвышенной» общественной цели, как сохранение расовой чистоты нации, во имя ее спасения от коварного врага! Но чтобы опасность эта была воспринята как реальная, необходимо включить толпу в антиеврейские кампании террора. Фанатизм общества не разжечь, раздувая некую абстрактную опасность, указанную пропагандой. Необходимо, чтобы сама толпа соприкоснулась с этой опасностью, и, кроме того, чтобы она всерьез боролась с нею. Не случайно нацисты все время медлили с окончательным решением еврейского вопроса, хотя они были готовы уничтожить или выселить евреев еще в 1935-1936 гг. Нацистскому тоталитарному государству нужна была какая-то опасность, заставляющая поддерживать страшное политическое напряжение диктатуры, опасность, для устранения которой можно было непрестанно требовать от народа новых жертв.

На примере тоталитарного государства Франко тоже можно проиллюстрировать этот принцип. Хотя прошедшие после гражданской войны три десятилетия изменили многое, власти продолжали до последнего момента искусственно делить население на победителей и побежденных, раздувая между ними взаимную ненависть. Это всегда производило сильное впечатление на тех, кто изучал фашистское государство. Эйбл Плэн пишет: «Ранам, нанесенным гражданской войной, не давали затянуться этим и бесчисленным количеством иных способов, ответственность за которые министр юстиции Аунос, бывший посол в Аргентине, столь же яростный сторонник Фаланги, сколь и американофоб, тайно приписывал военным. Они, со своей стороны, взваливали вину за это на боссов из Фаланги, которые, в свою очередь, заявляли, что беспомощны перед требованиями провинциальных фалангистов. Провинциальные же шефы, разумеется, ссылались на приказы из Мадрида.

Вопрос об ответственности за продолжающийся террор был в любом случае чисто академическим. Все группировки около Франко подливают масло в огонь злобы и преследований» (93—126).

Чтобы понять необходимость для тоталитарного государства постоянной опасности как предлога для поддержания напряженности, проанализируем пример Испании. Допустим, что пропаганда Франко не натравливала «победителей» на побежденных, не разжигала против них ненависть. Всего через десять лет после окончания гражданской войны, т.е. в 1949 г., примирение, и даже союз между победителями и побежденными были бы свершившимся фактом. Потому что, исключая фалангистскую верхушку и высокопоставленных чиновников государственной иерархии, основная масса «победителей» не получила ничего от своей победы. В конце концов они оказались в том же положении, что и их жертвы — побежденные. Но такой союз (или примирение) поставил бы под вопрос необходимость существования террора и диктатуры, подорвал бы тоталитарную систему генерала Франко.

Для любого демократического государства после тяжелой гражданской войны было бы естественным взять курс на постепенное сглаживание противоречий, на национальное примирение, так как перманентная гражданская война всегда будет угрожать ему уничтожением. В условиях тоталитарного государства, наоборот, дух гражданской войны необходим для его существования. Так как по самой своей структуре оно является террористическим и не может существовать без террора, то оно непременно должно найти для него объект (потому что бездействующий аппарат террора разлагается).

Если традиционная внутренняя опасность в качестве предлога морально ветшает, фашистское государство прибегает к пресловутой внешней опасности. Какая-нибудь соседняя страна или группа стран с иной идеологией, с которыми оно находится в состоянии вражды, объявляются представляющими реальную опасность. Чтобы противостоять этой «опасности», фашистское государство увеличивает свои вооружения и «закручивает гайки» в политической сфере. Нельзя рассматривать изолированно внутреннюю и внешнюю опасность. Обычно внешняя опасность предоставляет повод для того, чтобы нанести удар по определенным силам внутри страны. Их объявляют агентами страны или стран, в которых режим видит внешнюю опасность.

Гитлеровская Германия, например, долгое время объявляла внешней опасностью «большевизм» — он якобы угрожал обрушиться на Европу и поглотить Германию. После того, как это было провозглашено, легко было нанести удар по всем тем силам внутри страны, которые придерживались марксистской идеологии (по коммунистам и социал-демократам). Эти силы были объявлены «пятой колонной» большевизма в Германии. Таким образом нацизм оказывал сильное давление не только внутри страны, но и за рубежом: опасностью с Востока он шантажировал и западноевропейские государства.

Итальянский фашизм видел внешнюю опасность в «плутократическом» государственном строе Франции и Англии. Поэтому официальная критика была направлена против буржуазной демократии, а внутри страны велась жестокая борьба против поклонников «западной плутократии». В Италии в 1938 году велась идеологическая кампания против «чуждого влияния» и «буржуазных привычек». Один из самых активных приверженцев фашистского режима Де Стефани пишет: «Многое еще можно сделать в области нематериального импорта: образа мышления и жизни, экзотических привычек, которые мы усваиваем ... Фашистский режим должен контролировать не только импорт товаров, но и импорт идей и образа жизни» (44—112).

С помощью внешней опасности тоталитарное государство в некотором смысле «убивает одной пулей двух зайцев»: во-первых, внушает страх основной массе населения и принуждает его политически объединиться вокруг себя, во-вторых, создает атмосферу, благоприятную для уничтожения тех или иных своих противников. Единство народа в тоталитарном фашистском государстве основывается на страхе не только перед его аппаратом террора, но и перед теми преувеличенными внешними опасностями, в реальности которых оно через свою монопольную пропаганду сумело убедить народ.

В новелле «Как строилась Китайская стена» Ф. Кафка гениально предугадал эту черту будущего тоталитарного государства. Кажется почти невероятным, что еще до прихода фашизма к власти и его консолидации в государство писателю удалось так точно предсказать одну из основных черт режима — спекуляцию на внешней опасности. Строится Великая китайская стена, чтобы защитить страну от опасности, которая надвигается с Севера. Все говорят об опасности с Севера: старые и молодые, родители и дети, учителя и ученики, горожане и сельские жители, военные и штатские. Специалисты-историки пишут труды, в коих доказывается существование опасности с Севера. Весь народ живет с мыслью о «северной опасности». Но когда стена уже возведена, оказывается: такой опасности... не существует. «От кого должна была нас защищать Великая стена? От северных народов. Я родом из Юго-Восточного Китая. Никакой северный народ не может нам угрожать.

...Если дело обстоит так, то зачем мы покидаем родные места, мать и отца, рыдающую жену, детей которых необходимо воспитывать, и отправляемся учиться в далекий город, а мысли наши устремлены еще дальше — к стене на Севере? Зачем?» (48—544 и 545).

Дальше автор отвечает на этот вопрос: «И к этому северные народы, которые, по нашему мнению, виновны во всем, не причастны. Не причастен и достойный император, воображающий, что это он приказал построить стену» (48—545 и 546).

Причина постройки Китайской стены, так же как и мнимая опасность с Севера, которой мотивируется стройка, — выдуманный предлог для объединения народа. И это тот предлог, который сильнее всего воздействует на национальное сознание.

Конечно, по Кафке, эта идея пробивает себе дорогу неосознанно, независимо даже от самого императора, тогда как в тоталитарном государстве XX века она насаждается сверху сознательно и планомерно.

С Севера или с Юга, с Запада или с Востока — ему необходима какая-нибудь опасность.

5. Несовместимость фашизма и демократии

Фашизм пришел к власти, претендуя на создание более массовой и более реальной демократии, чем та, которую имеет «либеральное государство», — демократии, которая якобы «не вырождается в наихудшую плутократию». Газета «Берлинер тагеблатт» в номере от 7 июля 1933 года писала о национал-социализме: «Гитлеризм является самым демократическим движением в Германии за последние пятьдесят лет» (103—105).

Геббельс в речи, произнесенной 20 февраля 1937 года на массовом митинге в Кельне, объявил, что «в Германии подлинная демократия — уже реальная действительность, позволяющая всей нации свободно выражать свою волю...» (166—115 и 116).

Муссолини в «Учении о фашизме» тоже писал, что фашистское государство представляет собой «организованную, централизованную, властную демократию» (112—17).

Гитлер с особым остервенением обрушивался с критикой на западную демократию, которой, по его словам, пользуется только «тонкий слой капиталистов, в то время как нищета народных масс гораздо более явственна, чем где-либо в другом месте» (128—376). В своем выступлении перед рабочими оружейных заводов Берлина 10 декабря 1940 года он критикует либеральный Запад именно в этом смысле: «В англо-французском мире существует так называемая демократия. Другими словами, народ осуществляет власть, следовательно, должен иметь также и возможность выразить свои мысли и желания. Однако при более близком рассмотрении этой проблемы становится ясно: народ сам по себе не имеет никаких убеждений, они, разумеется, — как это происходит повсюду — создаются искусственно. И тогда решающее значение имеет, кто просвещает народ и кто его воспитывает?

В действительности в этих странах правит капитал, то есть группа в несколько сот человек, которые обладают несметными богатствами и, благодаря особенностям структуры их государственной жизни, более или менее независимы.

Они говорят: «У нас здесь свобода!» и под этим понимают прежде всего свободу хозяйствования, а под свободой хозяйствования понимают не только свободу приобретения капиталов, но и прежде всего свободу их использования.

Или: быть свободными от любого государственного, то есть народного, контроля, как при приобретении, так и при использовании капиталов. В этом заключается сущность их понимания свободы» (128—374).

Особой целью его критики в период войны становится Англия: «В этой стране классовые различия настолько велики, насколько это можно себе представить. Бедность, невообразимая бедность, с одной стороны, и неисчислимое богатство — с другой стороны. Там не решена ни одна из социальных проблем.

Рабочие этой страны, владеющей одной шестой частью земного шара и подземными сокровищами всего мира, живут скученно в убогих бараках, а широкие массы беднее всего одеты» (128—376).

Лицемерной демократии либерального Запада Гитлер противопоставляет «реальную», «настоящую» экономическую демократию национал-социалистской Германии, где ликвидирована безработица, а движение капиталов, т.е. их распределение и использование, происходит целиком под контролем нацистской партии. Так Германия из страны демократии для «тонкого слоя богачей» превратилась в страну демократии для «необъятных народных масс». Гитлер: «Самый важный экономический принцип в мире капиталистической демократии: народ предназначен для хозяйства, а хозяйство — для капиталов.

Мы перевернули этот принцип и сказали: капиталы предназначены для хозяйства, а хозяйство для народа! Как гласит наша максима: прежде всего — народ, все прочее — средства, ведущие к цели!» (128—373).

В этой речи, как и в других филиппиках в адрес либеральной демократии, Гитлер опускает самое существенное, а именно: во-первых, чьей же собственностью являются капиталы в национал-социалистской Германии? Во-вторых, что изменяет в отношениях собственности контроль со стороны нацистской партии? В-третьих, каким образом и за чей счет ликвидирована безработица в Германии? В-четвертых, имеют ли какую-нибудь возможность рабочие в национал-социалистской Германии сами контролировать движение капиталов, независимо от контроля нацистской партии и государства?

Но для нацистов сам факт ликвидации безработицы в Германии был бесспорным доказательством того, что там существует реальная демократия, в отличие от фальшивых демократий в либеральных государствах.

Наиболее яркое проявление своей массовой «демократии» фашизм видел в военных парадах, факельных шествиях по случаю партийных съездов в Нюрнберге, грандиозных юбилейных митингах, демонстрациях, гневных протестах но адресу врагов государства и т.п., в которых обычно принимало участие все население. Именно в этом д-р Геббельс узрел «новый стиль демократии», который национал-социализм привнес со своим приходом к власти, но который остается недоступным «западным демократиям». В речи, произнесенной 10 июня 1939 года, он заявил: «В Германии идет бурный творческий процесс в различных отраслях культуры. В этом году нас ожидает насыщенное событиями лето. В Вене заканчиваются театральные торжества. Идет усиленная подготовка к торжествам в Гейдельберге, к Неделе германского искусства в Мюнхене, к торжествам в Эрфурте и Зальцбурге. Все эти торжества являются единственными в своем роде в мире и, одновременно, показывают разнообразие германского искусства. Надо ли говорить о наших политических демонстрациях?! Например, церемонии в Нюрнберге в День партии представляют собой нечто новое и невиданное до сих пор. Каждая из четырех демонстраций в Нюрнберге отличается собственным стилем и формой. Они не выдуманы за зеленым столом и не навязаны искусственно, а созданы и привиты жизнью как выражение внутреннего чувства формы и образа. В целом партийные торжества в Нюрнберге представляют собой выражение нового политического стиля и являются одним из проявлений культуры нашего времени.

Демократические режимы (речь идет об Англии, Франции, США. — Ж. Ж.) не в состоянии понять это, а тем более пытаться подражать нам или выдумать нечто подобное. У них нет силы, чтобы организовать массы и подчинить их единой воле» (28—28).

Объективно фашизм помог существенно расширить и уточнить наши представления о демократии. Мы уже поняли, что выманивание в отдельных буржуазных странах толп на улицы для того, чтобы они демонстрировали или «протестовали», несли факелы или с энтузиазмом маршировали, не означает никакой демократии, а является скрытым принуждением, совершаемым посредством механизмов тоталитарной системы; мы знаем, что даже ликвидация безработицы и гарантия какого-то элементарного прожиточного минимума тоже не демократия, если они осуществляются с целью подготовки к агрессивной войне; что демократия означает такую структуру общества, при которой отдельной личности гарантированы основные гражданские и политические свободы и, следовательно, индивидуум воспринимается как более высокая политическая ценность, чем государство и его институты.

а) Личность принесена в жертву фашистскому сообществу

В фашистском государстве не может быть демократии, потому что демократия и тоталитаризм органически враждебны друг другу и несовместимы в принципе. Сама структура фашистского государства не оставляет места для демократии, поскольку абсолютно подчиняет себе отдельную человеческую личность и лишает ее всяческой возможности самозащиты.

Для фашизма высшими политическими ценностями являются фашистская партия и государство, а все остальное второстепенно и обязано служить им. Отдельно взятая индивидуальность, личность отдельного гражданина принесены в жертву «фашистскому сообществу» и пользуются своим правом на существование только до тех пор, пока они ему служат или, по меньшей мере, пока они ему подчиняются.

Принимается как данное, что фашистская партия и государство, как «сообщества», наиболее полно отражают общие интересы граждан, сливаясь с ними. Следовательно, партия и государство отождествляются с понятиями народ, нация, родина и т.п. Отсюда вытекает, что между государством и отдельным гражданином не может быть противоречий, а если, вопреки такой «логике», нечто подобное все-таки проявится, то виноваты будут граждане и им придется нести все издержки по урегулированию этого противоречия.

Вообще, принципом тоталитаризма является полное подчинение индвидуума, частного «сообществу»; безраздельное господство «сообщества» над частным.

Противоположный смысл имеет традиционная демократия, какой бы ограниченной она ни была, какой бы ни была ее классовая природа: она ставит ударение на отдельном, индивидуальном. Для нее политической ценностью является отдельная личность и все иные ценности более общего порядка, например, государство, политические партии, массовые организации призваны служить личности, помогать ее становлению и сохранению, и прежде всего сохранению гражданских и политических свобод.

Возводя отдельную гражданскую личность в ранг высшей политической ценности, демократический принцип исходит из того, что развитие и расцвет общества (но не государства) зависят от степени развития индивидуальности его граждан. Развитым, многообразным и богатым может быть только общество, состоящее из свободных и всесторонне развитых личностей.

В качестве иллюстрации противоположностей между тоталитарным и демократическим принципами в государственном строительстве можно привести пример древних Афин и Спарты. Хотя Спарта и не была тоталитарным государством в смысле, придаваемом этому понятию XX веком, ее основной принцип был, по сути, тоталитарным. При ее военизированном строе отдельная личность была целиком подчинена государству и основным предназначением граждан считалось служение государству, воспитание в себе качеств стойких и закаленных воинов. Вся духовная жизнь, все мышление индивидуума было подчинено этой цели.

На этой основе Спарта достигла больших успехов в военном деле и стала в ряд наиболее мощных в военном отношении греческих государств. И все. В области культуры она не создала ничего.

В противоположность ей Афинская республика, другое большое государство Древней Греции, где процветала рабовладельческая демократия, создала все условия для развития отдельной индивидуальности в среде свободных граждан. Там, по словам Гегеля, «...гений свободно мог воплощать свои концепции и этот принцип создал великие художественные произведения изобразительного искусства и бессмертные произведения поэзии и истории» (126—389).

Предоставляя полную свободу творцам, Афины, как магнит, притягивали духовные силы всего эллинского мира: Эсхила, Софокла, Аристофана, Фукидида, Диогена Аполлонийского, Пифагора, Анаксагора и других выходцев из Малой Азии. Таким образом Афины стали столицей, центром культуры всего эллинского мира.

И это естественно: демократия, широкие гражданские свободы, которые она предоставляла индивидууму — лучшая почва для расцвета отдельной личности, и, следовательно, для развития общества.

По той же причине ни одно фашистское государство в XX веке не создало почву для великих достижений литературы и искусства, культуры вообще. Лишь в военизированных сферах науки и техники фашистское государство может опередить другие страны, добиться значительных успехов, эксплуатируя одновременно талант тысяч ученых и миллионных масс. Гитлеровская Германия далеко продвинулась в производстве ракет ближнего и дальнего действия (Фау-1 и Фау-2), перед своим крахом она была на пороге создания атомной бомбы. Италия, несмотря на сравнительно ограниченные национальные возможности, тоже достигла некоторых успехов в области военной авиации. Но ни германский, ни итальянский, ни испанский фашизм не оставили ни одного крупного произведения искусства, не внесли вклад в общечеловеческое культурное наследие.

Бесплодие культурной политики фашизма объясняется не небрежением или незаинтересованностью государства, как иногда полагают. Напротив, причина в слишком пристальной «заботе» со стороны государства и фашистской партии. Политические вожди дошли до того, что предписывали художникам и литераторам, чем вдохновляться, что и как изображать, чтобы режим признал их произведения искусством. «Нападая» на немецких модернистов, среди прочего Гитлер произнес и одну верную фразу: «Гений не бессмыслен». Однако он не упомянул о другой особенности гения «им нельзя руководить». Потому что тот, кто имеет амбиции руководить им, должен быть еще гениальней. Гений не нуждается в наставниках.

б) Исполнительная власть — над законодательной

Политическая структура тоталитарного государства несовместима с демократией. Абсолютная централизация власти делает невозможным применение основного демократического принципа в государственном строительстве — разделения властей. Формально три вида власти (законодательная, судебная и исполнительная) сохраняются в той мере, в какой сохраняется парламент, правительство и суд как государственные органы. Но только формально. Срастаясь с государством, фашистская партия держит под полным контролем все три власти. На практике и парламент, и правительство, и суд состоят из членов фашистской партии, которых она контролирует организационно. Следовательно, все три власти становятся своего рода звеньями фашистской партии, подобно партийным органам. Поэтому партия и рассматривает их как органы, предназначенные для того, чтобы проводить ее политику в государстве и гражданском обществе.

Или, если мы попытаемся более целостно представить положение вещей, получается следующая картина: государство формально построено по образцу буржуазной республики, с соблюдением принципа разделения властей. По над всем государством с его тремя властями и их соответствующими органами стоит фашистская партия, возглавляемая несменяемым вождем. Она осуществляет неограниченный контроль над тремя властями, над всей государственной машиной. В то же время никто не может контролировать саму партию: ни государство, ни массовые организации, ни гражданское общество. Власть партии — от имени всего народа, как самовластие монарха — от Бога.

Получается некая тавтология власти. Правительство, парламент и суд выполняют директивы фашистской партии, т.е. проводя одну и ту же политику и одинаково безвластны по сравнению с партийным руководством, фашистское государство в реальной политической жизни избегает формализма, перемещая акцент в сторону исполнительной власти. Поскольку все решается не парламентом, правительством и судом, а руководством фашистской партии, роль трех государственных властей становится чисто исполнительной. Или, что то же самое, единственной реальной государственной властью является исполнительная власть.

Чтобы устранить эту аномалию, добиться большей оперативности в работе государственного аппарата, фашистская партия наделяет исполнительную власть законодательными функциями. Так, правительство получает право издавать законы, становясь и законодательной властью. А орган законодательной власти парламент — приобретает сугубо формальное значение и используется для пропаганды мнимой демократичности режима.

Получив 24 марта 1933 года из рейхстага Закон о чрезвычайных полномочиях, согласно которому «Имперские законы могут издаваться имперским правительством» (103—94), правительство Гитлера таким образом отстранило от дел сам рейхстаг — высший законодательный орган. Впоследствии все законы, имевшие судьбоносное значение для фашистской Германии, издавались Гитлером. Его правительство — классический пример того, как фашистское государство передает законодательную власть в руки исполнительной и этим полностью разрушает принцип разделения властей. После 24 марта 1933 года рейхстаг служил партийному вождю Адольфу Гитлеру трибуной, с которой он произносил свои пропагандистские речи перед иностранными дипломатами и журналистами.

За семь лет до этого то же самое произошло с правительством Муссолини. Протащив «чрезвычайные фашистские законы» в 1925-1926 гг., фашистская партия установила однопартийную систему и полностью завладела государственным аппаратом, режим дал решительное преимущество исполнительной власти перед законодательной, или точнее — предоставил законодательные функции исполнительной власти. Правительство смогло решать вопросы, входившие до того исключительно в компетенцию парламента. Свои первые «реформы» в этом направлении итальянский фашизм осуществил, издав два закона: а) Закон о правах и обязанностях главы правительства, первого государственного секретаря и б) Закон о праве исполнительной власти издавать правовые нормативные акты. Этим роль парламента как законодательного органа была сведена к нулю.

Эта особенность фашистского государства типична и для Испании. В законе об утверждении кортесов от 17 июля 1942 года Франко определил их роль следующим образом: «Основная задача кортесов заключается в подготовке и разработке законов без ущерба для полномочий главы государства по их утверждению» (20—284). 13 статья «предоставляет правительству право в случае войны или по соображениям срочности принять любой декрет или закон, о котором кортесам сообщается только после его издания» (20—285).

Разумеется, фашизм открыто не отрицает принцип разделения властей. Он его только «корректирует» и приспосабливает к потребностям своего государства. Один из теоретиков итальянского фашизма — Рокко так пишет об этом:

«Принцип разделения властей не является абсолютным, он не выше необходимости существования государства, и нельзя им ради этого принципа жертвовать. Этот принцип может и должен быть принят как основной в конституции государства, поскольку он поддерживает его существование и является источником порядка в государственной деятельности. Но, если государственная необходимость требует, чтобы функции, доверенные одной из специфических властей, в первую очередь — законодательной, исполнялись правительством, долг и ответственность которого обеспечивать повседневно и непрестанно существование государства, принцип разделения властей должен быть ограничен, это исключение допустимо. Все это означает, что разделение властей представляет собой нормальный принцип, который, однако, не является ни абсолютным, ни незыблемым» (112—45).

В примате исполнительной власти над законодательной фашизм видит свое большое преимущество перед традиционной либеральной демократией. Он считает, что таким образом достигает оперативности и деловитости, возможности немедленно решать наболевшие общественные проблемы без банальных и бесконечных споров в парламенте. Министр государственных финансов в кабинете Муссолини Де Стефани заявил по этому поводу: «Фашизм заменил споры делами» (112—112). Другой теоретик фашизма, развивая ту же самую мысль, писал: «Право исполнительной власти принимать декреты и законы дало фашизму возможность за короткое время разрешить недоступную для других администраций проблему судебной географии — где и каким судам находиться. Если раньше в парламенте вопрос об открытии или закрытии одного суда был историческим вопросом, растягивался на несколько заседаний палаты и, как правило, окончательно так и не решался, то теперь фашистская администрация одним лишь декретом закрыла кассационные суды и оставила только один, вместо существовавших пяти, на всю страну. Таким образом была ликвидирована вредная аномалия, от которой многие администрации ранее хотели избавиться» (112—95).

В речи, произнесенной 16 января 1937 года, Рудольф Гесс так же восхвалял конституционную реформу, «вносящую необходимые коррективы» в принцип разделения властей: «Национал-социализм позаботился о том, чтобы жизненные нужды нашего народа впредь больше не распылялись в рейхстаге и не являлись предметом торговли партии. Вы узнали, что в новом правительстве решения исторического масштаба выносятся фюрером и его кабинетом, такие решения, которым в других странах должны предшествовать в течение многих недель парламентские дебаты» (84—706).

Фашистское государство не только ставит исполнительную власть над законодательной и судебной, но и исключает возможность правительственных кризисов. Во время фашизма в Германии, Италии и Испании их не было ни одного. В 1965 году Франко сформировал свой двенадцатый правительственный кабинет. Он тщательно подбирал министров и заменял их по мере износа. Гитлер и Муссолини, хотя у них и не оказалось времени для формирования такого количества кабинетов, в общем действовали так же. Фашизм установил так называемое ротационное правительство, министры в нем сменялись, но кабинет, возглавляемый вождем, оставался прежним. В этом фашизм видел одно из своих больших преимуществ перед либеральной демократией, часто страдающей от продолжительных правительственных кризисов. Это мнимое преимущество порождено тем, что правительство всего лишь инструмент в руках фашистской партии, посредством которого она превращает свою политику в политику государственную. Поэтому постоянная фигура в кабинете — глава правительства — идентична руководителю партии.

в) Прокуратура в подчинении полиции

Эта ситуация — один из частных случаев нарушения принципа разделения властей. Но и она закономерно вытекает из структуры фашистского государства, или, точнее, из реального распределения власти при этом режиме. Фашистские партийные и государственные вожди управляют страной, опираясь, главным образом, на аппарат террора: гестапо, СС, СА в Германии; фашистскую милицию, вооруженную организацию «Молодые фашисты» и т.п. в Италии. Это их самая надежная политическая опора как в государстве, так и в самой фашистской партии.

Сам Гитлер не раз подчеркивал роль террора в своей системе управления. Беседуя с гаулейтерами на своей даче в Берхтесгартене, он заявлял: «...я посею террор, внезапно употребив все мои возможности для разрушения. Террор — самое мощное политическое оружие, и я не откажусь от него из-за того, что он раздражает некоторых глупых мещан. Успех зависит от грубого удара, который ужасает и деморализует... И если среди вас есть трусы, которых это раздражает, пусть они отправляются жить в монастыри к монахам. Для таких в моей партии места нет» (52—43).

Схема «вождь нации — фашистская партия — государство — гражданское общество» не является реальным маршрутом движения власти. Иллюзию, что фашистские вожаки управляют страной, опираясь непосредственно на фашистскую партию, формирует пропаганда. Она в своем стремлении создать видимость широкой социальной базы режима слишком выпячивает роль фашистской партии в управлении страной. По сути же, фашистские вожди управляют, опираясь главным образом на систему террора, т.е. на ту щедро оплаченную и вооруженную часть партии, которая материально заинтересована в укреплении власти. Фашистская верхушка не может опираться на фашистскую партию главным образом потому, что социальный состав у партии довольно пестрый, существенна разница в материальном положении ее членов, что неизбежно порождает различия в настроениях, чувствах, мыслях. Не может рабочий, состоящий в фашистской партии, думать так же, как представитель ее верхушки, получающий в сто раз большую зарплату и имеющий множество привилегий; не могут интеллигент и офицер, происходящие из старинных аристократических родов, иметь ту же психологию, что и партийный функционер-парвеню. Наконец, между отдельными представителями верхушки тоже существует соперничество (например, между Гитлером и Грегором Штрассером или Гитлером и Ремом). при определенных условиях оно может привести к заговорам, к смене руководства.

Вот почему верхушка не может опираться непосредственно на фашистскую партию, не может из-за ее многочисленности и социальной пестроты. Не нужно забывать, что так называемое «фашистское общество» является все-таки глубоко расслоенным классовым обществом. Эти особенности чреваты опасными неожиданностями — заговорами, внутрипартийной оппозицией и т.п.

Чтобы избежать их, верхушка опирается непосредственно на политическую (тайную) полицию и только через нее — на партию и государство. Если в партии, скажем, возникнет оппозиция, руководство не станет спорить с ней, не станет убеждать ее в своей правоте в ходе политической дискуссии, а немедленно раздавит ее с помощью аппарата насилия.

Полицейский аппарат становится самым доверенным органом фашистской верхушки, самой надежной ее политической опорой. За выполнение этой своей роли аппарат террора получает соответственно самую большую власть, широкие полномочия действовать от имени верхушки.

При этом суд и прокуратура, естественно, остаются несколько в стороне. Судопроизводство связано с некоторой публичностью, оно медлительно. А это иногда может оказаться фатальным. Фашистской диктатуре нужны прежде всего быстрота и не ведающая сомнений решительность.

По этой причине в фашистском государстве правосудие обыкновенно действует после полиции. Задним числом оно оправдывает и облекает в законообразную юридическую форму то, что совершено аппаратом террора. И поскольку правосудие подчинено полиции, оно оправдывает все ее действия. Если оно выступит против тех или иных действий аппарата террора, то нарушит реальное соотношение властей в фашистском государстве, что недопустимо. По той же самой причине любой попавший в руки полиции уже виновен. Его невиновность могла бы означать, что полиция совершает противозаконные или незаконные действия, что с точки зрения интересов фашистского режима тоже недопустимо.

История национал-социалистского государства и партии изобилует подобными примерами. Достаточно припомнить так называемый «путч Рема». Лишь за одну ночь 30 июня 1934 года были убиты несколько тысяч обер-фюреров СА. Они были заподозрены в подготовке заговора против руководства нацистской партии, хотя для подобного обвинения не было оснований. Операция была проведена одной из самых надежных политических опор нацистской верхушки — отрядами СС. Несколько месяцев спустя суд, на основании «доказательств», представленных СС, подтвердил: действительно готовился заговор, и подавить его необходимо было быстро и энергично. Была юридически оправдана резня, одна из самых отвратительных в истории Германии.

Можно напомнить и о терроре в первые месяцы власти нацистов. Десятки и сотни тысяч политических противников режима держали в помещениях школ и концентрационных лагерях без суда и приговора. Пресловутый «превентивный арест» производился по усмотрению фюреров штурмовых отрядов без какой-либо санкции суда. Лишь только после того, как арестованные были посажены в тюрьму, фашистская партия решила придать законный вид массовому террору. На местах создали судилища, которые должны были предъявить обвинения в государственной измене людям, уже много месяцев находившимся за решеткой.

Это — наглядная иллюстрация взаимоотношений между судом и аппаратом террора. Хотя и тот и другой — органы фашистской системы, она предпочитает использовать аппарат террора, потому что он эффективней и сокращает путь к цели, устраняя все формальности, связанные с правосудием.

Приведенные примеры свидетельствуют: у фашистской системы нет времени заниматься судопроизводством, она действует быстро, решительно и беспощадно, ее опорой является террор (физический, политический и идеологический). Если система допустит, чтобы хоть в одном из ее звеньев развился процесс «разложения», он может быстро распространиться и на другие звенья, привести к разрушению системы. Когда идет борьба, правосудие для нее — ненужная роскошь, которую она изредка позволяет себе с целью пропаганды, чтобы предстать перед миром в маске правового государства, позволяет, имея надежную страховку от неожиданностей. Только в этих случаях она организует «публичные» процессы, на которых присутствует отборная публика — члены и функционеры фашистской партии, чиновники из служб государственной безопасности. Информация, предоставляемая прессе, соответствующим образом обработана — у общественности должно складываться впечатление, что судебная процедура проходит при самом строгом соблюдении законности.

Иностранные корреспонденты, разумеется, на процесс не допускаются, они могут сделать нежелательные для режима выводы: партия не может позволить, чтобы кто-то кроме нее информировал мировую общественность о событиях в ее собственной стране. Лейпцигский процесс (1933-1934 гг.), куда иностранные корреспонденты имели свободный доступ, — исключение. Это еще был не типично фашистский суд, а старый Имперский суд, доставшийся в наследство нацизму, который решил его использовать для своих надобностей. Судьи еще не были членами фашистской партии, хотя и находились под полным ее контролем. Не случайно сразу же после процесса Имперский суд был расформирован, а вместо него была создана так называемая «Народная судебная Палата», которая состояла из двух судей и пяти функционеров фашистской партии. Типичный фашистский суд, во-первых, не допускает присутствия на процессе иностранных корреспондентов и, во-вторых, никогда не выносит оправдательных приговоров (потому что любой оправдательный приговор в условиях тоталитаризма имеет обратное действие, он подобен бумерангу). Общеизвестно, какой мощный моральный и политический удар был нанесен нацистскому режиму оправдательными приговорами, вынесенными Димитрову, Таневу и Попову. Коль скоро представители Коминтерна не были поджигателями, следовательно, ими были их противники — национал-социалисты!

Несмотря на многократные угрозы, нацисты так и не решились организовать второй Лейпцигский процесс над Э. Тельманом. Чтобы суд над вождем компартии в мире признали публичным процессом, он должен был быть хотя бы в той же степени открытым, как и процесс в Лейпциге. Но кто мог сомневаться в том, что Тельман будет держаться на суде так же твердо и наступательно, как и Димитров?! А раз так, были все основания полагать: процесс обернется против его организаторов. С другой стороны, нацисты не видели политического смысла в том, чтобы организовывать традиционный фашистский суд над Тельманом — мировая общественность заклеймила бы его как циничную политическую расправу. Процесс не сулил никакого выигрыша внутри страны, и без того Тельман был пленником нацистов. Следовательно, раз юридическим путем действовать было бессмысленно, были применены полицейские методы.

С точки зрения отдельной личности, в фашистском государстве подчиненное, по отношению к полиции, положение суда представляется в виде заколдованного круга, из которого нельзя вырваться. Полиция — тот институт, который в наибольшей степени попирает личные и политические свободы граждан. Чтобы обжаловать произвол полиции, например, гестапо, гражданское лицо должно обратиться в суд. Но так как судебные органы полностью зависимы от полицейского аппарата, гражданин вновь попадает под удар полиции. Или, другими словами, жалующийся, ищущий справедливости человек снова перед тем государственным институтом, на который он жалуется. Палач становится заодно и судьей. «Разные люди часто жалуются на мнимые эксцессы со стороны штурмовиков...— писала газета «Фолькишер беобахтер» 26 августа 1933 года. — В любом случае первая инстанция, куда им следует обращаться с подобными жалобами, — местный отряд штурмовиков». Штурмовики совершают преступления, штурмовики же и выступают поборниками справедливости по отношению к своим жертвам!

Этот заколдованный круг возникает из-за того, что и полиция, и суд являются органами фашистской партии и исполняют ее волю. Если руководство фашистской партии дает директиву полиции осуществлять массированный террор по отношению к потенциальным и активным противникам государства, нельзя ожидать, что суд выступит против этого террора. Как элемент фашистской структуры, он должен его оправдывать и давать юридические санкции на насилие, совершаемое полицией.

г) Марионеточный парламент

После того как законодательные функции перешли к исполнительной власти, а правительство получило чрезвычайные полномочия издавать законы и декреты, роль парламента превращается в чисто формальную. Его работа теряет смысл, а поскольку он продолжает существовать — ни одно из трех фашистских государств не уничтожило парламент — его назначение состоит в том, чтобы выполнять роль фасада, создавать иллюзию, что в соответствующем государстве нормально функционирует правовая система. Насколько это соответствует истине, можно понять из программного заявления правительства, сделанного рейхcканцлером Адольфом Гитлером в рейхстаге 23 марта 1933 года. В заявлении сказано: «Германское правительство действовало бы против духа народного возрождения, если бы позволило себе вести переговоры и просить разрешение у рейхстага по каждому отдельному случаю и на каждое отдельное мероприятие.

Действуя таким образом, правительство не имеет абсолютно никакого намерения ликвидировать рейхстаг и его функции; напротив, оно оставляет за собой право держать его время от времени в курсе мер, которые собирается предпринять, и, если сочтет это необходимым, просить одобрения у парламента» (128—188).

В том же заявлении Гитлер объяснял, почему национал-социализм не признает парламентскую систему: «Мы не признаем в парламентской системе никакого проявления воли народа, которая по логике может быть только волей к сохранению народа; мы видим в парламентской системе ошибочное, если не извращенное, представление этой воли. Воля народа к утверждению его существования наиболее ясно и полезно проявляется в его наиболее выдающихся личностях! Они составляют представительное руководство нации, и только они могут быть гордостью народа, но никогда не может быть ею та парламентская группа, место рождения которой избирательная урна и чьим отцом является анонимный избирательный бюллетень!» (128—202).

Текст программного заявления национал-социалистского правительства полностью соответствует тому, что Гитлер написал за много лет до этого в «Майн кампф»: «Цель нашего сегодняшнего парламентаризма не собрать собрание мудрецов, а сколотить большинство из духовно зависимых нулей, руководить которыми в определенном направлении будет тем проще, чем больше личная ограниченность отдельных депутатов. Только так можно проводить партийную политику в сегодняшнем плохом смысле этого слова» (128—35).

Формальный характер парламента в фашистском государстве определяется несколькими обстоятельствами: а) тем, что он «де-факто» подчинен правительству, вместо него располагающему реальной законодательной властью, издающему законы, которые незамедлительно вступают в силу, а задним числом вносятся в парламент для одобрения или сведения; б) даже если бы законодательная власть была в руках парламента и он стоял бы над правительством (как это и имеет место при строгом соблюдении принципа разделения властей), это не изменило бы марионеточного положения парламента. Потому что над ним, как и над судом и правительством, стоит «представительное ядро нации», именуемое фашистской партией. Все законы и декреты, прежде чем быть внесенными на одобрение в парламент, должны получить одобрение представительного ядра — фашистской партии. Без ее разрешения ни один закон не может быть внесен в парламент.

Достаточно вспомнить о правах, которые Гесс (как заместитель фюрера), а позднее Мартин Борман (как начальник партийной канцелярии) имели по отношению к законодательной деятельности рейха, или Верховный фашистский совет — по отношению к итальянскому парламенту. Таким образом, благодаря этой отлаженной системе, ликвидируется любая реальная политическая деятельность в парламенте, чье единодушие по всем вопросам — эхо партийных съездов, где все принимается под крики «Хайль Гитлер!» или «Франко! Фаланга!».

За всю историю фашизма не было случая, чтобы парламент не одобрил внесенный правительством на обсуждение закон, возразил правительству или подверг его критике. Это ярко раскрывает полностью формальный характер парламента как государственного органа и одновременно выявляет его истинную роль — роль трибуны, с которой вождь фашистской партии оповещает о своих решениях граждан и внешний мир.

Процедура выборов в парламент тоже весьма показательна. Кандидатов выдвигает сама фашистская партия или официальные массовые организации, находящиеся под ее контролем. Например, в Италии кандидатов представляли корпорации и составляющие их организации, причем список дополнялся Верховным фашистским советом, то есть высшим государственным и партийным органом итальянского фашизма. «Кандидатов выдвигают организованные производственные, хозяйственные и интеллектуальные группы — организации и органы корпоративного государства, а не партии. К этим кандидатам Верховный фашистский совет прибавляет наиболее ценных людей из всех областей общественной жизни, которых нация (читай: партия. Ж.Ж.) лишь выдвинула как своих вождей» (112—205).

Джоакино Вольне, говоря о задачах Верховного фашистского совета, так представляет его высший контроль над будущими «законодателями»: «Но другим правом и долгом было подбирать предложенных профессиональными организациями кандидатов, чтобы составить список, который нужно будет представить избирателям. Это значит, что выдвинутые корпорациями законодатели должны сперва пройти через фильтр совершенной политической и фашистской структуры — Верховного фашистского совета» (17—139).

В Германии и Испании процедура аналогична. Массовые организации выдвигают своих кандидатов, но поскольку во главе массовых организаций стоят члены фашистской партии, работающие по ее директивам, то кандидатов фактически выдвигает фашистская партия.

В кортесы при Франко, куда согласно закону выбирают 438 депутатов (прокурадоров), входят члены правительства, члены Национального совета Фаланги (100 человек), председатели разных государственных советов и «вертикальных профсоюзов» (не менее 100 человек), мэры столиц испанских провинций, ректоры университетов и лица, которые «за значительные заслуги перед родиной» назначаются главой государства. К прокурадорам прибавляются те депутаты, которые будут выбраны официальными профсоюзами («вертикальными синдикатами») путем всеобщих и равных выборов. Таким образом, возможность попасть в кортесы для тех, кто, с точки зрения Фаланги, нежелателен, исключается. Даже если это случайно и произойдет, депутата всегда можно отозвать через соответствующую организацию, которая его выбирала, потому что и она находится под контролем Фаланги.

При таком механизме выборов депутатов в фашистский парламент в его составе оказываются фактически руководящие функционеры фашистской партии представители исполнительной власти. В рейхстаге весь депутатский корпус носит партийную униформу национал-социалистов и в этом смысле ничем не отличается от партийных съездов в Нюрнберге, где можно увидеть то же самое зрелище. Дело, однако, не ограничивается одним внешним сходством. Потому что рейхстаг имеет тот же или почти тот же состав, что и партийные съезды, ведь и там, и там присутствуют: фюрер, партийные рейхслейтеры, гаулейтеры, часть крейслейтеров, ортсгруппенлейтеров и т.д.; руководители массовых организаций (Германского трудового фронта, Женского национал-социалистского союза, «Гитлерюгенда» и т.д.); рядовые национал-социалисты, которые ничего не понимают в политике, но своим присутствием должны подтвердить «демократическое» начало фашизма, или, по выражению итальянских фашистов, «интегральное представительство народа».

Ликвидация парламента как органа законодательной власти в государстве и как верховного государственного органа обыкновенно представляется теоретиками фашизма как большое реформаторство: парламент, дескать, освобожден от недугов, свойственных ему при буржуазной демократии. «Фашистское учение, — объясняет один из таких теоретиков, — не только не против парламента, но и создает вместо нынешнего парламентаризма новый, объявляя новые принципы, которые будут лежать в его основе».

«...Согласно своей теории о способе формирования воли нации, фашизм изначально отказал политическим партиям в праве выдвигать и выбирать членов парламента. По его представлениям, неистребимая групповщина политических партий мешает им выбирать в качестве депутатов самых достойных и самых деятельных с точки зрения интересов государства. Слабые и маленькие партии или не имеют таких людей, или же входят в коалиции, которые выдвигают в парламент случайных людей, не тех, кого желала бы вся нация. В сильных партиях, если их не возглавляют коррумпированные личности, существует тираническое внутреннее управление, которое раздает или продает депутатские места. В больших партиях управляющие структуры всегда имеют отдельные, командующие партией единицы, которые чаще всего заняли лидирующее положение не в силу их признанной деятельности на пользу государства» (112—203).

«Самостоятельно, без руководства государства, массы не только не могут высказываться по вопросам управления, но и, как правило, не желают этого делать. А когда они это все-таки делают, то исходят из такого количества различных причин и побуждений, что невозможно и представить, какое число голосов может набрать какая-нибудь национальная воля» (112—204).

Резюмируя свою критику многопартийного парламента, тот же автор подчеркивает два главных его недостатка:

1. В нем «народ участвует не сам, а через профессиональных политиков». Теперешний парламент составлен из профессиональных политиков, половина из которых оказалась там, чтобы получать себе на пропитание и возмещение за услуги, оказанные ими партии. Большинство из оставшейся половины уже слишком утомлено межпартийной борьбой, целиком поглощено ею, и у него осталось слишком мало энергии, чтобы плодотворно работать в парламенте» (71—205).

2. «Словопрения, межпартийная борьба ведутся почти исключительно с чисто партийными целями. Если убрать сказанное в парламенте не по предмету, поставленному на обсуждение, каждый парламент выполнил бы всю свою работу меньше чем за 3 месяца, а сейчас ему и года не хватает» (112—205).

Вот то «новое», что предлагает взамен фашизм:

«Этой критикой фашистское учение о государстве закладывает основы своего парламентаризма. Сохраняется внешняя форма парламента: он и в дальнейшем будет носителем законодательной власти (!!!) и его членов будут выбирать всеобщим голосованием.

Однако ликвидируется принцип партийности при выборах. Они состоят из трех моментов: выдвижение кандидатов в депутаты, их утверждение и заполнение избирательных списков, голосование. Первые два момента имеют более важное значение, чем само голосование. Поэтому и государство должно участвовать в этом процессе и иметь решающую роль в составлении избирательных списков. Оно не может не интересоваться, кто же будет защищать его интересы» (112—205).

д) Выборы, приобретающие характер фарса

Выборы в фашистском государстве лишь одна из многих политических комедий. Логично было бы, чтобы в государствах такого типа вообще обходились без выборов, потому что успех фашистской партии абсолютно гарантирован. Она не может проиграть выборы никогда. После того как она построила структуру тоталитарного режима, она всегда набирает если не все 100 процентов голосов, то цифру весьма к ним близкую. Так, при плебисците о судьбе Саарской области в 1935 году 90 процентов населения проголосовало за присоединение ее к Германии (71—194); результаты плебисцита по вопросу об аншлюссе Австрии по официальным данным: 99,75 процента ответили «да» в Австрии и 99,08 процента ответили «да» в остальной части Германии (148—176). Однако в сравнении с «успехами» нацистской партии на выборах при демократической системе Веймарской республики эти 99 процентов выглядят весьма подозрительными. Общеизвестен факт, что до прихода к власти нацисты никогда не набирали более 37,3 процента голосов.

В ходе референдума 19 августа 1934 года, когда нацисты поставили на «всенародное голосование» вопрос о совмещении должностей президента и канцлера, немецкий народ тоже «единодушно» и «с большим воодушевлением» предоставил обе власти в руки Гитлера. О том, чего стоят 99-процентные результаты голосования, мы узнаем, например, из высказывания районного партийного руководителя участка Берлин-Бранденбург: «Кто 19 августа не примет участия в голосовании, является дезертиром и не может больше быть подданным Германской империи» (103—109).

Референдум в июле 1947 года в Испании по вопросу о целесообразности провозглашения монархии представлял собой тот же спектакль. Правительство получило свыше 80 процентов голосов в пользу монархии, то есть тот ответ, который оно желало получить.

Политические выборы в тоталитарном государстве сугубо формальны, ибо организованы таким образом, что правящая верхушка просто выбирает сама себя.

Фальсификация волеизъявления избирателей — самое простое и самое обыкновенное дело во время выборов. При подмене избирательных бюллетеней иногда случаются курьезы, когда число проголосовавших «за» превышает общее количество избирателей.

«Дальнейшим шагом по укреплению политического контроля нацистских заговорщиков, — читаем в материалах Нюрнбергского процесса, — было сведение выборов к чистой формальности, лишенной какого либо элемента свободы выборов. Выборы, в собственном смысле этого слова, не могли проводиться при нацистской системе» (84—580).

Документы, сохранившиеся после капитуляции фашистской Германии, показывают, как проходили выборы, что в действительности скрывалось за полным единодушием избирателей, как действовали те тайные силы террора, которые обычно считаются органами охраны порядка и спокойствия, как официальные организации превращались в орудие государственной власти, принуждающее своих членов голосовать. «Мы располагаем полным досье из крейса Эрфурт (Тюрингия), содержащим материалы в связи с плебисцитом 1937 года, — заявил английский обвинитель Д. Максуэлл-Файф на процессе в Нюрнберге. — Штутцпунктлейтеры должны были заранее сообщать о всех тех лицах в своем районе, по поводу которых они с уверенностью могут предположить, что те будут голосовать против. СД издала приказы, адресованные штутцпунктлейтерам и всем руководителям отделений службы безопасности. Руководители отделений на местах обязывались в наибольшей степени содействовать штутцпунктлейтерам» (89—563).

А вот как на практике СД выполняла директиву по слежке за тем, принимают граждане участие в голосовании или нет. Установить это было довольно просто. (89—563). Из документа видно, что жену некоего Билшовского привели голосовать, чтобы к урнам пришли все избиратели и режим мог бы получить полную поддержку германского народа. Другой документ свидетельствует: «Рабочему Отто Виганду пришлось четырежды напоминать, что он должен проголосовать в день выборов, и в конце концов он проголосовал только в результате нажима» (89—563). Этот рабочий знал, что за полицейским натиском местных партийных функционеров для него кроется реальная опасность очутиться в концентрационном лагере или, по меньшей мере, быть арестованным.

Еще один документ раскрывает мотивы, вынуждающие подчиняться давлению и голосовать: «Муж... проголосовал. Несомненно он сделал это, боясь нового ареста» (89—563).

В гау Кобленц — та же история. «Там, где было дано указание о специальном наблюдении и контроле, — докладывает крейсгешафтсфюрер СД, — в некоторых ортсгруппах голосовали «против» и подали недействительные бюллетени главным образом женщины» (89—564).

А «... в Бремене крейслейгеры, ортсгруппенлейтеры и штутцпунктлейгеры должны были письменно сообщать о гражданских служащих, которые не принимали участия в голосовании во время выборов 29 марта 1936 г.» (89—564).

Интересно также и то, что «в Тюрингии именно блоклейтеры и целенлейтеры (т.е. — партийные руководители. — Ж. Ж.) должны были представлять доклады о том, как население отреагировало на результаты плебисцита 1938 года, «особенно в маленьких городах и селах» (89—565).

«В Роттенбурге партия организовала демонстрацию против епископа, который отказался голосовать...» (89—564). Это характерный прием фашистского государства, когда необходимо оказать давление на гражданское общество. Режим не действует грубо и в лоб, используя полицейский аппарат, а подключает вроде бы негосударственные массовые организации, которые «спонтанно» реагируют в защиту государства. Фашистская власть применяет полицейские санкции в сочетании со «спонтанной» народной поддержкой. В таком стиле она проводит всю подготовку к выборам: за явку каждого к избирательной урне отвечают несколько представителей различных местных массовых организаций. Цель — заставить проголосовать всех избирателей, внесенных в списки. Хосе Гарсиа, описывая подготовку референдума в июле 1947 года, отмечает: «Столь широкое участие масс в референдуме было обусловлено его тщательной подготовкой. Каждый избиратель вносился в заранее составленный список. За каждый голос в избирательном списке отвечали десятки и даже сотни устроителей референдума. Неучастие в голосовании расценивалось властями как бойкот или враждебное отношение к режиму. Страх перед репрессиями побуждал многих участвовать в нелепой «консультации с народом» (20—324).

е) Упразднение гражданских и политических свобод

С установлением фашистской системы прежде всего упраздняются гражданские и политические свободы личности. После того, как вся власть и все права переходят к государству, отдельная личность становится абсолютно бесправной. Она получает от государства лишь тот минимум прав и свобод, который необходим для еще более преданного служения режиму.

Фашистское государство исходит из той концепции, что оно — наивысшая политическая реальность, и все, что претендует на реальное существование, может почерпнуть эту реальность в нем. Итальянские фашисты формулировали этот принцип так: «Все для государства. ничего вне и против государства».

Примененный на практике к тогдашней итальянской действительности, он и дал ту корпоративную систему, которая охватила все и всяческие организации, все и всяческие виды деятельности, словом — все гражданское общество во всех его проявлениях. Отдельная человеческая личность может проявляться только в государстве и через государство. «Фашистское государство, — пишет Муссолини в своем «Учении о фашизме», — это самое высокое и мощное проявление личности... Оно представляет все формы нравственной и интеллектуальной жизни человека» (80—8).

«Для фашизма государство — абсолют, перед которым индивидуум и группы — относительны. Индивидуум и группы «мыслимы» лишь поскольку существуют внутри государства... Государство — это не только настоящее, но также и прошлое, и, прежде всего, будущее. Более длительное, чем жизнь индивидуума, государство воплощает в себе присущее нации сознание. Формы, в которых воплощаются государства, изменяются, но необходимость в них остается.

...Фашизм рассматривает государство не как ночного сторожа, — продолжает Муссолини, — который должен заботиться только о личной безопасности граждан; не как организацию с чисто практическими целями, например, обеспечение мирного сосуществования, поскольку для осуществления такой цели было бы достаточно создать совет управляющих; и не как творение чистой политики, не имеющей связи с материальной и сложной действительностью жизни отдельных людей и народов. Государство, как его понимает и осуществляет фашизм, — это духовный и нравственный факт, потому что конкретизирует политическую, юридическую, экономическую организацию нации...

Государство воспитывает в гражданах гражданские добродетели, дает им осознание их предназначения, ведет их к единству; согласует их интересы по справедливости; реализует достижения мысли в науке, искусствах, праве, человеческом сообществе...» (80—21).

Одним словом, фашистское государство настолько всеохватывающе, что поглощает целиком всю деятельность и все проявление индивидуума, включая и самого индивидуума. Индивидуум принадлежит государству и, следовательно, не имеет права хотеть от него освободиться. Государство, которое в представлении фашизма совпадает с понятиями «народ», «нация», «родина», заботится об индивидууме, как родная мать. И тот не имеет права хотеть освободиться от него, как сын не может быть свободен от своей матери.

«Государство, опирающееся на миллионы индивидуумов, — пишет Муссолини, — которые его признают и готовы ему служить, не является тираническим государством средневекового правителя.

...Индивидуум в фашистском государстве не уничтожен, а скорее умножен, так же как в полку солдат не уменьшен, а умножен на число своих товарищей. Фашистское государство организует нацию, но после этого оставляет индивидуумам достаточно простора; оно ограничило бесполезные и вредные свободы (!!!), но зато сохранило существенные. Не индивидуум, а только государство может быть тем, чье мнение должно быть решающим в данной области» (80—23).

«В нашем государстве индивидуум не ощущает нехватки свободы. У него ее больше, чем у человека, живущего одиноко: государство его оберегает, он его часть. А человек, живущий одиноко, остается беззащитным» (80—35). По этой причине фашистское правительство без колебаний осуждало отдельных авторов по идеологическим соображениям. Отсюда и ненависть к либеральной демократии, которая поставила индивидуума выше государства. «Либерализм грабил государство в интересах отдельной личности; фашизм вновь утверждает государство как подлинную действительность индивидуума. И если свобода должна быть принадлежностью человека, а не той абстрактной куклы, о которой думал индивидуалистический либерализм, то фашизм — за свободу. За единственную свободу, могущую быть чем-то серьезным, свободу государства и личности в государстве (13). Поскольку для фашиста все содержится в понятии государства, ничего человеческого или духовного не существует; и тем более не имеет какой-либо ценности вне государства. В этом смысле фашизм является обобщающим, фашистское государство — синтез и единство всех ценностей — объясняет, развивает и дает силу всей жизни народа (14)» (80—20).

Однако, если индивидуум не согласен с политикой государства, с его идеологией и моралью; если он отвергает его заботы и защиту и намерен его критиковать, бороться против него, фашистское государство действительно показывает свой демократический «характер». Оно пускает в ход все средства принуждения — от давления массовых организаций до концентрационного лагеря, — чтобы сломать индивидуума и вывести его на путь «истинный».

Сравнение, проводимое Муссолини между индивидуумами в государстве и солдатами в полку, имеет более глубокий смысл. Оно не только показывает полное сходство между фашистским государством и казармой, но раскрывает и «свободу» индивидуумов в нем. Как в казарме, согласно воинским уставам, солдат имеет только свободу думать, как лучше выполнить приказ начальника (без права колебаться, выполнять его или нет), так и индивидуум в тоталитарном государстве имеет свободу думать, как лучше служить государству, «творить» для государства.

«В служении, — гласит одна из десяти заповедей германских студентов — членов национал-социалистской партии, — содержится больше свободы, чем в собственном приказе» (36—68).

Короче: все, что приносит пользу фашистской партии и государству, утверждает их цели и задачи, является творческой свободой и, наоборот, все то, что по отношению к ним настроено критически, определяется как разрушительная, анархичная свобода или произвол, который государство терпеть не может.

Глава третья

ИНТЕГРАЛЬНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ТОТАЛИТАРНОГО ГОСУДАРСТВА

1. Можно ли свергнуть тоталитарное государство «снизу»?

По своей структуре тоталитарное государство является самой завершенной системой подавления отдельной человеческой личности и народа в целом. Оно не только подавляет, терроризирует, но и перетягивает на свою сторону большую часть народных масс, точнее, — вовлекает народ в свои преступления, совершаемые против того же самого народа. Оно не только действует от имени народа — так поступает любое государство, — но и посредством народа, который становится орудием в борьбе государства с ним самим, с его лучшими представителями — защитниками демократии, гражданских и политических свобод.

Охватив массовыми официальными организациями все население, государство без особых усилий направляет его на уничтожение тех представителей народа, кто выступает против диктатуры. О каком более «глубоком» единстве государства и народа может идти речь, если народ сам защищает государство, сам уничтожает его врагов?!

Власть не ограничивается только физическим террором (пытки в подземельях гестапо, принудительный труд в концентрационных лагерях), но применяет систематически идеологический террор, осуществляемый с помощью радио, печати, кино, массовых организаций и собраний.

СС и гестапо уничтожают носителей демократической политической мысли, унаследованной от времен Веймарской республики, пресса и пропаганда вырывают с корнем ростки всякого свободомыслия, насаждают догмы официальной государственной идеологии. Террористический аппарат тоталитарного государства, применяя давление, шпионаж, шантаж, используя концентрационные лагеря и тюрьмы, ликвидирует остатки самостоятельного политического мышления, уничтожает своих политических противников, а с помощью пропаганды предотвращает появление каких бы то ни было идей или политического мышления, противоречащих официальным догмам или не согласующихся с ними.

В таких условиях невозможно вести организованную борьбу против фашистской диктатуры. Создание массовой организации, способной путем вооруженного восстания свергнуть фашистское государство, невозможно: тотальная слежка быстро раскрывает конспиративную сеть, а террористический аппарат уничтожает ее. Поэтому в гитлеровской Германии до последнего момента не было создано единой нелегальной организации, способной поднять восстание.

Максимум чего добиваются в такой обстановке немецкие антифашисты (коммунисты и социал-демократы) — создание отдельных, как правило, изолированных конспиративных групп. При этом они возникают в кризисном для германского фашизма периоде, когда война неумолимо ведет Германию к пропасти.

Группа Сефков—Якоб—Бестляйн создана в 1942—1943 гг., когда положение Германии в войне было уже критическим. Раскрыта группа 4 июля 1944 г., а 18 сентября 1944 г. смертный приговор ее 400 членам приведен в исполнение.

В обвинительном заключении гестапо говорится: «В 1943 году Сефков и Якоб пришли к заключению, что Германия после сталинградского провала не сможет выиграть войну...

С целью содействовать поражению третьего рейха и заключению мира, они наметили следующие мероприятия: создание своих ячеек на берлинских предприятиях, прежде всего на военных; вербовка партийных работников, которые смогли бы руководить группами на предприятиях; объединение солдат в тылу и на фронте в группы сопротивления; распространение пропагандистских материалов...» (75—52).

В то же время возникают еще две большие антифашистские группы в Тюрингии и Саксонии, возглавляемые коммунистами Тео Нойбауэром и Георгом Шуманом. Они также раскрыты и уничтожены гестапо в конце 1944 г.

До 1939 года режим Гитлера настолько стабилен, что коммунисты и социал-демократы, уцелевшие после первых воли террора (1933-1934 гг.) освобождены из концлагерей. Фашистское правительство считает, что они абсолютно безвредны, ибо не могут найти поддержки и сочувствия у немецкого народа. Организаторами конспиративных групп и стали выпущенные из концлагерей деятели коммунистической и социал-демократической партий. Руководители берлинской группы Сефков, Якоб и Бестляйн освобождены из тюрьмы в 1939 году (75—46). Магнус Позер, руководитель организации в Иене, выпущен из концлагеря в 1936 году, Тео Нойбауэр, руководитель организации в Готе, — в 1939 году (75—53), Роберт Уриг, организатор групп на нескольких берлинских предприятиях, — в 1936 году.

Судя по всему, число участников в группах сопротивления не превышает нескольких тысяч человек, что для такой страны, как Германия, весьма скромно. Разумеется, это нисколько не умаляет престиж ГКП, не обесценивает героизм этих фантастически смелых людей, которые ведут борьбу в девятом круге ада. Но это показывает, что организовать массовую вооруженную борьбу против тоталитарного режима, борьбу, угрожающую самому его существованию, невозможно. Достаточно напомнить, что ГКП, эта, без сомнения, исключительно революционная партия, которая до 1933 года вела за собой внушительную массу рабочих (если судить по выборам времен Веймарской республики), не смогла восстановить свою организационную сеть в масштабах всей страны и вынуждена была ограничиться отдельными конспиративными группами.

Думать, что в гитлеровской Германии не было значительного числа людей, настроенных враждебно по отношению к режиму и готовых бороться за его свержение, по меньшей мере наивно. Они, однако, не приступали к практическим действиям, ибо понимали, что такая борьба обречена на провал. В условиях полного отсутствия гласности даже героизм теряет смысл, так как не может стать достоянием общественности, примером для подражания и средством пропаганды определенных антигосударственных идей.

Попавшие в лапы гестапо уже никогда не могут из них вырваться. О них нигде не сообщается, никто о них ничего не знает. Они медленно угасают за толстыми стенами подземелий. Ялмар Шахт, один из создателей фашистской Германии, который в последние годы ее существовали и сам попал в концлагерь, говорит в своих показаниях на Нюрнбергском процессе: «Какая польза от мук, переносимых в борьбе против террора, если нет возможности обнародовать их, и таким образом служить примером для других» (84—590).

Это и есть, по всей вероятности, основная психологическая причина отсутствия массовой борьбы против нацистского государства. Этим объясняется и странное на первый взгляд положение: с одной стороны, множество недовольных, оппозиционно настроенных людей, высказывающих свое недовольство режимом во время его разложения только в кругу своих близких, а с другой, — отсутствие реального сопротивления, реальной борьбы.

Итак, фашистское государство нелегко свергнуть снизу, путем вооруженного антифашистского восстания, организованного и руководимого левыми силами. Прежде всего такое восстание вряд ли удастся хорошо организовать и вооружить. С помощью гигантского террористического аппарата, тотальной слежки, тотальной идеологической пропаганды и тотального охвата населения официальными массовыми организациями государство уничтожает любые формы сопротивления еще в зародыше, еще до того, как они успели приобрести массовый характер и стать реальной угрозой для него. Если в каком-нибудь фашистском государстве окажется возможным организовать массовое вооруженное сопротивление, нечто вроде партизанского движения, это может лишь означать, что данное государство перестало быть тоталитарным, что оно деградировало до уровня обыкновенной военной диктатуры или же никогда не было тоталитарным, а только заимствовало некоторые элементы из арсенала фашистской системы.

При фашистской диктатуре конспирация выражает непреодолимое противоречие: чем она глубже, тем меньше шансов раскрыть ее. Но таким образом она отдаляется от своей реальной цели — завоевание масс, с помощью которых должен быть свергнут режим. С другой стороны, чем шире масштабы массовой конспиративной работы, тем ближе цели, но тем больше и риска, что участники ее будут раскрыты и ликвидированы террористическим аппаратом фашистского государства.

2. Три вооруженные силы фашистского государства

Фактически в фашистском государстве есть три вооруженные и организованные силы, которые при определенных условиях могли бы столкнуться или действовать самостоятельно: фашистская партия, полиция и армия. В нормальных условиях они находятся в отношениях соподчинения: полиция (официальная и тайная) и армия подчиняются фашистской партии. С другой стороны, полиция и армия — две главные опоры партии в фашистском государстве. Полиция вербует политически преданных и связанных с режимом людей. В известном смысле она — вооруженный отряд фашистской партии. Поэтому полиция — самая надежная ее политическая опора.

Армия не столь надежна, так как в силу всеобщей воинской обязанности в нее вступают все достигшие определенного возраста граждане мужского пола, независимо от их политических взглядов. Более того, она становится опасной как потенциальная оппозиция в тяжелых для государства условиях (война, внутренние кризисы и т.д.). Угроза предопределяется тем, что армия более многочисленна, чем полиция, а как ударная сила несравненно мощнее ее. Армия располагает современным оружием — танками, бронированными машинами, самолетами. Во время военного переворота полиция не может ей противостоять.

Именно это заставляет фашистскую партию держать армию под строжайшим контролем. Он осуществляется посредством ряда мер: систематической обработки рядового состава в духе партийной идеологии фашизма, воспитания офицерских кадров, преданных фашистской партии, назначения на пост военного министра человека безликого и безусловно покорного партийному руководству. Хорошо организованная слежка в офицерской среде завершает систему контроля над армией.

Эпизод с «путчем Рема» — подходящая иллюстрация. Политические руководители нацистской партии — Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Гесс и другие, испугались мощи военных руководителей (Рема, Хейнеса, Карла Эрнста, Хайзе, Ширетти, Гайдебрюка), которые в 1934 году имели в своем распоряжении 4-5 миллионов штурмовиков. Поэтому политическая верхушка не согласилась, чтобы СА превратились в рядовую армию, а их командующий состав — в генералитет. Руководители и рядовые СА были преданны больше своему организатору Рему, чем Гитлеру. И если СА превратились бы в регулярную армию, а Рем — в ее главнокомандующего, нацистская партия приобрела бы в лице СА силу, постоянно удерживающую ее в положении «шах», а в критическую минуту способную даже поставить ей «мат». Это обстоятельство предрешило события 30 июня 1934 года (так называемая «ночь длинных ножей»). СА должны были быть уничтожены как организованная сила, способная действовать независимо от партии. А этого можно было добиться только физически уничтожив командный состав и расформировав те соединения СА, которые проявили себя в той или иной степени оппозиционно по отношению к политическим руководителям НСДАП. Последних напугало прежде всего требование массы штурмовиков провести второй этап «национал-социалистской революции» — национализацию крупной капиталистической промышленности, согласно пункту 13 программы НСДАП.

В дальнейшем СА были поставлены под неусыпный и всеохватывающий контроль нацистской партии, штурмовикам же «разъяснили», что второго этапа «революции» не будет. Очень характерно в этом отношении заявление начальника штаба СА Лютце перед дипломатическим корпусом и представителями иностранной прессы, сделанное в 1936 году: «Когда я заявляю с самого начала, что обязанности, взятые на себя СА, такие же, как и обязанности партии, и наоборот, я имею в виду лишь то, что СА считает программу партии своей собственной программой. СА не может быть независимой от национал-социалистского движения, может существовать лишь как его составная часть. В структуре партии СА представляет собой отряд ее защитников, ее боевую ударную группу, к которой, выражаясь языком политики, принадлежат наиболее активные члены движения. Задачи СА являются задачами партии и наоборот» (89—591).

То, что в фашистской системе армия — поистине самая опасная для партии организованная вооруженная сила, которая в определенный момент может свергнуть ее власть, подтверждает попытка переворота 20 июля 1944 года. Переворот не увенчался успехом только из-за ограниченного политического мышления немецких генералов: некоторые из них не решились нарушить присягу верности фюреру, другие оставались во власти идеологических принципов, насаждаемых во всем народе и превратившихся уже в предрассудки.

Так или иначе, историческим фактом остается то, что лишь армия смогла заявить о себе как о силе, способной противостоять нацистской партии, свергнуть ее власть. В этом смысле показателен план переворота, согласно которому следовало арестовать: а) партийный аппарат и б) ту часть политической полиции, на которую непосредственно опирается партия, — гестапо и СС.

Падение Муссолини в июле 1943 года еще убедительнее иллюстрирует эту закономерность. Фактически дуче был свергнут собственными генералами, представляющими самую мощную силу — армию. «Верховный фашистский совет, который не собирался с 7 декабря 1939 года, был созван 24 июля 1943 года и после 10-часового непрерывного заседания постановил (19 голосами против 7) «предложить Муссолини просить короля, чтобы тот взял на себя вместе с действительным военным командованием (не с командованием Муссолини) принятие верховных решений, предоставляемых ему нашими институтами» (45—736).

Двумя днями позже, 26 июля 1943 года, брошенный всеми ближайшими сотрудниками и своим зятем графом Чиано, Муссолини подает в отставку. Впрочем, еще 25 июля он арестован. А это означает, что совершен переворот. Новое военное правительство во главе с маршалом Бадольо держит арест дуче в строжайшем секрете и отправляет его на остров Понца. Оно не распустило фашистскую партию и милицию, как следовало ожидать, из-за особого положения в стране, где с лета 1943 года находились семь немецких дивизий (113—195), которые легко могли бы сбросить новое правительство и вернуть Муссолини, дабы сохранить Италию в числе своих союзников. С другой стороны, наличие немецких войск в стране могло подтолкнуть к фашистскому восстанию, ибо государственный и партийный аппарат оставались преданными Муссолини.

Вообще в условиях тоталитарного государства военный переворот — это, в сущности, переход от фашистской к военной диктатуре, которая характеризуется меньшей политической стабильностью и меньшими масштабами (но не жестокостью!) террора. Военный переворот никогда не приведет к непосредственному переходу от фашизма к традиционной либеральной демократии: исключительно велико политическое напряжение, которое высвобождается в результате этого переворота. Подобный эксперимент может закончиться и фашистским, и антифашистским восстанием, и даже гражданской войной — все зависит от соотношения сил. Однако в любом случае военные, совершившие переворот, потеряют контроль над ходом политических событий и сами станут жертвой высвобожденных ими сил.

Таким образом, антифашистский военный переворот по необходимости должен перерасти и обычно перерастает в военную диктатуру, которая вынуждена защищать новую власть как от давления слева, так и справа: антифашистское восстание демократических сил могло бы смести ее с лица земли, а фашистское восстание — восстановить прежний режим.

Поэтому маршал Бадольо объявил сразу после переворота чрезвычайное положение, запретил политические партии и массовые антифашистские демонстрации, провел мобилизацию железнодорожных и промышленных рабочих.

При наличии в стране немецких дивизий правительство Бадольо не могло распустить фашистскую партию и милицию. Но оно попыталось поставить их под свой контроль, включив милицию в армию и назначив на офицерские должности руководителей фашистской партии.

За 45 дней своего правления — с 29 июля по 5 августа 1943 года — Бадольо принял ряд мер по разрушению структуры фашистского режима: декреты о роспуске фашистской партии, Верховного фашистского совета, о ликвидации особого трибунала, Палаты фашизма, корпораций. Института фашистской культуры. Кроме того, правительство изменило названия Министерства корпораций и Министерства народной культуры, заменило ликторские пучки на военной форме звездочками, отменило фашистское приветствие и т.д. (118—327).

Насколько реальна угроза фашистского восстания во время военного переворота в тоталитарном государстве можно судить по некоторым документам от 20 июля 1944 года в Германии. Люди, подготовившие переворот, не хотели брать на себя ответственность за убийство Гитлера, боясь вызвать к себе ненависть народа. Они собирались представить убийство Гитлера делом партийной верхушки, преступным актом «бессовестной клики тыловых партийных руководителей». В проекте приказа Витцлебена, который после переворота должен был занять пост главнокомандующего вооруженными силами, говорится: «Фюрер Адольф Гитлер мертв. Бессовестная клика тыловых партийных руководителей, пользуясь создавшимся положением, предприняла попытку нанести удар в спину тяжело борющегося фронта и узурпировать власть в своих политических интересах. В этот час величайшей опасности имперское правительство объявило чрезвычайное положение в стране, чтобы поддержать порядок и право, и возложило на меня исполнительную власть... Представители исполнительной власти отвечают за порядок и общественную безопасность. Любое сопротивление военной исполнительной власти должно быть безжалостно раздавлено. В этот час величайшей опасности единство вооруженных сил и поддержание порядка являются высшим законом» (75—206).

Трюк, с помощью которого заговорщики хотят представить убийство фюрера делом «бессовестной клики тыловых партийных руководителей», не противоречит политической программе переворота: а) арест партийного аппарата и роспуск нацистской партии; б) арест отрядов СС и гестапо. Цель — сразу же внести деморализацию и растерянность в фашистскую систему, направить ненависть фашизированных масс на партийное руководство, чтобы заговорщики таким образом могли явиться в роли спасителей.

Стратегическая цель — сломать хребет тоталитарной системы, т.е. разрушить единство фашистской партии и государства, последовательными мерами изолировать партию от государства и лишить ее средств принуждения — армии, полиции, гестапо и т.д., чтобы сделать возможной ее полную ликвидацию.

3. Различие между фашистским государством и военной диктатурой

Чтобы полнее показать природу фашизма как тоталитарной системы, необходимо привести сравнение с военной диктатурой.

Пропаганда, руководствуясь частными и ограниченными политическими задачами, порой ставит знак равенства между фашизмом и военной диктатурой. Уже стало традицией отождествлять военную диктатуру с фашистской диктатурой и даже с фашистской системой. Без возражений принимается, что основная отличительная черта фашизма — это репрессии, открытый политический террор, запрет на митинги и собрания, уничтожение гражданских свобод личности.

Иногда фашистский характер государства определяют лишь как следствие его антикоммунистического курса.

Во имя строгой научной истины «пропагандистский стиль» должен быть отброшен в сторону при выяснении различий между фашистской и военной диктатурами. Здесь нужен полный и объективный научный анализ.

Различие между этими двумя диктатурами сводится к следующему:

1. Фашизм устанавливает однопартийную систему, обеспечивая полную политическую монополию своей партии, тогда как военная диктатура выступает за беспартийную систему, за роспуск всех и всяких политических партий без исключения: единственная «партия», на которую опирается военная диктатура, это армия.

2. Фашизм рассчитывает не только на неприкрытый физический террор, но и на поддержку широких масс народа (особенно мелкой буржуазии), охваченных всевозможными государственными массовыми организациями. Военная диктатура опирается исключительно на тотальный террор, не будучи в состоянии создать собственную социальную и политическую базу.

3. Фашизм создает свои массовые организации, которыми охватывает все население. Это профессиональные, женские, молодежные, спортивные, детские организации. Военная диктатура запрещает и преследует любые организации и союзы; с точки зрения генеральского мышления, армия — единственная организация, которая оправдывает свое существование.

4. Фашизму удается унифицировать духовную жизнь общества, подчиняя ее своей идеологии, тогда как военная диктатура только терроризирует жизнь общества; в этой области фашизм пытается, кроме разрушительной, вести и позитивную деятельность, военная же диктатура ограничивается только негативными действиями.

5. И, наконец, фашизм создает тоталитарное государство, с помощью которого эффективно контролирует все гражданское общество, а военная диктатура не всегда может построить даже авторитарное государство, о котором обычно мечтают генералы.

Все это делает военную диктатуру очень нестабильной. Опираясь на один лишь террор, она может рухнуть, как только эта опора морально износится. Фашизм же способен маневрировать, опираясь в зависимости от ситуации то на террор, то на идеологические или пропагандистские средства.

Вот почему перед военной диктатурой встает альтернатива: вернуться к принципам традиционной буржуазной демократии или перерасти в фашистскую диктатуру с соответствующей тоталитарной системой. Военная диктатура, пытающаяся существовать дольше, чем это позволяет ее политическая природа, чаще всего оказывается свергнутой новым военным переворотом.

Поскольку военная диктатура опирается только или прежде всего на армию, она не может предотвратить новый военный переворот.

Несравнимо большая стабильность фашистской диктатуры объясняется тем, что, создавая для себя широкую социальную опору в гражданском обществе, она исключает возможность военного переворота в нормальных условиях. Только в случае глубокого политического кризиса, наступившего в результате поражения в войне, армия может свергнуть фашистскую партию с помощью переворота. Разве можно представить себе военный переворот в Германии в 1937 или 1938 году? Само население встало бы на защиту Гитлера и нацистского режима.

4. Различие между фашистским и авторитарным государствами

В литературе понятия «авторитарное государство» и «фашистское государство» очень часто смешивают или подменяют одно другим как абсолютно идентичные. Это особенно характерно для литературы 30-х и 40-х годов. В исследованиях итальянского фашизма даже у одного и того же автора часто первое понятие чередуется со вторым.

Однако такое употребление этих понятий неоправданно. Оно говорит о поверхностном анализе, при котором явление принимается за сущность, а сама сущность остается нераскрытой. С другой стороны, такая ошибка не случайна, она объективно порождена реальным родством между тоталитарным и авторитарным государствами.

Любое фашистское государство авторитарно, но не каждое авторитарное государство — тоталитарно. Авторитарный принцип является фундаментальным в любой бюрократической иерархии. В этом смысле любое бюрократическое государство в большей или меньшей степени авторитарно. Монархия, а также военная диктатура типичные авторитарные, но не тоталитарные государства.

Разница между фашистским и авторитарным государствами в том, что фашистское реализует авторитарный принцип во всех областях общественной жизни: не только в государственном аппарате, но и в партии, в массовых организациях, в литературе, искусстве, науке и т.д. В таком государстве нет автономно существующего гражданского общества. Все граждане — солдаты государства, они обязаны подчиняться и соблюдать его принципы, выполнять его приказы. Каждый, кто уклоняется от этого, автоматически объявляется предателем, изменником, и фашистское государство выкидывает его из общества или просто ликвидирует.

В этом смысле фашистское государство — казарма, в которой нет гражданских лиц, нет частных интересов, не зависящих от государства. Гражданское общество — это продолжение государства, его формальная часть, полностью подчиненная и обезличенная диктатурой.

Отсюда и стремление фашистского государства отождествлять себя с народом (не просто с «народными интересами», о чем заявляет всякое государство, а с народом), с обществом, родиной, нацией и т.д. Отсюда и практика от имени народа и во имя народа, родины, общества уничтожать любое антигосударственное проявление, объявляя его «антинародным», антиобщественным, антипатриотическим, антинациональным и т.д.

Отсюда и хорошо известное демагогическое стремление наклеивать этикетку «народный» почти на все иерархические институты. В Германии, например, гражданское ополчение для внутренней обороны страны называлось «Народным ополчением» («Фольксштурм»), Верховный имперский суд — «Народным судом» («Фольксгерихт»), детская официальная организация «Молодым народом» («Юнгфольк»), автомобиль массового производства, обещанный Геббельсом поданным третьего рейха, «Народным автомобилем» («Фольксваген») и пр.

Так что фашистское государство можно рассматривать как высшую форму авторитарного государство, т.е. как законченное авторитарное государство, которое проводит свой принцип тотально — во всех сферах общественной и частной жизни. В отличие от него обычное авторитарное государство распространяет свой основной принцип только на сферу государственного аппарата (чиновники, армия, полиция). Вне этой сферы принцип теряет свой смысл. Поэтому авторитарное государство имеет в качестве реальной или потенциальной своей противоположности гражданское общество как нечто, отличающееся от него. Это не означает, что авторитарное государство не желает контролировать гражданское общество и распространять свои принципы и на него. Нет, оно также стремится ко всеохватной диктатуре, но в силу объективных обстоятельств не может этого добиться. Оно не располагает системой массовых организаций, как фашистское государство, которое с их помощью держит в своих руках все гражданское общество и каждую отдельную личность.

Типичным примером авторитарного государства является прусская монархия первой половины XIX века. Она контролирует гражданское общество, его идеи, претендуя в то же время на роль носителя и выразителя его идеологии — христианства. Но у монархии нет массовых организаций, чтобы осуществлять на практике этот контроль, она рассчитывает единственно на полицию как орган насилия. Именно из-за невозможности тотального контроля даже в таком авторитарном государстве, как Пруссия, происходит множество непредвиденных и противоречащих интересам властей событий.

В авторитарной Пруссии Давид Штраус издает книгу «Жизнь Иисуса», развенчивающую миф о Христе. Она вызывает бурю негодования как среди священнослужителей внутри страны, так и за границей, в «образованном мире». И все же с автором еретической книги ничего не случается. Сама же книга выходит в свет и полностью распродается.

В 1841 году Л. Фейербах издает еще более еретическую книгу — «Сущность христианства». Она бьет не только по христианству, но и по всем другим религиям, доказывая на основе огромного исторического материала, что боги не что иное, как фантастическое отражение человеческой сущности или проекция человеческой сущности на небеса. Книга, о которой справедливо говорят, что она совершила переворот в мышлении молодого поколения Германии, стала причиной того, что Фейербах не получил кафедру философии в Берлинском университете и должен был, по словам Энгельса, плесневеть в глухой провинции. Более серьезное наказание государство применить к нему не могло. Труд Фейербаха распространился и разнес славу своего автора по всей Германии и по всему миру.

В ту эпоху было множество других проявлений свободомыслия и еретизма в области философии, литературы, публицистики Германии, и прусская монархия была вынуждена, хотя и неохотно, их терпеть. Будучи государством авторитарным, она не была в состоянии эффективно бороться с ними, тем более не могла их предотвратить, так как не располагала необходимыми для этого средствами.

Было ли возможно подобное в Германии веком позже, когда она стала тоталитарным фашистским государством? Можно ли было издавать толстые труды, направленные против официальной государственной идеологии, да еще чтобы при этом авторы оставались на свободе, а их слава борцов за свободу разносилась по стране и по всему свету? Возможно ли было существование антигосударственного по своему характеру философско-литературного общества, которое, подобно «Молодой Германии», объединяло бы в своих рядах все самое прогрессивное и демократическое?

Ответ на все эти вопросы категоричен и безусловно отрицателен. В гитлеровской Германии никто из интеллектуалов не решился бы написать, тем более издать, что-либо подобное. Каждому было ясно, что за такую дерзость пришлось бы заплатить ценой свободы или жизни, и это парализовывало или делало бессмысленной всякую готовность к самопожертвованию.

Но даже если бы и выискался такой смельчак, он не нашел бы издателя, готового рисковать жизнью ради его книги. Куда более вероятно, что издатель, будучи членом официального издательского союза, поспешил бы с доносом в гестапо, дабы спасти собственную шкуру, а не взялся за издание книги, которая привела бы его прямо к виселице или в концентрационный лагерь.

5. Фашистское государство толкает мир к тоталитаризму

По сравнению с буржуазной демократией тоталитарное государство имеет ряд военных преимуществ. Оно агрессивно по самой своей природе и являет собой постоянную угрозу для соседей.

Оно способно за считанные часы перевести все в государстве на военные рельсы и совершить нападение. С однопартийной системой, тотальной организованностью гражданского общества и монолитной идеологической пропагандой оно представляет собой военное или полувоенное государство, готовое к войне в любой момент.

Оно в состоянии использовать слабые стороны буржуазной демократии, которая, в свою очередь, не может ответить ничем.

1. Либеральная демократия разрешает существование всех и всяких политических партий, включая и фашистскую, которая является принципиальным противником однопартийной системы. Но фашистская партия соседнего с фашистским либерально-демократического государства — это агентура фашистского государства, его «пятая колонна». Эта партия — своеобразное продолжение в либерально-демократической стране правящей фашистской партии тоталитарного государства. Для фашистской Германии такой «пятой колонной» в Австрии были австрийские национал-социалисты, в Чехословакии — партия судетских немцев Хейнляйна, в Бельгии — бельгийские национал-социалисты, во Франции — кагуляры, которые требовали установления авторитарного государства во главе с Петеном, в Англии — фашистская партия Мосли. Сегодня хорошо известно, какую роль играли фашистские партии в канун второй мировой войны и во время нее. Они расчищали путь немецким войскам, сотрудничали с оккупационными властями и т.п.

Классический образец — норвежская фашистская партия «Нашёнал сомпинг», которая не только содействовала вторжению немецких войск в Норвегию в апреле 1940 года, но и составила коллаборационистское правительство, совершившее вместе с оккупантами тяжкие преступления против норвежского народа. Имя ее фюрера Видкуна Квислинга, возглавившего коллаборационистское правительство, стало нарицательным, символом национального предательства.

Каждая из стран, ставших жертвами агрессии, была предана изнутри местными фашистскими партиями, существование которых было возможно в силу многопартийного характера буржуазной демократии.

2. Наличие гражданских и политических свобод в буржуазно-демократическом государстве — свободы слова, печати, союзов и т.д., какими бы они ни были формальными, открывает для другого, фашистского, государства возможности вести широкую пропаганду в свою пользу: через существующую в буржуазно-демократическом государстве фашистскую партию, подкупая часть прессы этой страны, экспортируя большое количество литературы, заполняя эфир специальными передачами и т.п. По свидетельству Курта Риса, до 1937 года Геббельс контролировал около 330 газет, выходящих за границей на немецком языке, не считая большого числа швейцарских, эльзасских и чехословацких газет (102—161).

Либеральная демократия, напротив, не обладает никакими возможностями пропаганды в фашистском государстве и не может влиять на его политику. Тотальная фашистская цензура не разрешает импортирование чуждой в идейном отношении литературы. Запрещено существование демократических партий и свободный контакт с иностранными гражданами. Радиопередачи из демократических стран глушатся, а во время войны радиоприемники опечатываются.

3. В экономической области фашистское государство располагает неограниченными средствами. Оно может практически бесконечно снижать уровень жизни, увеличивая старые или вводя новые налоги, повышая цены на товары широкого потребления, уменьшая этим реальную стоимость заработной платы. Иными словами, оно спокойно вершит то, о чем ни одно либерально-демократическое государство не может и мечтать.

Фашистское государство бросает колоссальные средства на вооружение, на строительство крупных сооружений (военных заводов, автомагистралей, укреплений и т.п.), на расширение пропаганды и шпионажа.

Когда правительство в многопартийном государстве повышает цены на товары первой необходимости, оно может ожидать потрясений, которые заставят его уйти в отставку. В фашистском государстве это исключено: правительство может всячески посягать на жизненный уровень народа и не бояться, что это приведет к нежелательным для него последствиям. Народ «одобряет» все, ибо у него нет возможности выразить неодобрение.

4. И наконец, с чисто военной точки зрения фашистское государство имеет ряд опасных преимуществ. Оно способно сохранять в полном секрете свои военные подготовительные мероприятия. Этому способствует отсутствие антиправительственной печати и вообще свободы слова.

Перечисленные «преимущества» фашистского государства делают сам факт его существования угрозой для соседей — угрозой, которая всегда может перерасти в агрессию. Это тем более опасно для демократических стран в периоды внутренних кризисов и беспорядков, которые фашизм не только использует, но часто и сам провоцирует. Здесь можно вспомнить слова «исповеди» Гитлера перед Раушнингом: «Тем же, чем в то время (в 1914 году. — Ж.Ж.) была артиллерийская подготовка к атаке пехоты в условиях окопной войны, в будущем станет психологический раскол противника с помощью революционной пропаганды, до того как войска вступят в сражение. Абсолютно необходимо, чтобы народ противника потерял веру в себя, чтобы он был готов сдаться, был морально подготовлен к пассивности еще до того, как приступит к военным акциям.

Сумеем ли мы нанести моральное поражение неприятелю до того, как начнем воевать? Вот вопрос, который интересует меня.

...Когда противник деморализован изнутри, когда он на пороге революции, когда вот-вот вспыхнут социальные волнения, — тогда-то и наступает подходящий момент: террористические акты, саботаж, покушения внутри страны, убийство руководителей, сокрушительные атаки по всем слабым местам обороны неприятеля, которые, как удары молотами, должны наноситься одновременно, невзирая на жертвы, — вот какой будет следующая война.

...Вторгаясь в страну со всем своим оружием, мы деморализуем противника методом войны нервов. Мы вызовем революцию во Франции. В этом я уверен так же, как и в том, что она не вспыхнет на этот раз в Германии. Можете верить мне. Я войду во Францию как освободитель. Мы предстанем перед мелким французским буржуа как рыцари справедливого общественного порядка и вечного мира» (99—12 и 13).

Поэтому, чтобы обезопасить себя от постоянной угрозы тоталитарного фашистского агрессора, демократические соседи вынуждены сами тоталитаризироваться, урезая те или иные гражданские и политические свободы, ограничивая демократию. Наличие тоталитарного соседа превращает преимущества буржуазной демократии в минусы, которые могут погубить ее. Так фашистское государство толкает соседние страны к тоталитаризму и отказу от демократии.

Канун второй мировой войны весьма поучителен в этом отношении. Англия, классический представитель буржуазной демократии и родина парламента, была вынуждена вразрез с традициями многопартийной системы наложить ограничения на фашистскую партию Мосли, когда та предприняла попытки реорганизоваться по образу и подобию нацистской партии во главе с фюрером, обзавестись партийной формой и вооруженными отрядами. Правительство не допустило этой реорганизации. Воодушевляемая примером фашистской Германии, партия Мосли все больше превращалась в «пятую колонну» в своей стране. Тоталитарный сосед (Германия) вынудил английское правительство сделать антидемократический шаг, по существу шаг к тоталитаризму. Разумеется, в Германии тогда было пролито немало слез по попранной либеральной демократии, пропаганда «разоблачала» ее фальшь и т.п. Аналогичная история имела место и в США — типичном представителе буржуазной демократии того времени. Германский фашизм воспользовался своими «преимуществами» и организовал массовый шпионаж в этой стране, используя туризм, клубы друзей гитлеровского движения, стажировку инженеров на военных и химических предприятиях, гастроли различных ансамблей, съемки кинокартин и пр. Буржуазно-демократический режим предоставлял отличные возможности для такой «работы». Курт Рис пишет, что в те годы Америка была «раем для шпионов», США не имели даже необходимой юридической базы для борьбы с тотальным шпионажем, они были беззащитны перед ним.

«1939 год, когда зародился тотальный шпионаж, застал США неподготовленными. Это сильное государство, в сущности, не имело ни разведки, ни контрразведки, ни даже настоящих законов против шпионажа» (102—72).

«Положение осложнялось тем обстоятельством, что законы по отношению к шпионажу были абсолютно недейственными. Так, если объект шпионажа не установлен, никто не может быть обвинен и осужден за шпионаж. Даже если у арестованного найден секретный документ, который мог быть получен только нелегальным путем, — это не считается достаточным доказательством шпионской деятельности. В этом случае разрешается судить данное лицо только за кражу» (102—73).

Разумеется, в последующие годы США создали контрразведку, расширили сферу деятельности разведки, издали законы о привлечении к ответственности за шпионаж любого рода. Но это произошло опять-таки в ущерб буржуазной демократии, ибо с увеличением террористического аппарата государства уменьшается безопасность отдельного гражданина. В том, что дела развивались именно таким образом, большая «заслуга» фашистской Германии, тотального шпионажа, организованного ею.

6. Экономические основы фашистского государства

Наивно было бы думать, что абсолютная концентрация власти в руках фашистского государства не связана с экономикой. Полностью централизованная надстройка не смогла бы удержаться на децентрализованном базисе; тоталитарная фашистская надстройка предполагает и тоталитарную, полностью контролируемую государством экономику.

Не отменяя формально частную собственность на средства производства, фашистское государство фактически становится собственником национальной экономики. Именно оно определяет: а) ориентацию экономики — организовать промышленность с учетом будущей войны или расширять выпуск товаров широкого потребления; будет ли национальная экономика связана с другими странами или будет строиться на принципе автаркии; б) структуру производства — что производить и в каких количествах. Производитель полностью подчиняется нуждам государства.

Приведем в пример сельскохозяйственные законы в национал-социалистской Германии. Каждый крестьянин получает в зависимости от размеров своего хозяйства план от государства, определяющий: сколько произвести картофеля, зерновых, молока, яиц, мяса, а также и цены, по которым он продаст их государству. Он не может продать эту продукцию другому покупателю. Государство диктует, что произвести, за сколько продать и кому. Так оно становится фактическим собственником его хозяйства, а крестьянин — только формальным собственником;

в) вмешательство государства в имущественные отношения. Закон о «наследственных дворах» от 29 сентября 1933 года объявляет неделимыми приблизительно 5 с половиной миллионов сельских хозяйств, имеющих площадь минимум 10 гектаров. Такое хозяйство может перейти по наследству не только старшему сыну, но и тому, кого фашистская власть сочтет самым достойным (естественно, подход у нее единственный политический). «Если нет наследника, достойного быть сельским хозяином (т.е. если этот наследник неблагонадежен с точки зрения нацистской партии), — пишет Вальтер Даре, — по предложению имперского сельского руководителя у этого крестьянина может быть отнято право собственности на наследственный двор и передано предложенному им лицу. Это суровое распоряжение действует воспитательно на сельское сословие и оправдывает цель — сохранение сельской чести» (13—233).

Нацистское государство поставило национальную промышленность под свой полный контроль. Оно фактически огосударствило руководство и управление промышленностью. Это выражается не только в создании советов правления, работающих под руководством испытанных нацистов, но и в отчислении огромной части прибыли в пользу государства — на вооружение и другие цели.

Приблизительное представление о том, как обстояли дела, может дать сопоставление дивидендов, полученных от военной промышленности в Англии и Германии. Эти цифры приведены в речи Гитлера 10 декабря 1940 года, с которой он выступил перед рабочими оружейных заводов в Берлине: «В качестве примера укажу на то, что английские капиталисты имеют возможность извлекать из своей индустрии вооружений 76, 80, 95, 140 и даже 160 процентов дивидендов.

...Я считаю, что шести процентов достаточно, даже из этих шести мы берем половину, а на вторую половину нам должны быть предоставлены доказательства, что она использована в интересах народной общности. Это означает, что отдельная личность не имеет права распоряжаться тем, что должно быть предоставлено народной общности. Если она распоряжается разумно этой частью — хорошо, если нет,— тогда вмешивается национал-социалистское государство» (128—379).

Важным экономическим рычагом контроля сельского хозяйства становится земледельческая кооперация. Первые такие кооперативы начинают создаваться еще в 1933 году. В 1939 году их уже 45 545. Кооперативы перерабатывают 73 процента всего молока, 61 процент всего производства яиц в Германии тоже обеспечивается кооперативами. Большая часть сельскохозяйственной продукции продается через них, таким образом они содействуют государственному контролю над рынком.

Особая форма вмешательства государства в отношения собственности — Закон об обязательной конфискации имущества граждан, эмигрировавших за границу и объявивших себя противниками режима. Такой закон существует во всех фашистских государствах. Например, летняя вилла Эйнштейна в Капуте вместе с участком земли, принадлежащим ученому, изъяты в пользу прусского государства согласно нацистскому Закону о конфискации собственности коммунистов и врагов государства, принятому еще в 1933 году;

г) монопольное владение национальной рабочей силой. Эта политика идеально реализуется корпоративной системой итальянского фашизма, позже она перенесена в Испанию («вертикальные профсоюзы»). Эту роль в Германии играет Германский трудовой фронт. С помощью корпоративной системы государство осуществляет полный контроль над рабочими, запрещая всякие забастовки. Охватывая тотально всех трудящихся, оно полностью подчиняет их своим интересам. Государство не только запрещает им бастовать, но заставляет их работать на себя, на осуществление своих целей. Очень важно хорошо это понять. Здесь речь не о простом подавлении сопротивления рабочих, выражающегося в забастовках, — к этому прибегает и обычная военная диктатура, а об охвате всех рабочих государственными экономическими организациями, с помощью которых государство «привлекает» их на свою сторону и контролирует. Иными словами, не выражая на самом деле интересы рабочих, оно представляет их, выступая при этом монопольным собственником рабочей силы.

Короче, в экономической области фашистское государство создает систему, во многом близкую к феодализму. Ее характеризуют: а) фактическое присвоение государством национальных средств производства и рабочей силы и б) ликвидация свободы труда и замена ее внеэкономическим принуждением. От чисто экономического принуждения при либеральном буржуазном обществе фашизм возвращается к феодальной системе.

Фашистское государство заставляет трудящихся работать в любых условиях, независимо от их собственных интересов. Они превращаются в своего рода трудовую армию государства. Любое неподчинение подвергается строжайшему наказанию, рассматривается как саботаж или предательство. Известен случай с Людвигом Эйхнером, приговоренным к смерти в сентябре 1939 года за то, что, работая на фабрике по производству запалов для гранат, он отказался трудиться с энтузиазмом, а во время перерывов не занимался регулировкой машин.

В условиях традиционной либеральной демократии Эйхнера в худшем случае могли бы выгнать с работы за недобросовестность. На этом инцидент был бы исчерпан. Однако в фашистском государстве, где любое стремление к независимости рассматривается как предательство, поступок Эйхнера приобретает совсем другой смысл: «Враждебное отношение к народу и государству, выраженное в его показаниях, усугубляется его отношением к производству запалов для гранат и к работающим на фабрике женщинам. Эйхнер потерял всякое право называться немцем — говорится в рапорте начальника полиции безопасности.

...Докладывая об этом рейхсфюреру СС и начальнику немецкой полиции «предлагаю приговорить Эйхнера к смертной казни» (111—90).

Случай с Эйхнером особенно показателен, так как относится к довоенному периоду, когда ритм событий еще не заставляет применять драконовские меры в массовых масштабах.

Из монополии государства на рабочую силу вытекает и другое следствие: никто не имеет права претендовать на работу сообразно своей квалификации, если это невыгодно государству. Следует делать только то, что нужно и полезно государству. Германский фашизм, например, дисквалифицировал всех художников-модернистов, чье искусство рассматривалось как враждебное официальным художественным вкусам. Он вручил им трудовые билеты, послал их работать простыми землекопами, продавая в то же время их полотна за рубежом.

С ликвидацией свободы труда, с введением внеэкономического принуждения фашистское государство ликвидировало и безработицу — ведь нет безработицы при феодализме, нет ее и в концентрационном лагере.

Экономическое «чудо» обычно пытаются объяснить бешеными темпами военной промышленности при нацизме. Фактически это верно, но не объясняет подлинную причину явления. Ибо здесь возникает вопрос: как фашизму удается бросать такие огромные средства на вооружение? Почему это не может позволить себе обычная буржуазная демократия? Ответ неизбежно приведет нас к общим экономическим принципам фашистского государства, главный из которых — возвращение общества к внеэкономическому принуждению: государство обязывает человека работать под страхом суда; оно определяет продолжительность рабочего дня; устанавливает размер заработной платы; запрещает по своему желанию увольняться с предприятия; запрещает бастовать, обязывает работать в несколько смен, запрещает покидать страну и искать работу за ее пределами и т.д. Короче, государство односторонне диктует все трудовые условия и этим ставит человека в положение заключенного.

Чтобы понять механизм ликвидации безработицы (в Германии в 1933 году было 5,5 миллионов безработных!), мы должны иметь в виду, что фашистское государство может постоянно поддерживать низкий уровень жизни при непрерывно увеличивающемся производстве. С помощью террористического аппарата и системы официальных массовых организаций оно душит всякое сопротивление в зародыше, а с помощью монолитной и тотальной пропаганды «убеждает» народ в правоте своей экономической политики.

Сделав труд принудительным, фашистское государство снимает с повестки дня вопрос о стоимости рабочей силы. Теперь оно располагает неограниченным количеством дешевой рабочей силы. Вот почему в отличие от либеральной буржуазной системы, оно может позволить себе роскошь бросать огромные трудовые ресурсы на мероприятия, не дающие хозяйственного эффекта, но исключительно важные в военном отношении: строительство автобанов, пограничных укреплений, мостов и т.д.; фашистское государство может создать автаркичную экономику, хотя ему обошлась бы дешевле работа на импортном сырье. И наконец, оно способно развивать быстрыми темпами самую современную военную экономику, о какой традиционное буржуазное государство не может и мечтать.

Очень интересные в этом отношении мысли высказал Рапард в 1938 году на конгрессе франкоговорящих экономистов: «Если считать, что критерием успеха является получение минимального дохода при максимальном труде, то германский опыт — триумф, но, если мы считаем, что ценность экономической системы измеряется максимальным доходом достигнутым минимальным трудом, этот опыт — полный провал... Говорят, что автаркичная германская экономика уничтожила безработицу: тут удивляться нечему, в тюрьмах безработных нет» (155—57).

7. Фашистское государство — детище индустриального общества

Тотальный охват всего общества и подчинение его государству, что является сущностью фашизма, были невозможны до XX века. Исторически фашистское государство не могло появиться пока наша эпоха не создала необходимые технические предпосылки. Речь идет прежде всего о современных средствах связи и пропаганды — радио, кино, телефоне.

«Диктатура Гитлера, — заявляет Альберт Шпеер в своих показаниях на Нюрнбергском процессе, — отличалась в одном принципиальном положении от всех исторических предшественников. Это была первая диктатура индустриального государства в эпоху современной техники, она целиком и полностью господствовала над своим собственным народом и техникой... С помощью таких технических средств, как радио и громкоговорители, было отнято самостоятельное мышление у 80 миллионов, они были подчинены воле одного человека. Телеграф, телефон и радио давали, например, возможность высшим инстанциям передавать свои приказы непосредственно низшим организациям, где они, ввиду их высокого авторитета, беспрекословно выполнялись. Это приводило к тому, что многочисленные инстанции и штабы были соединены непосредственно с верховным руководством, от которого они получали ужасные приказы; следствием этого был надзор за каждым гражданином государства и строгое засекречивание преступных действий. Для постороннего этот государственный аппарат покажется неразберихой среди всех проводов телефонной станции, но так же, как и станция, этот аппарат управлялся единой волей» (90—299 и 300).

Современные средства связи вносят важные изменения в традиционную структуру диктатуры и прежде всего в механизм ее работы. При старом типе диктатуры приказ или директива, спущенные из центра, приводятся в исполнение поэтапно. Каждое из многочисленных промежуточных звеньев имеет значение составного элемента. Большое значение промежуточного звена обусловливается тем, что без его содействия воля центра не может дойти до исполнителя. Если в критический момент оно откажется подчиниться директиве центра, наступает провал. Центр парализован, так как провод, по которому передается его воля, оборван.

Поэтому при классическом механизме диктатуры промежуточные звенья имеют огромное значение, настолько огромное, что в каждом отдельном случае центр оказывается зависимым от них. Ему не обойтись без них при реализации своих планов. Он может поменять личный состав промежуточного звена, наказать его или расформировать, но не может отказаться от него в принципе.

Новое, что вносит фашистское государство благодаря использованию современных средств связи, — это возможность обходиться без промежуточных звеньев, или же использовать параллельно непосредственную связь центра с периферией. В эпоху радио центр может связываться непосредственно с каждым звеном иерархической системы, и если какое-нибудь из них откажется подчиниться, это уже не означает, что директива центра не дойдет до исполнителя и будет провалена. Радио ликвидирует эту угрозу.

Рассматриваемая особенность фашистского государства имеет двоякое значение. Техника не только обеспечивает молниеносную связь и массовую пропаганду, но дает возможность оказывать влияние и на сам аппарат, на механизмы его деятельности. С помощью радио центр контролирует аппарат и скорость, с которой выполняются спущенные сверху директивы. Каждая промежуточная инстанция между центром и низшими звеньями оказывается под двойным контролем — сверху и снизу, ибо центр информирует по радио и низовые организации. В результате промежуточное звено теряет инициативу при осуществлении приказа, а также свою относительную самостоятельность, которую оно имело до эпохи радио. Меняется сама природа промежуточного звена, оно превращается в безликого переносчика приказов, ничего не добавляющего от себя. Таким образом система механизируется, а реакции ее отдельных звеньев становятся механическими.

«Прежние диктатуры, — отмечает в своих показаниях А. Шпеер. — нуждались в квалифицированных сотрудниках для низших организаций, в лицах, которые могли думать и действовать самостоятельно. Авторитарная система в период господства техники может отказаться от них, одни только средства связи позволяют механизировать деятельность низших звеньев управления государством. Как следствие этого возникает новый тип бессловесного исполнителя приказов» (90—299 и 300).

Механизация деятельности аппарата, в свою очередь, порождает другие важные следствия: 1. Ликвидируется бюрократическая медлительность аппарата. Он становится оперативным. В этом смысле бюрократия при фашистском государстве существенно отличается от традиционной бюрократии быстротой действий: стоит только спустить сверху приказ, в котором ясно сказано все, аппарат быстро, точно, без промедления выполняет его. Типичные черты бюрократии проявляются только когда нижние инстанции вынуждены взять на себя ответственность или проявить инициативу. 2. Аппарат в целом становится гораздо более послушным и исполнительным. Он прочно связан с центром и подчинен ему, ибо находится под его постоянным контролем, а контроль осуществляется двойной и сверху, и снизу. Низшие инстанции информированы по радио о планах и намерениях центра, поэтому ни одно промежуточное звено не в состоянии обмануть подчиненное ему или дезинформировать его.

Вот почему в условиях фашизма становится технически невозможным, например, отделение какой-нибудь провинции — такое характерное для феодальных монархий явление. Если, допустим, данная инстанция откажется подчиниться метрополии и провозгласит свою независимость, она может быть изолирована или уничтожена центром, так как он может обратиться непосредственно к низшим звеньям и командовать ими. С помощью радио центр в состоянии с максимальной быстротой мобилизовать аппарат других организаций и т.д. Окруженный под Сталинградом фельдмаршал Паулюс сдался бы гораздо раньше, видя бессмысленность сопротивления, если бы не было прямой связи главного командования с низшими звеньями (например, с войсками СС). Именно это лишало фельдмаршала — высшую инстанцию на этом участке фронта — какой бы то ни было самостоятельности. Откажись Паулюс подчиниться безрассудному приказу Гитлера сопротивляться до последнего солдата, войска СС, получив по радио распоряжение своего фюрера, арестовали бы его и расстреляли как изменника. При прежних средствах связи и при такой отдаленности от центра Паулюс наверняка имел бы почти полную самостоятельность в принятии решений.

Возьмем другой пример: покушение на Гитлера в его штаб-квартире в Восточной Пруссии. Штауфенберг возвращается на самолете в Берлин и сообщает заговорщикам, что Гитлер мертв. Некоторые из них еще колеблются, хотят удостовериться в смерти фюрера, прежде чем решиться действовать. Колеблется и Гиммлер, который давно осведомлен о заговоре. Но проходит только два часа после покушения, и Гитлер произносит речь по радио, — заговорщики окончательно сбиты с толку. Если бы не было такой быстрой связи, как радио, войска в Берлине могли бы поднять восстание. Разумеется, не это является главной причиной провала переворота, но, без сомнения, именно это позволило быстро принять меры против мятежников, что очень важно в такого рода «мероприятиях».

Вот почему утверждение, что фашистская диктатура является детищем индустриального общества, никакое не преувеличение. Техника XX века не только усовершенствовала диктатуру, но и предоставила ей более эффективные средства, без которых существование фашистского государства в конечном итоге невозможно. Без радио, телефона, телеграфа и кино немыслимы: а) массовая и всеохватывающая пропаганда; б) тотальная слежка; в) механизация деятельности аппарата: г) создание моторизированной армии и руководство ею, а также ежеминутный контроль за ее передвижениями.

Глава четвертая

РАСПАД ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

1. Отделение фашистской партии от государства

Как нельзя построить законченную фашистскую систему без абсолютной монополии фашистской партии, так нельзя и ликвидировать эту монополию, не отделив фашистскую партию от государства. Каким образом осуществится это отделение — военным ли путем, как в Германии и Италии, или мирным, как в Испании, — зависит от конкретных исторических обстоятельств. Во всех случаях, однако, действует закономерность: без отделения фашистской партии от государства нельзя перейти от однопартийной диктатуры к традиционной буржуазной демократии с многопартийной системой, с гражданскими и политическими свободами (слова, печати, союзов, труда, выбора места жительства и т.д.).

В Испании этот процесс протекает в мирных условиях как результат закономерного созревания внутренних противоречий. Поэтому «испанский вариант» представляет собой особый интерес. Он олицетворяет переход от фашизма к представительным институтам либеральной демократии в чистом виде, без внешних примесей, как это было в Германии и Италии, где объективная логика событий была в значительной степени деформирована внешними обстоятельствами, и поэтому ее нельзя проследить с максимальной точностью и полнотой. Более того, напряженный темп военных действий в конце второй мировой войны не позволил некоторым процессам развиться полностью. Они остались в зачаточном состоянии из-за нехватки времени и отсутствия подходящих условий. Трудно, на пример, предсказать, каким было бы поведение фашистской партии, окажись она в изоляции, отделенной от государства.

В Германии нацистская партия и государство пали одновременно под натиском сил союзников, и если мы говорим об отделении нацистской партии от государства, то имеем в виду план заговора 20 июля 1944 года. В Италии, где военный заговор был успешным, фашистская партия также не была решительно отделена и изолирована от государства из-за присутствия в стране немецких дивизий.

В Испании этот процесс начинается медленно, но уверенно развивается после 1955 года. Вождей Фаланги постепенно смещают с руководящих государственных постов, сама Фаланга начинает терять свое влияния на государство. Последнее перестает быть монопольной собственностью одной партии, что характерно для каждого фашистского государства. Между государственным и партийным аппаратами, так плотно когда-то сросшимися, появляются бреши, партия начинает терять жизненные соки.

В 1956 году тогдашний министр — секретарь Фаланги Арезе с тревогой докладывает Национальному совету (центральному партийному руководству), что партия располагает только пятью процентами мест в главных государственных органах и требует восстановить прежнее положение Фаланги. За это требование он уволен Франко.

В 1957 году, осуществив необходимую подготовку, Франко делает решительный поворот от фашистской диктатуры к военной. Опору он находит теперь не в Фаланге, а в военных и в правом крыле католической церкви, объединившемся в организацию «Опус деи». Фаланга уже ненадежна как массовая политическая база режима, каковой она была в течение десятков лет. С одной стороны, она настолько скомпрометирована морально и политически, особенно своими связями с нацистской партией Германии и фашистской партией Италии, что даже само название «Фаланга» воспринимается как нечто постыдное, позорное. Поэтому правительство переименовывает ее в «национальное движение». С другой стороны, в результате процессов, разлагающих ее изнутри, Фаланга теряет свое влияние, количество ее членов непрерывно уменьшается. Если в свое время она имела, по свидетельству Эйбла Плэна, организации в каждом селении, то теперь она теряет большую часть своих первичных ячеек. Достаточно сказать, что в 5—6 тысячах из всех 9 тысяч городов и сел Испании у нее вообще нет своих организаций.

Курс постепенной изоляции Фаланги от государственных органов ясно просматривается на примере двух последовательных реорганизаций кабинета правительства в 1962 и 1965 годах. В 1962 году число генералов в нем увеличивается с 3 до 7 (26—105). Одновременно с этим Франко устраняет ряд представителей старой фалангистской гвардии, среди которых министр благоустройства городов и бессменный министр информации Ариас Сальгадо.

Вот что пишет об этих реорганизациях кабинета Хосе Гарсиа: «Из 18 министерств прежнего кабинета 8 было заменено. Фаланга, имевшая в правительстве в 1957 году три министерства, сохранила за собой только одно. Теперь большинство министров — представители «Опус деи», кроме того, в правительство было включено пять генералов и два контрадмирала. Важной особенностью стало учреждение в новом правительстве поста заместителя председателя Совета министров, на который был назначен генерал-капитан Муньос Грандес. Бывший командующий «Голубой дивизии» стал вторым государственным деятелем после Франко» (20—454). Иными словами, Франко сделал наследниками франкизма генералов, а не Фалангу.

Вторая реорганизация (1965 год) тоже ущемляет Фалангу. Франко усиливает влияние финансового капитала, чьи интересы полнее всего представляет «Опус деи». Среди вновь назначенных: министр финансов Хуси Хосе Эспиноса, активный сторонник «Опус деи»; министр торговли Фаустиньо Гарсиа Минхо, он тоже связан теснейшим образом с «Опус деи» и банками; министр сельского хозяйства Адольфо Диас Амброна — крупный землевладелец; министр юстиции Антонио Мария Орион и Уркихо — один из могущественных представителей финансового капитала Испании.

Эти факты позволяют сделать вывод, что Франко действительно меняет ориентиры, переметнувшись от Фаланги к военно-финансовому капиталу. Кроме того, они свидетельствуют о разложении, распаде диктатуры, ибо речь идет об отставке ее главной опоры — фашистской партии, прежде владевшей и правившей государством. Отделение фашистской партии от государства означает разрушение фундамента фашистской тоталитарной системы, после чего ее полный крах становится неизбежным.

Фашистская партия — это церковь тоталитарного фашистского государства. Именно она дает идеологическую и политическую санкцию на каждое действие государства. Это не случайное сравнение, речь идет о глубокой аналогии между фашистским государством XX века и средневековой феодальной монархией.

1. Если в феодальной монархии в качестве ее идеологической опоры выступает церковь, то в фашистском государстве — монопольно правящая фашистская партия.

2. Точно так же, как церковь является носительницей духовной реакции (обскурантизма) в средневековом государстве, фашистская партия является носительницей духовной реакции («партийного мракобесия») в тоталитарном фашистском государстве.

3. Как у средневековой церкви инквизиция представляет собой специальный институт преследования идеологических противников или еретиков, так и у фашистской партии есть специальная идеологическая инстанция для борьбы с врагами «государства и народа» — тотальная фашистская цензура и органы госбезопасности.

4. Так же, как феодальная монархия опирается на внеэкономическое, политическое принуждение, хозяйство фашистского государства держится на чисто политическом принуждении: и в том, и в другом случае трудящийся является собственностью государства и обязан подчиняться ему.

5. Как при переходе от феодализма к буржуазному обществу церковь отделяется от государства (это происходит при всех буржуазных революциях), так и переход от фашистской диктатуры к демократии требует отделения партии-монополистки от государства.

Иллюзии части интеллигенции, будто фашизм постепенно эволюционирует в демократию, не оправдался ни в свое время в Италии, ни в Испании. Опыт показывает: фашистское государство не способно демократизироваться и «либерализироваться» (как провозгласил Франко в последний период его жизни). От фашистского государства к демократии ведет только один путь — через распад фашистской системы. Самым важным моментом на этом пути является отделение фашистской партии от государства и переход к многопартийной системе.

2. Фашистская партия в оппозиции к государству

Сразу после отделения от государства фашистскую партию начинают раздирать внутренние противоречия. Прежнее абсолютное морально-политическое единство, которым гордится любая фашистская партия, исчезает «как дым». На его место приходят антагонизм, внутрипартийная борьба, фракции, группы и кружки.

Это естественно. С отделением от государства фашистская партия теряет самые важные рычаги поддержания единства в своих рядах — возможность раздавать государственные посты, полновластие в аппарате насилия и прежде всего в органах государственной безопасности, с помощью которых партийное руководство уничтожало всяких фракционеров в своих рядах.

Говоря о внутренней жизни фашистских партий, мы отметили как характерную особенность отсутствие каких бы то ни было внутрипартийных различий и течений. Обычно фашистская партия едина и монолитна, как казарма. Руководство командует, рядовые исполняют. Высшим проявлением «демократизма» в фашистской партии является иноформирование руководством первичных организаций о мотивах того или иного политического поворота. Однако, если вдруг объявятся фракционеры, «инакомыслящие», партийное руководство, которое одновременно является и правительством, немедленно уничтожает их с помощью государственного террористического аппарата. Иными словами, партийное руководство, овладевшее с помощью партии всем государством, подчиняет себе посредством государственных органов насилия всю членскую массу, превращая ее в послушный механизм.

В свое время руководство Фаланги осуществляло эту работу через партийную (фалангистскую) милицию и карательные взводы, которые находились на полном государственном обеспечении. Потеряв власть над государством, Фаланга лишилась средств на содержание своего террористического аппарата. Она уже не в состоянии раздавать места, пособия, пенсии, поддерживать широкую и надежную социальную базу". Впервые Фаланга оказывается в положении обыкновенной политической партии, вынужденной решать свои внутренние противоречия в открытых публичных спорах и дискуссиях. Партия, лишенная преимуществ и привилегий власти, вынужденно переходит в оппозицию к государству, дабы сохранить себя в качестве политической силы. Находившая ранее социальную опору в государстве или, вернее, посредством государства (раздача служебных мест, привилегий и т.д.), теперь она может рассчитывать только на массы, настроенные враждебно по отношению к официальной власти. Но, чтобы найти в них свою социальную опору, она должна в той или иной степени стать выразительницей их антигосударственных настроений, т.е. открыто перейти в оппозицию. Таков путь Фаланги — из монопольно правящей государством партии она превращается в оппозиционную.

«Определенная часть фалангистской иерархии, пишет Хосе Гарсиа, — сотрудничая раньше с франкизмом, отошла от режима и перешла в оппозицию. «Массы» фалангистской партии пассивно следили за дракой в верхах. «Массы» симпатизировали тем, кто переходил в оппозицию. Так большинство фалангистов оказались в конечном итоге противниками франкистской диктатуры, сторонниками «обновления», «преобразования», «либерализации», замены франкизма другим режимом, который отвечал бы «интересам нации». Подобная Фаланга стала не нужна генералу Франко, и он без особых сожалений расстался с ней» (20—436 и 437).

Вопреки внутрипартийным противоречиям и пестроте направлений и групп Фаланга была едина в одном — в своей враждебности к позднему франкистскому государству. Слева или справа, с прогрессивных или с ретроградных позиций фалангисты систематически критикуют режим.

Интересно привести слова Луиса Гонсалеса Висена, одного из самых влиятельных лидеров левых фалангистов, бывшего начальника охраны Франко: «Зародыш «движения» заключался в Фаланге. Можно утверждать, что Фаланга и «движение» синонимы, их единственная разница в том, что это две различные тактики. Наиболее сильные группы те, которые почти непрерывно держали в своих руках власть в Испании, представляют собой наиболее крайние группировки правых сил и капитализма. Отсюда совершенно естественно, что они стремились извратить провозглашенные Фалангой концепции свободы и ее революционные принципы в области экономики.

В итоге в настоящее время в Испании существуют две различные группы: с одной стороны, фалангисты, требующие свободы и социально-экономической революции, с другой — «движение», чьи правые тенденции вызывают опасные противодействия экономическому прогрессу... У испанских правых сил, — продолжает Л. Гонсалес Висен, — имеются две основные цели: они боролись и продолжают бороться за то, чтобы извратить, распустить или расчленить движение, которое попыталось бы совершить экономическое преобразование страны. Они также выступают и против распространения идей, которые привели бы к созданию институтов свободы» (20—435).

Л. Гонсалес Висен хочет возродить старую, «подлинную» Фалангу времен Хосе Антонио Примо де Риверы, в чьей программе были некоторые антикапиталистические тенденции. Это утопическое желание, так как Фаланга за четверть века сотрудничества с государством более чем скомпрометировала себя, чтобы возродиться на чистой и непорочной идейно-политической основе. Здесь нам кажется более интересным противопоставление и враждебное отношение левых фалангистов к государству. Оппозиция режиму выражена более четко в программе левых фалангистов, изложенной в статье того же Л. Гонсалеса Висена. В ней можно прочитать следующее: «Мы боремся против всякого рода случайного и диктаторского правительства... Мы противники правительства, которое под предлогом улучшения экономики страны делает все в ущерб самым бедным классам» (20—436).

Оппозиция левых фалангистов по отношению к фашистскому государству иногда принимает весьма острые и дерзкие формы. Один из них, некий Хосе Рамон Алонсо Урдиалес, во время торжественного собрания по случаю годовщины смерти основателя Фаланги крикнул прямо в лицо Франко: «Предатель!», за что был приговорен к 12 годам строгого тюремного режима (26—96).

Франкистский журналист Антонио Хименес Перикас также приговорен к 10 годам строгого тюремного режима. Сын Санчеса Массаса, одного из основателей Фаланги, студент Хосе Антонио Санчес Массас Ферлосио (видимо, он назван в честь основателя Фаланги!), осужден за «нелегальную пропаганду». Автор фалангистского гимна «Лицом к солнцу», писатель Дионисио Ридроехо, публично осудивший убийство коммуниста Хулиана Гримау (члена ЦК КПИ), несколько месяцев находится под арестом.

Процесс «о подстрекательстве» крестьян был начат «против одного из основателей Фаланги — директора «Гасета рураль» графа Монтарко» (26—98).

Лабаде Отермин, также один из представителей старой фалангистской гвардии, член Национального совета Фаланги, гражданский губернатор Астурии на протяжении многих лет выступает против официальных профсоюзов, заявляя, что они «потеряли свое лицо и престиж, полностью перейдя на службу правительству, которое использовало их, скорее, как политический инструмент, нежели как средство выражения чаяний трудящихся» (26—98). Он выступает за реформацию профсоюзов, чтобы «выборная линия возобладала над политической линией, которая сегодня является господствующей» (26—98).

Даже Хосе Солис Руис, до недавнего времени секретарь Фаланги, позволил себе заявить в международном клубе печати в Мадриде по поводу забастовок рабочих: «Недостаточно запретить забастовку, надо установить систему, которая сделала бы ее ненужной» (26—99).

Кроме индивидуальных актов оппозиционного отношения к правительству и его политике, фалангисты, особенно левые, выражают и коллективные протесты, присоединяясь к рабочим демонстрациям. «В первомайском обращении к испанским трудящимся в 1963 году рабочая профсоюзная оппозиция отмечает, что в забастовках «кое-где принимали участие так называемые «левые фалангисты», которые сегодня ощущают себя все более отдаленными от режима».

«Левые фалангисты» выступили с критикой правительства. 52 человека — среди них президент кружка Хосе Антонио и семь членов кортесов — направили Хосе Солису Руису письмо, в котором подчеркивалось: «В течение последних шести лет правительственная политика довела рабочих до неповиновения, не оставив им иного средства, кроме бунта, в результате Испания и весь мир узнают об их несогласии с этой политикой...» (26—97).

3. Распад системы массовых официальных организаций

Вслед за фашистской партией распад охватывает систему официальных массовых организаций, которые остаются без политического руководства и контроля. Отделение фашистской партии от государства (и особенно его враждебное отношение к ней) ведет к быстрому разоблачению антирабочего характера «вертикальных профсоюзов». Пропадает весь идеологический гарнир, которым фашистская партия в течение десятилетий заботливо украшала «профсоюзное блюдо», дабы прикрыть подлинную природу и функции «вертикальных профсоюзов». Они тоже начинают отходить от государства и выступать против него.

Так осуществляется процесс, обратный тому, который протекал на этапе восходящего развития фашистского государства, когда оно, прибирая к рукам массовые организации, превращало их из орудия грудящихся в орудие против трудящихся. Теперь происходит обратное: отделяясь от буржуазного государства и противопоставляя себя ему, профсоюзы снова становятся орудием трудящихся против государства. Из резерва государства, использовавшего их для подавления своих противников, они превращаются в его врага, против которого оно вынуждено бросать вооруженную полицию и армию.

Этот процесс превращения во врага принимает разнообразные формы — от политических демонстраций и собраний до создания новых массовых организаций.

Основной, ярко выраженной тенденцией является отказ от прежних принципов официальных организаций, роспуск самих этих организаций и создание вместо них новых массовых объединений трудящихся и молодежи на демократических началах и на основе полной добровольности.

Студенты, например, массово бойкотируют СЭУ (Испанский университетский профсоюз), основанный в 1936 году Фалангой как обязательный профсоюз испанских студентов: власти зачисляли в его ряды каждого поступившего в университет. Неизменными требованиями студенческих демонстраций 1956-1957 годов стали: упразднить СЭУ и создать свободные профсоюзы, восстановить автономию университетов, вернуть гражданские и политические свободы и т.д. «К концу 1964 года выход факультетских студенческих организаций из СЭУ стал почти повсеместным явлением» (26—39). Поэтому в 60-е годы СЭУ не без основания называют «тонущим кораблем». Студенческие организации, покинувшие СЭУ, объединяются в Свободную ассамблею студентов, которая в ходе борьбы сформировалась стихийно как новая демократическая форма студенческого профсоюзного движения.

В начале 1965 года 4-я Свободная ассамблея студентов (предыдущие состоялись в 1956, 1962 и 1964-м) приняла заявление, в котором изложена программа нового студенческого движения: «1) профсоюзная свобода, понимаемая как создание автономного, демократического, представительного, свободного и независимого профсоюза, не подверженного никакому политическому или академическому насилию; 2) всеобщая амнистия для всех находящихся под следствием, в заключении или оштрафованных студентов; 3) свобода волеизъявления в университетах; 4) свобода ассоциаций в университетах; 5) солидарность с трудящимися, выступающими с теми же демократическими требованиями» (26—40 и 41).

27 февраля 1965 года на собрании в одной из аудиторий Мадридского университета 4-я Свободная ассамблея объявила себя «высшим представительным органом нового независимого, демократического студенческого профсоюзного движения» (26—41).

Впоследствии все демонстрации, забастовки и акции протеста проводятся под руководством соответствующей ассамблеи студентов. «2 марта 1965 года, в День студента, несколько тысяч студентов Мадрида по решению 4-й Свободной ассамблеи выходят на демонстрацию против репрессий и клеветнической кампании во франкистской печати. Перед зданием управления печати студенты рвут и топчут ногами официальные франкистские газеты. Против демонстрантов брошена вооруженная полиция.

...События продолжают развиваться. 22 и 23 марта в Барселоне созвано первое национальное координационное совещание представителей университетских округов Мадрида, Барселоны, Бильбао, Саламанки, Валенсии, Овьедо, Сарагосы, Вальядолида. Это делегаты высших учебных заведений, объявивших о своем выходе из СЭУ. Они принимают манифест, в котором говорится, что «для студентов СЭУ давно мертв», а также заявление о принципах — в нем подробно излагается организационная структура нового, свободного, независимого и демократического Национального профсоюза студентов. На барселонском совещании впервые слились воедино голоса свободных ассамблей, и этот мощный голос отразил всю широту и силу антифранкистских студенческих демонстраций.

Франкистскому правительству пришлось признать официально крах СЭУ. 2 апреля 1965 года Совет министров утвердил так называемый «постановляющий декрет о профессиональных ассоциациях студентов». Его цель — отменяя старое постыдное название и провозглашая формально выборность руководства студенческих сообществ сверху донизу, попытаться сохранить саму систему правительственного контроля над всей студенческой организацией (26—41 и 42).

Разумеется, свободные студенческие организации категорически отвергают правительственный декрет и фактически в испанском университете наряду с умирающим СЭУ действуют свободные, независимые демократические профсоюзы, выражающие интересы студентов.

Процесс создания Свободной ассамблеи студентов схож с процессом образования Рабочей профсоюзной оппозиции. Обе организации являются отрицанием «вертикальных профсоюзов» и существуют наряду с ними. Таким образом в системе массовых организаций возникает своеобразное «двоевластие». С одной стороны, официальные профсоюзы, силой навязываемые рабочим (как и студентам) государственной властью, с другой — «рабочие комиссии» в рамках государственных профсоюзов, которые выбирают сами рабочие. Рабочие комиссии выражают интересы рабочих и действуют от их имени, когда необходимо обойти навязанное руководство во время забастовок, бойкотов или политических демонстраций.

Отсюда и противоречивое положение рабочих комиссий. С точки зрения государства и его профсоюзной политики они нелегальны, власть преследует их. Но поскольку они руководят крупными забастовками, работодатели и власти вынуждены вести с ними переговоры, фактически признавая их подлинными представителями рабочего класса. Говоря о статусе рабочих комиссий 60-х годов, X. Гарсиа даст им точную характеристику: «Испанский пролетариат нашел удачное средство замены фашистских профсоюзов своими органами борьбы, заставившими признать себя «де-факто». Это было еще одно важное завоевание испанского рабочего класса. Благодаря рабочим комиссиям профсоюзная оппозиция, не став официально признанной, перестала быть и нелегальной» (20—453).

Сантьяго Каррильо, генеральный секретарь КПИ, в своей книге «После Франко — куда?» возлагает большие надежды на эти комиссии как организационное оружие рабочего класса для ликвидации корпоративной системы: «Вертикальные профсоюзы» в агонии. Своими комиссиями рабочий класс создает условия для создания единых, независимых, свободных и демократических профсоюзов, классовых профсоюзов, которые будут защищать его интересы, помогать в борьбе за построение общества без эксплуататоров и эксплуатируемых» (46—44).

Рабочая профсоюзная оппозиция доказала на практике, что она подлинный руководитель пролетариата, выразитель его интересов. Она взяла на себя руководство крупными забастовками в 1957, 1958, 1961, 1962 годах, вынудившими правительство вывести на улицы полицию и войска. Забастовка в 1962 году, начатая шахтерами Астурии, длилась почти два месяца, она заставила правительство повысить заработную плату, установить ее минимум для всех рабочих. Авторитет рабочей оппозиции на этом этапе настолько возрастает, что она действует фактически как представительный орган. В ноябре 1962 года представители рабочей оппозиции из Астурии, Мадрида, Каталонии, Басконии и Андалусии проводят нечто вроде национальной конференции, на которой обобщают опыт прошедших по всей стране забастовок и принимают целую программу, закрепляющую достигнутые позиции.

Смысл борьбы за превращение официальных профсоюзов из орудия государства в орудие трудящихся против государства лучше всего сформулирован в требованиях студентов пятнадцати факультетов Мадридского университета: «СЭУ до сих пор представлял правительство перед студентами. Мы хотим, чтобы наши профсоюзы представляли студентов перед правительством» (20—456 и 457).

4. Военная диктатура — переходное звено от фашизма к либеральной демократии

Испания 50—60-х годов переживает тот этап разложения фашистского государства, когда оно теряет свою массовую опору и свои самые важные институты: сильную фашистскую партию и систему официальных массовых организаций. Оно деградирует до обыкновенной военной диктатуры, которая держится на полиции и армии.

В том, что это действительно так, можно убедиться на примере всех значительных демонстраций и забастовок в Испании в 50—60-е годы. Правительство неизменно вводит в действие террористический аппарат государства, чтобы противостоять массам. У него нет других средств.

Страна, где возможны забастовки и массовые общенациональные политические демонстрации, не может рассматриваться как фашистское государство, в точном смысле слова. Тоталитарное фашистское государство располагает средствами не только для ликвидации в зародыше любого протеста, но и для того, чтобы вообще не допустить появления такого зародыша. С помощью железной системы контроля над гражданским обществом оно успевает ликвидировать само намерение выступить против режима. Поэтому в любом подлинно фашистском государстве создается впечатление, что сопротивление вообще исчезает, возникает иллюзия, что нет недовольных, так как никто не поднимается на борьбу. Однако все объясняется полным отсутствием каких бы то ни было условий для борьбы. Пророческими в этом смысле оказались слова о полноте будущей фашистской диктатуры, напечатанные в итальянской газете «Стампа» 18 июля 1922 года: «Фашизм это движение, стремящееся всеми законными и незаконными средствами завладеть государством и подчинить себе жизнь нации, чтобы установить неограниченную и безраздельную диктатуру. Главным средством для достижения этой цели является согласно программе и духу, царящему среди его вождей и последователей, полное уничтожение всех гражданских и личных свобод, иными словами уничтожение всех либеральных завоеваний итальянского Рисорджименто.

Когда диктатура будет установлена настолько прочно, что смогут существовать только такие институты, совершаться только такие действия, произноситься только такие слова, которые будут проникнуты духом безусловной преданности и подчинения фашизму, тогда последний согласится приостановить насильственные действия, так как для них уже не будет объекта, однако он сохранит за собой право в любой момент начать их снова, при первых признаках возобновления сопротивления» (2—213).

Италия и Германия пункт за пунктом подтвердили эти пророческие слова, сказанные еще на заре фашизма. В зените своего развития эти государства достигли такой полноты диктатуры, что сопротивление практически исчезло.

То обстоятельство, что франкистское государство 50-60-х годов чаще выступает против трудящихся, их забастовок и демонстраций, не означает, что террор нарастает, просто он становится явным, происходит на глазах у широких народных масс. Это свидетельствует о том, что уже созданы условия для борьбы против государства и оно вынуждено все больше и больше раскрывать свой антирабочий и антидемократический характер.

Террор в условиях военной диктатуры принимает подчас более острые формы, но ему никогда не достичь полноты и всесторонности террора при фашистской системе. Если фашистское государство может одновременно и систематически осуществлять идеологический (с помощью монопольной пропаганды и образовательной системы), политический (через систему массовых организаций) и военно-полицейский террор, то государство военной диктатуры располагает только последней — военно-полицейской формой террора: у него нет системы массовых организаций, чтобы держать в повиновении гражданское общество; его пропаганда, утерявшая в большой степени свой монопольный характер, потеряла доверие граждан, эффект от нее скорее отрицательный, чем положительный. Против военной диктатуры выступает гражданское общество, оно постоянно атакует ее индивидуальными, групповыми или массовыми действиями. Диктатура вынуждена обороняться только с помощью своего террористического аппарата. Она все еще наказывает (и очень жестоко!) своих противников и критиков, как это было в случае с зверски убитым Хулианом Гримау, но не может остановить нарастание протестов. Военная диктатура вынуждена постоянно обороняться от публичной критики, фашизм вообще не допускает ее. Поясним это на примерах из литературы, посвященной послевоенному периоду франкистской Испании. Советские журналисты Н. Гренадов и И. Ксенофонтов приводят следующий пример как особо типичный для Испании 60-х годов: «Однажды мадридцы, раскрыв очередной номер еженедельника «Доминго», не увидели на его обложке фамилии редактора Хуана Родригеса. Дело заключалось в том, что в предыдущем номере была помещена карикатура из одного венесуэльского журнала, которая изображала генерала с многочисленными орденами на груди и в которой власти усмотрели покушение на престиж испанского главы государства генерала Франко. Этот неосторожный юмор обошелся редактору в 50 тысяч песет с понижением в должности» (26—108).

Так военный режим отвечает на публичный, весьма дерзкий вызов. При фашистском режиме, то есть в Испании периода 1939—1955 годов, подобного не могло быть вовсе: в печати никогда бы не появилась карикатура на главу государства. Даже если бы нашелся некий безумно смелый главный редактор, кто-нибудь из редакционной коллегии, думая о собственной шкуре, донес бы в соответствующие органы, и скандал был бы предотвращен.

Еще пример, характерный для нового этапа. Через год после убийства Хулиана Гримау вокруг имени главного обвинителя по его делу майора Мануэля Фернандеса Мартина разразился крупный скандал. Оказалось, что у него нет законченного юридического образования, что согласно статье 63 военного кодекса было обязательным. «Все это раскрывается совершенно случайно. Уже после судилища над Хулианом Гримау Фернандес Мартин выступает на гражданском процессе по делу одного генерала. Тот «обидевшись», на него, заявил, что Мартин не имеет звания адвоката. Самозванец немедленно отправился в Севилью, надеясь получить диплом, но декан юридического факультета наотрез отказался выдать ему такой документ. Скандал вызвал негодование среди юридической общественности, адвокатов Мадрида и Барселоны, армии. Однако франкистские власти отказались пересматривать дело Хулиана Гримау и других, в процессах над которыми принимал участие Мануэль Фернандес Мартин» (26—103).

А как бы разрешилась такая ситуация при фашистском режиме? Фашистская партия приказала бы декану юридического факультета выдать незамедлительно диплом майору Мартину. Приняв участие в 4000 политических процессах, он оказал неизмеримые услуги партии в борьбе с врагами государства, накопил огромный опыт в этой области. Декан, как подобает примерному фашисту или беспартийному, но исполнительному чиновнику, тут же выполнил бы распоряжение. Таким образом режим предотвратил бы скандал, порочащий систему в целом и ее юриспруденцию — в частности. Кроме того, был бы спасен от полного провала заслуженный ветеран, отправивший сотни, если не тысячи борцов за демократию на смерть.

Тоталитарное фашистское государство никогда не допустило бы появления заявления 1160 самых известных духовных лиц и интеллектуалов Испании в защиту политических заключенных. При нем не 1160, но и 16 подписей под антигосударственным текстом собрать было бы невозможно, не говоря уж о публикации такого заявления в прессе.

Опираясь исключительно на физический террор, военная диктатура фактически делает ставку только на одну карту, и потеря ее неминуемо приводит к потере власти. Поэтому, с политической точки зрения, военная диктатура может рассматриваться как отчаянный, безнадежный и осужденный на гибель режим, особенно когда он — продукт разложения фашистского государства. Сама политика «либерализации», провозглашенная правительством Франко, представляет собой косвенное признание процесса разложения.

Тоталитарное фашистское государство не может либерализироваться, не разложившись. От него к демократии ведет только один путь — разложения, на котором военная диктатура — только промежуточное звено.

5. Стихийное стремление к многопартийной системе

Разложение фашистского государства и активизация гражданского общества как оппозиционной силы по отношению к государству неизбежно приводит к восстановлению испытанных в классовом обществе средств политической борьбы, какими являются партии, массовые организации и союзы. Они становятся естественной отдушиной для той огромной общественной энергии, которую фашистское государство держало долго взаперти с помощью своей политической системы. Хосе Гарсиа пишет, что на этапе разложения в Испании «существует даже больше партий, молодежных и профсоюзных организаций, чем их было при монархии и республике» (20—432 и 433).

«В Испании, пожалуй, более чем когда-либо, стали появляться десятки партий и организаций всех оттенков — революционные и реформистские, пролетарские и буржуазные, монархические и республиканские, католические и анархо-синдикалистские. Создавались союзы различных партий и движений отдельных политических сил. Это был трудный и сложный процесс, свидетельствующий прежде всего об активизации антифранкистского подполья и о появлении в стране своеобразного полулегального существования множества партий. Диктатура уже была не в силах остановить этот процесс» (20—420).

Перечислим наиболее важные из этих партий:

1. Монархическая партия «Испанский союз» во главе с Хоакино Сатрустеги. Создана в 1959 году. Поддерживает претендента на испанский трон дона Хуана, но одновременно считает, что в стране должна существовать многопартийная система. Краткое резюме ее программы: конституционная монархия с многопартийной системой, свободные профсоюзы, широкое социальное законодательство и политические свободы.

2. Монархическая конституционная партия. Требует установления демократического режима через референдум.

3. Социальная партия демократического действия. Выступает за проведение «глубокой аграрной реформы и присоединение Испании к европейскому интеграционному процессу» (20—421).

4. Традиционалистский союз монархических партий — наиболее консервативный. Его требования: управление страной монархом при участии народа, справедливое распределение национального дохода.

5. Христианско-социальная демократия. Самая значительная христианская демократическая партия, возникла в 1960 году. Ее программа: «демократия в области политики и экономики при справедливом и равномерном распределении общественных благ» (20—422). Она не отрицает право дона Хуана на престол, но одновременно признает и право народа выбрать такую форму управления страной, какую он сочтет нужной.

6. Левая христианская демократия. Возникает из левого крыла христианских демократов. Ее программа: конституционная монархия, решение назревших в Испании социальных проблем радикальным путем, но без новой гражданской войны.

7. Партия католического действия — одна из сильнейших. Имеет влияние как среди крестьян и рабочих, так и среди значительной части интеллигенции. Ее орган «Эклесия» порой весьма беспощадно бичует преступления франкистского государства, выступая открыто в защиту бастующих рабочих: «Подобно тому, как война является последним аргументом, когда одна из сторон видит, что с ее точкой зрения не желают считаться, так и забастовка является последним средством, находящимся в распоряжении рабочих, когда они видят, что их права игнорируют» (26—84).

8. Каталонская христианско-демократическая партия. Выступает за преобразование существующей структуры в стране, за экономическое планирование и присоединение к европейскому процессу интеграции.

9. Республиканское действие испанской демократии. Как партия возникает в 1959 году. Объединяет буржуазных республиканцев второй Испанской республики. Ее программа сводится к типичным лозунгам классических буржуазных республиканцев: республика, гражданские и личные свободы, аграрная реформа, экономическое планирование.

10. Испанская социалистическая рабочая партия. В общем сохранила за годы франкизма сферу своего влияния. После падения франкистской диктатуры, считает эта партия, необходимо назначить временное правительство — не республиканское, не монархическое, которое должно решить самые насущные проблемы: дать всеобщую амнистию политическим заключенным, восстановить гражданские и политические свободы и подготовить проведение свободных выборов.

11. Организации анархо-синдикализма, также сохранившие прежние позиции: Национальная конфедерация труда и Федерация анархистов Иберии. Их программа, как и прежде, сводится к установлению «либерального коммунизма с помощью непосредственного действия рабочего класса» (20—428).

12. Коммунистическая партия. Она обогащена горьким опытом прошлого. Ее программа 60-х годов весьма реалистична. Программа-минимум предусматривает объединение всех демократических сил страны для свержения франкистской диктатуры. После этого страна должна взять курс на строительство социалистического общества с учетом специфических условий Испании, с привлечением католиков.

Каждая из перечисленных партий, а также и не упомянутые менее значительные политические силы, стремятся привлечь к себе различные массовые организации и союзы. Партия католического действия, например, создает Альянс христианских рабочих, Национальная аграрная католическая конфедерация — организации «Солидарность христианских рабочих Каталонии» и «Солидарность рабочих Басконии».

Тенденция к созданию массовых организаций, естественная в условиях разлагающегося фашистского государства, ведет к возникновению бесконечного множества общественных организаций, союзов, кружков и т.д. В 60-70-е годы они находятся в Испании на полулегальном положении. Отказываясь узаконить, франкистский режим уже не в силах уничтожить их, он не может вернуть общество в прежнее состояние.

Стихийное стремление испанского общества к многопартийной системе выражается не только в появлении огромного числа партий и организаций, но и в том, что многопартийность записана в их программах. Ни одна политическая партия, включая монархические, не требует однопартийной системы. Последняя настолько скомпрометирована режимом Франко, что любая партия, выступи она за эту систему, потеряла бы своих сторонников. Однопартийная система не без основания ассоциируется с фашистской диктатурой, ибо является первым шагом в ее становлении.

В защиту многопартийности очень рьяно выступают и католики. Профессор политического права Барселонского университета католик Хименес де Парта публично высказался против запрещения политических партий в Испании: «Человек по природе своей существо общительное, он действует не изолированно, а посредством ассоциаций. Вот почему его политические права воплощаются в жизнь через политические ассоциации, прежде всего через политические партии... Но речь идет не об ассоциациях, созданных властью, правительством, в которые могут или должны вступить граждане. Речь идет о праве создавать такие ассоциации, которые самими гражданами считаются необходимыми и свободными как по своему существу, так и по своим целям» (26—88).

Коммунисты также выступают в защиту многопартийности: «Наша точка зрения на парламент, — пишет Сантьяго Каррильо, — предполагает, естественно, многопартийную систему. Официальная пропаганда страны чернит и ругает многопартийность. Не стоит полемизировать с этой пропагандой: ее мотивы очевидны. Мы, испанцы, имеем горький опыт ликвидации многопартийности в нашей стране. И тут надо сказать, что мы кое-чему научились. Любой режим, обеспечивающий свободу партий, при всех своих слабостях будет предпочтительнее, чем теперешний.

...Партии, даже с присущими им слабостями, являются демократическим элементом в политической жизни страны, так как отражают разнообразные интересы и позиции различных социальных слоев и классов. Даже те партии, чье руководство послушно монополистическому капиталу, вынуждены, когда возникают широкие массовые движения общественного мнения, иметь в виду в той или иной степени народную волю. С другой стороны, существование партий и их политическая пропаганда подталкивает народные массы к тому, чтобы они интересовались жизнью страны и участвовали в ней в большей или меньшей степени, то есть партии противодействуют тому, что мы могли бы назвать политическим безразличием народа, в котором заинтересован и всячески поощряет его монополистический капитал» (46—88).

Сантьяго Каррильо считает, что многопартийность подходит не только для периода после Франко, но и для строительства социализма. «Мы не раз говорили, что многопартийность уместна и при строительстве социалистического общества в Испании. Это не тактика маневров с нашей стороны, а целостное стратегическое воззрение» (46—89). Это диктуется тем обстоятельством, что «построение социализма сегодня уже является задачей не исключительно рабочего класса, но также и других общественных групп и слоев; что сегодня, наряду с марксистско-ленинскими силами, отражающими мировоззрение научного социализма, существуют и иные социалистические тенденции, которые могут найти отражение в других политических партиях, чей вклад абсолютно необходим для создания нового общества без эксплуататоров и эксплуатируемых» (46—89).

В сегодняшней Испании против однопартийной системы выступает, хотя и очень скромно, даже орган «вертикальных профсоюзов» — «Пуэбло», который в феврале 1963 года писал: «Одна-единственная партия — это не лучший государственный метод, так как в обществе существует целая гамма идей и мнений; существование нескольких партий тоже не подходящий метод, ибо он неизбежно ведет к политическому хаосу. Именно поэтому необходим такой порядок, при котором разные мнения могли бы существовать при одной основной идеологии. Вот почему нужно использовать положительные стороны единства и многообразия» (46—99).

ЭПИЛОГ

В конце второй мировой войны, после разгрома главных фашистских государств, цивилизованное человечество с ужасом узнало о подлинных масштабах преступлений, совершенных фашистскими тоталитарными режимами, впервые архивные документы позволили воссоздать целостную картину.

Стала очевидной несовместимость основных «ценностей» фашизма — фашистской партии и фашистского государства — с ценностью человеческой жизни. Концентрационные лагеря, газовые камеры, горы человеческих трупов, методы промышленного уничтожения людей — таковой оказалась пропасть, разделяющая фашизм и гуманизм. Фашистское государство в принципе не может быть гуманным. Это противоречит его структуре и природе. Оно не может признать человеческую личность и ее полноценное развитие большей ценностью, чем оно считает себя.

Разумеется, фашистское государство не противопоставляет себя личности, оно противопоставляет личность народу, выдавая себя за выразителя общих, основных интересов народа (нации). Во имя этих мнимых общих интересов (и опять же от имени народа) оно подавляет отдельную личность. И огромная обывательская масса, отупевшая и оглупленная пропагандой, поддерживает режим.

Выступая против антигуманной сущности фашистских тоталитарных режимов. Организация Объединенных Наций приняла 10 декабря 1948 года документ исторического значения. Вместо отброшенной фашистской системы ценностей в нем предлагается позитивная демократичная и гуманная система, приемлемая для союзников. В ней человек и основные гражданские права и свободы поставлены выше всех других общественных ценностей.

Этот документ — Всеобщая Декларация прав человека. В нем пункт за пунктом перечеркиваются принципы, на которых построена тоталитарная фашистская система и ее идеология. В статье 1 Декларации властно звучит аккорд из «Общественного договора» Руссо: «Все люди рождаются свободными и равными по своему достоинству и правам. Они одарены разумом и совестью и должны поступать по отношению друг к другу в духе братства». Первая статья Декларации отрицает главные постулаты фашизма: расизм, национализм, шовинизм, тоталитаризм.

Следующие статьи еще более категорично подчеркивают ценность человеческой личности. Согласно статье 13 «Каждый человек имеет право на жизнь, свободу и личную неприкосновенность». Эта статья направлена непосредственно против основного тезиса фашизма — человеческая жизнь только средство, с помощью которого государство достигает свои цели. Гитлер считал оправданным (и даже гуманным!) уничтожение умственно неполноценных, стариков и неизлечимо больных, стерилизацию цыган, ибо таким образом национал-социалистское государство освобождается от заботы о них. Они мешают укреплению государства, следовательно, они вредны. Идеологический базис подобного заключения таков: фашистское государство — высшая политическая и социальная ценность; все, что помогает его укреплению — морально, все, что мешает, — аморально и должно быть уничтожено. Человеческая жизнь имеет смысл, только если она приносит пользу фашистской «общности».

На основе такой идеологической установки нацизм уничтожал здоровых и нормальных людей — своих политических противников (коммунистов, социал-демократов, профсоюзных деятелей), так как они, естественно, не могли быть полезными делу национал-социализма.

Ряд статей Всеобщей Декларации прав человека, относящихся к основным гражданским и политическим свободам, также представляют собой отрицание фашистской тоталитарной системы. Статья 9, например, отвергает право государства подвергать граждан произвольному аресту, содержанию под стражей или изгнанию. Статья 10 отрицает практику политических процессов при закрытых дверях, характерную для типичного фашизма даже тогда, когда он пытается создать иллюзию некоей гласности. Статья 11 отвергает тезис фашистского «правосудия» о негласном признании человека виновным еще до суда, что позволяет длительное предварительное заключение обвиняемого, а также помещение в концентрационный лагерь без приговора, по усмотрению полиции.

Подчеркнуто антитоталитарный характер и у статьи 13: 1. «Каждый человек имеет право свободно передвигаться и выбирать себе место жительства в пределах любого государства. 2. Каждый человек имеет право покидать любую страну, включая свою собственную, и возвращаться в свою страну». Эти свободы получают дальнейшее развитие в статьях 14 и 15, в которых, соответственно, говорится: «Каждый человек имеет право искать убежище от преследований в других странах и пользоваться этим убежищем»; «Каждый человек имеет право на гражданство. Никто не может быть произвольно лишен своего гражданства или права изменить свое гражданство».

Особенно яркое выражение противоположность между фашизмом и демократией нашла в статье 19, в которой провозглашается право каждого гражданина не только иметь свои убеждения, но и излагать их публично и свободно, без ограничений со стороны государства, претендующего на монополию в идеологической области.

Статья 20 гласит: «Каждый человек имеет право на свободное участие в мирных собраниях и ассоциациях» и «никто не может быть принужден вступать в какую-либо ассоциацию».

Антифашистская направленность Декларации особенно ясно проявляется в пункте 4 статьи 23: «...каждый человек имеет право создавать профессиональные союзы и входить в профессиональные союзы для защиты своих интересов». Иными словами, профсоюзы предназначены для защиты интересов трудящихся от собственников и от государства, а не наоборот.

Разумеется, нет нужды цитировать все статьи Декларации, тем более пересказывать их. Мы остановились только на тех, что направлены непосредственно против идеологии фашизма, в какой бы форме она ни проявлялась.

Нашей задачей, как свидетельствует сама логика изложения, было показать историческую связь между разгромом фашизма и появлением Всеобщей Декларацией прав человека, прозвучавшей как победа разума и гуманизма над фашизмом — мракобесием XX века.

Это исследование продиктовано нашей верой в правоту принципов, провозглашенных Всеобщей Декларацией прав человека. Поэтому книга и завершается словами о ней.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Как бы это ни казалось невероятным, мы — свидетели событий, имеющих всемирно-историческое значение: распад тоталитарных коммунистических режимов в Восточной Европе. Система, которую еще каких-нибудь десять лет назад выдавали за воплощение будущего человечества, сегодня переживает процесс распада. Она настолько скомпрометирована во всех отношениях, что даже коммунисты не смеют ее защищать. Теперь их главная забота — как можно более безболезненно расстаться с ней, не потеряв при этом власть. Однако и это оказывается невозможным. Правящая коммунистическая партия — это тоталитарная партия, и с разрушением политической системы, с помощью которой она осуществляла свою абсолютную монополию, она неизбежно теряет власть.

Кроме того, партия выходит из этого деструктивного процесса с моральным и политическим ущербом исторически провалившейся организации, которая на протяжении десятилетий вела народ к заманчивой утопии, а на практике завела его в страшнейшую политическую действительность XX века — в тоталитарное государство.

Процесс разрушения, естественно, протекает в обратном порядке. То, что было последним действием при создании этого государства становится первым действием при его разрушении — исчезает репрессивная система в ее самых явных формах, исчезает духовная и особенно идеологическая монополия Коммунистической партии. Следующий шаг — разложение всеохватывающей системы официальных массовых организаций. Появляются новые независимые и оппозиционно настроенные по отношению к режиму политические партии и массовые организации. После долгого мертвецкого сна в колыбели тоталитарной системы просыпается гражданское общество, которое хочет не только своей независимости от государства, но и чтобы само государство было легитимным, правовым. Наступает заключительный этап распада, когда Коммунистическая партия вынуждена отделиться от государства в финансовом, кадровом и структурном отношении, чем разрушается хребет тоталитарной системы — органичное срастание партии и государства.

В разных странах этот процесс протекает в разных формах и разными темпами, но общее повторяется. По одному сценарию развиваются события в Советском Союзе, по-другому — в Польше и Венгрии, по-третьему — в Румынии и т.д. В Восточной Германии и Чехословакии режим рухнул буквально на глазах в считанные дни. Мощный натиск народа вывел на улицы больших городов сотни тысяч людей, требующих роспуска скомпрометировавших себя официальных государственных и партийных институтов. Это народное движение привело к разрушению всей тоталитарной системы. Мощное социальное и политическое напряжение, всегда кроющееся в тоталитарной системе, оказалось высвобожденным в одно мгновение, оно взорвало и смело ее. Ни военизированная Коммунистическая партия, ни ее абсолютная идеологическая и политическая монополия, ни всеохватывающая система официальных массовых организаций, ни огромный и всемогущий полицейский аппарат не смогли остановить мирную, ненасильственную, но достаточно массовую, твердую, неотступную и последовательную борьбу народа за демократию.

У нас дела идут медленно именно из-за отсутствия такого массового народного натиска снизу. Еще год назад демократическое движение в Болгарии было выражено сильнее и категоричнее, чем в Восточной Германии или в Чехословакии. Сегодня мы остались далеко позади. Причину такого отставания, очевидно, нужно искать в том, что год назад это движение охватывало преимущественно интеллигенцию, сегодня в нем должны участвовать более широкие массы народа. И именно сегодня нам не хватает необходимой политической активности, политической энергии, которая должна разрушить перечеркнутые историей структуры и институты, выбросить их из общественно-политической жизни, открыть возможности быстрого построения подлинно демократических институтов для выработки демократической конституции и законов.

Независимо от наших желаний мы, очевидно, движемся к цели эволюционным путем, который всегда более долгий и мучительный. Кое-кто утешает себя тем, что он надежный и безопасный. Но это вряд ли. Отсутствие народного натиска — массового, мощного, парализующего желание сопротивляться — легко может породить искушение к реставрации. Такая опасность при неблагоприятном развитии событий, например в Советском Союзе, вполне могла бы реализоваться. Имея в виду наши традиционные тесные экономические и политические связи с СССР, мы даем себе отчет в том, что гражданская война или военная диктатура в этой стране тут же подтолкнули бы консервативные силы в Болгарии к попытке прибегнуть к насилию, тем более что оружие продолжает оставаться в их руках, а главные тоталитарные структуры не разрушены. Но совершенно очевидно, что невозможно миновать определенные этапы. А нами некоторые из них не пройдены. В 1953 году немцы провели рабочие забастовки в нескольких городах. В 1956 году венгры подняли большое народное восстание против сталинского режима Ракоши. Утопленное в крови советскими оккупационными войсками, оно превратилось в символ борьбы восточноевропейских народов против коммунистической системы. Чехи и словаки в 1968 году провозгласили свою «пражскую весну», которую очень скоро опалило морозом Варшавского договора. Поляки многократно бунтовали все эти годы (в 1953, 1956, 1970), в 1980 году они создали независимый профсоюз «Солидарность». Даже русские — в центре тоталитарной империи, в самой ее метрополии — находили в себе смелость, хотя и без всякой надежды, но бунтовать. И лишь у нас ничего не происходило. В Болгарии не было ни одного восстания, ни одного мятежа, ни одного бунта, ни одной политической забастовки или студенческой демонстрации. За эти годы по Европейскому континенту не раз прокатывались волны студенческих движений, но они всегда останавливались, достигнув пределов нашей страны. Нам не хватает практического опыта свержения тоталитарной системы. Нам не хватает репетиций. И теперь необходимо наверстывать на ходу, не останавливаясь. Вот почему наша новая и молодая политическая оппозиция вынуждена бороться всеми доступными законными средствами за быстрое и эффективное разрушение тоталитарных структур, за их полный демонтаж, за то, чтобы демократический процесс стал необратимым. Необходимо перейти Рубикон, за которым уже не будет опасности реставрации, а, значит, насильственный путь перехода будет исключен. Мы заинтересованы в том, чтобы максимально приблизиться к восточноевропейской модели быстрого перехода от тоталитаризма к демократии и отдалиться от вялой советской перестройки. Только так мы сможем содействовать разрушению восточноевропейских форпостов советской империи и тем самым демократическим процессам внутри самого Советского Союза. Такова объективная логика — чем больше мы отдаляемся от советской модели, тем больше помогаем демократическим процессам внутри Союза и демократическим силам этой страны.

Не надо забывать, что Советский Союз ко всему прочему является империей — первой в истории тоталитарной империей. Гитлеровский рейх был второй тоталитарной империей, но она просуществовала только 12 лет и 4 месяца и погибла при экстремальных обстоятельствах, не дав нам примера поэтапного распада, путей и форм этого процесса.

То обстоятельство, что Советский Союз не просто тоталитарное государство, но империя, делает его переход к демократии несравнимо более трудным, чем в любой другой восточноевропейской стране. Всегда, когда демократизируется империя, ей угрожает государственный распад, особенно если в определенный момент реформаторам не хватит смелости и политического размаха возглавить ускоряющиеся демократические процессы.

София, 23 февраля 1990 года.

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

1. Абуш Александър. Погрешният път на една нация. С., 1951.

2. Алтари Пауло. Происхождение фашизма. М., 1961.

3. Антифашистское движение Сопротивления в странах Европы в годы второй мировой войны. М., 1962.

4. Бачо Янош. Что происходило за кулисами. М., 1965.

5. Бланк А. С. Адвокаты фашизма. М., 1974.

6. Бланк А. С. Из истории раннего фашизма в Германии. М., 1978.

7. Безименски Лев. Краят на една легенда. С., 1978.

8. БСЭ, т. 44., издание 2.

9. Борн Макс. Размышления и воспоминания физика. М., 1977.

10. Ботай Джузепе. Корпоративният строй. С., 1942.

11. Брехт Бертолт. За театъра. С., 1964.

12. Бухенвальд. Документы и сообщения. М., 1962.

13. Василев А. Фашизмът и войната. С., 1946.

14. Вилар Марсел. От Бабьоф до Димитров. С., 1947.

15. Владикин Л. Адолф Хитлер. Идеологична биография. С., 1941.

16. Владикин Л. Теоретичен либерализъм и положително държавно право. С., 1940.

17. Волпе Джоакино. История на фашисткото движение. С., 1934.

18. Всемирная история, т. IX, М., 1962.

19. Галкин Александр. Германский фашизм. М., 1967.

20. Гарсиа Хосе. Испания XX века. М., 1967.

21. Генри Эрнст. Есть ли будущее у неофашизма? М., 1962.

22. Гинцберг Л. И. На пути в имперскую канцелярию. М., 1972.

23. Грамши Антонио. Избранные произведения, т. 1, М., 1957.

24. Гришина Р. Возникновение фашизма в Болгарии (1919—1925). С., 1976.

25. Гернек Фридрих. Альберт Эйнштейн. М., 1966.

26. Гренадов И. и Ксенофонтов И. Испания 30 лет спустя. М.. 1966.

27. Гьобелс Йозеф. АВС на националсоциализма. С., 1933.

28. Гьобелс Йозеф. Духът на днешното време. С., 1943.

29. Гьобелс Йозеф. Истината върху Испания. С., 1937.

30. Дел Вскио Джорджо. Индивид, държава, корпорация. С., 1941.

32. Джакомо Ачербо. Земеделието и бонификациите в Италия. С., 1932.

32. Димитров Георги. Настъплението на фашизма и задачите на Комунистическия интернационал.... Избрани произведения, т. 5. С., 1972.

33. Димитров Георги. «Правовата система» на германския фашизъм. Съч., т. 10. С., 1954.

34. Димитров Георги. Из бележки към присъдата (конспект на непроизнесена рёч пред съда на 23 декември 1933 г.). Избрани произведения, т. 4, С., 1972.

35. Дитмер Ханс. Германските земеделски кооперации в изграждането на земеделското стопанство. С., 1942.

36. Дитрих Ото. Личност и общество. С., 1941.

37. Дитрих Ото. Философски основи на националсоциализма. С., 1941.

38. Дитрих Ото. Как се очертават духовните основи на нова Европа. С., 1941.

39. Документи и материали от навечерието на Втората световна война. С., 1949.

40. Егорова Н. Страна за решеткой. М., 1961.

41. Еренбург И. Убийството на Матеоти. Великата жертва на фашизма. С., 1931.

42. Зильберфарб И. И. Фашизм — враг культуры. М., 1941.

43. История на Втората световна война 1939—1945, т. 5. С., 1978.

44. История фашизма в Западной Европе. М., 1978.

45. Казасов Димо. Бурни години. С., 1949.

46. Карильо Сантяго. След Франко — накъде? С., 1967.

47. Карашан Элек. От логова в Берхгесгадене до бункера в Берлине. М., 1968.

48. Кафка Франц. Процесс. Изд. Прогресс. М., 1965.

49. Кин Ц. Миф, реальность, литература. М., 1968.

50. Колев Желязко. Съюзът на българските национални легиони. С., 1976.

51. Коломиец Г. Н. Очерки новейшей истории Португалии. М., 1965.

52. Кокс Евгени. Моралните доктрини на фашизма. П-в, 1946.

53. Коэльу Жозе Диаш. Сопротивление в Португалии. М., 1963.

54. Коричневая книга о поджоге Рейхстага. М., 1933.

55. Красноперов В. Нелегалните в Бухенвалд. С., 1961.

56. Кьолройтер Ото. Устройството на германската водаческа държава. С., 1941.

57. Куньял Алвару. Португалия: революция на марше, Т. 1, М., 1978.

58. Лайпцигският процес 1933—1934 (документи). С., 1960.

59. Лебедева Н. Подготовка Нюрнбергского процесса. М., 1975.

60. Ледях Ирина. Нацистские преступники и судебная практика ФРГ. М., 1973.

61. Ленин В. И. О карикатуре на марксизм и об «империалистическом экономизме». Поли. собр. соч., т 30. с. 93.

62. Ленин В. И. Империализмът като найвисш и последен стадий на капитализма. С., 1958.

63. Либкнехт Карл. Милитаризм и антисемитизм в связи с рассмотрением интернационального движения рабочей молодежи. М., 1960.

64. Лонго Луиджи и Салинари Карло. Между реакцией и революцией. М., 1974.

65. Лонго Луиджи. Народ Италии в борьбе. М., 1952.

66. Лопухов Борис. История фашистского режима в Италии. М., 1977.

67. Майер Г. и Штир Н. Фашизм и политический клерикализм. М., 1963.

68. Майский И. М. Кто помогал Гитлеру. М., 1962.

69. Малапарте Курцио. Капут. С., 1960.

70. Малцужиньский Кароль. Преступники не хотят признать своей вины. М., 1979.

71. Манхатан Авро. Черният интернационал. С., 1949.

71а. Маркс К. и Енгелс Фр. Съч., т. 1. С., 1957, с. 163—264.

72. Медведев Б. Свидетель обвинения. М., 1971.

73. Международная пролетарская солидарность в борьбе с наступлением фашизма. 1928—1932. М., 1960.

74. Международная солидарность трудящихся в борьбе с фашизмом, против развязывания второй мировой войны. 1933—1937, М., 1961.

75. Мелников Даниел. Заговорът на 20 юли 1944 г. в Германия. С., 1966.

76. Милщейн М. А. Заговорът срещу Хитлер. С., 1963.

77. Митев Владимир. Утвърждаване на монархо-фашистката диктатура в България. 1934—1936, С., 1977.

78. Мнячко Ладислав. Смъртта се нарича Енгелхен. С., 1964.

79. Мосли Л. Утраченное время. Как началась вторая мировая война, М., 1971.

80. Мусолини Бенито. Учението на фашизма. С., 1934.

81. Мусолини Бенито. Реч. С., 1942.

82. Мусолини Бенито. Моят боен дневник 1915—18. С., 1939.

83. Натан Жак. Бяхме в «Еникьой». С., 1967.

84. Нюрнбергский процесс. Т. 1, М., I960.

85. Нюрнбергский процесс. Т. 2, М., I960.

86. Нюрнбергский процесс. Т. З, М., 1960.

87. Нюрнбергский процесс. Т. 4. М., I960.

88. Нюрнбергский процесс. Т. 5, М., 1960.

89. Нюрнбергский процесс. Т. 6. М., 1960.

90. Нюрнбергский процесс. Т. 7, М., 1961.

91. Пик Вилхелм. Избрани речи, доклади, статии. С., 1954.

92. Пихт Вернер. Краят на илюзиите. С., 1940.

93. Плен Ейбл. Испания без маска. 1949.

94. Хоргапащ А. И. Нюрнбергский эпилог. М., 1965.

95. Хоргапащ А. И. От Мюнхен до Нюрнберг. С., 1964.

96. Прайс Уорлд. Познавам тези диктатори (Хитлер и Мусолини). С, 1941.

97. Размеров В. В. Экономическая подготовка гитлеровской агрессии 1933—1935 г. М., 1958.

98. Рат Клаус Вилхем. Значение на направлението на капитала за пълната заетост на народното стопанство. С., 1942.

99. Раушнинг Херман. Хитлер ми каза. С., 1944.

100. Рехер Вернер. Националсоциалистическата организация за социални грижи в Германия. Берлин, 1943.

101. Ритербуш Паул. Демокрация и диктатура. С., 1941.

102. Рис Курт. Тоталният шпионаж. С., 1948.

103. Розанов Г. Л. Германия под властью фашизма. М., 1964.

104. Розенберг Алфред. Борба за нов светоглед. С., 1941.

105. Ротштейн Эндрю. Мюнхенский сговор. М., 1959.

106. Ромашкин. Преступления против мира и человечества. М., 1967.

107. Сандомирский Герман. Фашизм. Москва—Петроград, 1923.

108. Семенов Юлиан. Схватка. М., 1977.

109. Семиряга М. И. Антифашистские народные восстания. М., 1965.

109а. Семков М. Европа и фашизмът. С., 1979.

110. Слободской С. М. Итальянский фашизм и его крах. М., 1946.

111. CC в действие (Сб. документи). С., 1961.

112. Сталински Александър. Фашисткото учение за държавата. С., 1929.

113. Съдбоносни решения. С., 1961.

114. Телман Ернст. Избрани речи и статии. С., 1960.

115. Телман Ернст. Събитията в Германия. С., 1932.

116. Тольятти Пальмиро. Лекции о фашизме. М., 1974.

117. Улбрихт Валтер. Избрани речи, доклади и статии. С., 1965.

118. Филатов Г. С. Крах итальянского фашизма. М., 1973.

119. Филипов И. Ф. Записки о «третьем рейхе». М., 1966.

120. Фишер Ернст. Огненият сигнал. С., 1951.

121. Франк Ханс. Правни основи на националсоциалистическата държава. С., 1941.

122. Функ Валтер. Стопанският образ на Нова Европа. С., 1942

123. Функ Валтер. Новият стопански ред в Европа. С., 1942.

124. Хамшик Д. и Пражак И. Атентатът срешу Хайдрих. С., 1966.

125. Хамшик Д. Геният на посредствеността. «Народна младеж», бр. 24 от 24. IX. 1966 г.

126. Хегел. История на философията. Т. 1, С., 1961.

127. Хес Ерик. Опасността от фашизма. САЩ, 1949.

128. Хитлер А. Речи и прокламации. Т. 1, С., 1942.

129. Хитлер А. Речи и прокламации. Т. 2, С., 1943.

130. Шамлер Хайнрих. Същност и задачи на печата в Нова Европа. С., 1943.

131. Шишманов Димитър. Кръв и карамфили в Лисабон. С, 1975.

132. Шпан Отмар. Същина на обществото. Критика на индивидуалистичната демокрация и основи на новата държава. С., 1936.

133. Bauer, О., Marcuse H., Rosenberg A., Faschismus und Kapitalismus, F/M 1967.

134. Baumont, M. La grande conjuration contre Hitler, P., 1963.

135. Boldt, Cf. La fin de Hitler, P., 1966.

136. Cartier, R. Hitler et les generaux, P., 1962

136a. Churchill, W. The Second World War. The Gathering Storm, London, 1955, p. 13.

137. David, Claude. L’Allemagne de Hitler, P., 1963.

138. Deutsche Geschichte in Daten, Berlin, 1967.

139. Ditrich, O., Der Nationalismus als Weltanschauung und Staatsgedanke, 'GAWONS', Bd. I, Gr. 1. Btr. 2.

140. Documents on Nazism 1919-1945, London, 1974.

141. Dollmann, E. J'elais l'interprete de Hitler et de Mussolini, P., 1965.

142. Fabricius, Hans, Das Programm der Nationalsozialistischen Deutschen Arbeiterpartei, 'GAWONS', Bd. I, Btr. 6.

143. Fabricius, Hans, Organisatorischer Aufbau der NSDAP, 'GAWONS', Bd. I, Gr. 6, Btr. 7.

144. Friz, Reinhardt, Vom Wesen der Volksgemeinschaft, 'GAWONS', Bd. I.

145. Genevieve, V., et J. Bouillon. Munich, 1938, P., 1964.

146. Gilbert, G. M. Nuremberg Diary, New York, 1947.

147. Goebbels’ Diaries, New York, 1948.

148. Gosset, Pierre et Rene. Adolf Hitler, 2, P., 1965.

149. Haupt, Werner. La grande bataille de Hitler, P., 1966.

150. Hitler, A., Mein Kampf. Munchen, 1936.

151. Huber, H. u Muller A., Das Dritte Reich, Bd. I. 1964.

152. Kriech, E., Nationalsozialistische Erziehung, 'GAWONS'. Bd. 1.

153. Kolnische Zeitung, 23. Juni 1933.

154. Lemaitre, H. Les fascismes dans I’Histoire, P., 1959.

155. Marlio, L. Dictature ou liberte, P., 1940.

155a. Mumford, L. Faith for Living, New York, 1940, p. 118.

156. Nazi Conspiracy and Aggression. Opinion and Judgement, Washington, 1947.

157. Neesse, G., Reichsjugendfuhrung, 'GAWONS', Bd. I, 1936.

158. Nolte, E. Three Faces of Fascism: Action francaise, Italian Fascism, National Socialism. USA, 1966.

159. Orlow, Dietrich. The History of Nazi Party 1933—1945, v. II. Pittsburgh, 1973.

160. Politzer, G. Revolution et contre-revolution au XXе siecle, P., 1947.

160a. Rauschning, H. La revolution du nihilisme, Paris, 1940.

161. Reich, W. La psychologie de masse du fascisme, P., 1972.

162. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. I, Berlin, 1933.

163. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. Il, Berlin, 1935.

164. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. Ill, Berlin, 1935.

165. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. IV. Berlin, 1936.

166. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. V, Berlin, 1937.

167. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. VI, Berlin, 1938.

168. Ruhle, G., Das Dritte Reich, Bd. VII, Berlin, 1939.

169. Schmeer, R., Aufgaben und Aufbau der Deutschen Arbeitsfront, 'GAWONS', Bd. III.

170. Snyder, L. Encyclopaedia of the Third Reich, New York, 1976.

171. Speer, A., Erinnerungen, F/M — Berlin, 1969.

172. Stuckart, W., Nationalsozialismus und Staatsrecht, 'GAWONS', Bd. I.

172a. Sturzo, don L. L’ltalie et le fascisme, Paris, 1927, p. 221.

173. Shirer, W. Le troisieme Reich. Des origines a la chute, V. I, P., 1965.

174. Shirer, W. Le troisieme Reich. Des origines a la chute, V. II, P., 1966.

175. Tschammer und Osten. Sport und Leibesubungen im national-sozialistischen Staat, 'GAWONS', Bd. I.

176. Volkischer Beobachter, 24 Juni 1933.

177. Vorwarts, Marz 1933.

178. Wulf, J., Die bildenden Kunste im Dritten Reich, Munchen, 1964.

179. Wulf, J., Theater und Film im Dritten Reich, Munchen, 1963.

180. Wulf, J., Literatur und Dichtung im Dritten Reich, Munchen, 1963.

181. Zeman, Z. Nazi-Propaganda, Oxford, 1973.

Примечания

1

Царь Болгарии, правивший с 1918 по 1943 год. (Прим. пер.)

2

«Активный борец против фашизма» — звание, которого в НРБ удостаивались участники движения сопротивления против фашизма. Это звание давало ряд привилегий. (Прим. пер.)

3

Цифра дана на 1967 год. (Прим. пер.)

4

Согласно Ленину, политическая надстройка над империализмом представляет собой поворот от демократии к политической реакции. Свободной конкуренции соответствует демократия. Монополии соответствует политическая реакция (61—93). (Прим. авт.)

5

Литторио — от лат. lictor. Так в Древнем Риме назывались стражи, несшие фасции — пучки розог с торчащей среди них секирой. (Прим. пер.)

6

У Гитлера глаза были не светлые! — Ж. Ж.

Content

Желев Желю Фашизм. Тоталитарное государство

Желю Желев Фашизм Тоталитарное государство

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ «ФАШИЗМ», ИЛИ ПОЛИТИЧЕСКАЯ БИОГРАФИЯ ОДНОЙ КНИГИ

ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

1. Актуальность темы

2. Многочисленные определения фашизма

3. Понятие тоталитарного государства

Глава первая СТРУКТУРА ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

I. Установление однопартийной системы

II. Срастание фашистской партии с государством

1. Срастание государственного аппарата с партийным

2. Фашистская партия — «государство в государстве»

III. Унификация всей общественной жизни

1. Роль нацистской партии

2. Структура НСДАП

3. Тотальный охват населения официальными организациями

4. Унификация духовной жизни

IV. Авторитарный способ мышления и культ национального вождя

1. Авторитет и культ

2. Превращение большей части народа в толпу

3. Культ других государственных и партийных фашистских руководителей

4. Культ фашистской партии

5. Культ и ответственность

V. Концентрационные лагеря

VI. Взаимосвязь между элементами структуры фашистского государства

1. Необходимость этой взаимосвязи

2. Структура и функции

Глава вторая ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ ТОТАЛИТАРНОГО ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

1. Тотальная слежка

2. Грубая пропаганда

3. Необходимость изоляции страны

4. Постоянная необходимость в надуманной внешней опасности

5. Несовместимость фашизма и демократии

Глава третья ИНТЕГРАЛЬНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ТОТАЛИТАРНОГО ГОСУДАРСТВА

1. Можно ли свергнуть тоталитарное государство «снизу»?

2. Три вооруженные силы фашистского государства

3. Различие между фашистским государством и военной диктатурой

4. Различие между фашистским и авторитарным государствами

5. Фашистское государство толкает мир к тоталитаризму

6. Экономические основы фашистского государства

7. Фашистское государство — детище индустриального общества

Глава четвертая РАСПАД ФАШИСТСКОГО ГОСУДАРСТВА

1. Отделение фашистской партии от государства

2. Фашистская партия в оппозиции к государству

3. Распад системы массовых официальных организаций

4. Военная диктатура — переходное звено от фашизма к либеральной демократии

5. Стихийное стремление к многопартийной системе

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ИСПОЛЬЗОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

Примечания