Олег Рой

Семь признаков счастья

© Резепкин О., 2016

© Оформление. ООО Издательство «Э», 2016

* * *

Памяти моего сына Женечки посвящается

Ангел-стажер

Вот было бы здорово, если б рождественские ангелы существовали на самом деле! И прилетали бы к нам – пусть хоть один-единственный раз в году! – исполнять наши заветные желания. И тогда я бы захотела… Не знаю, что и выбрать. Может быть, настоящую любовь, большую и счастливую? А то мне уже двадцать два, а настоящей любви до сих пор нет… Тогда я загадала бы, чтоб ОН обязательно был высокий, красивый и мужественный, настоящий мачо. Чтоб был смуглый брюнет с черными глазами… Или с зелеными? Зеленые тоже красиво. Лучше всего, чтобы иностранец. Скажем, из США или Канады. А если наш, из России, то чтобы богатый, чтобы своя большая фирма, загородный дом и «Мерседес».

Или, может, загадать что-нибудь другое? Например, какую-нибудь особенную встречу Нового года? Чтобы не как всегда, не в семейном кругу с мамой, папой и бабушкой, не с подружками и не в компании бывших одноклассников, а что-нибудь очень красивое и романтическое… Например, в модном клубе – чтобы роскошный зал, изысканная еда, шикарная программа и вокруг одни знаменитости? До чего же этого хочется!.. Может, занять у родителей денег и отправиться в новогоднюю ночь в какое-нибудь шикарное место? Нет, все равно ничего не получится, поздно спохватилась. Сегодня тридцатое декабря, наверняка все билеты уже куплены и столики заказаны. Так что буду встречать Новый год как обычно: под телевизор, поедая мамины салаты. Может, как в прошлом году, забежит Оксанка, если опять поссорится со своим Сашей. Притащит бутылку шампанского, сама же ее и выпьет и до утра будет рассказывать мне, как она его любит. А утром Сашка прикатит к ней мириться и увезет ее завтракать в дорогой ресторан. Сашка у нее богатый. А я опять останусь одна…

Такие вот мысли, праздничные и не очень, бродили в голове Насти, стажера одного из магазинов крупного торгового центра. Стажер – пока что не продавец, серьезной работы девушке еще не доверяли, даже сейчас, в предпраздничной суматохе. В основном Настя бегала на склад, чтобы опять заполнить быстро пустеющие полки, да заворачивала подарки в яркую бумагу, украшенную снежинками или фигурками Деда Мороза и Снегурочки. Упаковка – очень хорошее занятие, потому что не отвлекает от мечтаний. Руки работают, а голова свободна – фантазируй, сколько душе угодно.

С покупателями обычно занимались другие, более опытные продавцы. Но сегодня, в канун праздника, в магазине было столько народу, что и Насте невольно приходилось отрываться от своих грез о рождественском ангеле – исполнителе желаний и общаться с теми, кто пришел выбрать подарок. Сейчас, под вечер, это было уже довольно утомительно. Покупатели как сговорились – сами не знают, чего хотят, никак не определятся с выбором. Измучают просьбами показать и то, и другое, и пятое, и десятое, а в результате так и уйдут, ничего не купив. Взять хотя бы этого шатена в синей куртке. Вот уже битых полчаса торчит в магазине, все выбирает, да еще с дурацкими вопросами пристает: «А что вы посоветуете?» Ну что Настя может посоветовать, если она знать не знает его девушку? А то, что подарок выбирается для женщины, невооруженным глазом видно…

– Может, вот это, как вы думаете? – спросил шатен, указывая на современную статуэтку в абстрактном стиле.

Настя только плечами пожала.

– А вам что, эта фигурка не нравится? – тут же прицепился он.

– Да ужас просто! – буркнула Настя и тут же пожалела о своих словах. Вдруг шатен обидится, что она так отозвалась о приглянувшейся ему вещи? Если у тебя плохое настроение, это не повод, чтобы портить его другим. И уж тем более не повод грубить клиентам. Но парень нисколько не обиделся, а поинтересовался с улыбкой:

– А какой подарок вам бы понравился?

– Рождественский ангел, – быстро ответила Настя.

– Вы любите ангелов? И какого же вы хотите – на елку или под елку?

– Все равно. Главное, чтобы он был… Чтобы в нем было что-то волшебное. Чтобы, глядя на него, можно было поверить, что он действительно исполняет желания! – выпалила Настя и вдруг смутилась. С чего это она вдруг разоткровенничалась с незнакомым человеком? Правда, этот парень очень симпатичный, и улыбка у него приятная… Впрочем? Ей-то какое до этого дело? У этого шатена девушка уже есть. И явно любимая – вон как он для нее старается.

– А скажите, Настя… – начал было он, внимательно изучив ее бейджик.

– Настя, беги на склад, быстро, быстро! – крикнули ей. И она, извинившись перед клиентом, поспешила покинуть торговый зал. Провозилась на складе довольно долго, а когда вернулась, шатена в синей куртке уже не было. Не успела Настя огорчиться, как ее окликнула Таня, младший продавец:

– Насть, тебе тут просили передать…

И сунула в руки яркую подарочную коробочку.

Удивленная Настя открыла коробку и, к несказанному своему удивлению, обнаружила в ней очень красивого рождественского ангела из гипса. Устойчивого и с золотой петелькой – можно и на праздничный стол поставить, и на елку повесить. А на основании фигурки было размашисто написано фломастером: «Исполняю желания». Настя тихонько засмеялась от радости. Как это мило! Конечно, она понимала, что симпатичный молодой человек в синей куртке просто хотел сделать ей приятное. Но так вдруг захотелось поверить в сказку!.. И Настя прижала ангелочка к груди и крепко зажмурила глаза, загадывая желание…

Тридцать первого декабря в магазине, к счастью, был выходной. Настя наконец-то выспалась и, проснувшись уже почти в полдень, первым делом снова взяла в руки ангелочка, проведшего ночь на столике у ее кровати, и полюбовалась им. А потом зачем-то еще раз заглянула в коробочку от подарка и тут, к своему удивлению, обнаружила внутри записку. Как она не заметила ее раньше? На листке, видимо вырванном из блокнота, было написано:

«Дорогая Настя, пусть этот ангел исполнит все Ваши желания! Извините, что так вышло. Вы мне очень понравились, но я все никак не решался заговорить об этом, а потом было уже поздно… Меня зовут Дмитрий, мой телефон…»

Настя перечитала записку еще раз и еще. А потом соскочила с постели и, как была босиком, в одной футболке, побежала искать мобильный. Дмитрий снял трубку сразу же, точно ждал ее звонка.

– Это Настя…

– Настя! Как я рад, что ты позвонила! Слушай, ты не выручишь меня сегодня?

– А что такое? – слегка напряглась она. Не зря ее сердце чуяло подвох. Ведь красивые истории бывают, увы, только в кино… Неужели он сейчас денег попросит? Или еще что-нибудь в таком же духе?

– Понимаешь, тут такое дело… Я недавно в Москве, только вчера приехал из Берлина…

– Ты живешь в Берлине? – не удержавшись, перебила она.

– Только временно. У меня там стажировка. Я ведь тоже стажер, как и ты. – Даже по телефону было понятно, что он улыбается. – И тут выяснилось, что мама выходит замуж. Да-да, не удивляйся, у меня очень современная мама. И совсем молодая, ей всего сорок два… Но наш с ней совместный Новый год теперь отменяется, она, конечно, хочет встретить его со своим женихом. Я понимаю, что у тебя наверняка уже другие планы, но… Может быть, ты составишь мне компанию в новогоднюю ночь? Я заказал столик в одном скромном, но симпатичном пабе, там будет весело… Настя? Алло, Настя, что ты молчишь?

Молчала она потому, что у нее перехватило дыхание. Господи, неужели такое бывает? Неужели действительно мечты могут сбываться?

Это была лучшая новогодняя ночь в ее жизни! А после того, как пробило двенадцать и отзвучали первые тосты за наступивший год, Дмитрий спросил ее о своем подарке – фигурке рождественского ангелочка.

– Как он, оправдал надежды? В точности ли исполнил все твои желания?

Настя улыбнулась, вспомнив о том, что загадывала – элитный клуб и жениха-миллионера на «Мерседесе». Вместо этого получился паб и стажер Дмитрий на «Тойоте» – но это вышло гораздо, гораздо лучше!

– Не совсем в точности, – смеясь, ответила она. – Но исполнил!

– Ну ничего, все впереди, – оптимистично заверил Дмитрий. – Он пока только учится. Он ведь еще не настоящий ангел, а только стажер, как мы с тобой…

Сизари

Однажды в какой-то книге мне попалась фраза, которая заставила задуматься: «Путь к мечте освещает не только твою жизнь, но и жизнь твоих близких». Я не был уверен, что правильно понял эти слова, и решил, как всегда делаю в таких случаях, поговорить об этом с отцом.

– Пап, скажи, разве может быть так, чтобы мечта одного человека изменила жизнь другого? – спросил я.

– Да, может, – кивнул, помолчав, отец. В его голосе слышалась легкая печаль.

Он помолчал еще немного и потом рассказал мне эту историю.

* * *

В город наконец-то пришла весна – теплая, солнечная, быстро преобразившая все вокруг. На деревьях проклюнулись почки, газоны зазеленели, и тихие прежде дни наполнились самыми разными звуками – шелестом листвы на ветру, пением птиц, детскими голосами. Теперь, когда стало теплее, ребята гуляли на улице едва ли не целыми днями: мальчишки гоняли мяч и кидали ножички, девчонки играли в классики и прыгали через резиночку. Сидеть дома не хотелось никому.

Костя закрыл книгу и выглянул в окно. Совсем недавно прошел дождь, и дорожки во дворе были мокрыми, а в лужах купались голуби. Вот бы выйти сейчас на улицу, вдохнуть полной грудью чистый свежий воздух, пробежаться по влажной траве… если бы только это было возможно.

Семнадцатилетний Костя, в общем-то, ничем бы не отличался от своих сверстников, если бы не одно «но» – тяжелая болезнь, из-за которой он не мог ходить и передвигался только на инвалидной коляске. К сожалению, прогнозы врачей никак нельзя было назвать оптимистичными: доктора предупреждали родителей Кости, что с его диагнозом он вряд ли доживет до двадцати лет. Другой подросток, оказавшись в подобном положении, наверняка обозлился бы на весь мир, но Костя был не таков. В любой ситуации он умел видеть светлую сторону и, даже будучи скованным болезнью по рукам и ногам, наслаждался жизнью – насколько это было возможно. Все, кто знал Солнечного мальчика – так прозвали Костю за его оптимизм и доброжелательность, – очень его любили и искренне восхищались им. Не каждый здоровый человек может похвастаться такой жизнестойкостью и светлым отношением к миру.

Конечно, иногда Косте бывало грустно – как теперь, например, – но он изо всех сил старался никому этого не показывать. Вот и сейчас, когда скрипнула дверь и в комнату вошел его младший брат, Костя, повернув голову, улыбнулся братишке.

– Как ты сегодня? – заботливо поинтересовался брат, бросив на пол школьную сумку.

Алеша был на три года младше Кости. Он заканчивал восьмой класс, увлекался спортом, играл в школьной футбольной команде – словом, вел обычную для четырнадцатилетнего мальчика жизнь. Но, несмотря на это, они с Костей были очень дружны, и Алеша старался проводить с братом как можно больше времени. Вот и сегодня он, вместо того чтобы пойти с друзьями в кино, сразу после уроков отправился домой, зная, как скучно брату сидеть одному в четырех стенах.

– Хорошо, – ответил Костя, по-прежнему улыбаясь, но голос его показался Алеше каким-то слишком задумчивым. «Оно и понятно, – решил младший брат, – на Костином месте мне бы тоже было грустно. Сегодня такая хорошая погода, а он даже на улицу выйти не может…»

Алеша подогрел обед и за едой изо всех сил старался развеселить Костю рассказами о школьной жизни, но Солнечный мальчик все равно оставался задумчивым. Казалось, его мучила какая-то мысль, о которой он не хотел рассказывать.

После обеда, убрав со стола и вымыв посуду, Алеша сел за уроки, а Костя вновь взялся за книгу, но сосредоточиться на ее сюжете никак не удавалось. Поймав себя на том, что перечитывает одну и ту же фразу по несколько раз, не улавливая ее смысла, он отложил книгу и выглянул в окно, где соседские дети играли в «казаки-разбойники». Потом перевел взгляд на брата, который корпел над сложной задачей по физике.

– Помочь тебе? – предложил он.

– Спасибо, Костик, не нужно, – отказался Алеша, отложив в сторону ручку. – Хочу сам додуматься, как это решать. Мне кажется, я уже почти догадался, – с плохо скрываемой гордостью добавил он. – Так что скоро закончу.

Костя вздохнул и снова открыл книгу, но сосредоточиться на ней по-прежнему не удавалось.

– Леш, у тебя много друзей? – вдруг спросил он.

Брат оторвался от тетради и задумчиво почесал затылок.

– Наверное, много, – пожал он плечами. – У нас в классе все ребята хорошие, и во дворе тоже.

– Я бы хотел, чтобы у меня тоже были друзья…

– А как же я? – растерялся Алеша. – У тебя ведь есть я. Ты мой самый лучший друг, Костя. Честное слово.

– Ты отличный друг, – согласился Костя. – Но, понимаешь, это не совсем то. Ведь ты – мой брат. Я рад, что ты у меня есть, но ведь у тебя, кроме меня, еще много других товарищей, а у меня больше никого нет.

Леша понимал, что Костя прав: из-за болезни брат очень редко бывал на улице, потому что не мог самостоятельно спуститься во двор – коляску нужно было стаскивать с крыльца по высоким ступеням. И в школу он, конечно, тоже не ходил – с ним на дому занималась приходящая учительница. Поэтому завести друзей было негде. А ведь и правда – что это за жизнь, когда целыми днями сидишь в квартире один и даже поговорить не с кем? Имелся, конечно, телефон – вот только Косте некому было звонить.

– Ну, значит… значит, тебе надо завести друзей, – решил Алеша. – Например, по переписке. В газетах иногда печатают объявления ребят из других городов, которые хотят найти себе друзей. Напиши кому-нибудь из них, а я смогу носить твои письма на почту и отправлять их. Правда, письма иногда долго идут, но это же так здорово – получать весточки откуда-то издалека! Давай поищем такие объявления?

Он вскочил из-за стола и уже был готов кинуться на поиски, но брат остановил его:

– Подожди, – попросил он. – Кажется, я придумал кое-что получше.

– Что? – заинтересовался Алеша.

– Помнишь, что дед рассказывал нам про голубей?

– Конечно, помню! Как можно забыть дедушкины рассказы?

Это и впрямь было так. Их дедушка воевал в Великую Отечественную, служил в разведке, и мальчики очень любили слушать его истории о войне. Он рассказывал об опасных заданиях, о том, как жили солдаты в перерывах между боями, как старались не терять присутствия духа и чувства юмора, несмотря на то что идет война. Но больше всего братьям нравились истории о сизарях – почтовых голубях, которых разведчики использовали для передачи информации. Уходя на задание, разведчик брал с собой голубя, а потом привязывал к его лапке гильзу, в которую клал донесение, отпускал голубя, и тот летел в штаб. Однажды такое сообщение спасло деду жизнь – он чуть не попал в плен, но в последнюю минуту его спасли товарищи, которые благодаря голубю узнали о том, что случилось. С тех пор дедушка был так привязан к сизарям, что до старости занимался их разведением. К великой печали братьев, дедушка умер несколько лет назад. Но его голубятня так и осталась во дворе их дома, только птицами занимались теперь другие люди.

И вот Костя вдруг вспомнил о них.

– Был бы у меня такой голубь, я мог бы отправлять письма с ним… – задумчиво проговорил он. – Так ведь гораздо интереснее, чем через газету: вот пошлю записку с голубем, кто-нибудь ее увидит, прочитает и ответит. И я даже не буду знать, кто это – ребенок, взрослый или вообще пенсионер, мужчина или женщина…

– И о чем ты будешь переписываться с пенсионером? – сморщил нос Алеша. – Со сверстниками же интереснее!

– Все люди интересны, – уверенно заявил Костя. – От взрослых можно узнать много нового и интересного. И на конверты с марками тратиться не придется, если посылать письма с голубем. К тому же получится быстрее, чем почта, потому что голубь, скорее всего, далеко лететь не станет. Это ведь здорово, согласись!

– Наверное, ты прав, – немного подумав, согласился младший брат. – Только где ты возьмешь голубя? Его ведь надо сначала приручить.

Костя упрямо вскинул голову:

– Значит, буду приручать.

…Не так-то легко приручить голубя, если ты прикован к инвалидному креслу и с трудом можешь выбраться во двор. Но Костя был упорным и целеустремленным парнем и отступать от задуманного не собирался. Алеша изо всех сил поддерживал брата и старался во всем помогать ему. Каждое утро он вывозил коляску во двор и ставил около голубятни, а днем забирал брата домой, чтобы после обеда снова вернуть его к сизарям – и так до вечера.

Птицы на удивление быстро признали Костю и привыкли к нему. Не прошло и пары недель, как они начали спокойно подлетать к инвалиду, а некоторые, самые смелые, даже садились к нему на руки, на плечи или на колени. Но чтобы по-настоящему приручить сизарей и превратить их в почтальонов, потребовалось гораздо больше времени – несколько месяцев. Костя выбрал среди них одного, самого послушного и умного, и пометил его, привязав на лапку сложенную в несколько раз толстую красную шерстяную нитку, которая была заметна издалека, но нисколько не мешала птице.

Миновала весна, пришло жаркое городское лето. И вот настал день, когда голубь с красной ниткой вылетел «на прогулку» с привязанной к лапке запиской: «Здравствуй! Меня зовут Костя, и мне очень хочется иметь друзей. Пожалуйста, ответь мне!»

Костя с нетерпением ожидал возвращения своего питомца: он надеялся, что в первый же день кто-нибудь заметит необычное письмо и откликнется на призыв. С самого утра, сидя в тени старого тополя, он представлял себе, кем может оказаться его новый товарищ: юношей или девушкой, школьником или взрослым. Однако спустя некоторое время сизарь вернулся на голубятню ни с чем. Записка так и осталась на лапке.

В тот день Костя не слишком расстроился. «Это ведь первый раз, – утешал себя он. – Мало кому удается добиться цели с первого раза, а значит, надо попытаться еще». На следующее утро он снова выпустил голубя, но снова тот не принес ответного письма. Изо дня в день история повторялась, и всякий раз с одним и тем же финалом: никто так и не увидел бумажки на лапке птицы и не прочел записки.

Прошло несколько недель, лето перевалило за середину, близился август. Костя старался не терять надежды, и Алеша изо всех сил поддерживал его, но ответ так и не приходил, и со временем братья начали падать духом. Алеша подумывал о том, чтобы все-таки дать объявление о поиске друзей по переписке в газету от имени брата, а Костя продолжал отпускать голубя с письмом в город, но уже скорее по привычке. Надежда таяла с каждым разом.

И вдруг в один прекрасный день, когда братья уже совсем перестали ждать, голубь вернулся с ответной запиской. Костя никак не мог поверить, что ему наконец-то улыбнулась удача. Дрожащими от волнения руками он развернул письмо и прочел:

«Здравствуй, Костя! Меня зовут Лена, мне четырнадцать лет. Каждое утро я бегаю в парке, и там мне однажды попался на глаза голубь с бумажкой на лапке. Сначала я подумала, что мне это просто показалось, но потом увидела его снова. Я встречала этого голубя с красной ниткой на лапке почти каждый день, но только сегодня мне удалось прочесть твое послание. Если хочешь, можешь писать мне письма, я с радостью буду отвечать на них».

Впервые за последние дни Костя почувствовал себя по-настоящему счастливым. Наконец-то и у него появится настоящий товарищ – не член его семьи, а человек из «большого мира», куда он сам из-за своей болезни попасть не мог.

У них с Леной завязалась переписка. Письма они передавали друг другу с помощью все того же голубя: по утрам Лена бегала в парке и поджидала появления сизаря, чтобы получить очередное письмо от Кости и передать ему свое. Благодаря этому Костя наконец перестал чувствовать себя оторванным от внешнего мира. Он был рад, что на его послание откликнулась именно девочка, к тому же близкая ему по возрасту: хотя он и говорил Алеше, что рад был бы переписываться с любым человеком независимо от его пола и возраста, но в этом, конечно, немного кривил душой. Как и все подростки, Костя мечтал о любви, мечтал встретить ту единственную избранницу, которая перевернет всю его жизнь и раскрасит мир новыми красками…

У них с Леной неизменно находились темы для обсуждения: она писала ему о школе, о спорте (Лена занималась художественной гимнастикой), о фильмах, которые недавно видела в кинотеатре, а он – о прочитанных книгах и еще излагал интересные мысли, которые приходили ему в голову, пока он сидел дома один. Кроме того, в переписке с незнакомой девочкой был еще один плюс: Лена не знала, что Костя инвалид, и общалась с ним, как с обычным семнадцатилетним парнем – не жалела, не ахала и не расспрашивала о здоровье. И Косте было приятно хотя бы ненадолго почувствовать себя здоровым и забыть о своем недуге.

Они переписывались довольно долго. Но однажды очередное послание Лены Костю не обрадовало. Девочка писала:

«Мы уже давно общаемся с тобой, и я хочу сказать, что ты мне очень нравишься, Костя. С тобой так интересно, и мне бы хотелось тебя увидеть. Может быть, мы могли бы как-нибудь встретиться в парке и погулять? Это было бы здорово. С нетерпением жду твоего ответа. Лена».

Конечно, этого следовало ожидать: если парень с девушкой некоторое время переписываются, неизменно наступит момент, когда у них возникает желание увидеть друг друга в реальности. Но раньше Костя об этом как-то не задумывался. Или, может, просто не позволял себе задуматься? Однако теперь он почувствовал себя так, словно угодил в западню: он ведь так и не признался Лене в том, что не может ходить. Вдруг она, узнав об этом, больше не захочет с ним общаться?

Обычно Костя отвечал на Ленины письма сразу же, чтобы наутро отправить ей с голубем ответ, но в тот день у него ничего не вышло. Он не знал, как написать ей о том, что не сможет прийти в парк, и объяснить почему. Правда, сначала он по привычке все-таки сел за письмо, но нужные слова не приходили; он перевел кучу бумаги, а письма написать так и не сумел.

Когда Алеша вернулся из школы, он сразу понял, что с Костей что-то не так: старший брат выглядел непривычно грустным и растерянным. Узнав, в чем дело, Леша тоже задумался. Он всей душой хотел помочь брату, но понятия не имел, как это сделать.

– Может быть, просто перевести разговор на другую тему? – неуверенно предложил он. – Не отвечай ей ничего про встречу, да и дело с концом.

– Тогда она спросит еще раз, – возразил Костя. – Или, чего доброго, обидится. И правильно сделает.

– Тогда наври ей что-нибудь. Что заболел, простудился и в парк прийти не можешь.

– Но не могу же я вечно быть простуженным? Рано или поздно этот вопрос опять возникнет. И тогда уже вранье о простуде не поможет. Нет, Лешка, нехорошо это – врать. Надо как-то признаться ей во всем…

– Хочешь, я помогу тебе сочинить письмо? – предложил Алеша. – Все-таки одна голова – хорошо, а две – лучше.

Костя взглянул на брата с благодарностью:

– Спасибо, Лешка. Это мне и правда будет очень кстати.

Вдвоем братья просидели над письмом почти весь вечер, спорили, предлагали и отвергали варианты, но все-таки сочинили ответ, который более или менее устроил обоих:

«Спасибо за добрые слова, Леночка. Я тоже очень хотел бы с тобой встретиться в парке, но боюсь, что это невозможно. Дело в том, что кое о чем я так не решился тебе рассказать. Я – с детства инвалид, прикован к инвалидному креслу, поэтому, к сожалению, не смогу прийти ни в парк, ни куда-нибудь еще. Прости меня, пожалуйста, за то, что сразу не признался. Костя».

Братья очень боялись, что, узнав правду, девочка испугается и прекратит переписку. И когда на следующее утро голубь вернулся с «прогулки», оба некоторое время не решались взять его – а вдруг в записке сказано, что Лена не хочет переписываться с инвалидом? Но все оказалось еще хуже. Голубь прилетел «пустым» – Лена вообще ничего не ответила.

Братья молча переглянулись.

– Что ж, этого следовало ожидать… – тихо проговорил после долгой паузы Костя. И Леша заметил, что в глазах старшего брата стоят слезы. Это стало для него настоящим шоком. Раньше он никогда не видел, чтобы Костя плакал – ни боль, ни другие тяготы не могли пошатнуть стойкость Солнечного мальчика. А тут… Не зная, как поддержать и утешить Костю, Леша кинулся ему на шею и стал с жаром говорить, как он любит брата, какой тот замечательный и каким прекрасным примером всегда служит для него, Леши… Но в глубине души Алеша понимал, что все это не поможет. Слишком много на свете проблем, которые нельзя решить одними словами.

На другой день Костя даже во двор выходить не стал, сославшись на плохую погоду. Но Леша знал, что дело совсем не в мелком осеннем дожде – раньше брата такие вещи не смущали. Он ничего не сказал Косте, но перед тем, как идти в школу, заглянул на голубятню и выпустил сизаря полетать – просто так, без особой надежды. Вернувшись домой, на всякий случай проверил его – и был просто на седьмом небе от радости, увидев привязанную к лапке бумажку.

На этот раз письмо было совсем коротеньким:

«Напиши, пожалуйста, свой адрес. Я хотела бы тебя навестить, если, конечно, ты не против. Лена».

Со всех ног Леша помчался к брату, чтобы сообщить ему приятное известие. Ощущая одновременно и радость (Лена все-таки ответила! Она не обиделась, не испугалась, она действительно хотела его увидеть!), и волнение (а вдруг он ей совсем не понравится?), Костя написал на чистом листке свой адрес и отправил его подруге по переписке.

И вот однажды днем в дверь квартиры, где в одиночестве скучал Костя, позвонили… Юноша закрыл книгу и поехал на коляске к входной двери.

…Переписываясь с Леной, Костя не раз пытался представить себе, как она выглядит. Читая письма, он мысленно рисовал себе ее портрет, размышлял о том, какого цвета у нее глаза и волосы, худая она или пухленькая, есть ли веснушки. Каждый раз девочка представлялась ему по-разному, и потому Косте было вдвойне любопытно, какая же она на самом деле.

И теперь она стояла на пороге, нервно теребя сумку, из которой выглядывали круглые румяные бока яблок, и во все глаза смотрела на Костю.

Она оказалась худенькой, длинноногой, все еще по-подростковому угловатой. Из-под школьной формы виднелись острые коленки, и на одной из них красовался большой синяк. «Наверно, упала и поранилась, когда бегала», – подумал Костя. Глаза девочки были зелеными, как первая весенняя листва, а волосы – светлыми, немного рыжеватыми. Словом, она была очень симпатичной – и, едва увидев ее, Костя понял, что это и есть та самая Лена, с которой он столько времени обменивался письмами. Она не могла выглядеть никак иначе. И конечно же, Косте показалась самой красивой на свете.

Неожиданно юноша почувствовал себя неловко. Он не знал, что делать, что сказать, и чем дольше они оба молчали, тем сильнее чувствовалось напряжение. Обстановку обязательно надо было как-то разрядить. Поэтому Костя собрался с духом и улыбнулся гостье:

– Привет. Я Костя. Проходи, пожалуйста.

– Привет. А я – Лена. Очень рада с тобой познакомиться, – улыбнулась девочка в ответ и протянула ему руку, которую Костя с удовольствием пожал. – А сумку куда можно положить? Я тут тебе яблок принесла… Ты же любишь яблоки, правда?

– Люблю, спасибо. Проходи вот сюда, в комнату, садись, чувствуй себя как дома…

Костя бодро произносил эти слова, но сам ощущал, насколько фальшиво они звучат. Разве сможет эта чудесная девочка чувствовать себя «как дома» рядом с ним, калекой! Наверное, ей будет так же, как ему, неловко, они мучительно станут искать тему для разговора, но так и не смогут найти…

Однако все вышло иначе. Лена, нисколько не смущаясь, повернулась к нему и с улыбкой проговорила:

– Костя, можно я поставлю чайник? А то так хочется пить, ужас просто!

– Ну конечно же можно! – с готовностью откликнулся юноша. – Может быть, ты хочешь перекусить? В холодильнике есть колбаса и сыр, а хлеб в хлебнице.

– С удовольствием! – охотно согласилась Лена, принимаясь хозяйничать. – Честно сказать, я не успела сегодня позавтракать. А знаешь почему? Проспала! Вчера поздно пришла с тренировки, а нам, как назло, задали столько уроков… Поленилась, не стала делать химию, понадеялась, что не спросят… И что ты думаешь? Меня первой же вызвали к доске! Кошмар! Еле-еле выплыла на тройку, спасибо, Наташка формулу подсказала. Наташка – это моя подруга…

Лена болтала так легко и непринужденно, словно они с Костей не встретились впервые, а были старыми друзьями. И, к своему удивлению и радости, Костя ощущал то же самое. Когда вернулся Леша, Костя и Лена пили на кухне чай с бутербродами и громко смеялись. И у Алеши сразу стало тепло на душе – давно он не видел брата таким счастливым.

– Лена, это мой брат, Алеша, – сразу же познакомил их Костя. – Ему тоже четырнадцать лет, как и тебе. И он тоже спортсмен, играет в футбол.

– Ну, какой я спортсмен… – заскромничал Алеша, – меня пока еще даже в юниорскую команду не взяли.

Он хотел было уйти в комнату, чтобы не мешать старшему брату общаться с девушкой, но Костя уговорил его остаться. Пить чай втроем оказалось даже веселее: темы для разговоров долго не иссякали, ребята шутили, смеялись до упаду, и Леше, как и его брату, тоже быстро стало казаться, что они с Леной знакомы уже очень давно. Время пролетело совсем незаметно, и все огорчились, когда наступил вечер и Лене пришло время идти домой.

– Вы замечательные, – сказала она перед тем, как попрощаться. – Я очень рада, что познакомилась с вами обоими. Можно, я буду к вам приходить?

– Конечно, приходи, – чуть не хором откликнулись братья. А Костя добавил, отчего-то потупившись:

– Я буду очень тебя ждать.

С тех пор Лена регулярно наведывалась к ним в гости. Чаще всего по вторникам и четвергам, в те дни, когда у нее не было тренировок. Она приходила сразу после школы и развлекала Костю, чтобы тот не скучал в одиночестве до возвращения младшего брата – у того как раз в эти дни тренировка была. Потом они все вместе обедали и снова разговаривали, смотрели телевизор или играли в разные игры, которых Лена знала множество, одна интереснее другой. Нередко Алеша с Леной вместе делали уроки – оба учились в восьмом классе, и домашние задания часто совпадали, а выполнять их вместе было и веселее, и быстрее. Вечером Лена уходила, и Костя едва ли не сразу начинал с нетерпением ожидать ее следующего визита.

Иногда он по-прежнему посылал ей письма с голубем, и неизменно сизарь приносил ему ответные записки: как правило, короткие, но веселые, часто с забавными рисунками. Косте они очень нравились, и он хранил эти весточки в специальной тетрадке – все, до единой. Начиная с самой первой.

С появлением в его жизни Лены Костя даже начал чувствовать себя лучше. Теперь он улыбался и шутил чаще, чем раньше, и никто больше не видел его грустным или задумчивым. Солнечный мальчик словно расцвел, и, если не знать о том, что его болезнь неизлечима, можно было подумать, будто он начинает выздоравливать.

После того как Лена узнала правду о Костиной болезни, он старался больше ничего от нее не скрывать. Поэтому однажды пришлось рассказать ей и о том, что чудес не бывает и что когда-нибудь все закончится. Услышав от друга эти слова, Лена рассердилась:

– Больше никогда не говори так! – воскликнула она. – Помнишь, как у Горького – «во что веришь, то и есть»? Так вот, если веришь в плохое, оно и случается. А ты лучше верь в хорошее, тогда и сбываться будет только хорошее!

Костя лишь покачал головой, но спорить с девочкой не стал. Он был реалистом и доверял врачам, но ему не хотелось расстраивать Лену, которая, похоже, действительно искренне привязалась к нему и огорчилась бы от подобных мыслей.

Костя постоянно думал, можно ли назвать то, что он испытывал по отношению к этой девушке, влюбленностью. Будучи фактически изолированным от мира, всю жизнь прожив в замкнутом пространстве в окружении родных, Костя знал о влюбленности только по многочисленным книгам и фильмам, которые он смотрел по старому черно-белому телевизору. Можно ли считать себя влюбленным, если смотришь на человека и не можешь глаз от него отвести, если, когда видишь его, сердце замирает, а потом как будто подпрыгивает в груди? Несколько дней поломав голову над этим вопросом, Костя решил, что как раз это и есть симптомы влюбленности, и поймал себя на мысли, что ему очень приятно это ощущать.

И, по большому счету, его даже не слишком беспокоил вопрос, чувствует ли Лена то же самое по отношению к нему. Наверное, все-таки нет. Костя был достаточно умным парнем, чтобы это понимать. Но, как ни удивительно, осознание этого не слишком его огорчало. Одно то, что такая замечательная девочка, как Лена, стала его другом, делало Костю счастливым. Ему просто приятно было ее видеть, а она с удовольствием общалась с ним, поэтому у Кости не было поводов думать о неразделенной любви. Он был влюблен и наслаждался этим чувством, как бесценным даром, которого в любой момент мог лишиться, и эта мысль приучила его ценить то, что у него есть.

Так продолжалось довольно долго – еще полгода или даже больше. Настала зима, и Новый год они встретили впятером: Костя, Алеша, их мама с папой и Лена. Родители Лены знали о Косте и без возражений отпустили дочку к друзьям в новогоднюю ночь. Да и Костины родители привыкли к тому, что Лена всегда была рядом с их сыном, и принимали ее, как родную. Девочка же с одинаковым удовольствием общалась с обоими братьями, но старалась уделять больше внимания Косте – человеку, с которым познакомилась благодаря голубю-сизарю. В глубине души Алеша иногда даже завидовал старшему брату и его тесной дружбе с девочкой, которая нравилась ему самому. Однако он никогда не высказывал этого вслух и даже не подавал вида, понимая, что Костя, как никто другой, имеет право на такую хорошую подругу и заслуживает счастья – хотя бы потому, что он уже достаточно настрадался в жизни. Алеше и в самом деле очень хотелось, чтобы у Кости с Леной все было хорошо, потому что он видел, как эта дружба благотворно влияет на брата. Он искренне желал Солнечному мальчику только добра и надеялся на лучшее.

Но, к сожалению, чудес не бывает…

Однажды, когда погожим весенним днем Лена позвонила в дверь их квартиры, ей открыл не Костя, а Алеша. И по выражению его лица, по красным, опухшим от слез глазам Лена сразу поняла, что произошло. Леша мог даже ничего не говорить… Он и не сказал, просто, отступив на шаг, пропустил Лену в прихожую.

Некоторое время ребята молчали, поняв друг друга без слов. А потом Лена тихо спросила:

– Когда это случилось?

И Леша ответил глухим, незнакомым голосом:

– Сегодня ночью. Во сне. Он даже не успел проснуться. Видимо, ему снилось что-то хорошее, потому что он ум… ушел… с улыбкой.

Не выдержал, всхлипнул и, по-детски вытерев нос тыльной стороной ладони, добавил:

– Врачи даже удивились… Они сказали, что при его диагнозе последние месяцы обычно бывают очень мучительными. А Костя… Он был счастлив… Как никогда в жизни. Это из-за тебя, Лена. Спасибо тебе…

Солнечный мальчик Костя умер, оставив после себя добрые светлые письма, которые когда-то писал незнакомой девочке, отправляя их в мир с голубем, как когда-то давно, во время войны, поступал его дед. Но история о мальчике Косте, девочке Лене и голубе-сизаре на этом не закончилась. Девочка Лена выросла и вышла замуж за Костиного брата Алешу. И в день их свадьбы, отпуская в небо двух красивых белых голубей, они оба вспоминали Костю и очень жалели о том, что его больше нет рядом.

А потом у Алеши и Лены родился сын. И его назвали в честь папиного брата – Константином. И этим сыном был ты.

* * *

Я ничего не сказал в ответ, только кивнул. Говорить после этой истории не хотелось. О том, что речь идет о моих папе и маме, я догадался уже давно. Я знал, что меня назвали в честь дяди, знал и о том, что тот был замечательным человеком, который очень любил жизнь и умел быть счастливым даже в такой ситуации, в которой любой другой на его месте чувствовал бы себя самым несчастным на свете. Говорят, что я чем-то похож на дядю Костю. Например, тем, что я тоже люблю голубей. И когда-нибудь я, так же как дядя Костя, приручу сизаря и отправлю с ним весточку в мир. И буду верить в то, что моя мечта тоже обязательно сделает кого-то счастливым.

Чистая случайность

Ненаписанный роман

Кто-то из великих утверждал, что наша жизнь – не что иное, как череда случайностей. И похоже, был во многом прав. Действительно, нет такой судьбы, в которой хоть раз не сыграл бы свою роль, счастливую или роковую, Его Величество Случай. У кого-то такое приключается раз или два в жизни, а на кого-то случайности сыплются как из рога изобилия, определяя каждую перемену, каждую веху, каждый малейший эпизод его биографии. Именно так и происходило в жизни Вани Кулешова. Первое время он изумлялся подобному стечению обстоятельств, но вскоре привык. И в самом деле – стоит ли удивляться роли случайности в твоей судьбе, если даже само твое появление на свет оказалось чистой случайностью?

Ваня родился только из-за того, что двадцать четыре года назад его мама Тата, тогда еще восемнадцатилетняя студентка Института легкой промышленности, поссорилась со своим молодым человеком Мишей Ивановым. Миша учился в архитектурном, был художником по призванию и все свое свободное время уделял изготовлению статуэток в стиле «гжель». Надо отдать Мише должное – его бело-синие фарфоровые поделки были настоящими произведениями искусства, они выходили не то что не хуже, а даже лучше многих работ профессиональных гжельских мастеров. Даже крупные специалисты и те восхищались фантазией автора, оригинальностью его творческих решений и тонкостью прорисовки каждой детали. Миша и сам был без ума от своих изделий и относился к каждому из них с истинным душевным трепетом. Будь на его месте другой человек, тот давно бы уже заработал кучу денег своим ремеслом – но только не Миша Иванов! Тому было отчаянно жаль расставаться со своими творениями, продавать их и дарить. Несколько раз бывало, что родные или знакомые совсем уж было уговаривали его, и Миша почти решался на сделку, сулившую немалую прибыль… Но всегда в последний момент шел на попятную. То он приходил к мысли, что с изготовлением этого подсвечника у него связано слишком много дорогих сердцу воспоминаний; то решал, что этот кораблик настолько уникален по своей задумке и исполнению, что достоин лучшей участи, чем пылиться на комоде маминой сослуживицы; то ему вдруг казалось, что вон та милая свинка вдруг посмотрела на него совершенно человечьими глазами, в которых он прочитал мольбу не продавать ее… Словом, так или иначе Миша никак не мог расстаться со своими творениями, которые все увеличивались и увеличивались в числе, постепенно заполняя собой родительскую квартиру. И вот, наконец, когда нигде в доме, включая ванную и туалет, не осталось ни одной поверхности, не заставленной сине-белыми фигурками, Миша вдруг влюбился. Тоненькая и изящная, как статуэтка, красавица Тата покорила его сердце настолько, что творец даже решился отказаться от своих принципов. В день ее рождения, удачно пришедшийся на первую же субботу после окончания летней сессии, Миша преподнес Тате вазочку собственной росписи, над которой работал на целую неделю дольше обычного. Все гости Таты были в восторге от такого подарка, но больше всех восхищалась подруга именинницы Марина, которая даже не знала, что ей понравилось больше – вазочка или ее автор, поскольку с Мишей они на этой вечеринке увиделись впервые. Но так как создатель шедевра был парнем ее подруги, а отбивать у приятельниц кавалеров было не в правилах Марины, она взяла себя в руки и волевым усилием загнала новорожденную влюбленность на самое дно своего сердца. И почти убедила себя в том, что рада счастью подруги – вон как Татка прямо светится вся, любуясь вазочкой!

Тата и впрямь была очень довольна презентом. Однако вечером, когда все гости, включая Мишу, разошлись, она, к своему удивлению, не обнаружила гжельской вазы на журнальном столике, где весь вечер складывала свои подарки. Именинница искала вазочку везде, напридумывала себе всяких ужасов, вроде того, что кто-то из гостей, случайно разбив ее, втихаря выкинул осколки, и в итоге так испереживалась, что решила, несмотря на позднее время, позвонить Мише и рассказать о своем горе. И каково же было ее удивление, когда кавалер абсолютно честно, на голубом глазу, признался, что это он забрал вазочку назад, просто не смог с ней расстаться, так дорога она ему оказалась… Оскорбленная Тата бросила трубку. Давно она так не злилась! Когда на следующее утро Миша перезвонил ей, Тата заявила, что между ними все кончено и вместо запланированного совместного отдыха в Ялте она отправится на все лето к родным в Питер, которые давно зовут в гости, и что она просит Мишу навсегда забыть ее телефон.

Так вышло, что горе Миши было недолгим. Вскоре он абсолютно случайно столкнулся на улице с Мариной (да-да, той самой!), начал с ней встречаться и меньше чем через год женился на ней. С Татой он больше не виделся, поскольку оба были обижены друг на друга – он не простил ей нового романа, она ему – сначала вазочки, а потом скорой свадьбы с подругой.

С женой Мише очень повезло. И не только потому, что Марина оказалась славным человеком и отличной хозяйкой. В придачу ко всем этим достоинствам ей досталась в наследство от бабушки большая квартира в старом доме с высоченными потолками, и любящая жена пошла на то, чтобы выделить самую большую комнату под склад-выставку творений своего мужа, который по-прежнему берег их с тщательностью Кощея, чахнущего над своим златом.

Помимо внушительной коллекции гжели, Марина и Миша Ивановы за двадцать с лишком лет нажили еще и двоих детей, сына Антона и дочь Ольгу. И несмотря на то что у брата с сестрой была разница в возрасте менее года, а внешне они были так похожи, что их часто принимали за близнецов, в их характерах не оказалось вообще ничего общего. Можно сказать, просто диаметральные противоположности. Антон рос скромным, замкнутым, застенчивым и мечтательным и с возрастом не растерял этих качеств. Он работал помощником вице-президента крупной компании и втайне был влюблен в свою начальницу, Татьяну Владимировну, которая была намного старше него. Своей тайной он не делился ни с кем. Антон вообще был очень скрытен по натуре, даже дома ничего о себе не рассказывал. Совершенно случайно попав на работу в эту фирму, он из обычного клерка вскоре дослужился до ее помощника, и все ради того, чтобы быть рядом с возлюбленной. Поставив себе цель, он добивался ее всеми возможными способами, старался, как мог, работал, чтобы она заметила его усердие, но она ни о чем не догадывалась, воспринимая все как должное, и Антону оставалось только молча страдать, наблюдая за тем, как женщина его мечты встречается с другими мужчинами. Ну чем он хуже их всех? Взять хотя бы последнего – безмозглого волосатого байкера! Как она могла опуститься до такого убожества?! Тоже мне, Ночная пантера! Пока Антон жил мечтами о своей начальнице, его сестра Оля времени даром не теряла. Создавалось впечатление, что Оля – самая прагматичная и расчетливая девушка на планете. Вся ее жизнь была просчитана и распланирована на годы вперед. В первом классе она случайно узнала о существовании золотых медалей за отличную успеваемость и запланировала, что через десять лет у нее такая обязательно будет, в результате окончив школу круглой отличницей. Вуз она выбрала еще в седьмом классе и с успехом туда поступила, начав строить планы по поводу своего будущего прямо на первом курсе: после окончания института она даст себе месяц отдыха, затем отстрижет челку, покрасится в брюнетку и устроится на хорошую работу… И не будет в таком сложном деле полагаться, как ее рохля-братик, на случай, а воспользуется связями родителей и их знакомых.

Оля не представляла жизни без ежедневников и записок-напоминалок на холодильнике. Например, она не могла позволить себе роскоши, не обговорив заранее, сорваться с друзьями на дачу или сходить в кино. Никаких сумасбродств и внезапностей она себе не разрешала: жизнь – слишком серьезная штука, она требует внимательного и тщательного подхода.

Когда в двадцать один год Оля на дне рождения общей подруги познакомилась со Славой и тот проводил ее домой, девушка немедленно запланировала, что они обязательно поженятся, поскольку он подходит ей по всем параметрам. Слава действительно скоро стал ее молодым человеком, но, увы, когда до свадьбы оставалось меньше месяца, влюбленные все же расстались – Слава просто не выдержал прагматичности своей избранницы. Он почувствовал, что еще слишком молод, чтобы воспринимать жизнь так серьезно, как она, и строить планы не только на годы вперед, но и на каждый свой будущий шаг. А ведь Марина чувствовала, что этим кончится, и много раз уговаривала дочь, чтобы та изменила свои жизненные принципы и хоть раз пустила все на самотек, позволив судьбе повести ее за руку… Но Оля и слышать ничего не хотела. И вот спустя неделю после разрыва со Славой, шестого марта, в почтовом ящике Ивановых вдруг обнаружилось письмо, адресованное Оле: красочная открытка с поздравлениями, словами любви и приглашением на свидание в Международный женский день в модный ресторан «Russian Style». И без подписи. Совершенно непонятно, кто мог быть отправителем такого письма. Может, конечно, и Слава, но в это не особенно верилось…

– Пойдешь? – спросила Марина, когда дочь пересказала ей содержание письма.

– Вот еще! – фыркнула Оля, но голос ее звучал как-то не очень уверенно.

– Ну и зря, – проговорила мать. – Я бы на твоем месте пошла. И не то что пошла – просто побежала бы! Сколько можно жить по строгому графику, точно ты не человек, а компьютер? Иногда надо позволить себе хоть какое-нибудь маленькое сумасбродство. А то так пройдет молодость, а за ней и вся жизнь, а тебе и вспомнить будет нечего!

И вдруг, взглянув на дочь, с изумлением увидела, что та внимательно прислушивается к ее словам. Обычно для Оли мнение родителей было не слишком значимо, но сегодня, похоже, все обернулось иначе…

Впрочем, оставим пока в покое семейство Ивановых и вернемся к другим персонажам этой истории, а именно к Ване Кулешову и его маме. Как читатели, надеюсь, помнят, за девять месяцев до рождения сына Тата отправилась на каникулы к родным в город, тогда еще звавшийся Ленинградом, где в одну из белых ночей и познакомилась по чистой случайности с мужественного вида загорелым блондином лет сорока. У блондина были пронзительно-синие глаза, внешность киногероя и киношная же профессия – сценарист. Во всяком случае, так он утверждал, правда, добавляя при этом, что ни один из его сценариев так и не был снят, поскольку раньше их не пропускала цензура. Но теперь, когда наконец-то подул ветер перемен, он уже вот-вот, буквально завтра, станет необычайно знаменит. Эти слова, ночная прогулка по сказочно-прекрасным набережным и весь прочий романтический ореол нового знакомства так подействовали на Тату, что, когда белая ночь сменилась серым рассветом, она уже влюбилась настолько, что согласилась провести следующее свидание у своего нового знакомого. Состоялось несколько пылких свиданий, во время которых в его комнате то и дело обнаруживались женские вещи, хотя блондин и утверждал, что холост. Ну а после он и вовсе перестал звонить. Тата, как водится, сначала немного поплакала, но довольно быстро успокоилась.

Вернувшись в конце лета домой, она столкнулась с новыми неприятностями. Во-первых, узнала, что Миша встречается с Мариной. Хотя Тата и утверждала, что на Мишу ей глубоко плевать, тем не менее известие об их романе восприняла как вероломство и прекратила всяческое общение не только с бывшим парнем, но и с подругой.

Впрочем, это были еще цветочки. Уже в августе она заподозрила, что беременна, а в сентябре опасения полностью подтвердились. Совершенно растерявшись, девушка рассказала обо всем родителям – и те дружно отговорили единственную обожаемую дочурку от аборта. Мама с папой у Таты были людьми обеспеченными, прокормить не одного ребенка, а двоих для них не составляло никакой проблемы. А первый аборт, как известно, не только вреден, но и чреват последствиями…

И восемнадцатилетняя Тата решила оставить ребенка. Родители сдували с нее пылинки, устроили, используя свои связи, в лучшую по тем временам клинику, оснащенную суперсовременным оборудованием, где имелось даже такое новейшее слово техники, как ультразвуковой аппарат. Диагностика показала, что будет девочка. Ася, мечтавшая именно о дочке, очень обрадовалась. Малышку решено было назвать Маргаритой – в честь Татиной бабушки, и вся семья Кулешовых с энтузиазмом принялась готовиться к рождению Риточки. Время было непростое, суеверие не покупать ничего заранее считалось непозволительной роскошью, да и самого понятия «купить» тогда не существовало, было только понятие «достать». И потому в доме Кулешовых задолго до Татиных родов появились розовая коляска, кроватка с кружевным балдахином, множество кукол, включая дефицитнейшую Барби, и целая гора платьиц, туфелек, кофточек, розовых распашонок, чепчиков и ползунков – все новенькое, хорошенькое, в большинстве своем заграничное.

Врачи назначили предполагаемой датой родов двадцатые числа марта. И так, наверное, и получилось бы, если б не вмешалась очередная случайность. Седьмого марта Тата под руку с мамой вышла на улицу прогуляться и подышать свежим воздухом – и вдруг во дворе на них бросилась злющая собака бойцовой породы, такие как раз в то время начали входить у нас в моду. Бедная Тата так перепугалась этого монстра, что в тот же вечер ее отвезли в больницу с преждевременными схватками. К счастью, все обошлось, Тата не пострадала, ребенок, появившийся на свет рано утром восьмого марта, родился живым и здоровым.

– Поздравляем, у вас мальчик! – радостно сообщили врачи измученной, но счастливой юной матери.

– Как мальчик? – ахнула Тата. – Не может быть! У меня девочка была! Вы что-то путаете!

– Да вот же, смотрите сами!

И ей предъявили малыша в ракурсе, который не оставлял никаких сомнений в половой принадлежности. Но Тата все равно не успокаивалась:

– Но как же так? У меня ведь и УЗИ показало, что девочка…

– Такое иногда бывает, – утешила опытная врач. – Плод в животе повернулся не так – вот вам и ошибка. Случайность…

В итоге новорожденный мальчик при выписке мамы из роддома вынужден был довольствоваться розовым конвертиком и розовыми пеленками. А Кулешовы тем временем спешно подбирали ему имя. Папе хотелось, чтобы внука звали Сергеем, бабушка была без ума от имени Артур, Тате же нравились модные имена, такие, как Денис, Егор или Никита. После долгих споров договорились все-таки на Сергея. Тата пошла в загс регистрировать ребенка и по дороге случайно встретила молодую маму, крикнувшую бутузу лет трех: «Ваня! Ванечка, не беги!»

«А какое хорошее имя – Ваня! – подумала Тата. – Ваня, Ванечка, Иван… Пожалуй, я тоже так сына назову». И назвала.

Так, с цепи случайностей, началась Ванина жизнь. И чем дальше, тем этих случайностей происходило все больше и больше. Бывало, конечно, что обстоятельства складывались не в его пользу – например, в школе вызывали к доске именно в тот раз, когда он абсолютно не выучил урока. Зато на экзаменах везло необыкновенно. То достался вопрос, который только накануне однокашники подробно обсудили в коридоре, то билет упал со стола экзаменатора, перевернувшись номером вверх, а Ваня запомнил место, на которое его вернули, то (уже на вступительных испытаниях в вуз) соседкой по столу оказалась добрая отличница, которая помогла с решением всех задач.

Кстати, о вступительных экзаменах – в институт Ваня тоже поступил по чистой случайности. Он стоял на остановке с твердым намерением ехать в приемную комиссию Бауманского университета, но тут его окликнули двое бывших одноклассников. Они, оказывается, тоже ехали подавать документы, только в «Плешку». Позвали Ваню с собой за компанию, он и поехал. В результате оба приятеля экзамены провалили, а Ваня совершенно случайно поступил, волею судеб набрав необходимое количество баллов.

Для его мамы поступление сына в Плехановскую академию стало настоящим подарком. Она давно мечтала, чтобы он окончил именно этот вуз, но сын, страстно увлеченный, как и многие его сверстники, компьютерами, грезил о карьере программиста, и она с ним не спорила. За те годы, пока рос Ванечка, жизнь его мамы сильно изменилась. Она так и не вышла замуж – но, как утверждала, совсем не потому, что не было желающих, а потому, что сама не стремилась «надевать хомут на шею». Семейная жизнь, с ее обыденностью и размеренностью, скучным ведением хозяйства и неизбежными скандалами, совсем не привлекала Тату. С годами она еще больше похорошела, из тоненькой наивной девочки превратилась в стройную, уверенную в себе стильную женщину. Вскоре после рождения Вани Тата, используя родительские связи и деньги, решилась открыть собственное дело и в результате к тридцати пяти годам стала владелицей крупной торговой компании, прочно удерживающей в своем сегменте рынка одно из первых мест. Естественно, у такой женщины не было недостатка в поклонниках. Но сорокалетние красавцы ее больше не интересовали – раз ожегшись, Тата переключилась на мужчин более молодых. С ними ей было проще – и встречаться, и расставаться.

Дороже всех мужчин на свете для Таты был и оставался сын. Осознавая, что мальчик давно вырос и вышел из нежного возраста, она все равно продолжала баловать его и закрывала глаза на все «художества». Прилежным студентом Ваня не был, и то, что он все-таки получил диплом, тоже было чистой случайностью – несколько раз он чуть не вылетел из вуза, но всякий раз вмешивалась судьба. После окончания Плехановской академии мама решила устроить его экономистом в компанию своих партнеров, но накануне собеседования Ваня наткнулся в Интернете на объявление о вакансиях в компьютерной фирме, отправил свое резюме по указанному адресу и неожиданно получил предложение работы. Зарплата на этом месте была ниже той, которую обещали знакомые Таты, но зато не требовалось присутствие от звонка до звонка, а для Вани это было гораздо важнее. Деньги – что? С деньгами и мама может помочь. А вот то, что не надо каждое утро, высунув язык, мчаться к десяти ноль-ноль на службу, а можно поспать до одиннадцати, а то и до полудня, это огромный плюс. Поспать Ваня всегда любил, ложился поздно и вставал с огромным трудом, подъем ранее десяти часов утра был для него равносилен подвигу.

Именно по дороге на работу, таким вот «утром», которое для большинства людей считается уже серединой дня, Ваня познакомился с Лелей, невысокой, но очень ладной девушкой с толстой русой косой. Леля опаздывала в институт и голосовала около метро, он проезжал мимо на своей «Инфинити», остановился, подхватил ее и вместо денег за проезд взял номер ее мобильного. Леля потом не раз говорила, что они встретились по чистой случайности – если бы она накануне не засиделась в кафе после концерта любимой группы, не осталась ночевать у подружки и не проспала утром все на свете, они с Ваней никогда бы не познакомились. Но так или иначе встреча состоялась, за ней последовала другая, уже не случайная, потом третья… Вскоре молодые люди поняли, что влюблены друг в друга. Вернее, это поняла Леля. Ваня же воспринимал происходящее как само собой разумеющееся и особенно ни о чем не задумывался, поскольку был уверен – судьба все равно все знает за него и в нужный момент сама приведет туда, куда надо.

Однажды вечером влюбленные гуляли по красиво освещенным улицам центра Москвы. Леля была оживлена и болтала, не умолкая, Ваня, напротив, выглядел задумчивым, но размышлял он, признаться, не о судьбах мироздания и даже не об отношениях с любимой девушкой, а о новой компьютерной игре, которая ждала его дома. Прикидывая про себя, как лучше пройти очередную сложную миссию, он вполуха слушал Лелю, кивая и иногда поддакивая ей, но толком не вникая в то, что она говорит.

В какой-то момент пара оказалась рядом с витриной магазина свадебных платьев. Леля замедлила шаг, любуясь выставленными за стеклом белоснежными нарядами.

– Красиво, правда? – спросила она.

– Угу, – на автомате согласился Ваня.

– Как думаешь, вон то, с пышной юбкой, мне пойдет? Или лучше вот это, с вырезом на спине, да?

– Да.

– Скажи, – Леля лукаво покосилась на своего спутника, – а у меня когда-нибудь будет повод купить себе такое платье?

– Конечно! – бодро заверил Ваня, даже не вслушиваясь в ее слова.

– И скоро?

– Угу…

– Неужели? – Леля взвизгнула от радости и повисла у него на шее. – Ты делаешь мне предложение?!

Только после этого Ваня опомнился и теперь, как он сам выражался в подобных случаях, медленно втекал в происходящее. Но было уже поздно. Сказать девушке в такой момент: «Нет, извини, я не буду на тебе жениться!» – показалось ему неудобным. Так что получалось, что Леля и есть его судьба. Ну что ж, очередная случайность, наверное, привела его туда, куда нужно…

Подготовка к свадьбе вышла очень суматошной. И, как нередко это бывает, львиную долю хлопот взяли на себя невеста и ее родители. Ванина мама, которой не слишком нравилась будущая сноха, особенно не горела желанием что-либо организовывать, да и от самого Вани в этом деле было не слишком много толку. Он даже мальчишник не сумел отпраздновать как следует. Хотелось собрать всех друзей, но в тот день не мог один, в этот – другой… И в результате проводы холостяцкой жизни пришлись на пятницу, то есть на вечер накануне свадьбы. Гуляли допоздна и очень весело, даже слишком. В субботу утром, с огромным трудом продрав глаза после настойчивого звона будильника, Ваня сообразил, что опаздывает – расписывать их должны были в одиннадцать тридцать, а на часах уже больше десяти. Наспех одевшись в заранее подготовленный мамой нарядный костюм (самой Таты не было дома, она должна была приехать позже с какой-то деловой встречи уже прямо в ресторан), Ваня выбежал из дома, перевалился через сугроб на дорогу и тормознул первую попавшуюся тачку – о том, чтобы самому вести машину в состоянии такого похмелья, не могло быть и речи.

– Адмирала бы-бы-ва-ба, сорок пять, второй подъезд… – кое-как выговорил он, с трудом ворочая языком. – Скорее! Штуку даю.

– Какого-какого адмирала? – не понял водитель.

– Бы-бы-ва-ба, – так же нечленораздельно произнес Ваня.

– Макарова, что ли?

– Угу, – машинально кивнул Ваня.

– Ну садись, погнали…

В машине вовсю жарила печка, было душно, жених, так и не пришедший в себя, уснул и благополучно проспал всю дорогу. Доехав до места, водитель растолкал его, Иван, толком не успев проснуться, расплатился, вышел из автомобиля… И только через некоторое время осознал, что находится совсем не там, где надо. Перед ним действительно был дом номер сорок пять – но не по бульвару Адмирала Ушакова, где жила его невеста Леля, а по улице Адмирала Макарова. Вот черт! Ваня полез в карман за мобильником, но карман оказался пуст. Собираясь впопыхах, он забыл сотовый дома. Ваня попытался восстановить в памяти номер телефона Лели, но это было совершенно бесполезно, не получилось даже вспомнить первые цифры кода оператора. У него всегда была плохая память на числа, а Лелин номер он видел всего единственный раз, когда вводил его в память своего мобильника.

К тому времени, как Ваня все-таки добрался с «Водного стадиона» в Южное Бутово, все сроки уже давно прошли. Бедная невеста, не находившая себе места от волнения, каждую минуту пыталась ему дозвониться, в конце концов отправилась в загс без жениха, напрасно прождала его там и ни с чем вернулась домой. Можно ли представить себе что-то более ужасное для юной девушки? Неудивительно, что, когда Ваня все-таки появился и принялся сбивчиво рассказывать, что с ним произошло, Леля его даже не дослушала и захлопнула дверь перед самым носом. И сколько Ваня ни звонил потом, трубку она не брала.

Незадачливый жених, конечно, огорчился, но не слишком. Кончался февраль, в воздухе запахло весной, весело зачирикали воробьи, ярче засияло солнышко, выросли и зазвенели капелью сосульки… Все это означало, что скоро придет тепло, а вместе с весной – и день рождения Вани. Мама давно интересовалась, что подарить любимому сыночку, и тот в конце концов остановил свой выбор на ружье. Осенью Ваня, случайно разумеется, попал вместе со знакомыми на охоту и так заинтересовался этим занятием, что даже получил разрешение на приобретение оружия. Мама немного поволновалась: «А не опасно ли это?», но все-таки вручила сыну шестьдесят тысяч рублей. Накануне праздника Ваня отправился покупать себе подарок – и через час вернулся домой с чехлом. Однако внутри оказалась совсем не двустволка. Развернув покупку, сын продемонстрировал маме роскошную электрогитару.

Казалось бы, Тата должна была обрадоваться, что ее мальчик отказался от опасной игрушки. Но вместо этого, увидев инструмент, она побледнела. Потому что именно эту самую гитару, эксклюзивную, существующую в единственном экземпляре, она сама приглядела в подарок, но не сыну, а своему последнему увлечению, длинноволосому фанату рока и мотоциклов, у которого по чистой случайности день рождения был через неделю после ее сына. На вопрос, как Ваню угораздило перепутать ружье с гитарой, тот честно ответил, что шел в оружейный салон, но случайно услышал по дороге, как какой-то парень очень здорово наяривает на электрогитаре в музыкальном магазине по соседству. Ваня зашел послушать, и ему вдруг тоже страстно захотелось иметь музыкальный инструмент. Он выбрал «самую клевую» из гитар и вот купил. Тата не смогла сдержаться и накинулась на сына, мол, так жить нельзя – пускать все на самотек и существовать только благодаря подаркам судьбы! Ване нужно хоть что-то сделать самому! Хоть раз продумать все от начала до конца и сделать!

В ответ Ваня принялся защищаться классическим методом «samdurak». Он припомнил маме, что и сама она частенько живет по такому же принципу случайности. Более всего Ваня намекал на встречу с ее новым молодым любовником, Андреем по прозвищу «Ночная пантера», в мотоцикл которого Тата врезалась на перекрестке на своем «БМВ», и это столкновение обернулось нежданной страстью. Но на все упреки взрослого сына у Таты был один очень веский аргумент – она, какая бы ни была, является главой крупной компании, а он, Ваня, несмотря на свои двадцать три года, ничего собой не представляет, зарабатывает копейки и продолжает сидеть на ее шее, надеясь на «авось». Этот наезд стал последней каплей. Ваня заявил, что заработанных им копеек хватит на то, чтобы снимать квартиру, а не жить в доме, где его попрекают куском хлеба, хлопнул дверью и ушел.

Но даже снимать квартиру ему не пришлось. Первый же приятель, которому Ваня позвонил, чтобы пожаловаться на свою горькую судьбу, сообщил, что они с его девушкой решили начать жить вместе, а так как у девушки тоже есть квартира, то друг вполне может на какое-то время пустить Ивана в свою. Ваня перебрался к нему, но одинокая жизнь вдали от маминой заботы и материальной поддержки совсем не пришлась ему по душе. Питаться он был вынужден кое-как, денег на рестораны не хватало, на помощницу по хозяйству, такую, как у них дома, тем более. За какую-то неделю Ваня отощал, зарос грязью и окончательно загрустил. В голову стали лезть разные неведомые ранее мысли. Например, о Леле. Правильно ли он сделал, что перестал звонить ей? Ведь он очень и очень виноват перед своей невестой, наверное, все-таки следует если не помириться с ней, то хотя бы добиться прощения. Вот только как это сделать? Трубку не берет, на эсэмэски не отвечает, из аськи и из друзей в «Живом Журнале» она его удалила…

Решение пришло, как всегда, спонтанно. В один из вечеров показывали какой-то фильм из старинной жизни, и, наблюдая за тем, как героиня, пребывая в душевном трепете, читает письмо от возлюбленного, Ваня подумал: а почему бы и ему не воспользоваться почтой? Не электронной, а обычной? Сказано – сделано. На другое же утро он купил самую красивую открытку, написал на ней нежные слова (без тени намека на досадный инцидент, просто объяснение в любви) и добавил, что будет ждать Лелю восьмого марта в ресторане «Russian Style», где уже заказал для них столик. И подписываться не стал – зачем, она и так все поймет.

«Только бы не ошибиться с адресом, как в прошлый раз», – подумал он. Аккуратно вывел на конверте «Ольге Ивановой» – это было полное имя Лели, и тут… снова машинально написал вместо «Адмирала Ушакова» «Адмирала Макарова». Не заметив своей ошибки, бросил по дороге на работу письмо в ящик и с легким сердцем стал ждать восьмого марта.

Ресторан «Russian Style» Ваня выбрал не случайно – это было любимое заведение его мамы. Начав жить один, Ваня часто думал о ней – вот и вспомнил по ассоциации про местечко, где Тата часто встречалась с кем-то в неформальной обстановке. Неудивительно, что такая мысль пришла в ее голову и накануне Международного женского дня. К тому моменту они стали редко видеться с Ночной пантерой, их пылкие отношения как-то слегка поостыли, и Тата решила добавить в них нотку романтики. Она попросила секретаря заказать столик в «Russian Style» на вечер восьмого числа и накануне, расслабившись на массажном столе в салоне красоты, взяла в руки мобильный и стала набирать текст: «Не сомневаюсь, что ты хочешь поздравить меня с праздником. Можешь сделать это завтра в семь в ресторане «Russian Style», где заказан столик для нас двоих. Мне кажется, нам давно пора встретиться и поговорить».

– Татьяна Владимировна, повернитесь, пожалуйста, на спину, – попросила в этот момент массажистка.

– Сейчас, только эсэмэску отправлю, – ответила Тата и, нажав кнопку, включила на дисплее записную книжку, но заторопилась и вместо записи «Андрей Ночная пантера» по ошибке выбрала другую – «Антон Иванов». И сообщение улетело к ее преданному помощнику…

Можно представить себе изумление Татьяны, когда за столиком она вместо своего длинноволосого приятеля, круглый год не вылезавшего из кожаной косухи, увидела Антона – в лучшем костюме, белоснежной рубашке и с огромным букетом роскошных роз.

– Ты? – ахнула она. – Но как ты тут оказался?

– Вы же сами меня пригласили! – отвечал сияющий от счастья Антон. – Чтобы я мог поздравить вас с праздником. Вот, это вам!

И он вручил ей розы.

Ошеломленная Татьяна растерянно приняла букет, когда рядом вдруг прозвучало:

– Антошка, и ты тут? Какими судьбами?

К соседнему столику, на котором тоже стояла табличка «Стол заказан», подходили Миша и Марина Ивановы. После того как их дочь получила открытку с приглашением в ресторан, Марина вдруг подумала, как давно они с мужем никуда не выбирались вместе, вдвоем. Пока дети были маленькие, ходили повсюду всей семьей. Потом дочь и сын подросли, у них началась собственная жизнь, но родителям все равно было как-то некогда сходить в ресторан, в театр или хотя бы на прогулку. Вечера они проводили в основном у телевизора да изредка в гостях или приглашая кого-то к себе.

«Нет, так дальше жить нельзя! – решительно сказала себе Марина. – Так и вся жизнь мимо пройдет, надо срочно что-то менять… Сейчас же закажу и для нас с Мишей столик на восьмое в каком-нибудь хорошем ресторане!» Открыла телефонный справочник в категории «Рестораны», ткнула наугад и по чистой случайности набрала телефон «Russian Style»…

– Мама и папа! – воскликнул Антон, когда прошел первый шок от удивления и прозвучали все объяснения. – Познакомьтесь, пожалуйста, – это женщина, которую я давно люблю, Татьяна Вла… Татьяна.

– Да мы знакомы… – несколько растерянно проговорил Миша, рассмотрев, наконец, спутницу сына.

А Марина вскрикнула:

– Татка! Сколько лет, сколько зим! Чудесно выглядишь!

И расцеловала подругу юности в обе щеки.

А тем временем в другом углу ресторана произошла еще одна странная встреча. Оля, все-таки явившаяся на свидание с таинственным незнакомцем, сильно недоумевала по поводу того, что тот и впрямь оказался незнакомцем – ведь она никогда в своей жизни не видела Вани. Да и Иван, конечно, был немало удивлен, увидев за столиком вместо Лели совершенно другую девушку. Которая, впрочем, оказалась ничуть не менее симпатичной, чем Леля. И носила, как позже выяснилось, ту же самую фамилию. (А чему тут удивляться? В Москве больше ста тысяч Ивановых.) И жила также в доме номер сорок пять и также в пятьдесят седьмой квартире, только не в Южном Бутове, на бульваре Адмирала Ушакова, а на «Водном стадионе», на улице Адмирала Макарова. Вот такая получилась случайность. Это недоразумение разрешалось дольше всех других, но зато к финалу выяснений Оля и Ваня уже окончательно убедились, что все, что ни делается, происходит к лучшему. Даже если это происходит совершенно случайно.

Думаете, это конец истории? А вот и нет! Почему? Да потому, что однажды весенним вечером на шоссе в районе «Воробьевых гор» голосовала невысокая стройная девушка с толстой русой косой. Водители отчего-то не хотели брать попутчицу, машины одна за другой проезжали мимо, как вдруг около девушки остановился… нет, не автомобиль, а мотоцикл.

– Вас подбросить? – спросил длинноволосый молодой человек в черной косухе. – Или побоитесь?

– Не побоюсь! – сказала девушка. – Если, конечно, у вас есть второй шлем.

– Обижаете, – возмутился байкер, протягивая ей шлем. – Разве я могу подвергать риску такую прелестную девушку? Кстати, меня зовут Андрей, но друзья зовут меня Ночная пантера.

– А я Леля, – улыбнулась его случайная знакомая. – Поможете застегнуть ремень?

Осенью Леля и Андрей поженились. Хотя это, конечно, тоже была чистая случайность.

Ветер перемен

Да, похоже, застрял он надолго…

Опустив стекло, Роман высунулся под моросящий дождь поглядеть, что творится впереди. То, что он увидел, совсем не обнадеживало – длинная вереница автомобилей, тоскливо посверкивая в пасмурной утренней полумгле рубиновыми огнями габаритов, тянулась до самого Садового кольца. Этакий дракон, изогнувшийся по всей длине улицы. И не сдвинешь его с места.

Эх, надо, надо было послушаться интуиции и сразу уйти вправо, под мост… Но у того удобного поворота Роман пропустил настойчиво сигналящую и рвущуюся вправо серебристую «Тойоту», за рулем которой сидела молодая женщина, а на заднем сиденье торчала над спинкой детского кресла кудрявая головка. И Роман уступил дорогу. Потом сигнал светофора переключился, плотный ряд автомобилей чуть подвинулся вперед, и момент для поворота был безвозвратно упущен. Что ж, Роман сам во всем виноват: все-таки нужно наконец установить в машине навигатор с системой оповещения о заторах на дорогах. Он до сих пор этого не сделал, и теперь мучительно-долгие, зря потерянные в бессмысленном ожидании минуты – хорошо, если только минуты! – станут ему заслуженной карой.

Все бы ничего, но из-за этой пробки он теперь точно опоздает на встречу с потенциальным клиентом, вернее, клиенткой. Переговоры о возможном инвестировании в творческий проект молодой художницы были назначены на одиннадцать, а минутная стрелка любимых швейцарских часов ручной сборки упорно приближалась к цифре «шесть». Уже полчаса опоздания… Роман терпеть не мог опаздывать, считал подобные вещи совершенно недопустимыми для человека его статуса. Но сегодня все шло не по плану, точно судьба специально решила с самого утра вставлять ему палки в колеса. Вот колеса его автомобиля и замерли…

Единственное, что примиряло Романа с вынужденным ожиданием, – звучащие на волне случайно пойманной радиостанции старые добрые «Скорпионс» с их знаменитым «Ветром перемен». Роман сделал звук чуть громче, ему всегда нравилась эта песня, еще со времен юности, когда он впервые услышал ее на студенческой вечеринке. Ветер перемен…

Тогда, в конце восьмидесятых, Роман, как и все вокруг, с нетерпением ждал перемен и наивно верил, что они могут быть только к лучшему. Сейчас-то, спустя почти четверть века, он прекрасно понимал, что самые хорошие новости – это полное отсутствие каких-либо новостей. На сегодняшний день слово «перемены» для Романа обрело исключительно негативный оттенок, поскольку означало лишь проблемы в бизнесе, затяжные кризисы, политические катаклизмы и прочие неприятности, которые на каждом шагу подстерегают делового человека. Не зря ведь китайцы желают жить в эпоху перемен только своим врагам. Так что пусть уж лучше этот «ветер перемен» дует куда-нибудь в другую сторону…

Песня «Скорпов» закончилась, и из колонок полилась примитивная до зубовного скрежета современная попса. Роман нервно выключил радио, позвонил в офис и предупредил заместителя, что задерживается. Но все равно, поднимаясь без четверти двенадцать на прозрачном скоростном лифте в офис своей компании, занимающей два верхних этажа делового центра, Роман ощущал себя некомфортно и чувствовал, как внутри начинает закипать раздражение. И оттого еле сдержался, чтобы не прикрикнуть на секретаршу, сообщившую, что все уже собрались и дожидаются в переговорном зале. Можно подумать, он этого сам не знает! Надо было бы, наверное, сказать по телефону, чтоб начинали без него. Но Роман принадлежал к тому типу руководителей, которые стремятся все контролировать лично. И дело тут не в амбициях, а в опыте. А опыт говорил, что лишь когда ты сам следишь за процессом, можно более или менее прогнозировать результат. Да и то не всегда, а только если обойдется без неожиданностей. Навеянных все тем же пресловутым «ветром перемен».

Художница, которую рекомендовали их компании как «молодую и перспективную», оказалась не так чтобы очень юной, лет, пожалуй, тридцати или чуть больше. И на удивление приятной женщиной, не красавицей, но миловидной, с мягкой застенчивой улыбкой и такими же мягкими, струящимися по плечам темно-русыми волосами. Роману она понравилась, в том числе и тем, что выглядела скромно и аккуратно. Он представлял себе потенциальную клиентку этакой нервной экзальтированной особой с прокуренным голосом, растрепанной шевелюрой и непременно в ярких, вызывающе-эпатажных одеяниях, там и сям перепачканных краской. Так он представлял себе художников. Но молодая женщина в строгом, недорогом, но со вкусом выбранном деловом костюме в два счета сломала его стереотипы, и Роман в глубине души был ей за это признателен.

Он с самого начала переговоров интуитивно почувствовал, что проект, под который просит денег эта симпатичная женщина, не имеет никаких перспектив. Художница собиралась открыть картинную галерею, в которой планировала выставлять как работы других живописцев, так и свои собственные, увеличенные фото которых она демонстрировала с помощью проектора, подключенного к ноутбуку. В основном это были городские пейзажи, выдержанные в приятной неброской цветовой гамме и выглядевшие слегка размытыми, будто смотришь через залитое дождем стекло. Москва, Питер, Екатеринбург, Самара, Прага, Париж…

Все вроде бы узнаваемое, но, однако, это были не намозолившие глаза достопримечательности для туристов, а тихие, укромные уголки города, которые открываются только внимательному взгляду понимающего человека. Роману такие картины нравились куда больше, чем так называемое современное искусство с его отвратительно-натуралистичными темами или непонятными хаотичными мазками и пятнами, в которых он, как ни силился, так и не мог разглядеть ни красоты, ни смысла. Интересно, а будь он сам художником, что бы он рисовал? Похожие городские пейзажи? Наверное, нет. Скорее всего, рисовал бы ностальгические сценки из своего детства, воспроизвел бы в деталях то время, которое уже никогда не вернется, но за которое люди его поколения всеми силами цепляются в своей памяти и ни за что не хотят отпустить…

«Да, спору нет, это однозначно старость…» – усмехнулся про себя Роман и дал слово приглашенному на презентацию эксперту-искусствоведу, список регалий и титулов которого еле уместился на двух страницах машинописного текста.

Вот уж кто не опрокинул привычные стереотипы Романа! Этому вальяжному, с модной фигурной бородкой и полным комплектом дизайнерских аксессуаров типу, похоже, даже не приходило в голову, что он выглядит карикатурно, если не сказать – комично. Взяв слово, он с апломбом как минимум академика и одновременно манерной жестикуляцией представителя богемы пустился в пространные заумные рассуждения о переходе искусства, которое называл исключительно артом, из зоны фиктивного в зону реального, о перформансе, инсталляциях, хеппенингах и отключении информационной функции коммуникативных символов… Казалось, его гладкая речь никогда не иссякнет.

Один из деловых партнеров Романа, не выдержав, попросил изъясняться хоть немного понятнее. Эксперт обиженно икнул, поправил изящно повязанный цветной шарфик и, не без пренебрежения взирая на собравшихся, перевел свои слова на доступный для их уровня язык:

– Проще говоря, подобным картинам самое место на уличных вернисажах, где-нибудь на Арбате или Крымской набережной. Но не в отдельной художественной галерее. Уж извините за прямоту, – повернулся он к художнице, – но ваши пейзажики способны удовлетворить только вкусы невзыскательных плебеев. Сейчас в тренде совсем другое – абстракция, условность, игра с формой, эпатаж… Ну, вы меня понимаете. – На этот раз он обратился к инвесторам, и те согласно закивали, отчаянно боясь оказаться «не в тренде».

Слушая эксперта, художница совсем сникла. Несмотря на все ее усилия сохранить отстраненный вид, было заметно, как ее ранит каждое его слово. Роману даже стало жаль ее, чего обычно с ним не случалось. Эмоциям он воли не давал. Как правило, он относился к отказам в инвестировании исключительно как к рабочим моментам. Сейчас все повернулось чуть иначе, возможно, потому, что обстоятельства вынуждали его встать на позицию, с которой он сам в глубине души не был согласен. Но душа душой, а разум недвусмысленно давал понять, что с точки зрения бизнеса эксперт совершенно прав. У галереи с подобным контентом нет никаких перспектив, она не сможет даже окупать себя, не говоря уже о получении прибыли.

– Вот если бы ваша клиентка представила что-то удовлетворяющее запросы элиты… – продолжал искусствовед, точнее «артвед». – В идеале – не просто полотна, но и некий перформанс… Ну, я не знаю, порезала бы себя, к примеру, или публично справила нужду… Вот тогда совсем другое дело. Тогда был бы хороший шанс на инвестиционную выгоду. А так…

Художница вспыхнула, явно собираясь что-то сказать, но сдержалась и промолчала, только губы дрогнули, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Женщина опустила голову, и на лицо упала русая прядь, но она ее не поправила.

– Хорошо, благодарю вас, мы все поняли, – прервал эксперта Роман.

Все взгляды обратились к нему в ожидании решающего слова. Настал щекотливый, довольно неприятный момент, и Роман, спеша поскорее оставить его позади, торопливо произнес, обращаясь к художнице, но глядя не на нее, а чуть в сторону:

– Софья Васильевна, к сожалению, мы не можем поддержать ваш проект.

Хотелось добавить что-то еще, найти хоть пару утешительных обнадеживающих фраз. Но ничего подходящего в голову не шло, да и художница не дала ему времени на раздумья. Она быстро поднялась и со словами «Не буду больше вас задерживать…», подхватив свой ноутбук, исчезла за дверью. После ее ухода Роману показалось, что в воздухе остался нежный запах ее духов, какой-то незнакомый ему, на удивление легкий и свежий аромат. Но, скорее всего, ему просто показалось.

К выходным Роман уже почти забыл и об этих переговорах, и о симпатичной художнице. Как это обычно бывает у людей «за сорок», его жизнь протекала в давно выработанном привычном ритме. И основное место в ней занимало то, что всегда и должно быть самым значимым для мужчины. Дело, бизнес, работа – называй, как хочешь. Главное, что именно это давало смысл его существованию. Все остальное – друзья, путешествия, хобби, отдых – вторично. Возможно, будь у него семья, он считал бы по-другому. Но личная жизнь Романа Кондрашова не сложилась, он давно уже смирился с этим и даже почти поверил в то, что быть «одиноким волком» не так уж и плохо. Во всяком случае, в этом определенно есть свои положительные стороны, и их немало.

Как обычно, выходные дни были посвящены делам, которые по разным причинам не удавалось сделать в будни. Привыкший рано вставать независимо от календаря, Роман все утро колесил по городу по всяким мелким делам. Около полудня он решил выпить кофе в уютном маленьком кафе, смотревшем парой зеркальных окон-витрин на щедро засыпанный желтыми листьями берег Патриарших прудов. Роман отыскал место для парковки и, выйдя из автомобиля, тут же получил в лицо целый залп таких же золотых листьев, принесенных резким порывом ветра.

«Ветер перемен… – усмехнулся про себя Роман. – Действительно, северный, не обманули синоптики, идет похолодание…» Он зябко передернул плечами и поскорее нырнул в тепло кафе, где соблазнительно пахло кофе и свежей выпечкой.

В этот ранний час в зале было почти пусто, только за столиком у окна сидела женщина с ребенком, рыженькой девочкой лет пяти. Женщина показалась Роману смутно знакомой. Он вгляделся и узнал ту самую художницу, которой несколько дней назад его компания отказала в инвестиции. Встреча не обрадовала, представься возможность, Роман наверняка постарался бы избежать ее, но в таком крошечном зале это оказалось просто невозможно. И потому ему ничего не оставалось, как приветливо улыбнуться и сказать:

– Здравствуйте, Софья Васильевна.

На имена у Романа была хорошая память. К тому же запомнить имя художницы оказалось совсем не сложно для человека с математическим образованием – ее звали так же, как знаменитую Софью Ковалевскую. Но женщина явно удивилась – и этой неожиданной встрече, и тому, что ее назвали по имени. Изумленно распахнув большие серые глаза, она молча глядела снизу вверх на стоявшего перед ней Романа. Повисла неловкая пауза.

– Мама, а это кто? – громко спросила девочка.

– Это… это мой знакомый, – пробормотала художница, явно не зная, что сказать.

– Тогда садитесь с нами! – радостно пригласила девочка и заелозила на стуле, видимо собираясь подвинуться.

Роман присел рядом и протянул ей руку:

– Привет. Я Роман, а ты?

– А я Лиза, – ответила девочка и с очень серьезным видом пожала его ладонь.

Он повернулся к Софье, которая, судя по всему, все еще не знала, как себя вести, и сказал:

– Софья Васильевна, мне действительно очень жаль, что так получилось, правда. Можно я угощу вас с дочкой мороженым?

– В качестве компенсации за моральный ущерб? – с горечью усмехнулась Софья, и Роман подумал, что она, похоже, не такая уж тургеневская барышня, какой показалась на первый взгляд. Есть в ней и ирония, и, пожалуй, скрытая сила характера, которая пусть и прячется за внешней мягкостью, но в нужный момент наверняка дает о себе знать.

– Пусть так, – улыбнулся он.

А Лиза тут же воскликнула:

– Чур, мне шоколадное!

Подошедшая официантка избавила их от возникшей неловкой паузы. От мороженого Софья отказалась, но согласилась на порцию клубники со взбитыми сливками. Когда заказ был сделан, Роман уже придумал тему для светской беседы.

– Симпатичное кафе, – проговорил он, оглядывая зал, оформленный в стиле тридцатых годов: дощатый пол, тяжелые драпировки, венские стулья, старые фотографии на стенах, оклеенных обоями с винтажным узором, и настоящий патефон в углу. – Я здесь в первый раз, а вы?

– А мы с мамой тут каждую субботу завтракаем! – выпалила Лиза.

– Мы живем неподалеку, – подтвердила Софья и снова замолчала. Разговор явно не клеился, и это огорчало Романа. Сегодня, в неформальной обстановке, художница показалась ему еще приятнее, чем офисе. Он с удовольствием поговорил бы с ней, полюбовался ее милой улыбкой. Но Софья не улыбалась и даже не глядела в его сторону. Чтобы не раздражать женщину, он тоже не стал смотреть на нее и повернулся к девочке:

– И сколько тебе лет, Лиза?

– Пять. – В подтверждение своих слов она помахала ладонью с растопыренными пальцами. – Но уже скоро будет шесть. И мама подарит мне на день рождения домик для Барби. А у вас есть дети? – спросила она вдруг без всякого перехода.

Роман вынужден был развести руками:

– Нет. К сожалению, нет.

– А почему? – тут же поинтересовалась девочка.

– Так получилось.

– Лиза, не приставай, – одернула ее мать. – Ты будешь допивать сок?

– Нет, я хочу мороженое! Вон, Карина его несет!

Действительно, к ним уже направлялась официантка, неся десерты для мамы с дочкой и кофе для Романа. Он машинально поднес чашку к губам, но вкуса почти не почувствовал. Софья все молчала, и он подумал, что напрасно ввязался в эту затею с угощением. Художница сильно обижена на него, и, собственно, в этом нет ровным счетом ничего удивительного.

– Софья Васильевна, я понимаю ваши чувства, – осторожно начал Роман, когда молчание сделалось уже совершенно невыносимым. – Конечно, крайне неприятно, когда отказывают в инвестировании. Не сомневаюсь, у вас были большие планы на эту галерею, вы разрабатывали проект, надеялись… Но поймите, пожалуйста, и меня. Честно говоря, мне самому понравились ваши картины. Но речь не о моих вкусах, а о бизнесе, где личные симпатии или антипатии не играют никакой роли. А перспектив у галереи с подобным контентом, к сожалению, нет. Вы, наверное, и сами это понимаете…

Софья сделала нетерпеливый жест:

– Вы вовсе не обязаны передо мной отчитываться, Роман… Извините, не запомнила вашего отчества.

– Роман Михайлович. Я и не отчитываюсь. Просто выражаю сожаление, что не смог вам помочь…

Голоса обоих звучали ровно, почти бесстрастно, но Роман волновался и догадывался, что его собеседница тоже волнуется. Лиза, чуткая, как все дети, перестала есть и с интересом смотрела за ними, переводя взгляд с одного на другого, точно наблюдала за игрой в пинг-понг.

– Так это вы тот самый дядя, который не дал маме денег на ее картины? – догадалась она.

Роман искоса взглянул на Софью и понял, что та ждет, что он ответит.

– Да, к сожалению, это так, – вздохнув, признался Роман. – Видишь ли, Лиза, так получилось…

Договорить он не успел, потому что девочка переменилась в лице и, неожиданно взмахнув рукой, опрокинула вазочку с остатками подтаявшего мороженого прямо на его итальянский спортивный пиджак.

– Лиза!.. – ахнула Софья, вся залившись румянцем. – Что ж ты делаешь! Как тебе не стыдно!..

Но девочка и не думала стыдиться.

– А я нарочно, нарочно! – выкрикнула она. – Вы разговаривали, а я все поняла! Это тот самый дядя, из-за которого у тебя не будет галереи! Он не дал тебе денег! Это из-за него ты все время плачешь! – И повернулась к Роману: – Ты плохой, злой! Уходи!

– Замолчи, Лиза, – строго, но не повышая голоса, сказала Софья. – Ты поступила очень плохо, дочка. И я очень этим огорчена.

Девочка виновато опустила голову, и Роман с удовлетворением отметил про себя, что Софья не стала требовать от ребенка немедленно попросить у дяди прощения, а сделала это сама.

– Извините, Роман… Роман Михайлович, – пробормотала она. – Мне очень жаль, что так получилось… Ваш пиджак… Но, думаю, его еще можно спасти. Может, вы зайдете к нам? Мы живем в соседнем доме, и у меня наверняка найдется что-то, чем можно свести пятно.

Этот румянец смущения на щеках делал Софью совсем юной. Роман невольно отметил, насколько мать и дочь похожи, даже несмотря на то, что Лиза все еще хмурилась и дулась, а лицо Софьи было встревоженным и виноватым.

– А ваш муж? Он-то как воспримет мое появление у вас дома? – неожиданно для самого себя осведомился Роман.

И тут же пожалел, что спросил, потому что выражение лица Софьи вновь переменилось. Из растерянного оно тут же сделалось печальным.

– Мой муж погиб три года назад, – отстраненно произнесла она и, отвернувшись, стала глядеть в окно на охапку листьев, которую ветер гнал по тротуару.

– Папа летел на самолете и остался на небе, – добавила Лиза с какой-то очень серьезной, совершенно взрослой интонацией.

– Простите. Мне жаль… – пробормотал Роман и вдруг подумал, что их сегодняшний разговор только и состоит из этих слов: «простите», «извините», «жаль»… Наверное, ему стоило бы отказаться от предложения Софьи, расплатиться, покинуть кафе и навсегда забыть об этой симпатичной художнице и ее забавной дочурке. Но вместо этого он сказал:

– Был бы очень признателен вам за помощь.

Они действительно жили в соседнем доме, явно еще дореволюционной постройки, с высоченными потолками, широкой лестницей и светлым подъездом, настолько просторным и красивым, что его хотелось по-петербургски назвать «парадная». Квартира Софьи оказалась не такой большой, как обычно бывает в подобных домах, но оформлена она была настолько изящно, что Роман невольно залюбовался комнатой, в которую его пригласила хозяйка. Несколько пейзажей на нежно-кремовых однотонных обоях, окна, украшенные льняными гардинами, и пара цветущих растений, мебели немного, только самое необходимое, но со вкусом подобранное и несущее на себе легкий отпечаток старины. Небогато, но уютно. И сразу чувствуется, что здесь живет творческая натура.

Лиза тут же убежала, наверное, к себе в детскую. По донесшимся откуда-то из глубины квартиры электронной музыке и неестественно оживленным голосам Роман догадался, что она включила мультики. Софья забрала пиджак, пригласила Романа сесть и удалилась, оставив его одного. Он подошел к окну, выходящему во двор, и от нечего делать стал глядеть на качающиеся ветви деревьев, с которых уже почти облетела листва.

«А почему у вас нет детей?» – спросила его эта егоза. И он искренне не знал, что ей ответить.

На самом деле ему всегда хотелось иметь семью и ребенка. А лучше двоих, дочку и сына, именно в таком порядке. Но первая жена, Маргарита, – они были однокурсниками и поженились еще студентами – детей как-то не жаловала, считала, что они не готовы, как она выражалась, «обзаводиться потомством». Сначала надо встать на ноги, сделать карьеру и состояться как личность. И они дружно «вставали» и «делали». Роман занялся инвестициями, Рита же после мехмата закончила еще и социологический факультет, стала крупным специалистом по маркетингу и на удивление быстро превратилась из жизнерадостной и легкомысленной хохотушки в расчетливую жесткую бизнес-леди. Оба были так заняты каждый своим делом, что не оставалось времени не только на возможных детей, но и друг на друга. Как-то незаметно они стали совершенно чужими людьми, которым вообще не о чем было разговаривать, кроме собственной работы. Когда четырнадцать лет назад они наконец развелись, Роман вдруг понял, что, собственно, ничего в его жизни принципиально не изменилось. Он давно уже был одинок, несмотря на формальное наличие жены.

Ну, а потом была Кристина, о которой он и вовсе предпочитал не вспоминать. Вообще непонятно, как это его угораздило на ней жениться и даже прожить с ней почти два года. Перед его мысленным взором предстал ее образ: преувеличенно гладкая и загорелая круглый год кожа, пухлые силиконовые губы, длинные ноги, плоский живот, роскошная грудь, слишком безупречная, чтобы быть натуральной… Ну да, Кристина была эффектной, яркой, стильной и гламурной – с такой не стыдно показаться на самой престижной тусовке. Но семейная жизнь слишком далека от великосветских мероприятий. И если до загса Кристина довольно ловко притворялась любящей и заботливой, то после свадьбы Роман быстро понял, что ее привлекают только его деньги и положение. Кристина-то как раз хотела детей и иногда заговаривала об этом, но он к тому времени уже отлично понял, что материнского начала в ней нет и в помине, а ребенок станет лишь средством, чтобы при разводе урвать куш побольше. Выяснилось, что он как в воду глядел, – когда они разводились, у разозленной Кристины действительно сорвалось с языка: «Эх, будь у нас ребенок, ты бы так легко не отделался!..»

Конечно, на этих двух женщинах свет клином не сошелся. Роман отнюдь не был монахом и на самом деле ничего не имел против того, чтобы связать свою жизнь с понравившимся человеком, который действительно станет ему близким. Но такой человек все не встречался, и, как понимал Роман, шансы на это с каждым годом уменьшались.

Но, конечно, объяснить такое рыженькой Лизе не представлялось возможным…

От раздумий его оторвала Софья, появившаяся в комнате со злополучным пиджаком в руках.

– Вы знаете, получилось! – почти сияя, воскликнула она. – Честно говоря, я боялась, что полностью свести пятно не удастся. Но удалось!.. Вот, смотрите! Когда высохнет, будет вообще незаметно.

– Спасибо, Софья Васильевна, – поблагодарил он. – Честно признаюсь, это мой любимый «непарадный» пиджак. И хотя ему уже много лет, мне все равно было бы жаль потерять его.

И снова это дурацкое слово «жаль», да что же это такое… Но что делать, если ему действительно жаль! Жаль, что он не сумел помочь талантливой художнице открыть галерею, в которой выставлялся бы не «арт в тренде», а настоящее искусство. Жаль, что он уйдет, а рыженькая девчушка, которая смотрит мультики в соседней комнате, так навсегда и останется на него сердита. А больше всего жаль, что сейчас они с Софьей расстанутся и он больше никогда ее не увидит. Хоть и знает, где ее найти, но все равно никогда больше не придет субботним утром в маленькое кафе на Патриарших, потому что Софья и Лиза не захотят его видеть, а он не станет навязываться.

– Софья Васильевна, а можно мне взглянуть на ваши картины? – снова неожиданно для себя самого попросил он. – Они у вас дома или в мастерской?

– Ну, своей мастерской у меня пока нет… – Художница смутилась. – Так что все хранится здесь, прямо в соседней комнате. Если хотите, можете взглянуть.

Для работы Софья выделила самую светлую, но не самую большую комнату в квартире. И комната эта казалась еще меньше из-за буквально загромождавших ее картин, которые висели по всем стенам, лежали на полках стеллажей и просто стояли рядами на полу, прислоненные друг к другу. На мольберте Роман заметил новую, почти законченную работу и удивился, потому что это был не городской пейзаж, а что-то вроде жанровой сценки (в искусствоведческих терминах Роман был не силен), которая выглядела так, будто была нарисована с натуры лет двадцать пять или даже тридцать назад. Картина изображала маленькую комнату, очевидно, в «хрущевке», со всеми характерными деталями той обстановки: тюлевыми занавесками, ковром на стене, сервантом с хрусталем и цветастым чайным сервизом на полках. Виднелся и книжный шкаф, заполненный «макулатурными» изданиями. У окна, спиной к серванту, сидела перед ножной швейной машинкой женщина в ситцевом халатике, с такой же прической, какую до старости носила мать Романа, а перед зеркалом вертелась со счастливой улыбкой девочка-подросток в новеньком, явно только что сшитом матерью голубом платье.

– Эта картина совсем не похожа на те, которые вы демонстрировали на презентации, – удивленно произнес Роман. – Там у вас все такое… не знаю, как правильно назвать… немного размытое, условное… А здесь удивительно точные и такие узнаваемые детали. У нас дома была точно такая ваза. И очень похожие обои… Что это вам вдруг вздумалось нарисовать такую картину? Вы же в то время еще не родились!

– Уже родилась, – с улыбкой ответила Софья. – Это восьмидесятые.

– Но все равно были маленькой, не старше Лизы. Вряд ли вы можете что-то помнить…

– А я и не помню. – Глаза художницы светились, чувствовалось, что она с удовольствием говорит на эту тему и готова развивать ее бесконечно. – Я все это представляю. По рассказам родителей и бабушки, по старым фотографиям, фильмам… Это с детства. Как любимая игра… Нет, даже больше, чем игра. Это – как путешествие в прошлое на машине времени, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Роман. – Значит, у вас есть и другие картины из этой серии?

– Конечно. – Софья подошла к стеллажу. – Вот, смотрите.

Он смотрел – и тоже словно совершал на машине времени путешествие в восьмидесятые, семидесятые, шестидесятые, пятидесятые. Роман видел транзисторы и катушечные магнитофоны, телефонные будки и автоматы с газировкой, стеклянные конусы с соком, голубятни и катки во дворах, легковые автомобили, троллейбусы, автобусы и трамваи старых моделей. Перед его взором чередой проходили малыши в штанишках на помочах, мальчишки в серой или синей школьной форме и девочки в черных фартуках, длинноволосые юноши с гитарами и девушки, мечтающие над украшенными журнальными картинками «песенниками», озабоченные хозяйки с набитыми авоськами и старички на лавочках перед подъездом. Одни картины дарили ощущение радости, от других веяло грустью, но эта грусть казалась легкой, она не давила камнем на сердце и не вызывала ощущение тупой безнадежности, напротив, от нее еще ярче и острее хотелось жить. Жить и беречь то, что по-настоящему дорого.

Художница выжидающе глядела на него, и Роман заговорил, чувствуя, что ему вдруг стало очень трудно подбирать слова: – Послушайте, Соня… то есть Софья Васильевна… А почему вы не показали эти картины на презентации? Нет, нет, – спешно поправился он, – я не хочу сказать, что те ваши пейзажи плохи, что они слабее… Но эти картины… Это же что-то потрясающее!

– Ну уж, скажете тоже… – Софья в который уж раз за сегодняшний день сделалась пунцовой от смущения. – Ничего особенного в них нет. Это просто… просто мои фантазии, что ли… мой мир. Я пишу их для себя. И честно признаться, мне и в голову не приходило, что они могут кому-то понравиться. Они же очень специфичные, что ли… И явно не в тренде, как выразился ваш уважаемый эксперт.

– Да к черту этого эксперта! – не удержавшись, воскликнул Роман. – Что он на самом деле понимает!

Внезапно его посетила идея, и он поспешил поделиться ею с художницей:

– Софья Васильевна, я предлагаю вам партнерство. Не от имени своей компании, боюсь, это все же невозможно, а от себя лично. Я готов помочь вам сам, если вы согласитесь взять меня в совладельцы вашей галереи. В которой мы будем выставлять именно эти ваши картины.

Он вновь отметил, насколько выразительное у нее лицо, на котором мгновенно отразилась смесь изумления и недоверия.

– Вы шутите? – воскликнула она. – Кому нужны эти работы? Я еще понимаю – пейзажи, на них есть спрос. Но эта серия… Уверена, никто ничего не купит и вы только напрасно потеряете свои деньги.

– Ничего, риск не велик, я уже все продумал. Видите ли, у меня есть друг, жена которого одно время хотела открыть свой ресторан. Он купил ей помещение под него и сделал там прекрасный ремонт, но жена почему-то отказалась от своей задумки. Так вот, это помещение до сих пор пустует, и я легко договорюсь, чтобы его по сходной цене предоставили нам в аренду. Я готов оплатить эту аренду, скажем, на полгода, оборудовать помещение всем необходимым и профинансировать небольшую рекламу. А потом, когда галерея начнет приносить прибыль, мы будем делить ее пополам. Как вам такая идея?

Софья задумалась, все ее душевные метания читались на лице, и Роман наблюдал за их сменой не без некоторой тревоги. Он вдруг понял, что, если она откажется, его это огорчит. Сильно огорчит. Он уж и не помнил, когда последний раз случалось что-то, что могло бы настолько огорчить…

Наконец, Софья заговорила, и голос ее звучал твердо:

– Роман Михайлович, спасибо вам, конечно, за предложение, но я не решусь его принять. Очень сомневаюсь, что у галереи будет хоть какая-то прибыль. Вдруг дело не пойдет – и как я тогда смогу компенсировать вам затраченные средства?

Что ж, он был готов к такому ответу. И потому тут же предложил:

– А хотите пари?

– Что? – не поняла она. – Пари? Какое пари, о чем вы?

– Я предлагаю поставить на кон сумму, необходимую для полугодового существования галереи, – с улыбкой проговорил он. – Я считаю, что ваши картины будут пользоваться популярностью…

– Вот уж вряд ли!..

– …а вы говорите, что не будут. Если я окажусь не прав, значит, просто проспорю эти деньги. Ну что, идет? По рукам?

– Прямо не знаю… – Софья все еще колебалась, но, видимо, наконец отважившись, подняла на него глаза и со вздохом сказала: – Хорошо, уговорили. По рукам.

– Тогда давайте позовем Лизу, пусть она нас «разобьет».

– А я уже тут! – неожиданно раздался детский голос. Оглянувшись, Роман и Софья обнаружили девочку у себя за спиной. Похоже, она уже какое-то время была здесь, стояла в дверях и с любопытством слушала, о чем говорят взрослые.

– Разобьешь нас? – весело обратился к ней Роман, и та, бойко выпалив «Да!», с удовольствием ударила ладошкой по их рукам.

Садясь в свой автомобиль, Роман заметил, что ветер наконец-то стих. И даже вроде бы потеплело, вопреки предсказаниям синоптиков, – или ему это только кажется? Может, и кажется, но в одном он был уверен на все сто – этот осенний «ветер перемен» неожиданно принес в его жизнь перемену к лучшему.

Перемену, которой он по-настоящему рад.

Семь признаков счастья

«Семью семь – сорок семь, семью семь – сорок семь, семью семь…» Да знаю, знаю, что совсем не сорок семь, но вот привязалась же эта нелепая считалка, и все никак от нее не отделаюсь. Бывает такое – иногда навязчивая мысль преследует вас повсюду, словно мотив назойливой песни, без спроса ворвавшийся в голову, услышанный в магазине или маршрутном такси. И вы бы рады забыть об этой прилипчивой мелодии, но невольно то и дело ловите себя на том, что все еще напеваете ее. И снова, и снова… А потом приходите домой, набираете в поисковике обрывки строк – перебирая песню за песней, исполнителя за исполнителем, пока не найдете. Найдете и успокоитесь.

Однажды так случилось и со мной. Вот только прицепилась ко мне не песенка.

Известная косметическая фирма, лицом которой я являюсь, решила обновить свою рекламу. Начались съемки новых роликов. И в самый разгар этой довольно изматывающей и напряженной работы у меня в голове вдруг начало вертеться число «семь». Прицепилось и стало мерещиться везде. Конечно, возникло оно совсем не случайно, это число было частью слогана, который сопровождал видеоряд рекламируемых средств по уходу за кожей. Компания, а вместе с ней и я убеждали потенциальных покупательниц в том, что регулярное использование этих средств успешно устраняет семь признаков возрастных изменений кожи.

И вот, стоя перед камерами, привычно улыбаясь и произнося заученный текст, я все время думала об этом загадочном числе. Почему не пять признаков и не шесть? Не восемь, а именно семь? Что такого в этом загадочном числе? Это ведь совсем непростое число, с ним связано множество важных вещей. Семь дней недели, семь нот, за семь дней Бог сотворил мир, семь чудес света, семь цветов радуги, семь звезд в созвездии Большой Медведицы, семь ветров и даже седьмое небо, которое мы упоминаем, пытаясь выразить высшую степень счастья. Каждое словосочетание с семеркой казалось мне ярким, искрящимся – из тех, что доходят до самого сердца. Особенно мне нравилось думать о седьмом небе и о том, как было бы здорово, если бы косметологи придумали чудо-крем, способный круглый год поддерживать хорошее настроение и помогающий радоваться жизни даже в самые трудные минуты. «Семь признаков счастья…» – вдруг подумала я, давая название крему. И это название пришло ко мне так легко, как будто давно было на слуху, но все мои попытки вспомнить, где же я могла такое слышать, ни к чему не привели.

Съемки наконец-то закончились, и я отправилась домой. Странное дело – по дороге мне повсюду встречалось число «семь». Стоило, например, посмотреть на циферблат часов, как там обязательно высвечивалось 07, 17, 27. Чек, полученный в магазине, в итоговой сумме содержал в себе аж две семерки. А пока я ждала зеленого сигнала светофора на перекрестке, меня обрызгала водой из лужи машина с номером HH * HM 757. Несмотря на то что номер был европейский и в его углу гордо красовалось колечко из звезд на синем фоне, за рулем явно сидел какой-то хам, не иначе. Хотя и москвичи тоже не отличались особой вежливостью, но быть забрызганной иностранцем показалось вдвойне обидно. Я всегда думала, что европейские водители должны отличаться от отечественных в лучшую сторону. И сейчас, горестно разглядывая заляпанные полы своего любимого желтого плаща, искренне сожалела, что сегодня решила влиться в ряды пешеходов, чтобы не стоять в двухчасовой пробке на Садовом кольце в час пик.

Надо ли говорить, что, переступив порог своей квартиры, я надеялась оставить «цифровое помешательство» этого дня за закрытой на два замка дверью? И поначалу мне это определенно удавалось – горячий душ, смывший с тела дневную усталость, наспех разогретый ужин, Джо Дассен из музыкального центра и бокал легкого красного вина стали отличными помощниками в этом деле. Я расслабилась, выкинула все навязчивые мысли из головы, стала думать о завтрашней съемке, со сценарием которой мне надо было не только ознакомиться, но еще и выучить наизусть новый текст, чем я и занялась.

Оказывается, зря я расслабилась… Мобильный телефон, лежащий на журнальном столике, настойчиво прервал французского певца. Я даже вздрогнула, настолько неожиданно прозвучал звонок, а взяв в руки аппарат, зажмурилась, ибо увидела на дисплее высветившийся номер, начинающийся с 777. Отвечать мне не хотелось, и мое желание больше не иметь сегодня ничего общего с этой цифрой, казалось смешным. Поэтому, когда приятный женский голос в трубке весело поинтересовался, не помню ли я некую Таню, я растерялась.

– Простите? – только и смогла выдавить я, не зная, как, собственно, реагировать.

С одной стороны, мне не хотелось обижать неизвестную собеседницу, ведь ее голос не вызывал в моей памяти абсолютно никаких негативных ассоциаций. А с другой – не читать же ей лекцию о том, что, когда звонишь кому-то по телефону, нужно представляться, а не играть в угадайки, если, конечно, на проводе не твоя мама, сестра или лучшая подруга.

– Яночка, неужели ты не узнаешь меня?! – рассмеялась моя собеседница и наконец-то представилась, мгновенно перенося меня в те времена, когда я каждое лето отдыхала в Сочи вместе с родителями.

В один из приездов за соседним столиком в столовой санатория собралась веселая компания студентов-москвичей, среди которых была и эта смешливая Таня. В отличие от моих родителей, которые очень сдержанно отнеслись к такому соседству, мне все эти ребята очень понравились! Они были такие яркие, заводные, шумные, и совместное времяпрепровождение стало для меня настоящим праздником. Несколько раз подряд мы встречались летом в Сочи и, несмотря на то что Танюша была на целых семь (вот, опять это число!) лет старше, крепко сдружились. Потом мы не раз пересекались в Москве. Но в дальнейшем наши пути разошлись. Таня вышла замуж и все реже стала откликаться на предложения встретиться. Потом и моя жизнь завертелась-закружилась так, что стало не до встреч с давними знакомыми – институт и карьера модели отнимали все свободное время.

– Теперь узнаю, – радостно воскликнула я. – Как ты? Чем занимаешься? Ты в Москве? – Мне было интересно узнать о ней абсолютно все. Ведь прошло столько времени, почти целая жизнь. И то, что моя «курортная подруга» вдруг вспомнила обо мне, было неожиданно и очень приятно. Хотя и немного настораживало. Конечно, я не старушка Клаудия Шиффер и даже не выигрывала конкурс «Мисс Россия», но все же какую-то известность успела приобрести, и старые «друзья» часто всплывали в моей жизни с просьбами помочь. Но от Тани я никаких подобных просьб не ждала – помнила, что она привыкла добиваться всего сама. Впрочем, как и я.

– Все, все расскажу, – жизнерадостно прощебетала она, – давай лучше встретимся! Я тебе такое расскажу, с ума сойдешь. Если бы ЭТО произошло не со мной, я бы не поверила, что так бывает! – заверила меня она и таинственно добавила: – И все – представляешь? – связано с числом «семь»!

Услышав от подружки эту сакраментальную на мой нынешний день цифру, я вздрогнула. Мне уже начинало казаться, что семерка просто преследует меня. Было над чем задуматься…

Но все же я с радостью согласилась встретиться с Таней, и уже следующим вечером мы сидели в кафе и разглядывали такие знакомые и в то же время немного подзабытые черты друг друга.

Признаться, я ждала и одновременно боялась этой встречи. В моей памяти Танюша все еще была той самой веселой студенткой, на которую просто невозможно было не обратить внимания – ладная фигурка, правильные черты лица, заразительная улыбка и копна шелковистых черных словно вороново крыло волос. Молодые люди слетались к ней, как мотыльки на пламя, и мне очень не хотелось, чтобы эти воспоминания разбились о погрязшую в семейных проблемах, располневшую, усталую женщину.

Но, к счастью, время нам обеим пошло только на пользу – Танюша выглядела потрясающе! Ее ухоженное сияющее лицо все так же притягивало взгляды, а глаза излучали счастье.

– Забегаю я, значит, в магазин, – весело щебетала она, – смотрю, ты рядом с моей полкой!

Зная Танюшину манеру говорить, проглатывая половину слов в предложении, я мысленно перевела ее сообщение: подружка увидела рекламный плакат с моим изображением около стенда косметики.

– Думаю, умру, но найду! – продолжала стрекотать она. – Мне так много нужно тебе рассказать! Это целый роман!

И вскоре я в этом убедилась.

В Танюшиной судьбе было и вправду много удивительного, но главное, все это действительно было связано с магическим числом «семь». Оно стало в ее жизни синонимом счастья, амулетом удачи, заветным талисманом.

Впервые она заметила, что «семерка» приносит удачу, когда ей исполнилось семь лет. Накануне первого сентября – Танюша отправлялась в первый класс – родители, помимо ручек, пенала, тетрадок и дефицитного набора фломастеров из семи цветов, приготовили для единственной дочери невероятной красоты подарки: яркий ранец, привезенный из-за границы, на котором была изображена диснеевская Белоснежка, и прекрасно оформленную книгу «Белоснежка и семь гномов». Иллюстрации к сказке оказались настолько красивыми, что девочка мгновенно влюбилась в книгу и не желала расставаться с ней ни на минуту.

Свою ошибку мама с папой поняли только вечером тридцать первого августа – Танюша все читала, читала, и никакими силами было не оторвать ее от этого занятия: так сильно девочка хотела узнать, что же будет в конце, а еще больше – что это за красивый юноша целует спящую Белоснежку на последней странице.

– Танюша, Белоснежка обязательно приснится тебе, – принялся ласково убеждать папа, – ты не расстанешься с ней, если ляжешь спать!

– Правда?

– Правда, милая. Ведь вы с ней так похожи, доченька! Ты такая же добрая и красивая. Только тебе повезло гораздо больше: твои мама и папа очень сильно тебя любят и не хотят, чтобы завтра их малышка клевала носом и пропустила все самое интересное в свой первый школьный день.

Танин папа сумел подобрать правильные слова, и девочка, зардевшись от радости, прижалась к его груди, но книгу из рук так и не выпустила.

– А это кто? – наконец решилась спросить она, показывая на принца.

– Прекрасный принц, – ответил папа, мягко улыбаясь и гладя любимую дочку по шелковистым волосам.

– Они поженятся? – задала Танюша вопрос, который не давал ей покоя.

– Обязательно! – пообещал папа и серьезно кивнул. – Но только после того, как Белоснежка повзрослеет. Ложись спать, радость моя, и тогда тебе приснится прекрасный принц. Вырастешь и встретишь его.

Надо ли говорить, что после таких обещаний Танюша моментально побежала чистить зубы и надевать пижаму? Через несколько минут она уже спала – спокойно и крепко.

Первое сентября в том году выдалось по-настоящему сказочным: пригревало осеннее солнце, из всех ближайших к Таниному дому школьных дворов доносилась веселая музыка, и девочка, как и многие другие, радостно подпевала ей: «Первоклааашка, первоклааасник! У тебя сегодня праааздник!..» Она вместе с родителями вприпрыжку бежала к школе с новеньким ранцем за спиной и букетом длинных гладиолусов в руке, беря за руку то папу, то маму, ни за что не желая расставаться с букетом, чтобы держаться за руки сразу обоих родителей. Школьная форма словно отмечала начало нового этапа в ее жизни. Белые гольфы, накрахмаленный белый фартук, огромные банты на голове, скрепляющие густые волосы в два пышных хвостика, – все это, такое новое и праздничное, как и у десятков других таких же возбужденно-радостных первоклассников, идущих на свои первые в жизни уроки, обещало новые яркие впечатления.

Ожидая начала торжественной линейки, Таня нетерпеливо пританцовывала на месте и с любопытством разглядывала своих будущих одноклассников. Будучи скромной девочкой, она старалась ни на ком не задерживать взгляд дольше пары секунд, но и их хватило, чтобы увидеть в этой толпе его – мальчика в очках с толстыми стеклами, за которыми были отчетливо видны длинные, необычно густые и пушистые ресницы. «Прямо как крылья бабочки!..» – отметила про себя девочка. Словно почувствовав ее взгляд, мальчик поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Танюша от неожиданности чуть было не выронила букет, но, перехватив его покрепче, спрятала лицо за цветами и отвернулась. Вот только время от времени, украдкой, все равно продолжала разглядывать мальчика.

В тот момент, когда их взгляды встретились, девочка влюбилась в его ресницы раз и навсегда. И хотя в жизни первая любовь редко бывает взаимной, Танюша оказалась настоящей счастливицей – мальчик тоже заметил ее.

И даже больше того… Когда детей привели в класс и разрешили садиться кому как нравится – в честь Первого сентября, – расторопный молодой человек занял среднюю парту в первом ряду неподалеку от окна. Сел, а на соседний стул положил свой портфель. А вот Танюша растерялась в толпе незнакомых детей, замешкалась и вошла в класс последней, с огорчением отметив, что свободными остались только парта в последнем ряду и еще место, занятое портфелем рядом с понравившимся ей мальчиком. Но разве могла она решиться подойти к нему и спросить?! Нет, нет… Девочка стала пробираться к последнему ряду, хотя сидеть там ей совершенно не хотелось. Но в тот момент, когда она проходила мимо, мальчик убрал со стула портфель и с улыбкой кивнул ей. Сердце Тани от радости чуть не выпрыгнуло наружу. Она села, не в силах даже произнести «спасибо», и весь «Урок Мира» едва дышала от счастья. А после школы Миша – так назвала мальчика учительница, когда делала перекличку, – вызвался проводить девочку домой. Это было так неожиданно, так приятно, что Танюша до конца не верила, что все это происходит именно с ней. Конечно же, девочка согласилась и, все еще робея и смущаясь, позволила однокласснику нести, кроме своего, и ее портфель тоже. Они шли практически молча – оба смущенные, но ужасно довольные. Впрочем, Таня не поручилась бы, что это произошло в тот самый день. Тогда их, наверно, встречали родители.

Уже прощаясь у Танюшиного подъезда, Миша сказал:

– А я живу там, – и махнул рукой на соседний дом.

Для девочки это стало настоящей неожиданностью, ведь ей никогда не приходилось видеть его раньше.

Но скоро все объяснилось – оказывается, Миша был очень серьезным ребенком: много времени проводил дома, за книгами, и посещал спортивные секции. Он не был «ботаником», как принято сейчас говорить. Отлично играл в футбол, несмотря на плохое зрение, лучше всех в классе подтягивался на турнике и пользовался авторитетом у одноклассников за то, что оказался неисчерпаемым кладезем шалостей. Если бы не двойки за поведение, которыми Валентина Ивановна в сердцах награждала своего мучителя после очередных проделок, мальчик был бы отличником.

Танюша с Мишей дружили до седьмого класса. Были, как говорится, неразлейвода – сидели за одной партой, вместе гуляли, вместе делали уроки, а стоило им расстаться, бесконечно названивали друг другу по телефону. А однажды после кино они решили сходить в кафе-мороженое. И это получился настоящий праздник! Юные влюбленные съели по две порции мороженого в вазочке – одна с шоколадом, вторая с изюмом – и еще выпили молочный коктейль. А потом Миша проводил Танюшу домой. Почему-то они не поехали на лифте, а побежали вверх по ступеням: Таня со смехом впереди, Миша за ней. А на седьмом этаже – около Таниной двери – Миша догнал девочку и поцеловал. Он неловко ткнулся носом в щеку и коснулся ее сжатых губ своими пересохшими от бега губами. Таня тогда почувствовала и испуг, и счастье одновременно. Ей казалось, что те ощущения, которые она испытала, и есть то самое «седьмое небо»! И что это счастье не закончится никогда-никогда!

Но, к сожалению, это «никогда» наступило слишком скоро – уже в конце учебного года. Как-то после школы Миша особенно долго провожал Таню до дома. Они шли, как обычно держась за руки, но мальчик больше молчал и думал о чем-то своем, невпопад отвечая на Танюшино щебетание. Он не был грустным, как раз наоборот, весь день чуть ли не подпрыгивал от какой-то непонятной Тане радости. Но на ее расспросы ничего не отвечал, отговариваясь таинственными обещаниями: «Потом-потом…» Их прогулка явно затянулась. Девочке уже начало казаться, что они чуть ли не пятятся назад к школе, – так медленно они шли.

– Давай присядем? – И Миша потянул ее к старым качелям на детской площадке их двора.

Они часто проводили там время, сначала соревнуясь, кто сможет раскачаться сильнее и взлететь выше, а потом Миша раскачивал Таню и слушал, как она с переливистым смехом кричала: «Все! Хватит! Боюсь-боюсь!..»

Девочка пожала плечами и села на старую деревяшку. Качели привычно скрипнули под ней, возвещая о своей готовности покатать. Миша сел рядом и, взяв прутик, начал чертить круги на утоптанной земле, собираясь с мыслями. Таня затихла и, не зная, что сказать, неловко перебирала складки своего платья.

– В общем, мы переезжаем… ну, наша семья… И с сентября я буду учиться в другой школе, – наконец выпалил Миша. – Но это ничего, мы же можем встречаться в выходные, – пообещал мальчик и, просунув руку сквозь железные цепочки, крепящие качели к опоре, ободряюще пожал ее пальчики.

– Когда? – только и смогла вымолвить Таня.

Эта оглушительная новость тяжелым грузом придавила ее к качелям, не давая ни дышать, ни думать.

– В августе, – сказал Миша и, набрав в легкие побольше воздуха, затараторил: – Я сам только вчера узнал! Родители обменяли нашу квартиру! Мы будем теперь жить недалеко от университета, представляешь? Папа сказал, что он уже договорился и меня берут в математический лицей! Правда, еще нужно пройти собеседование… Но я пройду! Ты же знаешь, что пройду! – делился своей радостью мальчик, а Таня едва дышала, боясь расплакаться. Конечно, Миша пройдет собеседование, в этом она ни капельки не сомневалась, конечно, можно дружить и на расстоянии: созваниваться, встречаться по выходным или после уроков. К тому же другой район – это еще не другой город. Но ее юное сердечко не хотело расставаться с любимым другом и упрямо твердило, что это отнюдь не одно и то же, когда сидишь за одной партой и живешь в соседних домах.

Лето, как обычно, промелькнуло почти незаметно. И сначала опустела Мишина квартира, а потом и его место за партой рядом с Таней. Конечно же, он прошел собеседование и теперь учился в престижном математическом лицее, который открывал ему вместе с миром точных наук еще и путь в лучшие вузы страны. Как и обещал, Миша звонил каждый день, взахлеб рассказывая о своей учебе, новых друзьях, учителях, олимпиадах.

Но время шло, и звонки становились все реже, а через два месяца совсем прекратились. Таня не знала, что и думать. Она не понимала, почему ее самый близкий друг перестал общаться с ней. Какое-то время она еще пыталась сама поддерживать связь. Каждый раз, когда девочка набирала домашний номер Миши, ее сердце бешено колотилось. Но раз за разом трубку брала Мишина мама, и Таня была готова провалиться под землю от стыда за свое навязчивое поведение.

– Здравствуйте, Ангелина Львовна! Это Таня. А Мишу можно? – выпаливала она скороговоркой на одном дыхании, едва живая от испуга.

– Здравствуйте, Таня, – строго и размеренно отвечала его мама, – Михаила сейчас нет дома. Он в лицее.

Последние капли Танюшиной решимости испарялись, словно росинки под палящим солнцем, но она все-таки тихо произносила:

– Спасибо, – и тут же спешила попрощаться.

– Я могу что-то передать Михаилу? – иногда вежливо спрашивала Ангелина Львовна, и каждый раз Таня ловила себя на мысли, что голос Мишиной мамы какой-то уж очень довольный. Хотя, возможно, ей так только казалось.

– Нет, спасибо, – лепетала она, а потом спохватывалась: – Пожалуйста, передайте ему, что звонила Таня.

– Непременно передам, – слышала она в ответ, – он вам перезвонит. Всего доброго!

Но Миша, несмотря на обещания Ангелины Львовны, так и не звонил. Сначала Танюша ждала, надеялась, вслушиваясь в тишину, и каждый раз еле заметно вздрагивала, когда раздавалась трель телефонного звонка. Сломя голову она неслась к телефону, снимала трубку и, волнуясь, говорила: «Алле?» Но раз за разом звонили какие-то другие, совершенно не те люди. И Таня жутко огорчалась, слыша в трубке их бодрые, иногда веселые, иногда усталые или грустные голоса. Но не его, Миши, голос. Она готова была отдать все на свете, лишь бы он перезвонил.

Постепенно Таня приучила себя не срываться с места на каждую телефонную трель, да и сама все реже набирала этот знакомый до боли номер, пока наконец не перестала звонить совсем. Что толку разговаривать с Ангелиной Львовной? В сердце девочки бродили смутные подозрения, что это именно она, Мишина мама, специально не зовет его к телефону и не передает сыну Танины послания. Но умом девочка понимала, что это не так. У Миши есть руки, ноги, голова на плечах, и если бы он хотел поговорить с ней, давно бы позвонил сам или пришел к ее дому. А так все это – бесполезно. Зачем навязывать себя тому, кто не хочет с тобой общаться?! Осознавать это было горько, больно и обидно. И решение больше никогда не звонить другу далось очень тяжело. Первое время ее рука сама собой тянулась к аппарату, но уже на последней цифре бесконечно знакомого телефонного номера Таня одумывалась, и трубка возвращалась на место.

Наконец она привыкла – не ждать, не надеяться, не плакать.

Правда, теперь, когда Миша так неожиданно перестал быть частью ее жизни, у девочки образовалась целая уйма свободного времени, которое надо было чем-то заполнить. Конечно, она знала о существовании других мальчиков, девочек, шумных веселых игр вечерами во дворе, но ничего этого ей не хотелось. Все вдруг стало блеклым и ненужным. Единственное, чему теперь Танюша посвящала все свое время, была учеба. Учебники были прочитаны от корки до корки, заданные на дом параграфы учились чуть ли не наизусть, а с физикой и математикой Тане теперь отлично помогал папа. Результаты такого прилежания не заставили себя долго ждать: очень скоро девочка из обычной ученицы превратилась в круглую отличницу и гордость школы. А билеты под номером «семь» стали счастливым спутником каждого ее экзамена.

Конечно, Миша станет знаменитым математиком, Танюша не сомневалась в этом, но и она однажды докажет ему, что способна на многое! Выучит как следует английский язык, потом французский, потом еще несколько иностранных языков, начнет ездить за границу и когда-нибудь станет известным переводчиком. Ее мама недавно побывала в Германии и вернулась в восторге, рассказывая взахлеб, что там не жизнь, а сказка. Вот Миша удивится, когда увидит ее – красивую, на каблуках, в деловом костюме (похожем на тот, который мама себе из Германии привезла) – по телевизору рядом с Президентом. Вот тогда-то он и покусает себе локти! Отыщет ее и будет просить выйти за него замуж. А она… она ему… Танюше очень хотелось думать, что она сможет гордо ему отказать! Что к тому времени он, Миша, станет всего лишь обычным воспоминанием детства. Картинкой, оставшейся на память о тех семи счастливых годах трепетной и преданной дружбы. Но как только девочка представляла себе его лицо: умные, внимательные, такие теплые глаза, длинные ресницы, похожие на крылья бабочки, улыбку и звуки его голоса, вся ее решимость таяла. Уже тогда Танюша знала – у нее, как и у Белоснежки, может быть только один принц…

Школьные годы пролетели незаметно. Таня настолько погрузилась в учебу, что не замечала ничего, кроме учебников и фильмов на английском языке, кассеты с которыми потихоньку начали появляться на полках киосков. И только поступив в институт, блестяще ответив на счастливый билет – разумеется, под номером «семь» – и попав на один из лучших переводческих факультетов страны, она смогла оторваться от учебников, бесконечной зубрежки и оглядеться по сторонам. Вокруг кипела веселая студенческая жизнь. Многие ее школьные товарищи разъехались по разным уголкам страны, выбрав для себя институты попроще, а кто-то, наоборот, решил сразу пойти на работу. И теперь, когда учеба временно отошла на второй план, Танюша ощутила себя по-настоящему одинокой. Она с завистью смотрела на пестрые группки студентов, курсирующие на переменках по коридорам ее вуза, и думала о том, что быть одинокой зубрилой – совсем не то, чего бы ей для себя хотелось. Наверное, именно поэтому ее взгляд привлекло объявление о вечеринке, которую ежегодно устраивали старшекурсники для новичков. И хотя обычно она сторонилась таких шумных мероприятий, сейчас решила: надо идти.

«Студентом не был, значит, не жил» – такой лозунг украшал собою зал диско-клуба, арендованного для этого вечера. Танюша немного волновалась. Как все пройдет? Удастся ли ей познакомиться с кем-нибудь? Примут ли ее в компанию? И наверное, поэтому немножко замешкалась на самом входе, во все глаза разглядывая заполненный студентами зал и пытаясь отыскать хоть кого-нибудь знакомого.

– Эй, привет! – послышалось откуда-то сбоку, и Таня нерешительно обернулась. Ей очень хотелось, чтобы это незатейливое «эй» относилось именно к ней. Но она совершенно не представляла, кто бы это мог так к ней обратиться. А увидев пробирающихся сквозь толпу двух молодых людей, и вовсе опешила.

– Ты меня не помнишь, что ли? – рассмеялся один из них, тот, что пониже, и Танюша сосредоточила все свое внимание на нем: рыжий, кудрявый, с почти детскими пухлыми щечками и наивными карими глазами, прячущимися за толстыми стеклами смешных очков. Она определенно где-то его уже видела, но никак не могла понять где, поэтому только растерянно покачала головой.

– Виталик, – представился он. – Я сегодня сидел прямо за тобой на лекциях. А это мой двоюродный брат Артем, он в МАИ учится. На третьем курсе, – с гордостью сообщил Виталик, кивнув на своего спутника.

Парень, надо отметить, был совершенно на него не похож: выше на целую голову, шатен, голубые глаза, четко очерченные скулы и чуть выдающийся вперед упрямый подбородок. Широкие плечи, осанка и рельеф мускулов, выделяющихся под футболкой, выдавали в нем спортсмена. Не качка, но, возможно, пловца, ныряльщика или гребца. Тане показалось, что Артем связан именно с водным видом спорта.

– Здравствуйте, – улыбнулась она и заправила за ухо непослушную прядку волос, которая сегодня вечером никак не хотела укладываться в прическу. – А я Таня.

Весь вечер они провели вместе. Братья удивительно дополняли друг друга. Если Виталик не умел молчать дольше трех минут подряд, то Артем, наоборот, говорил редко, но всегда по делу. Скоро их маленькая компания благодаря стараниям чрезвычайно общительного рыжика разрослась, и Таня начала чувствовать себя увереннее, лишь иногда смущалась, ловя на себе внимательный взгляд молчаливого Артема. Девушка понимала, что понравилась ему, но сама она не стремилась заводить роман в первый же учебный год.

Тем не менее знакомство состоялось и продолжилось. Шла обычная студенческая жизнь: занятия, сессии, вечеринки и праздники. Таня и Виталик крепко сдружились и, учась на одном факультете, проводили вместе уйму времени в институте, а в свободные часы к ним присоединялся и Артем. Танюше нравился этот красивый и молчаливый парень, так трепетно и ненавязчиво ухаживающий за ней. Но на что-то серьезное она пока не решалась.

После окончания третьего курса Танюша вместе с большой компанией студентов, в которую, естественно, входили и братья, отправилась на месяц в Сочи, где я с ней и познакомилась. Таня находилась в самом расцвете своей красоты и обаяния. Многие ребята оказывали ей знаки внимания, ухаживали, добивались свиданий, но девушка никому не отдавала особого предпочтения, проводя время с Артемом и Виталиком. Их трио уже стало притчей во языцех, и в студенческих кругах терялись в догадках, кого же из братьев выберет черноволосая красавица. А она не выбирала никого.

Тем сочинским летом мы часто разговаривали с ней о жизни, любви, учебе в институте – мне все было интересно, а ответы на многие вопросы можно было узнать только у такой вот подруги, почти что старшей сестры, которой у меня никогда не было. Может, поэтому наша дружба и сложилась, несмотря на серьезную разницу в возрасте, – мы обе были единственными детьми у своих родителей и видели друг в друге сестер. Некоторые вещи тогда казались мне странными, например, я не понимала, почему Таня не отдает предпочтения Артему. Для всех, включая меня, он был идеалом мужчины – красивый, верный, преданный, успешный. О чем еще можно мечтать? Я видела, как другие девушки из их компании пытаются привлечь его внимание и как упрямо он продолжает добиваться расположения только одной Тани. Она же, ничего не утаивая, обсуждая со мной любые вещи, на вопросы об Артеме отмалчивалась или говорила что-то неопределенное, вроде «мое время еще не пришло».

После получения дипломов ребята решили собраться в последний раз и, как всегда, махнуть в Сочи – было ясно, что со временем, когда все устроятся на работу и обзаведутся семьями, организовать такие поездки будет сложно. Танюша решила ехать, Артем, конечно, тоже. И весь июль вчерашние студенты наслаждались солнцем и морем. Но случилось так, что компания очень быстро разделилась на пары романтично настроенных молодых людей. Так что веселые совместные посиделки у костра превратились в тихие попарные прогулки под луной, у самой кромки воды, с доверительными разговорами о чем-то главном, чего уже всем друзьям не расскажешь.

Стрела Купидона поразила и Виталика – отдыхающая в этом же санатории девушка Люба разрушила сложившееся трио, и Таня оказалась наедине с Артемом. Кто знает, смогла бы моя подруга и дальше соблюдать нейтралитет, сложись все иначе. Я помню наши с ней разговоры в те дни. Танюша переживала, что все ее ровесницы нашли себе пару, кто-то уже был замужем, кто-то только собирался, а у кого-то даже успел родиться ребенок. Девушка мечтала о любви, о семье, о малыше, наверное, как и любая другая на ее месте. И все эти годы рядом с ней был человек, как нельзя лучше подходящий на роль мужа и отца – преданный, любящий Артем, которому рано или поздно надоест ждать, когда же она наконец решится. Тогда я и посоветовала подруге довериться судьбе.

Вернувшись в Москву, Артем и Танюша поженились. В июле, седьмом месяце, она поняла, что беременна. А седьмого апреля следующего года родилась Ника. Молодой муж был счастлив – мечта его жизни сбылась! Таня же восприняла происходящее как должное – значит, пора, время пришло.

Сначала в семейной жизни подруги все складывалось нормально. Муж много работал, заботясь, чтобы они с малышкой ни в чем не нуждались. Дочка родилась здоровенькой и оказалась настоящей красавицей: на улице прохожие восхищенно засматривались на них с Танюшей. Жалела молодая мама лишь об одном – что не сумела сделать головокружительной карьеры переводчицы, о которой мечтала в детстве. Но какие могут быть командировки за рубеж и ненормированный рабочий день, если у тебя на руках маленький ребенок? А впрочем, смысла в этой карьере теперь уже и не было: ведь Таня сделала свой выбор. Ей больше не нужно было никому ничего доказывать. Иногда она все же вспоминала свою первую школьную любовь, думая о том, как сложилась судьба Михаила. Возможно, закончив университет, уехал работать за границу, в среде ученых, ведь, кажется, именно об этом он мечтал в прежние времена. А может быть, стал примерным семьянином и преподает математику в школе.

Как-то вечером, гуляя со своей малюткой-дочкой в парке, Таня встретила Ангелину Львовну – маму Миши. И, устыдившись собственных мыслей, отметила, как сильно та постарела. Ведь если бы та сама ее не окликнула, они с Никой прошли бы мимо.

– Таня? – удивленно спросила Ангелина Львовна, останавливаясь рядом с ними.

– Да, я… – кивнула Танюша, стараясь ничем не выдать внутреннего волнения. Ей очень хотелось узнать, как поживает Миша. Но спрашивать сама она ни за что не стала бы.

– Как поживаете, Таня? – вежливо, но с некоторой долей высокомерия поинтересовалась Ангелина Львовна.

– Спасибо, у меня все хорошо, – спокойно ответила моя подруга, стараясь казаться равнодушной.

Они немного помолчали.

– У вас милая дочка, – произнесла наконец Мишина мама, поджав губы, и тут же заторопилась: – Ну, всего вам доброго.

– И вам тоже… – кивнула Таня, глядя, как удаляется ее несостоявшаяся свекровь. «Все к лучшему…» – подумала она и, взяв дочку на руки, направилась к дому.

Время шло, дочка росла, и Таню все больше мучило ощущение собственной нереализованности. Артем быстро привык к роли единственного и полновластного хозяина в семье, понемногу переставая относиться к жене, как к божеству. Чувство неземной благодарности за то блаженство, которое она доставляла ему одним фактом своего присутствия рядом, стало постепенно пропадать. Все, что делала Таня, Артем воспринимал как должное. Обычная женщина. Его вполне устраивало, как она варит борщи и жарит котлеты. А вместе с осознанием обыденности супруги исподволь пришло ощущение скуки, рутины. Как-то незаметно начались скандалы, обиды, взаимное непонимание.

Конечно, если бы Танюша испытывала к мужу сильные чувства, она нашла бы способ исправить ситуацию – проявила бы женскую мудрость, занялась обновлением отношений. Но спасать то, чем не дорожишь, довольно трудно. Да и зачем?

С каждым годом пропасть, разделявшая супругов, увеличивалась, а скандалы разгорались все чаще. И не потому, что Артем был дурным человеком или Татьяна оказалась недалекой женщиной. Нет. Просто они не находили поддержки друг в друге, оказались людьми с разных планет. Артем любил то, чем занимался. Готов был сутками торчать в офисе, разговаривал только о работе. Все остальное его не интересовало. А Танюша мучилась от невозможности найти себя: ведь женщина счастлива только тогда, когда в ее жизни есть взаимное чувство и любимое дело. Моя бедная подруга оказалась лишена и того и другого. Хорошо, что у нее была дочка: ее радость, ее надежда. Только Ника удерживала Таню от отчаяния и депрессии в тот тяжелый период, когда созданный ею мир оказался иллюзией.

Поначалу ей казалось, что она слишком много времени уделяет раздумьям об их отношениях с Артемом. Просто зациклена на этом. И, чтобы отвлечься, моя подруга устроилась на работу. С одной стороны, это помогало, но с другой – не приносило никакой радости: Танюша всегда была девушкой общительной, живой, а монотонное сидение за компьютером наедине со скучными документами, которые ей давали для перевода, угнетало еще больше.

Последней попыткой наладить отношения с мужем стала консультация с психологом. Но и это не помогло. Танюша не желала выполнять заумные, абстрактные рекомендации и подстраиваться под нелюбимого, как стало окончательно ясно, мужчину.

Каждый из супругов существовал теперь раздельно, сам по себе. Одна только Ника и была связующим звеном между ними. Но разве это семья, если мужчина и женщина продолжают сосуществовать под одной крышей только ради ребенка?

Прожив в браке семь лет, Таня и Артем развелись. К счастью, им удалось остаться друзьями. Это очень важно, когда есть дети. Ведь ребенку всегда, независимо ни от чего, нужна любовь и мамы, и папы.

Артем оказался порядочным человеком и хорошим отцом. Даже то, что он очень скоро встретил другую женщину, не помешало ему заботиться о дочери и часто видеться с ней. За советом и поддержкой Ника до сих пор всегда обращается к отцу. А Танюша, теперь глядя на жизнь бывшего мужа со стороны, удивляется, как она сразу не разглядела, насколько мало в этом человеке амбиций, как ничтожно его стремление к движению вверх, к развитию. Он оказался из тех людей, что всю жизнь готовы посвятить одной профессии и счастливы, занимаясь изо дня в день одним и тем же. Танюша же, напротив, оказалась совершенно другим человеком – она во что бы то ни стало хотела расти, развиваться, добиваться успеха! И с чувством свободы пришло ощущение, будто за спиной у нее выросли крылья.

Конечно, стать переводчиком президента она уже не мечтала: некоторым детским фантазиям и суждено навсегда остаться в прошлом. Да и в целом начинать карьеру синхронного переводчика теперь было поздновато – слишком много времени прошло после окончания вуза, а языковые навыки утрачиваются быстро.

Таня решила, что ей нужно что-то другое. Хотелось, чтобы работа была прежде всего связана с общением. От иностранных языков тоже было жаль отказываться – для бесед или переписки ее знаний вполне хватало. Только вот она очень долго не могла решить, в какой сфере себя попробовать. А в голове постоянно вертелось слово – «счастье». Но разве это работа?! Чем может заниматься человек, который решил, что его призвание – приносить людям счастье?

Как-то она наткнулась в Интернете на одну статью и ужаснулась. Журналист рассуждал на тему «разведенок с прицепом». Больше всего автора беспокоило то, что наличие «детеныша» будет постоянно напоминать новому мужу женщины о ее прошлой жизни, а это якобы противоречит мужской природе. В пример автор почему-то приводил истории из жизни львов. Когда лев убивает соперника и становится новым хозяином прайда, самки переходят в его полноправную собственность, а потомство уничтожается. «Царя зверей» интересуют только собственные отпрыски – все прочие должны быть убиты. И страшно было даже не то, что где-то на свете живет половозрелый мужчина-журналист с такими кощунственными взглядами, а то, что, судя по многочисленным мужским комментариям к статье, таких оказалось не так уж и мало.

Ясно было одно – от самцов рода человеческого, допускающих подобные рассуждения, да еще и публично, надо держаться на космическом расстоянии! Развитие цивилизации и культуры явно прошло мимо таких первобытных особей. И тут Танюшу осенило – вот то, чем она хочет заниматься! Помогать людям обрести свое счастье. Вокруг так много одиноких женщин, которые не могут устроить свою личную жизнь. И не потому, что с ними что-то не так, – просто нет времени на знакомства. Женщина сегодня, как и мужчина, большую часть времени проводит на работе, а потому очень часто страдает другая, не менее важная сторона ее жизни – личная. А уж если она успела «сходить замуж» и родить ребенка, то с озвученными в той статье мужскими взглядами шансы найти жениха неуклонно стремятся к нулю.

И Таня решила: она создаст международное агентство знакомств именно для женщин с детьми. На Западе, к счастью, давно нет понятия «чужой» ребенок. И это правильно! Поэтому и нет разбросанных по детским домам детишек, которые никому не нужны.

Работа закипела. Теперь она проводила ночи и дни на сайтах знакомств, вычисляя мужчин, которые действительно хотели бы создать семью. Постепенно сформировалась клиентская база. Параллельно Таня сняла небольшое помещение в центре Москвы (офис, конечно же, нашелся в доме под номером «семь») и разместила рекламные объявления в Интернете.

Название компании «Семья» возникло само собой, и Таня была уверена, что оно обязательно принесет успех – ведь его основой являлось слово «СЕМЬ».

Брачных агентств к тому времени развелось немало. Правда, многие из них занимались вовсе не созданием семейного счастья, а обычной торговлей людьми: заманивая обещаниями иностранных женихов, наивных девушек отправляли «знакомиться» за рубеж, где отбирали деньги и документы, в результате чего они оказывались совершенно бесправными. Домработницами или танцовщицами в ночном клубе. А то и вовсе проститутками в борделе. Наслушавшись таких историй, от которых волосы вставали дыбом, Таня четко определила для себя: знакомиться с невестой будет приезжать жених, а не наоборот! Женихи по большей части были из других стран. Вот и пусть претендент любуется Москвой, общается с женщиной и, если все сложится к удовольствию обеих сторон, знакомится с ее ребенком. Чтобы потом не было никаких неприятных неожиданностей.

Технология работы агентства сложилась в голове моей подружки, стоило ей только начать работу. На каждого кандидата в мужья был заведен отдельный файл, похожий на персональную страничку в Интернете: подробная анкета, биография, изложенная самим претендентом, подборка фотографий и требования к избраннице. Женщины, которые приходили в агентство, тоже заполняли все необходимые анкеты, чтобы создать аналогичную страничку. К закрытому сайту агентства, где вся эта информация и размещалась, каждый клиент получал персональный код доступа.

Но Тане казалось, что этого недостаточно: она сама беседовала с каждым клиентом. С мужчинами – по скайпу, с женщинами – лично. Ей было важно понять характеры, приоритеты и интересы людей, чтобы помочь им определиться с выбором.

Постепенно дело пошло, да так, что вскоре она перестала справляться одна. Пришлось пригласить на работу нескольких «свах» – профессиональных психологов. Агентство росло, постепенно превращаясь в разветвленную сеть. Созданных семей становилось все больше.

Только сама Таня все еще оставалась одна.

Откровенно говоря, в глубине души она, конечно, надеялась, что и сама благодаря своему агентству сможет найти мужа. Всегда внимательно просматривала анкеты клиентов, разговаривала с каждым по скайпу, но, хотя и чувствовала, что многие мужчины были бы не прочь завязать с ней отношения, пока не могла сделать выбор и решиться на повторный разговор, а уж тем более – на личную встречу. Каждый раз, когда она общалась с мужчиной, перед ее внутренним взором возникала первая школьная любовь – мальчик с длинными пушистыми ресницами. Она не понимала, как такое возможно – ведь прошло столько лет! Они с Михаилом давно выросли и, наверное, стали совершенно другими людьми. Но ничего не могла с собой поделать.

А когда Танюша впервые услышала песню «Хлопай ресницами…» группы «Братья Гримм», прежние чувства вспыхнули в ее душе с новой силой. Теперь она замирала каждый раз, как до ее слуха доносилась эта мелодия, вспоминая густые пушистые ресницы своего давнего друга и тот детский неловкий поцелуй на седьмом этаже, рядом с дверью ее квартиры.

Конечно, она ни о чем не жалела – у нее подрастает прекрасная дочка, она смогла добиться успеха и стать состоятельной женщиной, сложился огромный и интересный круг общения, в котором много неординарных и известных людей. Нет только одного – любимого человека рядом.

Много раз она пыталась представить себе, какой он – взрослый Миша. Но воображение рисовало только его глаза: понимающие, глубокие, обрамленные длинными ресницами – красивыми, как крылья бабочки.

Время шло, и Тане исполнилось тридцать семь лет. Жизнь била ключом – многие бывшие клиентки, успешные женщины, теперь стали ее подругами и наперебой приглашали то на презентации, то на показы мод, то на другие светские мероприятия. Такой образ жизни ее вполне устраивал: днем – работа, вечером – выход в свет. По крайней мере, не оставалось времени на одиночество и размышления о несложившейся судьбе.

К тому времени дочка уехала учиться в Англию. Ника сама выбрала колледж и планировала впоследствии поступать в Кембридж. С одной стороны, Таня была рада, что у нее такая разумная и самостоятельная дочь, с другой – без Ники ее жизнь опустела, и, возвращаясь ночью в гулкий одинокий дом, она ощущала в сердце щемящую тоску.

Время неумолимо уходило, а она все еще оставалась одна. Не потому, что потеряла привлекательность или вступила в «критический» возраст: просто понимала, что любовь в ее жизни оказалась единственной.

Много раз Таня думала о том, что надо бы попробовать разыскать Михаила, и тут же отказывалась от этой идеи. Зачем? Чтобы узнать, что у него есть любимая жена и куча детей? Чтобы потерять надежду на собственное счастье? Нет, она предпочитала жить со своей иллюзией. И пусть смешно в тридцать семь лет оставаться Белоснежкой, которая спит и видит во сне прекрасного принца, но она будет верна своей сказке. А окружающим вовсе не обязательно знать о том, что творится у нее в душе.

В тот вечер она устраивала личную встречу своим клиентам. А это всегда испытание. Перед ней сидела совсем молоденькая девушка двадцати трех лет, которая к своим годам уже успела побывать замужем за «домашним тираном», развестись и в одиночку растила двухлетнего сынишку. Наталья была редкостной умницей – она не только смогла пережить жестокость своего бывшего мужа, но и не потеряла веру в себя и мужчин. Ее сынишка Коля усердно собирал пирамидку из кубиков, сидя прямо на полу и всеми силами стараясь построить если не Эйфелеву, то хотя бы Останкинскую башню. Но детским ручкам пока что удавалась лишь Пизанская, которая, к сожалению, раз за разом падала, и кубики рассыпались по всей комнате.

– Волнуетесь? – спросила Таня, которая и сама волновалась. На этот раз все было непросто, и она совсем не была уверена в том, что поступает правильно, сводя эту пару. Конечно, по всем документам Ханс был мужчиной надежным и твердо стоял на ногах. В их с Наташей жизнях было много общего – оба страстно увлекались химией, но если семейные дрязги помешали ей закончить институт и получить профессию, то Ханс работал в одном из крупнейших исследовательских институтов Германии. Бабушка Наташи была немкой, и девочка с детства изучала немецкий язык. Ханс же родился в ГДР и еще в детстве заинтересовался русской культурой. И хотя наш язык он так толком и не выучил, но понимал многое. К тому же он страстно хотел семью. И только одно смущало Танюшу, когда она отправляла им анкеты друг друга, – возраст Ханса. В этом году ему должно было исполниться сорок три года, а это значило, что он старше своей предполагаемой невесты чуть ли не на целую жизнь.

– Нет, – твердо ответила Наташа, наблюдая за сынишкой, в очередной раз собирающим упавшие кубики. – Все эти месяцы мы ежедневно чуть ли не часами болтали по скайпу. Мы уже почти родные. – Она улыбнулась и, нагнувшись, подала Коле кубик, закатившийся за ножку стула. – И может быть, это прозвучит глупо, но иногда люди «из Интернета» становятся намного ближе, чем те, которые видятся каждый день.

Возразить ей было нечего. Ведь бизнес Тани строился именно на том, что люди находят друг друга, несмотря на огромные расстояния между ними. А уж то, что можно быть чужими, не только ежедневно видясь, но и живя в одной квартире, она знала на своем опыте.

– И вас не смущает его возраст?

– Мне тоже когда-нибудь будет сорок три, – пожала плечами девушка, всем своим видом давая понять, что этот разговор не имеет смысла.

Она уже все решила, обдумала и пришла на встречу со своей судьбой. И судьба не заставила себя долго ждать.

Ханс вошел в помещение так, словно он и есть тот самый принц из сказки, о котором мечтают все девушки, – дорогой костюм, букет белых роз и улыбка – счастливая, открытая, красивая. Его волосы были уже слегка тронуты сединой, но уверенная походка, осанка и широкие плечи свидетельствовали о том, что он еще силен и молод. Наташа встала ему навстречу. Слегка кивнув Татьяне, мужчина подошел к своей невесте.

– В жизни ты еще красивее, – шепнул он по-немецки, склоняясь к ее уху, и Тане стало неловко, что у нее слишком хороший слух и до нее долетела фраза, предназначенная другой женщине. С появлением Ханса Коля тоже оживился и, забросив строительство башни, придвинулся ближе.

– П-рривет, д-рружок, – ласково сказал мужчина по-русски.

Он поднял мальчика на руки и, легонько подбросив вверх, прижал к себе. Удивительно, как люди, встречавшиеся ранее только с помощью Интернета, могут выглядеть одной семьей, оказавшись вместе. Увидев, как нежно и искренне Ханс прижимает к себе Наташу и ее мальчугана, Таня лишилась последних сомнений по поводу этой пары. В конце концов, возраст – не тот критерий, который стоит принимать во внимание, если есть любовь.

– Не буду вам мешать. Поговорите, а если что-нибудь потребуется, мой кабинет в конце коридора справа, – сказала она, улыбнувшись, и вышла из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Стараясь не произвести шума, Таня не сразу заметила, что в коридоре кто-то стоит. Напротив комнаты жениха и невесты спиной к двери стоял мужчина и смотрел в окно. Внезапно кольнуло сердце. Слегка нахмурившись из-за этих неясных ощущений, она подошла к незнакомцу.

– Простите, я могу чем-то помочь вам? – спросила она, раздумывая, не стоит ли вызвать охрану, ведь бывший муж Наташи не раз распускал руки, когда приходил в ярость. А сейчас поводов для злости было предостаточно, ведь если у Наташи с Хансом все сложится, его ожидает тяжелый судебный процесс и, возможно, он больше никогда не увидит собственного сына.

– Нет, спасибо, я просто жду… – только и успел сказать незнакомец, оборачиваясь. И тут же застыл на месте, словно истукан, жадно поглощая Таню глазами, обрамленными пушистыми, словно крылья бабочки, ресницами, – …друга, – наконец-то закончил он, а потом шагнул и оказался рядом с Таней. Она и моргнуть не успела, как очутилась в его объятиях.

– Миша… – беспомощно пролепетала она, погружаясь в вихрь таких знакомых запахов и чувств. Как же ей не хватало этих теплых надежных рук, этих удивительных, глубоких и одновременно озорных глаз в обрамлении густых пушистых ресниц, этого мягкого, но такого уверенного голоса.

– Танюша… – прошептал он, касаясь губами ее уха.

Сердце Тани билось и трепетало. Она так долго мечтала об этой встрече! С тех пор как Миша неожиданно исчез из ее жизни, и дня не проходило, чтобы она не представляла себе их будущую встречу. И хотя с годами уверенность в том, что это когда-нибудь произойдет, несколько померкла, Таня продолжала жить этой надеждой. И вот сейчас она замерла, прижимаясь к тому, кого так долго ждала и желала. «Боже, мне же не тринадцать лет…» – наконец опомнилась Таня, деликатно высвобождаясь из объятий практически незнакомого мужчины.

– Зачем ты здесь? Каким образом? – спросила она, слегка отступив и внимательно глядя на своего старого друга.

Годы пошли Михаилу на пользу: перед ней стоял статный интересный мужчина с проседью в густых темных волосах, с приятным интеллигентным лицом. Очки невероятно шли ему и так же, как прежде, не скрывали ни пушистых ресниц, ни теплых внимательных глаз. Узнать в этом мужчине мальчика, с которым они так близко дружили когда-то, было практически невозможно. Если бы эта встреча произошла не в пустом коридоре, а в шумном, многолюдном месте, они бы и вовсе друг друга не узнали..

– Я приехал вместе с другом. Хансом… Он сегодня встречается здесь со своей невестой, – улыбнулся Миша, с жадным интересом разглядывая свою собеседницу, подмечая каждую ее черточку, будто бы сравнивая с тем образом, который хранил все эти годы в своем сердце.

– С Хансом? – удивилась Танюша, ничего не знавшая о том, как сложилась судьба ее школьного товарища.

– Да, – кивнул Миша и, протянув руку, сжал Танины пальчики. – Нам о многом надо поговорить, многое рассказать друг другу, ведь все эти годы и дня не проходило, чтобы я не думал о тебе. Не скучал по тебе. Не ждал, что ты снова войдешь в мою жизнь.

– Боже мой, Миша! – в сердцах воскликнула женщина, отнимая у него свою руку. – Да я тогда звонила тебе каждый день! Это ты не подходил к телефону, не брал трубку. Ты бросил меня, стоило лишь тебе перейти в другую школу! – выпалила она, обнимая себя руками так, словно в этот теплый мартовский вечер из приоткрытого окна ворвалась январская стужа.

– Когда звонила? – ошарашенно переспросил Михаил, не веря своим ушам.

– Да каждый день, – отмахнулась Таня, отходя к окну и устремляя взгляд на небольшой дворик. Ей не нравились новомодные офисные здания из стекла и бетона, которые, словно грибы после дождя, заполонили собой Москву. Поэтому для своей фирмы она выбрала район, в котором сохранялись архитектура и дух старого города. И теперь, погруженная в свои переживания, она смотрела, как на площадке, окруженной тополями, играют дети. – Я разговаривала с твоей мамой, просила, чтобы ты перезвонил мне, но ты… – Даже пронеся разочарование через годы, Таня не могла скрыть его горечь. – Ты так и не перезвонил.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Миша, подходя к ней, обнимая со спины и вдыхая аромат ее волос. – Мама ничего мне не передавала. Я думал, что больше не нужен тебе.

– Да с чего ты взял?! Как ты вообще мог такое подумать? – Таня хотела видеть его глаза, поэтому развернулась и теперь смотрела на застывшие ресницы старого друга.

– Но у тебя же появился другой парень! Класс десятый, не меньше. И это сразу после того, как я перевелся! Ты даже не потрудилась сама сказать мне об этом! – наконец сказал он, но объятий не разжал, а, наоборот, стиснул руки крепче, будто не желал больше отпускать ее от себя.

– Чушь! – выпалила она, задохнувшись от такой наглой лжи. – Никого у меня не было. Как тебе такое могло прийти в голову?!

На лице Миши на минуту воцарилась растерянность, но через мгновение он потупился и помрачнел.

– Моя мама… – тихо сказал он, разглядывая что-то у Тани за спиной. – Она ездила в нашу школу, понадобилась справка, что я там учился. Вернувшись, она рассказала, что видела тебя целующейся на перемене с каким-то увальнем-старшеклассником.

Таня моментально поняла все – вспомнила суровый голос Ангелины Львовны по телефону. Она не знала, чем заслужила такую нелюбовь Мишиной мамы, но что случилось, то случилось, и теперь этого уже не исправить.

– Ясно, – грустно улыбнулась она, – по крайней мере, теперь мы знаем все.

– Да… – печально вздохнул он и посмотрел ей в глаза. Сколько лет они потеряли! Как могли сложиться их судьбы, если бы не вмешалась его мама?! Но теперь… теперь он не намерен выпускать счастье из рук и терять драгоценные минуты. – Прости меня… – наконец сказал Миша. – Я был наивным дураком, но тогда, в тринадцать лет, мамин рассказ был для меня как ножевая рана. Я сразу поверил ей и… – Он замолчал, не зная, что еще сказать и нужны ли вообще запоздалые извинения. Судьба развела их двадцать четыре года назад. Сейчас они уже не дети, но все так же притягательны друг для друга. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Его губы робко, боясь быть отвергнутыми, коснулись Танюшиных губ. И они вспомнили все, словно и не было этих разделяющих лет, сразу же превратясь в истомленных зноем путников, припавших к живительному источнику в раскаленной пустыне.

Этот поцелуй кружил голову, дурманил рассудок и пробуждал к жизни. Танюша чувствовала себя Белоснежкой с той самой картинки в книге, которую она когда-то, почти миллионы лет назад, показывала своему папе. Все вернулось на круги своя. Заклятье злой ведьмы снято! И теперь они будут жить вместе долго и счастливо…

Но жизнь – не сказка и не красивая картинка в книге. И этот мужчина, так бережно прижимающий ее к себе, если вдуматься, совсем ей не знаком. Им еще только предстоит заново узнать друг друга, но сейчас, глядя в его такие родные глаза и чувствуя тепло рук, Тане хотелось верить, что люди могут оставаться родными, несмотря на годы разлуки. С того дня Миша с Таней больше не расставались.

Как она и предполагала, он действительно все эти годы работал за границей – в Германии, где и познакомился с Хансом, вместе с которым пришел на эту встречу. Решение уехать после окончания института в другую страну далось Мише нелегко. Сначала он все еще мечтал разыскать Таню и метался между ней и желанием полностью посвятить себя науке. Он был настолько погружен в исследования, что временами забывал спать и есть. Мечта о поисках Тани все откладывалась и откладывалась. К тому же что он мог тогда ей предложить? Повернутого на математике аспиранта, живущего на стипендию? Принять приглашение немецкого исследовательского института в Майнце ему помог рассказ Ангелины Львовны о встрече с Таней в парке. Узнав, что любовь его юности замужем, Миша наконец решился. Поняв, что утраченного не вернуть, он с головой окунулся в собственную карьеру, уехал и в скором времени женился на коллеге-англичанке. Но счастливой семейной жизни не получилось – слишком разными оказались их менталитет и взгляды на жизнь. С бывшей женой Миша сохранял дружеские отношения, они вместе растили общего ребенка. Каждые каникулы Томми проводил с папой, и нередко они приезжали в Москву к бабушке и дедушке. К сожалению, живя в Германии, а потом в Англии, мальчик так и не выучил русский язык, что сильно затрудняло общение родителей Миши с внуком.

Несколько недель спустя Миша все же сознался, что их с Таней встреча была не такой уж случайностью. Едва он услышал от Ханса имя хозяйки агентства, которое он собирается посетить в Москве, вся его душа перевернулась. Он немедленно уговорил Ханса взять его с собой, да еще и встречу назначить именно на семь часов вечера воскресенья седьмого марта, ведь он с детства помнил, как много значит для Тани это число.

– И что же было дальше? – наконец не выдержала я, когда Танюша замолчала.

Ее история и правда была невероятной, и, хотя я не верила в детскую любовь, которую люди вот так проносят через годы, история моей подруги полностью захватила меня. Таня оказалась хорошей рассказчицей, да и все произошедшее с ней было настолько удивительным и трогательным, что никого не оставило бы равнодушным.

– Через семь месяцев мы подали заявление в загс, и в эти выходные, седьмого сентября, наша свадьба… – радостно объявила подруга и загадочно улыбнулась: – Я хотела попросить тебя быть моей свидетельницей.

Это прозвучало настолько неожиданно, что пару минут я ошеломленно хлопала ресницами. Никаких особых планов на эту субботу у меня не было, но тем не менее предложение застало врасплох, да и с Таней мы не общались уже много лет, а тут вдруг я – свидетельница на ее свадьбе…

– Но почему ты решила пригласить именно меня? – ошарашенно спросила я, тут же поспешно соглашаясь, чтобы не обидеть подругу, так искренне раскрывшую передо мной свою душу.

– Помнишь наше последнее лето в Сочи? – спросила она и, не дожидаясь моего ответа, продолжила: – Ты тогда сказала, что судьба меня непременно найдет и все будет именно так, как должно быть.

Конечно, я помнила это, хотя и успела за эти годы полностью поменять парадигму своего юношеского фатализма. Теперь я думала, что человек сам кузнец своего счастья.

– Твои слова тогда помогли мне просто довериться судьбе и в результате привели туда, где я есть сейчас. А сейчас я без пяти минут жена лучшего в мире мужчины, любима и счастлива так, что летаю как птица! – щебетала Танюша, и мне было приятно и радостно, что невольно имею отношение к счастью своей подруги.

Свадьба Танюши и Михаила была прекрасна. Их лица светились такой любовью, таким счастьем, что ни у кого в зале не должно было остаться сомнений, что эти двое влюбленных созданы друг для друга. Ни у кого, кроме одной пожилой леди, которая всю церемонию простояла с поджатыми губами, – Ангелины Львовны, мамы Михаила. Уж не знаю, чем моя подруга ей не угодила, или, может быть, просто эта женщина была из той породы людей, которые вечно всем недовольны. Зато родители Тани и ее свекор были несказанно рады тому, что их дети наконец-то обрели долгожданное счастье.

Ника и Томми как-то сразу сдружились и теперь стояли в дальнем уголке, радостно перешептываясь и хихикая. Удивительным образом совпало, что в Англии они жили недалеко друг от друга, и теперь планировали вместе подавать документы в Кембридж, Оксфорд или в Университет Сюррея, неважно куда, но главное – вместе.

Праздник проходил шумно, и я быстро потерялась в толпе гостей, приглашенных с обеих сторон. Здесь были и коллеги Михаила, преимущественно иностранцы, и счастливые семейные пары, сдружившиеся с Таней в процессе поисков своего счастья, родственники и просто знакомые, которых никак нельзя было не пригласить. И хотя молодожены скорее мечтали о тихой свадьбе, но, как это часто случается, список гостей быстро вырос до ста человек или даже больше.

– Добрый вечер, – прервал мои размышления приятный мужской голос с заметным акцентом. Я подняла глаза и увидела перед собой Мишиного свидетеля. Во всей этой суете последних дней мне так и не довелось с ним как следует познакомиться. Я только знала, что он тоже работает в исследовательском институте Майнца и, кажется, как и Михаил, занимается математикой.

– Здравствуйте, – ответила я, вежливо предложив ему перейти на английский, чтобы не мучать парня почти не известным ему языком. Обрадовавшись, он немедленно представился:

– Вальдемар… – Взяв мою руку, он галантно коснулся ее губами и вдруг неожиданно огорошил меня, сказав: – Знаете, Яна, я так виноват перед вами…

Если мое имя ему мог подсказать кто-то из присутствующих, то чем этот обаятельный немец успел насолить и почему мне об этом ничего не известно, оставалось загадкой.

– А разве мы уже раньше встречались? – удивилась я, пытаясь вспомнить, где это могло быть, но ничего не приходило в голову. Высокий, широкоплечий, со светлыми волосами и яркими голубыми глазами. Я определенно запомнила бы такого мужчину, доведись мне повстречать его.

– И да, и нет… – загадочно улыбнулся Вальдемар, и от этой улыбки у меня чуть не выпрыгнуло сердце. – Давайте потанцуем… – предложил он, а мне только и оставалось, что согласно кивнуть. В зале как раз притушили свет, и приятная плавная мелодия заполнила собой все вокруг. Крепкие руки Вальдемара легли мне на талию, и мы закружились по залу в такт музыке. – Вы прекрасно танцуете… – шепнул он, обжигая мне дыханием ухо.

– Спасибо, но это не объясняет, каким образом вы оказались передо мной виноваты, – улыбнулась я, всем своим видом стараясь показать, что комплиментами меня с толку не собьешь. Вальдемар мягко рассмеялся.

– Ваш плащ… Мне так жаль, но, кажется, я сегодня был столь неосмотрителен, что заляпал его грязью… – виновато сказал он, хотя глаза выдавали скорее интерес, чем раскаяние. – Надеюсь, я смогу искупить свою вину?

– Конечно, – не растерялась я. – Ведь теперь я знаю, кому прислать счет из химчистки.

Так закончилась одна история и началась другая.

Тем вечером мы много танцевали, разговаривали, смеялись, пили шампанское… И только спустя какое-то время я вдруг подумала о том, что Танино счастливое число легко и незаметно вошло и в мою жизнь.

Уж не эпидемия ли это? А может быть, просто настала моя очередь поверить в чудо и впустить его в свою жизнь…

Сын

Человеческая память играет с нами в странные игры. Она высвечивает то плохое, то хорошее. Кажется, вот только что было золотое, полное солнечного света детство. Или счастливое, как предутренняя розовая дымка, студенчество. То время кажется тебе идеальным, забываешь, как в восьмом классе жизнь казалась оконченной из-за поставленной в четверти тройки по физике, которую никак нельзя было показать родителям, и ты в отчаянии даже хотел сбежать из дома. Или как жил на стипендию, вечно голодный, невыспавшийся и злой. Все тонет в волнах памяти, как в солнечном летнем мареве теряются детали пейзажа; и нет-нет да выныривает из потаенных глубин легкая улыбка девушки, которую целовал в семнадцать, или мамины теплые руки; и все кажется добрым, чудным, светлым, но слегка размытым, как на старой фотопленке.

И лишь по-настоящему важные вещи остаются запечатленными в памяти четко и точно. Первый толчок в животе у жены – и ее лицо озаряется радостью, она прижимает мою руку к своему животу, а я жду, жду, что сын ответит на прикосновение. «Сын, это я, папа». Он отвечает. Еще толчок. И я понимаю, что моя жизнь навсегда изменилась, потому что есть он. Сын.

Я помню его плач, похожий на жалобное мяуканье: это крошечное существо только несколько дней назад появилось на свет, и все непривычное – звуки, голоса, ощущения – становится резче, четче, нет тишины, темноты и постоянного тепла, в которых он провел девять месяцев у матери в животе. И сын плачет просто от того, что его мир стал иным. Я беру крохотную руку со смешными розовыми пальчиками и снова шепчу: «Это я». Он затихает, погружается в сон, и его личико становится таким серьезным и трогательным, что от нежности сжимается сердце.

А потом у него начинаются колики, и он засыпает только у меня на груди – усталый, измученный новым состоянием организма, который просто должен вырасти. Я поддерживаю маленькую голову – он помещается у меня на одной руке, весь! – и думаю о том, что когда-нибудь мой сын будет поддерживать меня, когда-нибудь мы поменяемся ролями. А сейчас у меня на груди это крохотное существо наконец спит, и нет ничего в этом мире важнее, все мироздание сосредоточилось здесь, в моих руках.

Первым его словом было, конечно, «мама». Но я каждый раз слышал «папа». Ты звал меня, сын?

Первое слово, первая ложка каши, первые шаги, первый раз в первый класс, первая влюбленность…

Помню, он однажды подрался в школе. До крови. И вот мы оба в кабинете директора, под суровым взглядом которого у меня возникает чувство, что виноваты мы с сыном оба, на пару. Сын сидит рядом и угрюмо разглаживает ботинком потертый ковер. Когда мы вышли из школы, он ждал нагоняя, а я обнял его за плечи и сказал: «Ты поступил как мужчина и не дал в обиду ни себя, ни друга. Я буду последним, кто тебя осудит, сын. Пойдем-ка съедим по мороженому». Я до сих пор ощущаю на языке вкус этого пломбира и вижу счастливые глаза сына.

Я знаю многих людей, которые хорошо помнят себя лет с трех: кому-то папа подарил неваляшку, кого-то повели в зоопарк, и он видел там слона, а кто-то может в деталях воспроизвести интерьер комнаты, в которой жил. Иные и вовсе рассказывают о событиях, произошедших с ними еще в пеленках, припоминают детали, о которых не могли ни от кого услышать.

Со мной же все иначе. Хоть я на память с детства не жалуюсь и тоже могу порассказать всякого, однако все воспоминания до рождения сына ничем не отличаются от слышанного с чужих слов: где заканчивается то, что я сам помню, а где начинается то, о чем рассказывали мама или друзья, разделить сложно. Яркие и реалистичные, достоверные, настоящие, живые и всамделишные отрезки моей жизни, навсегда отчетливо запечатленные во мне, – все они связаны только с сыном, начинаются лишь с его появления на свет.

Иной раз так бывает, что одна встреча изменяет судьбу. Вот жил себе человек и жил, ходил на работу, возвращался и ужинал в одиночестве, иногда сидел с друзьями или навещал мать, а цели не было: и сам не знал, зачем небо коптит, а потом вдруг встретил женщину, впервые полюбил, и все сразу сложилось – и цель, и смысл, и второе дыхание, радость и ощущение настоящего, важного мгновения. Или жил-был молодой художник, днем обтачивал детали на заводе, работая, чтобы прокормиться, а ночами рисовал картины. Но вот однажды он показал пару эскизов нужному человеку – и завертелось: выставки, заказы, слава… Счастливая перемена? А может быть, просто возвращение к себе, на свой истинный путь.

Можно встретить верного друга или Учителя, без которого ты никогда не стал бы тем, кто ты есть. А можно и не встретить. Столько людей проживают обычную, серую жизнь, так и не повстречав нужного человека, не открыв в себе сокровенных тайн, которые отзываются только в ответ на тщательно взращиваемое обоюдное чувство любви, уважения, привязанности, приязни и нужности. И этих людей, как распустившиеся, но так и не давшие завязей цветы, очень жаль. Люди-пустоцветы иногда даже и не замечают, что с ними что-то не так, но однажды задаются вопросом «А зачем все это было? Зачем вся моя жизнь?», но так и не находят ответа. Ведь приходит время, когда исчезает все наносное, лишнее, как унесенный дыханием одуванчиковый пух, и тогда остается только главное.

Мне повезло. Той самой судьбоносной встречей для меня стало рождение сына. Еще до его появления на свет я начал испытывать совершенно незнакомые доселе ощущения. Чувство близости, трепета и огромной, всепоглощающей любви к человеку, которого ты еще не знаешь, но уже очень ждешь. А когда на моих руках впервые оказалось крошечное существо со сморщенным личиком, я понял, для чего прожил на свете столько лет, и узнал, для чего (а точнее, для кого) я буду жить дальше.

Первый раз в детский сад его вел именно я. Маленькая ручка задержалась в моей руке, когда он застыл на пороге большой комнаты, полной игрушек и незнакомых детей, и потянул меня вниз. Я наклонился. «Папа, ты же не уйдешь, ты же будешь рядом?» – прошептал он мне на ухо, обдавая горячим дыханием. «Я всегда буду рядом». А потом он отпускает меня, набирает полную грудь воздуха для смелости и идет в свою группу. Смело подходит к мальчишкам, знакомится и… напрочь забывает про меня. А я сижу в коридоре, пока не приходит пора забирать его домой.

– Папа, ты все это время был здесь?

– Я же обещал, что никуда не уйду.

– Я люблю тебя, папа.

И я всегда был рядом. Я брал его с собой в спортивную секцию: маленькие ручки колотили большую грушу; на работу – пока я вел уроки, старшеклассники носились с ним по всему интернату; в театр – затаив дыхание, он смотрел, как танцует белый лебедь. Мы были неразлучны.

И взрослели одновременно. Из агукающего младенца он становился симпатичным малышом, а потом веселым мальчишкой, неуклюжим подростком, ладным юношей. И каждый месяц, каждый год приносил что-то новое.

А я становился папой. Это ведь ребенку кажется, что его родители – самые умные, всезнающие, могущие разрешить любую проблему существа, равные богам. А родитель трепетал девять месяцев, прислушиваясь к каждому толчку, сгрыз себе ногти, бегая под окнами роддома, пока малыш рождался на свет, а потом получил конверт, перетянутый голубой ленточкой, откуда смотрят внимательные глаза, и обомлел. Это родитель не знал, как пеленать, как мыть, сколько ложечек каши и сколько воды давать, какие сандалики надевать в детский сад, как рассказать, откуда берутся дети, что ответить на вопрос «Почему люди лгут?» и как поддержать сына, когда рушится весь его мир потому, что любимая девочка ушла гулять с его лучшим другом.

Он учился держать голову, а я – стричь крохотные ногти. Он с двадцатой попытки встал на ноги, я – с тридцатой – надел на эти ноги ботинки. Он учился не плакать, если разбил коленку, а я – дуть на эту коленку и шептать ласковые словечки. Он зубрил детские песенки, и я тоже, а потом мы пели их вместе. Он изучал химию, и я с ним, объясняя ему тридцать девятую главу до параграфа о валентности.

Он учился быть настоящим мужчиной, а я – настоящим отцом. Он узнавал о смелости и трусости, о честности и предательстве, о дружбе, о том, как быть серьезным и как заливисто хохотать, как не стесняться ни других, ни самого себя, как держать удар и как плакать, если иначе нельзя, как любить. Я обнаружил рядом с собой человека, к которому нужно относиться серьезно, несмотря на его возраст и размеры; чьи желания и нужды теперь важнее моих собственных; от чьего присутствия тепло и радостно, для кого я не не имею права не быть примером.

Я стал делать зарядку, меньше смотреть телевизор и больше гулять с сыном, я учился терпению и еще раз терпению, осваивал искусство смотреть на вещи с позиции ребенка (ведь мокрая грязная палка, она непременно нужна, и важно, чрезвычайно важно сейчас принести ее домой!). Я учился быть лучше, чем я есть, – для него. И именно его заслуга в том, что у меня это получилось.

В жизни тебя может изменить любой пустяк. В плохую ли, в хорошую ли сторону. Кто-то поступает в вуз учиться на юриста, потому что его друг идет именно туда. Другой женится и усмиряет свою буйную натуру, потому что супруга мечтает о тихом домашнем гнездышке. Кто-то, доказывая девушке, что он смельчак, прыгает через голову, ломает колено и навсегда прощается с карьерой хоккеиста.

Меня изменял мой лучший друг. Он же – сын. Изменил взгляды на друзей, природу, фильмы, музыку, литературу, окружение и окружающих. Мы были настоящими друзьями с общими интересами. Я получал удовольствие от того, что нравилось ему, а он интересовался тем, что люблю я. Это я поставил на его книжную полку тщательно отобранную фантастику и «Трех мушкетеров», которые он зачитал до дыр, заляпал соусом и супом (потому что я же и разрешал читать за едой) и цитировал по любому поводу. Это он показал мне, какими красивыми могут быть вещи, на которые я раньше не обращал внимания: корявое дерево или желтый лист, корабликом плывущий по глади огромной лужи, отражающей небо. Мы часто бросали в рюкзак колбасу и хлеб, а потом устраивали пикник на природе. Или шли на футбольный матч: я научил сына любить спорт. Я включал ему «Битлов» на виниле, и мы вместе прыгали по квартире, пока мама не видит, а он в седьмой раз заставлял меня смотреть мультик про Деда Мороза и петь песенку о лете.

Я не помню себя строгим отцом, взобравшимся на пьедестал своего возраста и опыта и многозначительно, словно престарелый попугай, излагающим нудные нравоучения. Мы были друзьями. Да, он шалил, как шалит любой ребенок. Но наказывать или мучить избитыми истинами существо, которое все – огонь и песня, ветер и веселье, того, кто яростно желает познать окружающий мир и делает это всеми доступными способами, – ребенка, значит, навсегда потерять доверие открытого тебе сердца. Он приходил ко мне со своими бедами и радостями. И я горевал и смеялся вместе с ним. Мы были друзьями, и я ценил это, как ничто другое.

В жизни каждому дано встретить любовь. Это дар богов, который преображает простого смертного. Обычный, посредственный человек, полюбив, приближается к тому, каким он был задуман Богом, возвышается над собой, становится чуточку прекраснее. Любовь, проникая внутрь, меняет человека. Он начинает думать и действовать иначе, одухотвореннее. И мир вокруг тоже изменяется, вспыхивает новыми красками, как новогодняя гирлянда.

Моя самая большая любовь – мой сын. Именно он, взглянув на меня из своего конверта в холле родильного дома, украл мое сердце и потом держал его в своих крохотных ручонках всю жизнь. И даже когда сын подрос, маленькие ручки того малыша навсегда остались в моем сердце. И я становился лучше.

Моя самая большая любовь – мой сын.

Мой сын… Мой самый счастливый случай.

Когда умирают родители, ты понимаешь, что больше не защищен. Ты оглядываешься и видишь где-то вдали берега Стикса. Рано или поздно мы все там окажемся. Но пока живы родители, между тобой и смертью стоит стена: ты не боишься смерти, это все не про тебя, это про других, про стариков, наверное…

Когда умирает твой ребенок, ты остаешься в безвоздушном пространстве. Больше нечем дышать. Вокруг ледяная пустыня. И комья земли, ударяющиеся о крышку гроба.

Ты берешь эти комья мерзлой земли голой рукой, не чувствуя их холода, и бросаешь. Сочувствующие голоса доносятся сквозь слой ваты. Уйдите прочь. Ради бога, уйдите прочь. А сам глухо повторяешь: «Спасибо»… и смотришь, смотришь вниз. Развороченная земля – как открытая рана на белом снегу.

Почему я должен жить?

Когда сыну было лет пять, он увидел похоронную процессию, выходящую из соседнего подъезда.

– Что это, папа?

– Это похороны.

– А что такое похороны? Зачем они?

– Когда человек умирает, те, кто его любил, собираются, чтобы попрощаться с ним, увидеть в последний раз.

Потом я долго объясняю ему, что такое смерть. Наконец, удовлетворившись моими ответами, он замолкает, задумчиво нахмурив бровки. И вдруг:

– А если я умру, папа? Что ты будешь делать?

Сбиваюсь с шага. Молчу. Не приведи, Господи.

Дергает меня за руку:

– Папа, что ты будешь делать, если я умру?

– Я тоже умру.

Но я не умер. Не смог.

Сына больше нет. Его не стало в Рождество. Трагедия, которой не должно происходить ни с одним родителем, все-таки случилась. Он был еще утром, когда я уходил, а вечером его уже не стало. И если на свете есть справедливость, то она в том, что я сказал, сказал ему на прощание, не подозревая того, что вскоре случится; сказал, поправляя воротник пальто и прикрывая дверь: «Ну пока! Я люблю тебя, сын». А через несколько часов его не стало, и последние слова, которые он унес с собой в другой мир, были: «Я люблю тебя, сын». У иных нет и этого.

А самое страшное, что его можно было спасти. Если бы кто-то из прохожих вызвал «Скорую», как только произошла трагедия. Если бы кто-то присмотрелся и поспешил на помощь. Все проходили мимо и думали: «Наверное, пьяный…» Или ничего не думали. А мой сын лежал на снегу и умирал, пока мимо шли женщины и мужчины, чьи-то любовницы и мужья, матери и отцы, бабушки и дяди. Иногда человека еще можно спасти, а мы закрываем глаза, проходим стороной. Людское равнодушие – вот что по-настоящему убивает.

Сына больше нет, и он снова перекроил мою жизнь – своим отсутствием. Без него все не так. Зияющая рана отверстой могилы на отчаянно белом снегу. Комья желтой глины, разбросанные вокруг, словно пятна детских красок на снежной белизне. Все это было только началом. Ужасающе пустая квартира без него – вот что на самом деле страшно. Ужасающе пустая жизнь без него.

Все не так. Нет больше вечерних разговоров обо всем – важном или смешном. Нет больше совместных поездок на рыбалку. Нет больше разбросанных вещей в его комнате – творческого беспорядка на столе, под столом, на подоконнике, на диване. В комнате все его вещи лежат по своим местам, я запретил их трогать. Как будто он снова войдет и бросит футболку на спинку стула, нарушит этот неестественный, страшный порядок.

Нет больше сына. И я не смог умереть.

Не потому, что не хотел, а потому, что понял, в последний раз глядя в его лицо перед тем, как навсегда захлопнулась крышка гроба: я должен жить во имя него. Он будет жив, пока мы помним о нем. Были у него верные друзья, была и любимая девочка. Они стояли на похоронах сбившейся черно-серой стайкой, вытирая шарфами опухшие глаза. Друзья зашли пару раз после. Девочка ходила к нам дольше всех, смотрела альбомы, пила чай, плакала иногда, а через полгода вдруг исчезла. Стала обходить стороной наш дом. При встрече стыдливо прятала глаза или заблаговременно выбирала другой маршрут, завидев меня издали. Я увидел ее однажды, идущую за руку с другим юношей. Но я не стану ее винить: в восемнадцать лет она не должна себя хоронить вместе с первой любовью. Мой сын будет жив, пока помню я. Сначала, приходя на его могилу, я видел там свежие цветы. Потом цветы стали появляться лишь изредка. И наконец, совсем исчезли. Друзья забыли про моего сына, и я не стану их винить: им восемнадцать, у них вся жизнь впереди.

Но я прихожу, чтобы поговорить с ним. «Сын, это я. Это папа». Я буду приходить столько, сколько смогу. Я буду жить столько, сколько смогу, чтобы помнить о тебе. Я люблю тебя, сын. Ты мой самый счастливый случай, помни об этом.

Письмо к сыну

И снова Рождество. Еще одно Рождество без тебя. Волшебный праздник, который обернулся для меня трагедией. И теперь каждый раз, когда все идут искать на небе первую звезду и садятся за стол, где бы я ни был, достаю твои старые фотографии, и щемящая боль вцепляется в сердце острыми когтями.

Светлый праздник, которому радуются люди во всем мире, стал мне почти что ненавистен. Хотя я и сам знаю, что праздник ни при чем. И тем более не виноваты те, для кого Рождество и Новый год продолжают оставаться лучшими днями в году. Они наряжают елки в витринах и украшают гирляндами улицы, поют веселые песни, дарят подарки и желают всем вокруг счастья в наступающем году. Конечно, я не сержусь на них… Но каждый раз, когда выпадает снег и наступает пора выбросить очередной календарь, заменив его новым, я ощущаю черную зияющую пустоту там, где, как утверждают медики и поэты, находится сердце. Наверное, из такой пустоты и состоят черные дыры – и мир теряет свои краски, ароматы, тепло. Все вокруг становится тусклым, холодным и бездушным. Хочется уехать куда-нибудь подальше – но от самого себя все равно не уедешь, а дороги к тебе я еще не знаю. Пока не знаю.

Я иду по улице, вижу молодые лица – и каждый раз ловлю себя на том, что ищу в них знакомые черты. То и дело в толпе слышится твой голос, чудится, что ты окликаешь меня. И всякий раз, когда в моей жизни случается что-то важное, я прежде всего вспоминаю о тебе. Представляю, как сяду рядом, возьму тебя за руку и расскажу все-все, что произошло без тебя. И произнесу те слова, которые раньше мог, должен был говорить чаще, гораздо чаще. Но не говорил. Успел лишь в последний раз. А все остальное время был слишком занят мелочами, чтобы хоть на миг задуматься о главном. А самое главное – то, что ты, именно ты и есть мой счастливый шанс. Мой самый лучший подаренный Богом шанс. Так было, так есть и так будет. Навсегда. Спасибо тебе.

С Рождеством, сынок. Это папа. Я люблю тебя.

Фактор Кот

– Зверь, именуемый кот! <…> Находящийся в клетке! Он имеет четыре лапы! Четыре лапы с острыми когтями, подобными иглам! Он имеет длинный хвост, свободно изгибающийся вправо и влево, вверх и вниз, могущий принимать любые очертания – крючком и даже колечком…

Леонид Соловьев, «Повесть о Ходже Насреддине»

Вначале было слово, и слово это было «кот».

– Коооооот! – в восьмом часу утра ору я, по звонку будильника на автомате поднявший свое тело с кровати, бессознательно сунувший ноги в тапочки и уже находящийся на полпути к ванной, как следует потоптавшись в них, ощутивший в тапочках ЭТО: весомые следы невесомого присутствия кота. – Какого черта, коооот?!

Тьфу ты, пропасть! Тапочки – в ведро, порошка туда, вечером что-нибудь сделаю. Ногу – в ванну, себя – под душ.

– Вот и сиди теперь голодный! – мстительно кричу я из ванной. – Не будет тебе «Вискасу», пока не вымоюсь.

* * *

На самом деле все не так. Вначале у меня была холостяцкая жизнь – в меру спокойная и размеренная, в меру унылая, в меру… Все, короче говоря, в меру. Работа с понедельника по пятницу, вечером – спортзал или боулинг с друзьями, просмотр матчей по субботам, чтение Акунина по воскресеньям. Немного одиноко, конечно, но это было одиночество того сорта, которое легко скрасить одним-двумя телефонными звонками с предложением встретиться. Ведь свободный человек всегда сам хозяин своему времени.

Несколько лет назад полюбовно распрощавшись со второй по счету женой, я приобрел привычку захаживать к ней (и ее нынешнему бойфренду) в гости. Вот с этого все и началось.

– А возьми кота, – предложила Ася после того, как мы уговорили отбивные по ее фирменному рецепту и приступили к сияющему глазурью шоколадному торту. Мини-вечеринка (я и хозяева дома) была посвящена отбытию Аси и ее друга на ПМЖ в Канаду.

– Какого еще кота? – Я поперхнулся тортом и кинул подозрительный взгляд в сторону бело-рыжей флегмы, мимикрирующей под подушку в любимом хозяйском кресле. Флегма сыто зевнула, хищно блеснув правым клыком, и потянулась, выпустив когти.

– Этого кота, – Ася проследила направление моего взгляда. Кот приоткрыл один глаз и покосился на меня, будто понял, о чем идет речь. – Возьми. Он тебя дома будет ждать, в подушку урчать, боком тереться. Мы уезжаем, сам понимаешь, а котика некуда пристроить…

– Ну ты что, какой из меня котовод? Я же дома сутками могу не появляться. И вообще, никогда животных не держал.

Остаток вечера Ася уговаривала меня отбыть в компании с усатым, а я, в свою очередь, отбивался, как мог. Тогда коварная бывшая жена сделала попытку приобщить меня к прекрасному, усадив в одно кресло со зверем. Я решил тактично почесать прекрасное за ухом, после чего был цапнут за палец и спешно ретировался.

Однако у судьбы на этот счет имелись свои планы. Друзья благополучно уехали за границу, а до меня то и дело стали доходить вести от общих знакомых о том, как брошенное существо мыкается с передержки на передержку, нигде долго не задерживаясь. В конце концов несчастное животное решено было сдать в приют. Тогда-то к этой истории и подключился я. Не знаю, что мной руководило – жалость ли к коту, всю свою кошачью жизнь прожившему дома, в уюте, ласке и тепле, возможность ли скрасить свое холостяцкое житье какой-нибудь живностью… Так или иначе, у меня появился кот, а у кота появился я.

Кота звали Джордано Бруно, и он жег, как только мог. У одних временных хозяев он свалился за холодильник и застрял там, в испуге описавшись, но, слава богу, был извлечен раньше, чем случилось короткое замыкание, после чего был выставлен за дверь вместе с напрочь сгоревшим бытовым прибором. Другой временный владелец сдал его следующему с короткой жалобой: «Он использовал мое лицо как трамплин. В три часа ночи». А после того как кот обнаружился в уже запущенной (снова счастливое спасение после минутного испуга!) стиральной машине, добросердечная пенсионерка Анастасия Павловна, чья-то бабушка, выпив корвалолу, заявила, что больше подобных потрясений ей не вынести, и выдала беспокойной зверюшке расчет.

Долго ли, коротко ли, но я отправился к Анастасии Павловне за котом. Переноски не было ни у нее, ни у меня, поэтому я вооружился дорожной сумкой с замком (прощай, сумка, я тебя любил!) и зимними перчатками для ловли кота. Бруно, ясное дело, никуда не собирался. За неделю, проведенную у пенсионерки, он явно решил, что тут его дом, окопался под платяным шкафом и расставаться с мещанским уютом не желал. Предложенное угощение и льстивое «кис-кис-кис, кто у нас тут такой хороший, красивый котик» надменно проигнорировал, а потому был извлечен с помощью нечеловеческих усилий, двух одеял, одной мухобойки и множественного применения крепких словец, а затем помещен в сумку. Я. И сейчас. Не знаю. Как. Мне удалось. ЭТО. Сделать.

Нет, серьезно. Я стал обладателем орущей и утробно завывающей сумки, обещающей на кошачьем языке все египетские кары и древнееврейские проклятия на мою несчастную голову. На меня косились полицейские, мамы с детьми обходили меня за несколько метров, таксист вежливо поинтересовался, не везу ли я чего-то запрещенного, и на всякий случай рассказал, что у него зять работает в прокуратуре, но потом, к счастью, удовольствовался неприлично большими чаевыми.

Закрыв за собой дверь и устало вздохнув, я поставил сумку в центре комнаты. Сумка прыгала и рычала, из щели между замками высовывалась когтистая лапа: все недвусмысленно намекало, что о своем решении я пожалею очень скоро. Честно говоря, тот факт, что я вообще подошел к сумке и все-таки открыл замок, тут же быстренько отскочив назад, был одним из самых мужественных поступков за всю мою обывательскую биографию. Взъерошенное и злое ЭТО, выскочив из сумки, прошипело мне что-то угрожающее и скрылось в прихожей.

– Ну, привет, Бруно. Добро пожаловать. Надеюсь, мы станем друзьями, – неуверенно выдал я заранее заготовленную фразу.

Помимо отрепетированного приветствия я еще много чего приготовил. Один чек из зоомагазина чего стоил! С ситуацией примирило понимание, что из нас двоих ему поначалу будет все-таки куда неуютнее: у меня-то налаженный быт, компьютер, кресло с подушками, кофеварочка любимая, а кот окажется на совершенно чужой территории. Надо бы ему приобрести чего-нибудь эдакого. Ну то есть хоть чего-нибудь – что там котам полагается иметь? Прочесав Интернет и составив длинный список, я отправился в ближайший зоомагазин. Оказавшись там, я немедленно почувствовал себя подростком, впервые посетившим секс-шоп – бродишь растерянный между полками, корчишь из себя знатока с важным видом, а сам прикидываешь: а эту штуку вообще с какой целью применяют?

Поразмыслив, я набрал пучок пищащих мышек (о, я еще об этом позже сильно пожалею!), охапку «Вискасов» со вкусами покруче, чем в мишленовском ресторане, шампунь и расческу (впрочем, я это уже проходил однажды, когда на полочке в моей ванной появились губная помада, тушь и двадцать пять кремов) и наполнитель для кота… Стоп. Это кота наполнять, что ли? Так я уже «Вискасов» взял. Сколько??? СКОЛЬКО стоит наполнитель для кота?!

Мысленно попрощавшись со своим денежками, я приступил к обзору кошачьих домиков, дизайн которых представлял собой смесь похмельного бреда художника-кубиста с плюшевой мечтой фанатки Тедди Беар. Неуклюжие этажерки с домиками, трубами, висящими мячиками и когтеточками явно не вызвали у меня энтузиазма – в конце концов, кот, ты мужик или нет? Настоящий мужик на такое не поведется, решил я, в результате остановившись на маленькой симпатичной лежанке темного цвета. О, это был просчет, господа! Хозяйке на заметку: всегда берите лежанку, одежду, мебель, ковер исключительно в цвет вашего кота – так не слишком заметна будет шерсть, которой эти пушистые негодяи щедро одаривают все, что находится в поле их досягаемости. Меня не смутило даже то, что на коробке красовалась нахальная физиономия йоркширского терьера.

Короче говоря, из зоомагазина я вышел нагруженный, как ослик, и с изрядно полегчавшим кошельком. Стараясь не выронить покупки и не зацепить пакетами пальмы, подстерегающие на пути к выходу из торгового центра, я кое-как дотащился до машины, твердя себе, что раз уж пришлось встать на путь заботы о живом существе, никакие усилия не могут быть чрезмерными.

В первый день я не стал его беспокоить. Бедняга прятался где-то в коридоре, понемногу знакомясь с местом, ставшим теперь его домом. Я оставил в кухне миску с едой и чистую воду, но кот не притронулся к ней, пока я бодрствовал. Однако утром я нашел обе емкости пустыми, а лоток – использованным по назначению. «Какая все-таки умница! – восхитился я. – Иные женщины не могут сами поесть, пока не составишь им компанию, а вот котик справился сам».

Это радовало, хотя сам новый жилец на глаза пока не показывался.

– Доброе утро, кот. Как ты спал?.. Или еще спишь? – попробовал я завязать светскую беседу, однако никакого ответа, ясное дело, не последовало.

Впрочем, оно и к лучшему. Пожав плечами, я отправился в кухню варить кофе и запихивать в себя бутерброд. К редким счастливчикам, которые могут после пробуждения по будильнику полноценно позавтракать, не испытывая чувство голода в первой же пробке, меня отнести нельзя. Наконец, тщательно причесавшись и поправив пиджак, я прошелся щеточкой по надетым ботинкам, после чего протянул руку за шляпой. С полки угрожающе зашипели.

– Кот, мне нужна моя шляпа, – вежливо сообщил я.

Никакой реакции.

– Эй, я опоздаю на работу. Отдай шляпу.

Еще одна попытка не увенчалась успехом, а с полки угрожающе свесилась лапа с выпущенными когтями.

– Это МОЯ шляпа, кот, – начинаю раздражаться я. – Отдай шляпу, и будет тебе счастье.

Пытаюсь быстро выдернуть шляпу из-под ушастого.

– Ууууууяаааау! Пшшшшпшпшпшп! Уоооооооуууу!

– Нет, я не обойдусь. Сам ты обойдешься. Тварь я дрожащая или право имею выходить из дома в своей собственной шляпе?

В ответ молчание.

– Отдай шляпу, зверюга!

Ничего не остается, как решить задачу посредством свернутой в трубку газеты. Зверь пятится и шипит, раздумывая, не наподдать ли мне, но потом все же решает сдать позиции. Наконец получаю заветную шляпу – всю в длинных белых волосах и с вдавленной тульей.

– Ну, спасибо тебе, дружище, – ворчу я, размышляя, что кот меня все-таки сделал. Оставляю шляпу дома с тем, чтобы вечером погуглить, что положено делать в случаях, если кот совершил рейдерский захват хозяйского имущества и зашерстил все, что мог, к такой-то матери.

– Счастливо оставаться, – говорю я, – приду вечером. Будь хорошим мальчиком. Еда на кухне. Аривидерчи!

Кот отсиживался на полке с головными уборами (прощайте, шляпы, я вас любил!) и на второй день, и на третий. Спускался, когда я уходил на работу, оставляя после себя идеально чистую миску и клочья бело-рыжей шерсти по всей квартире. По ним-то я и сделал вывод, что предпочтения у нас явно совпадают. Основательнее всего зверь потоптался на моем любимом кресле, а также оставил волосы на обивке кухонного стула – именно того, на котором обычно сижу я. Родственная душа.

– Эй, родственная душа, выходи уже, хватит в прятки играть, – звал я его, приходя домой. Но ушастый продолжал партизанить.

Наконец наступил конец недели. Но вместо того чтобы, как обычно, отправиться с друзьями в бар, я, как примерный семьянин, потопал домой. С одной стороны, ничего страшного не случится, если я задержусь на несколько часов, говорил я себе, но с другой – там же котик, он совсем один. Вдруг он хочет есть или ему страшно? Вдруг я ему нужен? Я не могу в бар, у меня котик. Сообщить друзьям настоящую причину я не рискнул и, отделавшись чем-то маловразумительным, поспешил в машину.

«Скоро будет дождь, – думал я, развалившись дома в любимом кресле. – Небо набухает, стягиваются темные тучи, поднимается ветер».

Люблю запах дождя – прибитой пыли, озона, мокрых листьев. Открыв балкон нараспашку, я прождал напрасно до самого вечера, но дождь все не начинался. И только когда я уже улегся в постель, о подоконник с шумом ударились первые капли, и, втянув носом запах ночной свежести, с улыбкой заснул. Последнее, о чем я подумал: интересно, не боится ли кот дождя?

Проснулся среди ночи: что-то тяжелое резко обрушилось на меня.

– Бруно, это ты? – спросил я. Впрочем, и так было ясно, что он. Некому больше на меня по ночам прыгать с тех пор, как я разбежался со своей очередной пассией. Эх, жисть моя, жестянка!

Оказывается, ночью разразился настоящий ливень. Из-за открытого балкона в комнате стало слишком свежо. Я-то, не просыпаясь, натянул на себя одеяло, а вот кот помаялся-помаялся, да и пришел ко мне в кровать в поисках источника тепла. И неожиданно оказалось, что теплая тяжесть кота среди ночи – это очень… как бы это выразиться… мило. Доверчиво. Надежно. Спокойно. Есть в этом мире существо, которое наконец доверилось и пришло ко мне в поисках поддержки. Это было здорово.

– Под одеяло хочешь? – приподнял я краешек, приглашая. – Там теплее.

Но, очевидно, сочтя это перебором, кот не сдвинулся с места. Он и так решился покинуть полку и прийти ко мне. Я оценил.

Через какое-то время оказалось, что теплая тяжесть и вправду тяжелая. Шутка ли, этот толстяк весил килограммов двенадцать, не меньше, раскормили его прежние хозяева, и даже кочевая жизнь последних месяцев не помогла растрясти телеса. Впрочем, телеса эти нисколько, как показала практика, не мешали ему легко взлетать на полку со шляпами (как и в другие места). Ноги у меня затекли, и с этим надо было что-то делать. Я попробовал чуть шевельнуться. Кот взвился, как ужаленный, и с охотничьим мявом напал на двинувшуюся конечность. Спасло меня только толстое одеяло. Короче, затея оказалась бесполезной – не сгонять же зверушку, жалко, замерзнет, и вообще он пришел ко мне (сам, сам!), нельзя его обидеть. Вздохнув, я закрыл глаза. Так и проспал ночь – с котом на затекшей ноге.

Трактат о полезном влиянии котов на нравственное состояние человеческого существа был бы неполным, если бы я не упомянул о порядке. То есть о беспорядке. То есть о бывшем беспорядке – сейчас-то все в порядке. Так, стоп, запутался. Расскажу по порядку.

Мое скромное жилище, как и любое другое, принадлежащее одинокому мужчине (за редким исключением в виде невероятных педантов с маниакальной страстью к чистоте), до появления кота можно было квалифицировать как «берлога обыкновенная». Пусть даже улучшенная и с прибамбасами, но берлога – она берлога и есть. Нередко, впопыхах собираясь на работу, я оставлял кровать незаправленной, читаные вечером журналы – на кресле, а носки – брошенными у корзины для грязного белья. Временами на компьютерном столе стайками собирались кофейные чашки (готов поклясться, что они сами туда прилетали!). В общем, нормальный такой холостяцкий бардак. В выходные, а также по случаю приглашения друзей или женщин бардак ликвидировался, а затем снова нарастал: если бы все календари мира вдруг разом исчезли, я мог бы определить, какой сегодня день по высоте горы рубашек, накопившихся в стирку.

Но кот, то ли приученный к благопристойному уюту, коим всегда отличалась квартира его первой хозяйки, то ли из чистой вредности, решил, что так дело не пойдет. Едва освоившись, он решил, что этот дом принадлежит ему, а дядька, приходящий по вечерам домой и иногда коротающий с ним выходные, нужен только для того, чтобы его величество кормить и чесать за ухом. А в квартире следует навести порядок. Прямо вечером и начнем, решил Бруно и приступил к намеченному плану.

– Оооо! – только и вымолвил я, вернувшись однажды и обнаружив, что стало с моей брошенной в стирку одеждой. Носки он просто сожрал, обмусолив до неузнаваемости. (Кстати, он делает это и до сих пор, просто случай ему теперь выпадает редко.) Что же касается рубашек, то мой новоявленный борец за чистоту основательно вывалял их, протащив по всему полу, включая кухню (вчера я пил томатный сок и немного пролил) и коридор (спасибо, слякоть). Короче говоря, глазам моим предстало побоище, достойное пера баталиста. Растерзанные трупы врагов валялись то тут, то там, а довольный кот прохаживался с важным видом: оцени, мол, хозяин, мою работу!

На следующий день настала очередь журналов.

– Аааа! – только и смог воскликнуть я, увидев, в какую поистине желтую прессу превратились мои любимые, не до конца прочитанные журналы, которым я собирался воздать должное в ближайшие выходные. Да, именно желтую. Желтую и мокрую. Такую же мокрую, как кресло под ними, ставшее случайной жертвой в этой священной войне с беспорядком.

Следующим вечером, вернувшись домой, я увидел, что станет с одеялом, если с утра оставить кровать незаправленной. Дырявые следы пагубной страсти кота ко всему шерстяному впечатляли своими устрашающими масштабами. Углубившись в Интернет, я с удивлением узнал, что, оказывается, котики, поедающие шерсть, недолюблены в детстве и слишком рано отлучены от матери. Психологическая травма, чего уж там. Зигмунд Фрейд вами бы гордился, обитатели форумов!

Все, включая мышку, что я оставил на компьютерном столе, а также на подоконнике и других открытых поверхностях, оказалось сброшенным на пол и теперь служило коту игрушками. Как будто у него своих мало, злодей шерстяной! А с виду казался таким приличным…

Короче говоря, того порядка в моей комнате, которого безуспешно пыталась добиться мама на протяжении всего моего детства, Бруно достиг уже за месяц совместной жизни. Вот она – сила кошачьего убеждения!

А вот маленькая идиллия из настоящего. Субботнее утро, в кухне витает аромат кофе. Я мою посуду. Включил, не глядя, какое-то радио. Передают «На маленьком плоту». Подпеваю:

– Но мой кот, укравший мой бутерброд,

Всем моим бедам назло, он не такой уж и ско… КОООООТ, – ору я.

Пушистый поганец как раз подбирается к моей любимой керамической турке, привезенной когда-то из Бразилии, а сейчас выставленной на подоконник для просушки. Мохнатая лапа неумолимо тянется к турке, но, к счастью, я оказываюсь быстрее.

– Оставь турку, кооооот!

Бросаю кастрюлю, полную воды, в уже и без того забившуюся раковину. Ловлю турку в полете. Вода в раковине переливается через край и устремляется на пол, а я чувствую, как сильно потянул мышцу в этом кенгурином прыжке. Кот сидит на форточке и щурится: мол, он тут и ни при чем. У, морда пушистая.

Все равно люблю, конечно. И он это знает.

Вопрос с купанием кота – это вообще отдельная песня, причем в полном смысле этого слова, ибо вопли, несущиеся из кошачьей утробы, определенно сделали бы честь любой уважающей себя рокерской группе. Кажется, все так просто: вот вам шампунь «без слез», вот вам тазик с водой, вот вам кот. Надевай футболку с длинным рукавом и перчатки садовника, вооружайся терпением – и вперед.

Ага, я тоже так думал. Знаете ли вы, что любое кошачье существо, будь зверь трижды пушист, стоит только окатить его водой (если, конечно, вам это удастся), станет немедленно похоже на крысу? Прилизанную, с громадными глазами, дрожащую и очень, ОЧЕНЬ злую крысу.

Едва оказавшись погруженным в теплую воду, мой Бруно исторгает истошный вопль и, выбросив свое тело из таза, одним прыжком достигает двери ванной и принимается бешено царапать ее с целью немедленного прекращения экзекуции.

– Дружище, мы же только начали, – терпеливо увещеваю я. – Надо-надо умываться по утрам и вечерам. А нечистым трубочистам стыд и срам.

Уговоры на кота не действуют, потому я подхватываю отчаянно сопротивляющееся животное и водворяю обратно в таз. Удерживать кота в тазу с водой, при этом поливая из душа, – задача практически невыполнимая. Пока я пытаюсь выдавить шампунь, зверь выпрыгивает из ванны и лезет через плечо мне на спину. Отталкиваясь при этом задними лапами с длинными крепкими когтями. Поэтому орем мы дуэтом: и я, и он.

Кое-как прижав кота к плечу, втираю шампунь. Потом снова отдираю его от себя и макаю под струю воды. Исторгает страдальческие вопли. Снова сбегает. Снова ловлю. Приговариваю: «Кот-кот», «Бруно-Бруно», «хвостик-хвостик», «лапки-лапки». Вот так в мыльно-пенном сумасшествии у нас и рождается эта игра. Кот быстро привыкает к ней, теперь я все слова повторяю по два раза, ему так интересней. Впрочем, мне нравится. И ему, наверное, тоже.

Что же до купания, то я понимаю, что забыл полотенце. Открываю дверь ванной – и кот стрелой уносится в комнату вытираться о ближайшую занавеску. Наконец нахожу полотенце и пытаюсь набросить на зверя, но он убегает под шкаф и там обиженно отряхивается, фырчит и вылизывается, словно говоря: как ты мог, хозяин, ведь я тебя другом считал. Сам же я чувствую себя законченной сволочью и лишь печально прижигаю йодом следы когтей на собственном животе. Зверь дуется до самой ночи, но потом, по обыкновению, все же приходит ко мне в постель.

– Мир? – спрашиваю я.

– Мур, – отвечает кот.

Улыбаюсь и засыпаю. Удивительно, мне никогда раньше не снились коты. Вообще. Теперь он мне снится, мой кот. Где бы я ни был – на съемках, в такси или в парке, – он неизменно присутствует в каждом моем сне… «Кооот», – шепчу я сквозь сон.

А потом он сбежал. Знаете, как это бывает – снова суббота, снова сидишь, пьешь кофе, созерцая мирный пейзаж за окном. И тут такое:

– Пшпш! Йааааау!

– Гав-гав!

– Фрфрпчшщ!

И стрелой несется по двору кто-то очень похожий на вашего кота. А за ним – собачонка вполовину меньше. Что ж ты, думаю, дурак кошачий, развернулся бы, дал бой. Нет же, трусишка, сбежал. Мой бы никогда так не сделал. Да, кот?

Коооот?

Нет, не может быть. Мой – дома. Я его видел десять минут назад. Идешь в комнату проверить – нет кота: на кресле нет кота, под шкафом нет кота, на шкафу нет кота, нигде нет кота. Нет его ни на полке со шляпами в коридоре, ни в ванной. Вот только на балконе зияет дыра вместо прочной москитной сетки.

– Поросенок! – кричу не своим голосом.

На кого ж ты меня? Куда ж ты от меня? Кровиночка!

А кровиночка тем временем, благополучно освоилась на ветке березы на уровне второго этажа – аккурат напротив моей кухни – и игнорирует заходящуюся в лае внизу собачонку. Замечает птичку и ползет по стволу вверх. Все выше и выше.

Высовываюсь из окна:

– Кот, слезай! Бруно, Бруно!

Теперь он игнорирует не только собачонку, но и меня. Ладно, думаю. Развлекайся. Голодный будешь – придешь. Допиваю кофе, почитывая почту. Через некоторое время птичка улетает, а кот, наконец растеряв весь адреналин, обнаруживает себя уже на высоте четвертого этажа. Вспоминает, что он домашний. И констатирует, что спускаться не умеет.

– Уйааааау! – раздается с березы. Спаси, мол, начальник. Хозяин услышит, хозяин придет, хозяин меня непременно найдет. Надо только орать погромче. – Уйаааааау!

– Кот, слезай!

– Уйаааау!

Делать нечего. Выхожу во двор. Может быть, думаю, на руки пойдет?

– Кот, спускайся! Иди ко мне! Кис-кис-кис-кис, кто хороший мальчик?

Еще пятнадцать минут несу всяческую ласковую чушь, вследствие чего удается заставить пушистого перебраться на этаж ниже. Напротив третьего, стало быть, сидит. Но на этом, к сожалению, все. Дальше кот двигаться категорически не желает. Страшно ему, понимаете ли.

Мало-помалу начинают подключаться соседи:

– А может, спасателей вызвать?

– Ты в него камнем кинь, милок, он и спустится! Всегда так котов в деревне спускали.

– Может, его водой из шланга?

Наконец к дискуссии присоединяется сосед-охотник, который недвусмысленно намекает, что еще пара воплей, и он достанет свою двустволку. Зверя надо спасать. Пропадет. Поднимаюсь к себе, достаю из кладовки стремянку и иду во двор. С березы по-прежнему раздается печальное «уйаааау!». Покрепче приставляю стремянку к дереву, вздыхаю и начинаю подъем. Бруно опасливо отползает вверх по березе.

– Коооот, ты куда? Кис-кис-кис, радость моя, кис-кис-кис. Спускайся к папочке! – Я делаю идиотически счастливое лицо. Бруно покупается и начинает потихонечку сползать обратно. – Хорошо! Лапку сюда. Другую туда. Молодец! Молодец!

Уже проснулись все соседи и теперь весело наблюдают из окна весь этот цирк. Мы, значится, в роли клоунов. Впрочем, кот понемногу сползает ко мне, и сейчас я подхвачу своего пушистого балбеса, унесу его домой, заделаю чертову дырку, и все снова будет в порядке.

– Иди-иди к папочке!

– Каррррр! – Раздается вдруг где-то над ухом, моим и кошачьим. – Краааа! – Откуда ни возьмись, хлопая крыльями, на ветку совсем рядом приземляется огромная грузная ворона. Кот оценивает ее мощный клюв и когтистые лапы. – Карррр! – И тут Бруно совершает наконец финальный прыжок из мира, полного опасностей, в знакомое хозяйское тепло. То есть прямо на меня. От неожиданности (двенадцать килограммов все-таки) я, как мешок с сеном, совсем не по-геройски лечу вниз. Прямо в лужу. Ну, спасибо хоть не на камни.

И вот лежу я, значит, в грязной луже. А рядом котик сидит, чистенький такой, лапкой умывается, хоть бы хны ему. Сверху, из окон, раздаются соседские овации. Со вздохом подхватываю одной рукой стремянку, другой зверя и гордо удаляюсь.

А потом он теряется насовсем. В тщательно заделанной москитке на балконе снова дыра, проделанная котом в поисках приключений. Но обнаруживаю я это слишком поздно.

– Бруно? Бруно! Бруно! Где ты?

Судорожно осматриваю окрестности из окна – никого. Натянув кроссовки прямо на босые ноги, в одной футболке выбегаю на улицу. Вечер прохладный, сразу замерзаю, но кот важнее. Обежать все вокруг. Осмотреть все деревья. Облазить все палисадники. Детскую площадку. За домом. В соседнем дворе. Во дворе, который соседний для соседнего. Весь квартал. Всю обочину дороги, судорожно присматриваясь к каждому пакету, каждой тряпке, каждой бутылке, отнесенной ветром к бордюру. Кота и след простыл. Вроде бы какая-то соседка видела какую-то кошку, за которой гналась какая-то собака, и они убежали в каком-то направлении. Но был ли это мой Бруно? Где вообще он может быть?

А на улице тем временем все холодало и темнело. Я до хрипоты выкрикивал имя кота и бродил вокруг дома. Наконец почувствовал, что совсем замерз (то есть что уже очень давно совсем замерз), а время позднее – люди в домах уже спать ложатся. Так и отправился домой.

Зуб на зуб не попадал. Цедил на кухне чай, жуя безвкусный бутерброд. Как он там без меня? Этот домашний кот, который с дерева-то спуститься не может. А вдруг его собаки поймают? Или хулиганы? Он может попасть под машину. Замерзнуть ночью. Он там голодный и холодный.

Попытался уснуть. Голова сделалась тяжелой и горячей. Кот мой, кот, где же ты бродишь ночью? Кто тебя защитит? Пусть только вернется. Пожалуйста, пусть он вернется. Я, суровый мужик, способный снести любые удары судьбы и справиться с чем угодно, лежу без сна и повторяю про себя, как заклинание: пусть только вернется, пожалуйста, пусть он вернется. Пусть испачкает все рубашки, разорвет все одеяла, испортит все журналы, всю мебель, все шляпы, съест все мои бутерброды, но пусть он только будет здесь. Пожалуйста. Это живое существо успело стать мне важным и близким. Это родная душа – во всем мире ни у кого нет такого кота… Этот зверь – мой друг, и я хочу, чтобы он вернулся. Чтобы у него все было хорошо. Чтобы он был рядом, теплый и сытый. Я скучаю, я нервничаю, весь извелся. Кот, где ты?

Бруно я так не нашел, но наутро стало понятно, что вместо кота принес с собой простуду. Продолжительные вечерние шатания в легкой одежде (я еще и ноги успел промочить) дали о себе знать. По счастью, была суббота. Я влил в себя кружку «терафлю», чтобы сбить температуру, и опять отправился на поиски. Снова обошел все вокруг, проверил все деревья, выпросил у консьержей ключи от подвалов в нашем и соседнем доме, там напугал одну маленькую мышку, трех пауков, обнаружил нелегальное обиталище гастарбайтеров, подозрительную свалку бутылок и множество кошек, прыскающих из-под ног в разные стороны. Но не моего кота. Не было там моего кота. Его нигде не было – ни прибившегося к мясному магазинчику, ни орущего на дереве, ни скрывающегося в недрах детского сада, ни в подвалах – нигде.

Я снова вернулся домой. Немного отлежался, потому что простуда разыгралась не на шутку, потом выпил чаю с малиной и сверстал на компьютере объявление: потерялся кот. Приметы такие-то, телефон такой-то. Добавил фотографию Бруно и распечатал. Снова кружка «терафлю», ведь снова надо выползти из дома и, шмыгая носом, расклеить объявления по всем окрестным столбам и подъездным дверям.

Звонков не было. Кота никто не находил. Вечером я снова ходил его звать. Вот уже сутки он где-то. Как он там? Угостила ли его добрая бабушка рыбными объедками? Нашел ли он теплую трубу, чтобы поспать? Сумел ли спастись от собаки? Жив ли мой кот? И если жив, почему не возвращается?

Снова температура – впрочем, если бы не она, я бы, конечно, не заснул. Так закончилась суббота, прошло воскресенье. В понедельник я отправился на работу и бродил там по офису мрачный и смурной, пугая всех своим неприкаянным видом и хлюпающим носом, вскидываясь от каждого звонка: вдруг кот нашелся и кто-то звонит по объявлению…

– Что, птичий грипп? – попытался «злободневно» пошутить коллега.

– Кошачий.

– Не слышал про такой, – озадаченно сказал он.

Снова звал кота вечером. И снова тот не откликнулся. Где же ты есть, существо? Где ты бродишь? Жив ли? Жив? Ел? Хорошо, хорошо, пусть не мне счастье, но пусть кто-нибудь добрый найдет его, пусть возьмет к себе, пусть заботится.

Проснулся в пять утра от звонка домофона. Кого там еще принесло? Кто в такое время звонит? Почему-то встал. Сам не знаю, в обычное время я бы накрыл голову подушкой и подниматься бы ни за что не стал.

– Але? – крайне недобро рявкнул я.

– Это соседка с первого этажа, – сонно сказала трубка. – Твой кот орет у меня под окном. Забери его, я спать не могу.

Благослови Господь всех женщин, которые недавно вышли на пенсию и теперь, не зная, чем заняться, досконально изучают жизнь соседей! Они знают, кто и когда приходит, чем дышит, где учится, а главное – знают, кто ты и кто твой кот. И они выходят к домофону в пять утра сообщить владельцу, что его пропажа домой явилась. Я бы старым тапком запустил на ее месте, честно.

Помчался вниз – хлюпая носом, в тапочках, семейных трусах и куртке. Распахнул дверь.

– Бруно!

Он ринулся ко мне, я едва успел присесть. Запрыгнул на руки, всеми своими когтями расцарапав мне колени, живот и шею. Ерунда.

– Все хорошо. Ты здесь. Все хорошо, кот. Все в порядке. Пойдем домой.

Остановившись напротив соседской двери, я негромко сказал:

– Если вы еще не спите, спасибо. Большое спасибо.

Поднялся по ступенькам со своей ношей. Выпустил кота в коридоре.

– Голодный?

– Мяу, – жалобно подтвердил кот.

Я щедро насыпал ему корма, налил воды. Пока он жадно ел, произвел беглый осмотр. Все вроде бы в порядке, лапы целы, хвост на месте, кот дома.

Тут наконец силы оставили меня, явно ощущалась температура, и общее состояние было просто кошмарным. Дополз до кровати, написал начальнику сообщение, что беру отгул, потому как совсем худо, и рухнул.

– Поешь – приходи, – шепнул я коту.

Тот не заставил себя долго ждать, быстро расправился со своей порцией – и прыгнул ко мне под бок, замурчав. Где-то на заднем фоне сознания мелькнула мысль, что кот грязный, с улицы, а постель чистая. Но какое это имеет значение? Черт с ней, с постелью. Главное, что он здесь. Я обнял кота и заснул. Счастливый.

Утром проснулся на удивление здоровый. Вот уж и вправду – коты лечат. Бруно тоже имел вид бодрый и готовый к новым приключениям. На всякий случай я решил свозить его в ветеринарную клинику, раз уж самочувствие вроде нормальное, а день все равно свободный.

Запихав орущего путешественника в переноску (да, к этому моменту я уже обзавелся сим полезным приспособлением), поставил на сиденье машины рядом с собой и благополучно добрался до клиники. Кот с любопытством поглядывал в оконце переноски и орать перестал. Так что в ветклинику мы вошли как два приличных джентльмена.

Очереди не было. Я тихонько постучался.

– Здравствуйте, вы по записи? – подняла на меня глаза очаровательная молодая девушка.

– Нет, мы без записи… Тут никого не было, я решил зайти… Понимаете, у меня кот потерялся, шастал где-то несколько дней… и вот вернулся. И я на всякий случай решил показать его врачу…

Господи, какие же у нее глаза!

– А, проходите, – приглашающе махнула она рукой. – Вынимайте из переноски, ставьте на стол.

– А доктор скоро подойдет? – поинтересовался я. Пушистый барагоз таких тут дел натворит, если вытащу раньше времени.

– А я и есть доктор, – улыбнулась она.

– Простите, пожалуйста, – смутился я. – Вы просто…

– Такая молодая? – засмеялась ветеринарный врач. – Ничего страшного. Не вы первый, не вы последний. Почти все спрашивают, я привыкла. Просто я так выгляжу. На самом деле уже семь лет практикую. Вот на стенке дипломы висят. Вы не волнуйтесь, котика не обижу. Все по высшему классу сделаем. Да, красавчик? – Последнее было обращено к коту. Но на какие-то миллисекунды я подумал, что ко мне, и на моем лице расплылась улыбка. Хорошо, что врач ничего не заметила. Стыд какой, взрослый мужик несет какую-то чушь, мямлит и улыбается, как дурак.

Тем временем Анна – так было написано на ее бейдже – деловито начала осмотр. На удивление ушастый забияка вел себя совершенно спокойно. Морщился, но терпел, когда ему заглядывали в уши и пасть. Не вынесла душа поэта лишь ректального термометра.

– Уйаааааау! – взвыл кот. Такого с ним еще не случалось. – Уйаааау! – Предатели, супостаты, подлецы, заманили, обманули, оскорбили! Кот резко вывернулся из наших с доктором рук, оттолкнулся задними лапами от стола и взмыл в воздух, сделав неимоверный кульбит. Врезавшись в передвижную тележку с лекарствами и инструментами, с которой тут же осыпалось несколько баночек и шприцев, Бруно ринулся к закрытой двери и принялся яростно царапать ее когтями.

Пришлось вылавливать, тащить обратно, крепко держать и снова проводить операцию, унижающую честь и достоинство половозрелого кота. Пока мы мерили температуру и удерживали негодующее животное, руки Анны несколько раз коснулись моих, и по телу тут же побежало электричество. И я готов съесть свою шляпу, если она не испытывала то же самое.

Когда наконец с осмотром было покончено, Анна вынесла вердикт:

– Ваш кот практически здоров. Поврежден лишь коготь на задней лапе, его надо подрезать. И еще: я назначу вам препараты для профилактики блох и гельминтов.

– Слава богу, – выдохнул я, хоть интуиция и так подсказывала мне, что кот в порядке.

Анна подрезала коготь, выдала бумажку с названиями лекарств, чек для кассы и улыбнулась:

– Кажется, все. Не болейте!

И тут я понял, что если сейчас уйду, то… Дурак, в общем, буду, если вот так уйду. Надо было что-то делать.

– А… можно мне ваш телефон? Вдруг понадобится консультация, – начал я и посмотрел ей прямо в глаза.

Анна помедлила, выбирая между визиткой компании и листком бумаги, на котором можно написать собственный мобильный. Наконец решилась и четким почерком вывела одиннадцать цифр.

– До свидания… и спасибо, – сказал я, зажав в руке заветный листок и подхватывая переноску с Бруно. – Я обязательно позвоню, чтобы рассказать, как у нас дела.

Какая же у нее улыбка!..

Вечером я принимал монтажника из оконной компании, ибо сетку требовалось немедленно заменить. «Мне срочно, понимаете! Срочно!» – убеждал я. Наконец телефонная трубка утвердительно хмыкнула и пообещала кого-нибудь прислать.

– Что у вас за срочность такая? – поинтересовался пришедший работник.

– Понимаете, у меня кот выпал. Два раза уже, – сообщил я.

– Кот? Гм. Давайте напишем: ребенок чуть не выпал.

– Но у меня нет ребенка, – озадачился я. И чем ему кот не годится?

– Ладно, я что-нибудь придумаю. А то нам начальство голову оторвет: срочный вызов из-за кота.

– Пишите, что хотите, только окно, пожалуйста, сделайте.

Наконец новая сетка была готова. Я предупредительно погрозил пальцем: только попробуй еще раз, проказник ушастый. На всякий случай натер сетку коркой мандарина (это я тоже в Интернете вычитал), чтобы коту не нравился запах и грызть ее больше не хотелось. Потом выпил чаю, сгреб кота в охапку и отправился спать. О том, что у меня вчера была жуткая простуда с насморком и температурой, напоминал лишь пакетик с лекарством, лежащий на компьютерном столе. Чудеса, да и только. Это все кот-волшебник. Еще скажут на работе, что я симулировал.

Кот выбрался из-под одеяла, встряхнулся и ушел куда-то по своим делам. Приоткрыв один глаз, я проследил, чтоб не на балкон, и тут же заснул.

Проснулся, впрочем, не по будильнику. А среди ночи. Знаете, такое премерзкое ощущение, когда просыпаешься в темноте и понимаешь, что в твоем дверном замке кто-то деловито копается. И не просто копается, а целенаправленно вскрывает и, судя по звуку (хоть я в этом и не спец), скоро проникнет в квартиру.

Я мигом вскочил. Схватил первое, что попалось под руку.

Между тем в коридоре появилась узкая полоска света. Значит, грабитель приоткрыл дверь и теперь прислушивался, не разбудил ли хозяев. Я замер. И что теперь делать-то? В полицию звонить поздно: пока я номер наберу, меня уже чем-нибудь по голове огреют, и поминай как звали.

И вот стою я, значит, в темноте. Голышом. С утюгом в руке. И сам не знаю, что дальше. Вот сейчас меня обдаст лучом света грабительского фонарика, и насмешливый голос спросит: «Ну что ж ты, как дурак, родименький? Голый и с утюгом». И опустится на мой лоб тяжелая бита. И упаду я. И поминай как звали.

А этот в коридоре, слышу, крадется. Покрепче сжимаю утюг. Готовлюсь бороться за свое имущество…

Кот! Где кот? Он же только что нашелся. Выбежит еще в дверь открытую, потеряется опять. Не жалко ни денег, ни макбука, новые заработаю. Но кота такого не заработаешь ведь! Только сиди тихо, кот. Все отдам.

Слышу звуки шагов в коридоре. Все ближе и ближе. Как вдруг…

– Уйаааааааааау! Уоооооу! Меееееоооооу!

С зычным мявом с полки на грабителя обрушиваются все двенадцать килограммов кота, двадцать острых как бритва когтей и тридцать зубов. Крики. Грохот падающего человеческого тела.

Тут я, не выдержав, лечу на подмогу. Выбегаю голый, с утюгом наперевес, врубаю свет и только и вижу, как кто-то в черном поспешно ретируется из квартиры. А кот стоит посреди коридора, вздыбивши шерсть, выгнувшись дугой, с прижатыми ушами – злющий, страшный, сам бы испугался.

– Ну, парень, ты герой, – восхищенно говорю я и скорее запираю дверь. Мало ли.

Обнимаю кота. Поглаживаю, шепчу ласково:

– Тихо-тихо, он ушел. Все хорошо. Ты умница. Ты победил.

И герой дня – то есть ночи – с чувством исполненного долга гордо удаляется в опочивальню. Вспрыгивает на кровать и, развалившись прямо на подушке, сладко зевает. Пристраиваюсь тихонько на краешке, пусть себе спит – заслужил.

* * *

– Анна, привет, вы мне свой номер вчера записали… Да, это я, с котом (смеюсь в трубку). У вас таких с котами, наверное… Ну вот, собственно, дела хорошо, таблетками накормил. Представляете, кот мой ночью грабителя поймал! Хотите расскажу? Тогда сегодня в восемь вечера на Пушкинской… В полдевятого? Договорились! Бегите к своему пациенту, отбой!

Господи, какой же у нее смех!

Эсэмэска: «И давайте уже на «ты»!:)»

* * *

Так мы и живем, я и кот. Двое нас в этой большой Вселенной. Два существа, которым случайно привелось оказаться под одной крышей, принюхаться друг к другу, да и привязаться так, что теперь не развяжешься.

Я уже не представляю себе жизни без Бруно. Я привык, что меня встречают у двери, привык к басовитому мурлыканию под ухом, шерсти на одежде, громогласному «мяу». Мое расписание теперь подчинено не только собственным желаниям и планам, приходится считаться с этим маленьким дивным существом, которое мяучет, ласкается, вредничает, шипит, хулиганит, лазает где ни попадя. И, честно говоря, я не против.

А что Анна? Она любит котов. А кот – не возражает.

Каким же удивительным оказался этот фактор «К». То есть кота. Если бы не кот, мое жилище так и было бы вечно неубранным, а сам я – вечно зависающим по пятничным вечерам в барах. А теперь посмотрите, каков я стал: мало того, что умница и красавец (от скромности не помру), так еще и аккуратист, каких поискать. Будешь тут с ним неряхой – тут же и покажет, где раки зимуют. Слышишь, кот? Я говорю, какой ты молодец, к порядку приучаешь. А еще, если бы не фактор «К», я бы никогда не отправился в ветеринарную клинику и не встретил там женщину с удивительными глазами…

С котом хорошо. Без кота – плохо. Это я теперь точно знаю. Даже если все не ладится, за окном дождь и серость, а на работе аврал, ты знаешь, что придешь домой и будешь не один. Он свернется клубком на коленях. Или заснет на подушке, урча и прижимаясь теплым боком к твоей щеке. Он будет урчать и убаюкивать. Не может случиться ничего страшного и непоправимого, из всего есть выход, если только у тебя имеется кот. Самый лучший зверь на свете.

Писатель и видение. Блокада

(Рассказ-притча)

Это было начало января 1943 года. Едва ли не самое страшное и тяжелое время Великой Отечественной войны. Абсурдная жестокость Ленинградской блокады – этой затянувшейся на два года войны в войне: циничного, беспощадного акта вражеского государства против самых обычных жителей города – даже не солдат, а женщин, детей, стариков. Надежда и вера – вот и все, на что оставалось полагаться людям, из чего черпать силы для выживания и чем убаюкивать свое сознание, чтобы окончательно не сойти с ума от разрывающих сердце боли, страха и безысходности.

Прекрасный, величественный город за короткое время превратился в безмолвный призрак – темный и несуразный. А его жители, бывшие всего несколько лет назад полноценными участниками пьесы под названием «Жизнь» (веселыми или грустными, сердитыми или радостными, серьезными, решительными или беззаботными – словом, разными), сейчас напоминали зыбкие силуэты персонажей театра теней с застывшей на лицах печатью беспросветного отчаяния.

Молодая женщина медленно идет по Боровой среди запорошенных снегом камней и руин, которые еще недавно были домами. Наверное, она была красивой – ладная фигурка, юное лицо с правильными чертами, непослушные пряди русых волос, выбивающиеся из-под платка. Наверное, у нее был жених, а может быть, тайный поклонник, который вздыхал вечерами, бережно прижимая к щеке ее оброненную перчатку. Но война стерла их – и мечтательного юношу, и прекрасную девушку. Обтянутые кожей скулы, глубоко запавшие слезящиеся глаза, померкший взгляд, красные от холода костлявые руки без перчаток, ссутулившиеся плечи и мешковатое рваное пальто преждевременно сделали из нее старуху. Она больше никогда не будет молодой.

Внезапно женщина замедляет шаг, ее глаза закатываются, а колени подкашиваются, и она, словно мешок с тряпьем, падает на дорогу. Куда она шла? Зачем? И могла ли знать, что этот путь по обледенелой, разрушенной улице родного города станет последним в ее жизни?.. Она больше никогда не будет молодой. Это правда.

Через какое-то время к бездыханному телу подъезжает машина похоронной службы, и два человека неопределенного возраста – такие же юные старики – подбирают труп, попутно, особенно не церемонясь, забрасывают в машину еще несколько таких же, но уже давно окоченевших, которые лежат в подворотне. Так просто. Спокойно и буднично. Смерть становится нормой, обыденностью. Не случайностью, а вполне естественной закономерностью. Нечему удивляться.

А в это время по другой стороне улицы идет мужчина. По неуклюжим, суетным движениям видно, что он старается ускорить свое движение, но измученное тело отказывается подчиняться импульсам рассудка. Вдруг из ослабевших рук выскальзывает продуктовая карточка и, подхваченная безжалостным порывом январского ветра, взмывает в воздух и несется прочь. Едва удерживаясь на непослушных ногах, мужчина размахивает руками в воздухе, пытаясь поймать маленький кусочек картона – единственный залог выживания в этом опустошенном городе. Еще один шаг, еще один слабый рывок вперед, и ему все-таки удается подхватить вожделенный талон. Переводя дух, словно после длинной тяжелой пробежки, он прижимает к груди бумажку, равноценную по стоимости человеческой жизни, улыбается счастливой улыбкой и замертво падает на дорогу. Еще одна жизнь оборвалась. Еще одна тень закончила свой монолог в этом чудовищном спектакле. А беззаботный ледяной ветер, словно радуясь своей победе, продолжает крутить в снежном вихре осиротевший талон: равнодушная и слепая сила природы – как ребенок, поджигающий муравейник, не ведает, что творит. Что ему жизнь! У ветра впереди вечность.

– Его потом заберем, – перебивает завывание ветра голос работника похоронной службы. – Этот свежий еще, полежит, никуда не денется. Там вон, на проспекте, трупы лежат уже месяц.

– Потом, – равнодушным эхом отзывается его напарник, и машина медленно едет дальше. Эти измученные морщинистые юноши, еще не успевшие толком познать жизнь, уже хорошо знакомы со смертью. Они спокойны и собранны. Они просто делают свою работу. Их уже ничего не трогает.

Еще одна черная, зябнущая, плотнее прижимающая к шее ворот старого пальто фигура провожает санитаров взглядом. «А ведь не так давно с тем же будничным равнодушием старый дворник собирал на этих улицах облетевшую с деревьев листву, – пронеслось в голове у Николая Ивановича. – Собирал неторопливо, без спешки, зная, что следующий порыв озорного ветерка снова расстелет на дорожках солнечное покрывало осени. А теперь на этой самой брусчатке, припорошенной снегом, лежат люди, сорванные с дерева жизни голодом, болезнью, осколками вражеских снарядов. Те, у кого больше не было сил верить и вести эту неравную схватку за собственную судьбу с всесильной, жестокой войной».

Он горестно усмехнулся и прибавил шагу, чтобы самому не окоченеть и не упасть на эту мерзлую землю, пополнив ряды переправляющихся на тот свет. Там-то его уж точно не ждут чертоги рая, его, вынужденного писать вдохновляющие рассказы во славу партии, послушно высмеивающего в газетных фельетонах пресловутый «опиум для народа» (а не будешь высмеивать – окажешься по другую сторону решетчатого окна); его, проклинавшего в ночной тишине Господа за то, что отнял у него самое дорогое.

По дороге он встретил Анечку Булатникову, свою бывшую одноклассницу, – на самом деле давно уже Анну Сергеевну, директора одной из нескольких десятков школ, несмотря ни на что, продолжающих свою работу. В глазах маленькой женщины, героически исполняющей свой долг перед Родиной, собственноручно таская в школу-бомбоубежище топливо и воду, по-прежнему светились лукавые огоньки. Она была одной из немногих, кого не смогли сломать ни война, ни блокада.

– Здравствуй, Коленька!

– Аня, здравствуй! Сколько лет, сколько зим! – искренне улыбнулся Николай Иванович. Словно лучик солнца зажегся в этом темном городе. – Совсем тебя не видно.

– Работы у нас много. А ты в школу заходи, увидимся. Нам всякая помощь нужна, – пригласительно махнула рукой Анна Сергеевна.

– Да что я могу? – удивился мужчина.

– О литературе бы детям рассказал. Ты же писатель. Про Пушкина, про Лермонтова, про мужество, про восемьсот двенадцатый бы прочел, когда наши Наполеону не сдались. Французов победили и немцев победим, – сверкнула глазами смелая женщина, искренне веря в свои слова.

– Да какой из меня педагог, милая. И к тому же кто может с Верой Васильевной сравниться: когда она про Пушкина рассказывает, весь класс умолкает и восхищенно слушает.

Когда друзья оканчивали школу, Вера Васильевна была молоденькой практиканткой, которая еще в юном возрасте умудрялась вдохновлять оболтусов-старшеклассников изучением поэзии и прозы. Именно благодаря ей Николай Иванович встал на творческий путь и всегда с благодарностью вспоминал учительницу, захаживая к ней, уже старенькой, но не оставившей своего занятия. «Как можно деток бросить? Одно у них осталось неизменным в этом безумном мире – школьная скамья. И мы должны хотя бы здесь сохранить для них уголок спокойствия, нести знания, чтобы однажды они выросли и стали лучше нас», – говорила старенькая учительница.

– Нет больше Веры Васильевны, – тихо сказала директор школы.

– Как нет? – изумленно воскликнул Николай Иванович.

– А как, ты думаешь, люди умирают? Не выдержала больше. До последнего оставалась на ногах, приходила в школу, работала, несла свет знаний ребятам. Отделяла им крохи от своего рациона, которые так нужны были самой. Доктора сказали: сердце не выдержало. Не смогло ее доброе сердце выдержать этой картины – худые, голодные дети, которые приходят в школу в поисках последнего прибежища воспоминаний о прежней, нормальной, жизни, садятся за свои ледяные парты и открывают учебники дрожащими от холода пальцами. А она каждый день говорила и говорила им про мужество и отвагу, смелость и добро, про великих русских писателей, про живительную силу слова… А потом оборвалась на полуслове и упала замертво. Она верила до последнего, давала измученным малышам надежду на лучшее, но сама больше не смогла видеть, как они страдают. Сердце подвело.

Николай Иванович ничего не ответил, только отвернулся, смахнув слезу, моментально заледеневшую на холодном ветру, и быстро зашагал прочь. Еще одного человека не стало – еще одного светоча знаний и добра, еще один прекрасный огонек потух, и скоро станет в этом городе окончательно темно и безнадежно. А он, что он может своей дурацкой писаниной?

* * *

Он часто вспоминал, как в тот августовский день, такой же безнадежный и не отличимый от вереницы других, вдруг зазвучала по громкоговорителю городской сети Седьмая симфония Шостаковича. «Ленинградская», назовут ее впоследствии. Настоящая, живая, гордая и несломленная музыка, призванная заглушить собой стоны и плач, а главное – обреченность, кровожадно охотящуюся за каждым из тех, кто теперь старается бороться за жизнь и, несмотря ни на что, из последних сил хватается за любую соломинку надежды.

Как, например, эти две женщины, судя по всему, мать и дочь. Печать страданий и боли, отразившаяся на лицах обеих, сделала из них практически ровесниц. Два осколка большой и дружной семьи, они сидели среди руин, боясь разомкнуть руки, чтобы после всех пережитых лишений не потерять хотя бы друг друга. Недавняя бомбежка обратила их некогда уютный, наполненный теплом и любовью дом в кучу бессмысленных развалин, а из всего имущества, по иронии судьбы, уцелел один лишь самовар. Пузатый и в некоторых местах все еще поблескивающий золотом символ праздника и веселых чаепитий, он сейчас мог показаться жестокой насмешкой, но только не для этих женщин. Для них он остался единственной ниточкой, связывающей их с прошлым, воспоминанием о прежней, нормальной, жизни. Таким же, как и эти погнутые ржавые качели, одиноко поскрипывающие во дворе, или редкие уцелевшие дома с наполовину выбитыми и теперь заколоченными фанерой окнами. Все они превратились в памятники тем, кто когда-то жил здесь, ходил по этим улочкам, дышал этим воздухом, дружил, любил, воспитывал детей. Теперь вместо звонкого детского смеха здесь слышится лишь тихий шепот женщин, что обреченно прижимают к себе малышей, умирающих от голода и холода, крики голодных младенцев, которых нечем кормить, а любящий и заботливый отец остервенело колотит исхудавшего парнишку лишь за то, что тот не смог украсть на рынке ничего, кроме жалкой баранки. Сегодня не жизнь, а смерть правит бал в этом городе. Она крепко держит за руку каждого жителя Ленинграда, и каждый, как умеет, борется за то, чтобы не позволить увести его с собой.

– Вы что, совсем не смотрите, куда идете?

Погрузившись в свои мысли, Николай Иванович, рассеянно оглядывающий растоптанный снег под ногами, не заметил, как натолкнулся на высокого мужчину, такого же немолодого, как и он сам. Незнакомец тоже был одет в бесформенное пальто неопределенного цвета – эдакий мундир, по которому остатки творческой интеллигенции, бывшие писатели и музыканты, могли узнать друг друга. Надетая на голову мужчины фетровая шляпа была явно сшита на заказ в хорошей мастерской – еще один привет из прошлого. Николай Иванович представил, как незнакомец в солидном пальто и тщательно начищенных ботинках примеряет ее в ателье, важно рассматривает себя в зеркале, поворачиваясь в разные стороны, и, наконец удостоверившись в том, что шляпа сидит хорошо, довольно улыбается. Но сейчас это был просто изможденный человек, почти старик, съежившийся и прижимающий руку к груди, которую задел плечом Николай Иванович, явно угодив в больное место…

– Простите меня, пожалуйста, я не хотел, – воскликнул писатель, заметив на лице прохожего гримасу боли.

– Смотрите в следующий раз по сторонам, – буркнул пострадавший.

– Знаете, не хочется уже и по сторонам смотреть, – вдруг горько произнес Николай Иванович. – Вокруг одна грязь, разруха и смерть…

– Но мы-то с вами еще живы, – твердо сказал незнакомец, поправляя шляпу. – Если публика уходит из зала, актеры все равно доигрывают пьесу. Пусть даже не осталось ни одного человека. Мы-то ведь еще живы, и значит, пьеса еще не окончена.

– Не окончена, – одними губами повторил Николай Иванович.

Странный незнакомец вдруг резко повернулся и зашагал прочь с завидной скоростью, которую никак нельзя было предположить, глядя на его ввалившиеся щеки. А потом вдруг и вовсе исчез с дороги. Николай Иванович лишь сморгнул, и глаза заслезились на ветру.

«Наваждение какое-то, – подумал писатель. – Но мы-то еще живы, да?»

* * *

Мальчик Пашка складывал кубики – старые, подаренные ему еще отцом на пятый день рожденья. Он строил высокую башню: такую, чтобы наши солдаты оттуда всех немцев увидели. И победили. Пашкин отец пропал без вести, предположительно – убит. Мать от горя сделалась черная, сморщенная. От горя и от голода. Еды все время не хватало. Пашка стал взрослый, восьмой год пошел (даром, что не вырос совсем за последнее время), и есть ему хотелось по-взрослому.

В животе урчало, а есть было нечего. Питались впроголодь. Щи из капустных кочерыжек, котлеты из жмыха; летом еще была лебеда, а зимой и этого жалкого источника пищи не осталось. Хлеб по карточкам: драгоценные кусочки, которые так быстро заканчиваются.

А еще был маленький брат Сережа Он питался маминым молоком, но у мамы его становилось все меньше и меньше. Нет еды – нет молока. Последние два дня брат Сережа кричал, почти не замолкая. А есть было нечего. Вот и сейчас он жалобно хныкал, пытаясь что-нибудь выцедить из маминой титьки.

Пашка терпел, как мог, оставлял себе что-нибудь со скудного обеда – тайком прятал хлебушек или кусок котлеты в карман, а перед сном тихонько сосал, чтобы хоть как-то утолить голод. Ведь он был уже большой и после смерти папы остался главным мужчиной в доме. А мужчины ведь не плачут, правда?

«Вот и еще один день прошел, – подумал Пашка, ложась в кровать. – Может быть, завтра наши победят? Скорей бы уже, очень уж есть хочется». В том, что наши победят, он не сомневался. Никогда. Если кто-то и умеет верить, несмотря ни на что, надеяться на чудо, так это дети. Вот и Пашка не сомневался: наши победят, надо только подождать, и неважно, что там соседка Наталья Петровна на кухне говорила. Сегодня кусочка хлеба не было, и он засунул в рот палец – так было сытнее. Не важно, что он слишком большой для этого, ведь никто же не видит. Пашка бросил опасливый взгляд через плечо: мать заметит, что он не спит, заругает. Но мамин силуэт за ширмой склонился над хнычущим Сережей. Постепенно Пашкины веки тяжелели, дневная усталость давала о себе знать и в конце концов победила голод. Последнее, что он запомнил, засыпая, было то, что Сережа наконец перестал кричать. Наверное, ему удалось хоть немного поесть. Эх, жаль, что он не Сережа…

Пашкина мать наконец отпустила подушку. «Прости меня, прости меня, деточка, прости меня, там тебе будет лучше». Они голодают, у нее нет больше молока, для этого нужно хоть что-нибудь поесть. У нее нет молока и нет больше сил. Они все скоро умрут. От голода или когда немцы захватят город. Нам не продержаться, надежды нет. Она в последний раз прижала к себе еще теплое тельце. «Прости меня, прости, мой малыш. Пусть там тебе будет хорошо. Там нет войны». Изможденная, измученная горем и голодом женщина перестала раскачиваться из стороны в сторону, посмотрела на подушку, потом бросила взгляд в сторону Пашкиной ширмы. Нет, пусть поспит еще. Он так сладко спит. Завтра.

Утром мама не проснулась. Умерла от голода. Вчера вечером, когда Пашка засыпал, у него еще был брат Сережа и была мама. А теперь – их нет. Вроде бы вот они лежат, но только неживые. Пашка знал, что это такое, он не в первый раз видел смерть. Он знал, что так бывает, но никогда не мог себе представить, что это может произойти с его родными. Даже папа… Он не верил, что папа погиб. «Пропал без вести, предположительно погиб» – это вовсе не то же самое, что «убит». Предположительно. Предположительно! А вы не предполагайте. Нечего такое про папу предполагать. Он обязательно вернется, найдется. Может быть, его в голову контузило, и он память потерял, но, когда война закончится, папу переведут в ленинградский госпиталь, и там его Пашка найдет, и папа Пашку увидит, узнает и сразу все вспомнит, и они будут жить, как раньше. Ведь у Женьки папа нашелся: сначала тоже пришла «похоронка», а потом вернулся папа, вернулся. Правда, это еще в сорок первом было.

И что ему делать? Надо кого-то позвать? Или не надо? Что скажут, и куда его, Пашку, теперь? А ну как съедят? У Натальи Петровны глазищи злые, она как увидит, что мамы нет, сразу все продуктовые карточки заберет, чайник заберет, Пашку заберет и съест.

Пашка поежился. Он не хотел, чтобы его съели. И чайник мамин любимый чтоб забрали, тоже не хотел. Он аккуратно сложил в чайник все карточки – тощая стопка поместилась без труда, тщательно примотал крышку, чтобы карточки не выпали. Оделся, намотал шарф. Поцеловал маму, накрыл ее и Сережу простыней, надел валенки и вышел из дома. Ледяной ветер бросился ему в лицо, но Пашка упрямо мотнул головой. Он пойдет в госпиталь, он спросит: может быть, там есть кто-нибудь похожий на его папу. Папа знает, что делать.

* * *

В маленькой квартире, расположенной прямо над продуктовым магазином, царил полумрак. Высокие окна были плотно заколочены старыми серыми досками так, что полуденный свет был способен прорваться в комнату только сквозь узкие неровные щели. Но сейчас на улице шел снег, поэтому помещение освещалось лишь желтоватыми отблесками огня, вырывающегося из чрева неуклюжей, закопченной со всех сторон «буржуйки». Обстановка в комнате мало напоминала человеческое жилье: пыль, грязь, осколки огромного зеркала, сложившиеся на полу в причудливый узор, нагромождение досок и щепок, бывших в прошлой жизни креслом, стульями и шкафом, а теперь служивших своему хозяину единственным возможным топливом. Из всей мебели уцелела лишь маленькая трехногая табуретка, выполняющая роль стола, на которой лежал надкусанный кусок черного хлеба – скромный паек обитателя этого мрачного убежища. Рядом стояли примятая с одного боку жестяная кружка и баночка с короткими простыми карандашами, которые Николай Иванович тщательно очинял, стараясь не срезать лишнего. Карандаши были дефицитом. Впрочем, как и все остальное. Сама жизнь была дефицитом в этом городе.

Труба от печи, выведенная в форточку, была аккуратно обложена тряпками, чтобы не пропускать в дом холод, сковавший весь мир снаружи, но это мало спасало. Ушлый сквозняк свистал и командовал в доме, тревожа пыльную ветошь и шурша страницами многочисленных рукописей, разбросанных по полу вместе с порванными газетами и разломанной мебелью. Где-то снаружи слышался гул канонады, разбавляемый тихим прерывистым дыханием человека, сидящего на полу возле печи, прижавшись затылком к стене. Худой, изможденный, он был укутан в черное пальто, надетое поверх нескольких старых, грязных свитеров. Его осунувшегося, покрытого густой щетиной лица почти не было видно из-под низко надвинутой на глаза шапки-ушанки. Зато хорошо различались маленькие блестящие пятнышки, образующиеся на пыльном полу от скупых горячих капель, падающих со щек мужчины. И он не спешил вытирать с лица эти предательски бегущие слезы. Его дрожащие, потрескавшиеся от постоянного холода руки судорожно сжимали пожелтевшие страницы рукописи.

– Писатель… Да какой во всем этом смысл?.. – пронзил полумрак хрипловатый голос, и рука с крепко сжатыми листами потянулась было к потрескивающей прогорающими углями печи. Оттуда потянуло теплом на озябшие руки, а несколько страниц, поднесенных слишком близко к огню, моментально обуглились по краям.

Но что-то вдруг остановило мужчину от решающего шага.

– Какой смысл?! – снова воскликнул он, словно споря с невидимым собеседником, удерживающим его, и сминая многострадальные страницы. Еще несколько слезинок нашли свой приют на промерзшем полу.

– Когда-то давно я начал работать над этим романом. Я так им гордился, но он не успел выйти в печать. Тогда на улице был слышен звонкий смех детворы, в воздухе пахло свежестью, а люди уверенно смотрели в будущее и радовались каждому дню. Но ты разрушила все! Слепая, дикая, беспощадная война! Только сейчас я понял, как, в сущности, мы похожи: писатель и война. Оба возомнили себя властителями судеб и хозяевами жизни. Ведь я точно так же, как и ты, заставлял своих героев совершать ужасные, жестокие, непоправимые вещи. На страницах своих рукописей я чужими руками безжалостно убивал и грабил. Я лишал героев лучшей доли, отбирая у них все самое ценное… Но ведь я знал, для чего делаю все это! Для романа, для сюжета, ради интересной истории! Я распоряжался только тем, что сам и создал. Я не только убивал их, но и дарил им пускай короткую и вымышленную, но все же интересную жизнь. Они любили, верили, прощали! А ты, война?! Какую цель преследуешь ты и какое имеешь право так коварно и хладнокровно вмешиваться в жизни людей, не тобою созданных и не имеющих к тебе никакого отношения? Зачем тебе нужны эти горы трупов? Эти разрушенные дома и сломанные судьбы?.. Ленинград. Мой родной город. Он, как и я сам, беспомощно лежит в руинах, а взрывы гремят не только на улицах, но и в душах ни в чем не повинных людей, разбивая, сжигая и уничтожая в них все доброе и светлое.

Господи, почему же ты позволил это? Ведь это ты являешься великим и полноправным автором всех наших судеб! – Он снова обращался к Богу, которого когда-то проклинал и высмеивал. Он не переставал говорить с ним. – Зачем же ты потворствуешь этому кошмару? Зачем позволяешь так беспощадно кромсать жизни своих героев? Неужели у тебя закончились чернила? Впрочем, кто, как не я, обязан понять тебя – сам ведь никого никогда не жалел. Сочинял, давая полную свободу фантазии, выдумывал сюжетные повороты, способные кому угодно пощекотать нервы, играл героями, точно марионетками. Мне казалось, что это так интересно – управлять судьбами! Я даже не заметил, как возомнил себя таким же всесильным, как ты, пока однажды…

Писатель вдруг замолчал и, бросив небрежный взгляд в дальний угол комнаты, где висела яркая картина, нарисованная детской рукой: маленькая танцовщица в балетной пачке раскинула руки в затейливом движении, а над ней светит яркое, улыбчивое солнце. Это был единственный предмет в комнате, не сломанный и не покрытый пылью: лишь его каждый день касалась рука хозяина – как напоминания о лучшем, горькой памяти о навсегда утраченном. Николай Иванович едва заметно усмехнулся.

– …не знаю, Творец, встречались ли на твоем пути люди, способные перехитрить тебя и выстоять вопреки твоим испытаниям и умыслам, – продолжил он свой монолог, – а вот мне такой персонаж встретился. И кто бы мог подумать, что это будет девочка. Маленькая и хрупкая балерина. Едва оперившаяся пигалица, которая затем превратилась в женщину. Подобно искусному ювелиру, я огранял этот самородок – тщательно выписывал ее днями и ночами напролет. Как мне нравилось всякий раз надевать на нее белую пачку, ставить на пуанты и выводить на сцену. Она получилась просто прекрасной! У меня и сейчас не хватило бы слов, чтобы выразить ее красоту такой, какой она предстала в моем воображении. Наверное, я даже полюбил ее, но страсть к творчеству и торжество владения созданным мною миром пересилило все остальное. Прелестную балерину ждала печальная участь, я сделал все, чтобы нещадно искромсать ее судьбу, которая могла бы быть такой лучезарной. Она была вынуждена проходить через ужасные испытания. Вся ее жизнь, такая завидная на сцене, за кулисами оборачивалась драмой. Я подкладывал ее в постели к богатым мужчинам, которые лишь пользовались ею, подставлял ее шею под нож завистливой соперницы, отбирал у нее ребенка, душил руками родной сестры… Все это должно было уничтожить ее, растоптать, довести до желания скорее покончить со всеми страданиями, но вместо этого любые неудачи только еще сильнее разжигали в ней страсть к жизни и заставляли выходить на сцену вновь и вновь, отдаваясь любимому делу с неистовым рвением…

Николай Иванович вновь замолчал и протянул руку к железной кружке, чтобы смочить пересохшее горло, но вдруг что-то снова заставило его бросить взгляд в дальний угол. Там, под грудами старого тряпья и бесполезного хлама, покрывшегося толстым слоем пыли, стояло большое старинное фортепиано. Изрубив тяжелым ржавым топором на дрова всю имеющуюся в комнате мебель, мужчина так и не смог уничтожить этот потрясающий инструмент. Строгое изящество, которым и сейчас дышали контуры фортепиано, несмотря на тлен и безысходность, пыль и грязь, войну и утраты, словно бы окружило его защитным коконом, а тихое мужество, с которым этот инструмент чинно стоял в стороне, переживая худшие времена, замолкший на годы, но не навсегда (о, еще кто-нибудь сыграет на нем, еще не все потеряно!), внушало уважение.

Вдруг он услышал, как чья-та невидимая рука взяла на клавишах несколько коротких и печальных нот. Может быть, это просто галлюцинации? Было бы неудивительно, учитывая постоянный голод, бессонницу, недостаток тепла и света. Но нет, фортепиано действительно рождало звуки. Поначалу глуховатые и расстроенные, с каждой секундой они становились все громче, превращаясь в певучую стройную мелодию, а в осколках разбитого зеркала, точно узор мозаики, сложился хрупкий силуэт девушки в белоснежной пачке. Подобно фигурке из музыкальной шкатулки, она грациозно закружилась, исполнив несколько воздушных па. Писатель замер и отшатнулся к стене, уставившись сумасшедшим взглядом на незваную гостью, а комната тем временем стала наполняться ее мягким, мелодичным голосом.

– Напрасно ты коришь себя за мою поломанную судьбу, – промолвила балерина, – ведь ты подарил мне самое прекрасное, что только может быть на свете, – жизнь. На страницах твоей рукописи я была счастлива, потому что именно благодаря тебе смогла прочувствовать себя живой и свободной. Я никогда не ложилась в постель с мужчинами без любви – все герои, с которыми ты меня знакомил, были мне дороги. Каждого из них я любила по-своему, и каждый стал неотъемлемой частичкой меня. Благодаря тебе я осознала, что талантлива и действительно хорошо танцую. Это произошло в тот момент, когда моя соперница от ярости чуть не вонзила в меня нож. Ты помог мне понять, что желание выйти на сцену несокрушимо перед самыми страшными обстоятельствами, даже такой необратимостью, как смерть новорожденного ребенка. И именно ты бросил мне спасательный круг, когда сестра хотела меня задушить, опаленная злобой и ревностью. Но больше всего я благодарна тебе за него – единственного мужчину, которого я называла «ваше величество». За мой театр, подаривший мне столько счастья… Я прожила каждое подобранное тобой слово, а каждая искусно выписанная тобой фраза превратилась в черточку на ладони моей судьбы. Неужели ты и вправду решил погубить меня? Прошу, не делай этого, не сжигай свою рукопись!

Измученный писатель продолжал сжимать в ладонях листы бумаги, которые вот-вот должны были стать пищей для ненасытного огня. Он уже не смотрел на балерину. Его взгляд был устремлен сквозь. Сквозь время и пространство, как будто он пытался таким образом разглядеть прошлое или заглянуть в будущее. Увидеть то, чего нет и не может быть на самом деле.

– Все это бессмысленно, – прошептал он, – я устал. Мы все скоро умрем. Рукопись сгорит, а следом придет и моя очередь. Историй больше нет, есть только одна огромная трагедия. Еще немного, и Ленинград превратится в груду камней, а всех нас возьмет в заложники вечность. Нет больше сил, ничего нет…

– Неправда! – воскликнула балерина. – Есть вера! Сила человека в его вере, и только когда она покинет его, он будет готов сдаться. А до тех пор, пока все мы будем верить в победу всей душой, враг не сможет уничтожить город и сломить нашу любовь к жизни! Отречься, сдаться, поставить точку можно всегда – нет ничего проще.

«Да, это точно. И сейчас для этого самое подходящее время», – подумал Николай Иванович, протягивая руку еще ближе к «буржуйке». Вдруг тонко хрустнули на полу осколки разбитого зеркала, а силуэт девушки в белой пачке мягкой тенью выскользнул из них и опустился на пол рядом с писателем. И только сейчас, внимательнее взглянув на свою собеседницу, мужчина ахнул. Это была вовсе не девушка, а пожилая женщина. Лицо было изрезано глубокими морщинами, седые пряди небрежно спадали на сгорбленные худенькие плечи, но при этом ясные голубые глаза излучали такой спокойный свет искреннего счастья, который совершенно не вписывался в царящие вокруг хаос и разруху.

– Ты всегда успеешь закончить и поставить точку, – тихо произнесла она, глядя писателю прямо в глаза, – но сейчас, я прошу тебя, вспомни, с чего все начиналось. Помнишь, как ты отвел меня в балетный класс, когда мне было пять? Мои первые неудачи, травмы, слезы, которые мне помогала пережить мать, награжденная твоим пером такими качествами, как любовь, нежность, забота. Всем этим я была окружена благодаря тебе, и это не было случайностью… Я ведь знаю, что мой образ ты писал со своей дочери…»

– Замолчи! – стиснув зубы, процедил писатель и закрыл лицо руками. Марине было всего семь лет. Семь коротких лет она видела тусклое ленинградское солнце, семь зим играла в снежки, семь весен пускала кораблики в ручейках – а восьмой весной умерла. И ведь он мог ее спасти. Это он убил ее, своими руками. Властитель судеб на кончике пера в настоящей жизни оказался ничтожеством, которое проморгало момент, когда старуха с косой забирала его дочь.

Сначала он потерял жену. Ира возвращалась домой с работы, когда фашистский самолет, с воем проносясь над городом, стал ронять адские ядра. Люди на улицах, сбиваясь с ног, побежали в укрытия. А Ира не добежала. Осколок снаряда угодил ей в самое сердце. Словно льдинка, застрявшая у Кая в груди. Вот только это была не льдинка, и сколько бы он ни плакал над ней, растаять не могла.

Отупев от горя, Николай Иванович замкнулся в себе. Он совершал движения, словно механическая игрушка, не чувствуя боли, голода и холода. Марина все дергала его за рукав, все спрашивала: «А когда мама вернется, пап? Когда мама придет? Я соскучилась». «Никогда. Она больше не придет, доченька». И, роняя свое «никогда», он садился на пол, закрывал лицо ладонями и выл. Испуганная Марина убегала к соседям – вот и все, что она получила от отца в трудную минуту.

А потом Маринка простудилась. Промочила ноги на улице, озябла. Он согревал ее, как мог, горячим «чаем» из сушеных трав, отдал свое одеяло, свое пальто. Грел суп. Но так и не очнулся от горя, не вынырнул из него настолько, чтобы вовремя заметить, чем именно больна девочка. Оторвав очередной лист календаря, он заметил, что уже прошло больше недели с тех пор, как заболела Марина. А температура все не спадала, девочке становилось хуже. Он обратился к врачам, приехал доктор, осмотрел язык, кожу, послушал сердце, нахмурился. Констатировал скупо: «Брюшной тиф». Девочку забрали в больницу, и Николай Иванович ночей не спал, кляня себя, а днями просиживал у ее кровати. Пожалуйста, пусть она поправится. Пусть выздоравливает. Маринка одна у него осталась, кроме нее – никого. Его доченька, его сердце, его маленькая куколка. Как он мог не заметить? Как мог пропустить? Смерть забрала у него одну, не дайте ей забрать вторую, пожалуйста. Все, что угодно, только не Марина. Если надо кому-нибудь умереть, пусть он умрет, он уже много жил, пожалуйста, его заберите, только не Марина, только не Марина, не Марина…

Девочке становилось все хуже, она бредила. Николай Иванович держал ее влажную руку и плакал. Черты лица стали острыми, сухими, как пергаментная бумага, – пальцем нажмешь, и прорвется. Вдруг Марина, прервав бессвязный лепет, открыла глаза и внимательно посмотрела на отца: «А когда мама придет, папочка? Она задерживается? Я тогда за ней пойду…» И ушла. Навсегда.

Он издал сдавленный звук, а затем стих, и только горькие рыдания сотрясали его изнутри. Балерина ждала. В «буржуйке» потрескивали дрова, разбросанные по полу листы рукописи, выпавшие из ослабевших рук, ворошил сквозняк. Наконец он продолжил:

– Я больше жизни хотел видеть свою девочку счастливой, окруженной теплом, лаской и заботой. Я мечтал аплодировать ей из зала Мариинского театра, дарить самые роскошные букеты, покупать самые красивые наряды. Но, сочинив за всю свою жизнь сотни сюжетов, придумав сотни героев и распланировав столько разных судеб, я не смог создать историю для одного-единственного, самого близкого мне человека. Она умерла из-за меня. Война забрала жизнь ее матери, забрала мое сердце, а когда я допустил промах, забрала и душу, Марину. И в отличие от тебя у меня больше не хватает сил ни верить, ни бороться… Я собственными руками начал яростно ломать твою судьбу, наивно пытаясь своей глупой местью воззвать хоть к какой-то справедливости.

– Не надо! Перестань! Я ценю каждую строчку, которую ты посвятил мне, я благодарна за все, что сумела перенести, а сейчас я молю тебя о пощаде. Тебя, автора моей неповторимой судьбы. Позволь мне дожить свою жизнь до конца на страницах этой рукописи, а когда твой роман выйдет в свет, я получу шанс обрести бессмертие.

– Да кому нужен этот роман? Ведь ты всего лишь балерина! Ты не солдат и не герой! Ты никому не нужна и не интересна в этом злом, жестоком и несправедливом мире, а твоя история не стоит и ломаного гроша.

– Но я нужна тебе, – после недолгой паузы произнесла женщина, поднявшись с пола и подойдя к заколоченному окну, – и со страниц твоей рукописи я смогу помочь тебе, так же как ты неоднократно помогал мне. Только я одна сумею помочь тебе выжить и найти силы для того, чтобы жить дальше. Я подарю тебе вдохновение для творчества и верну веру в будущее…

Писатель бросил задумчивый взгляд на женщину, которая вдруг ясно улыбнулась ему: контуры балерины задрожали, снова превращаясь в игру света и тени, гостья стала полупрозрачной, и, пока она таяла в сумраке комнаты, освещаемой огнем «буржуйки», ее волосы вернули свой первоначальный цвет, спина распрямилась, руки поднялись в танцевальной фигуре, она вдруг закружилась, мелькнула ослепительно белая пачка… и исчезла. Вернулась в свой мир и теперь снова будет жить на страницах этой рукописи. Кто он такой, чтобы убивать ее после всей отчаянной борьбы, всех лишений, которые ей пришлось испытать? Пусть живет. «Пьеса еще не окончена», – вспомнились ему слова странного незнакомца. Пьеса еще не окончена: ни ее, ни моя. И я попробую доиграть свою пьесу достойно, сколько бы мне еще ни осталось.

Николай Иванович решительно поднялся, отряхнул пальто. Ему нужно подышать воздухом.

Любимый город, на чьем теле зияли черные раны войны, по артериям которого передвигались труповозки и плелись измученные люди, был все еще любимым. Прекрасный город, воздвигнутый когда-то великим правителем, несмотря на царящую вокруг смерть, был все еще прекрасен. А может быть, благодаря войне? Может быть, именно поэтому его облик – болезненная, умирающая красота: тусклое солнце, медленные мелкие снежинки, выступающие из-под маскировочных чехлов изящные линии шпилей и старинных башен – был таким трогательным? Ведь в любой момент каждая деталь этого облика может быть навсегда стерта, утрачена, а здания, простоявшие века, разрушены в одну минуту вражеским бомбардировщиком; и в этой хрупкости, беззащитности перед лицом войны есть великая ценность. Возможно, большая, чем человеческая жизнь. Сколько жизней они простояли здесь – Адмиралтейство, дома, дворцы? Альпинисты рисковали собой, чтобы сберечь свой город, ленинградцы оставались здесь, потому что любили его. И теперь эта ускользающая, смертная красота порой показывалась тому, кто еще умел видеть. Николай Иванович грел озябшие руки в карманах пальто и сам не знал, зачем шел, зачем впитывал в себя этот сотни раз виденный пейзаж сейчас, когда вокруг война, голод и безнадега.

Тем временем мальчик Пашка, сжимая в руке медный чайник с привязанной крышкой, шел своей дорогой. Он спрашивал у прохожих, где находится госпиталь. Кто-то отделывался невразумительным взмахом руки, кто-то просто проходил мимо, не замечая мальчика. Наконец перед ним остановился пожилой мужчина:

– Чего тебе, мальчик?

– Скажите, пожалуйста, где находится госпиталь?

– Какой тебе госпиталь нужен?

– Для военных. У меня там папка лежит. – Где-то в глубине души Пашка знал, что никакой папка там не лежит, что «он пропал без вести и предположительно убит», но верить этому не хотел. Ведь если он перестанет верить в папу, куда же ему тогда идти?

– А, так тебе Свердловка, наверное, нужна. Иди сейчас вперед воооон до того дома с балконом, потом повернешь направо и вперед, по правую руку будет.

– Спасибо, – поблагодарил Пашка.

– А чего это ты, мальчик, один ходишь и с чайником? – опомнился прохожий, оглядев ребенка. Но Пашка изо всех сил побежал вперед, чтобы дед его не догнал, не стал расспрашивать дальше, не узнал, что он совсем один остался. А то сдадут в детдом, и папку он не найдет. Запомнил дом, потом обернулся на бегу, забежал в какую-то подворотню, понесся дворами. А то дед еще милиционеру пожалуется, тот Пашку догонит и в детдом отдаст, думал беглец. Откуда ему было знать, что его собеседник, пожав плечами, отправился по своим делам, даже не думая преследовать мальчика или сообщать о нем: у всех свои заботы, и случайному прохожему вовсе нет до него никакого дела. Чужой ребенок, своих-то кормить нечем…

Пашка бежал и оглядывался, в проходящих людях ему чудился силуэт того прохожего, который по мере вооброжаемой погони и вовсе обрел страшные черты. Он совсем запыхался, плутая по дворам-колодцам, через черные ходы каких-то незнакомых подъездов. Наконец остановился отдышаться. Хлюпнул носом, вытер варежкой рот.

– Эй, пацан! – раздалось вдруг сверху. Пашка поднял глаза. На куче хлама – старой ванне, перевернутой вверх дном, ящиках и тряпье – восседал длинный рыжий оборванец лет двенадцати. Его лицо, покрытое веснушками, и наглая ухмылка большого рта не сулили ничего хорошего. Рядом с рыжим восседало еще несколько мальчишек – настоящая банда. Предводитель группы поманил пальцем: – А ну поди сюда. Что это у тебя в руках?

Пашка попятился, крепче сжав свою ношу.

– Язык, что ли, отсох? Отвечай, когда тебя спрашивают! – прикрикнул на него один из мальчишек.

Пашка снова попятился:

– Ча-чайник, – ответил он, заикаясь.

– Чачайник? – хохотнул рыжий, передразнивая Пашку. Остальные мальчишки загоготали, предвкушая развлечение. – И зачем же ты с чачайником гуляешь по нашему двору?

– Я мммм-мимо шел, мне в госпиталь надо. – Пашка стал еще сильнее заикаться. Он вдруг понял, что совершенно один и некому его защитить от этих злых мальчишек. Шестым чувством осознал он свою грядущую роль жертвы, загонщики которой сейчас скалят зубами. Плутать ему в незнакомых дворах и переулках, пока они не нагонят его и… Что будет потом, Пашка еще не представил, но явно ничего хорошего. Вот когда рядом был папа, такие мальчишки даже и не думали приставать к нему.

– Ну-ка дай сюда свой чачайник, – потребовал рыжий. – Посмотрим, что у тебя там.

Нельзя отдавать чайник. Там лежат продуктовые карточки, единственная ценность в этом страшном взрослом мире. Когда-то мир был другим, но Пашка помнил это очень смутно, потому что был маленький.

– Чего рот раззявил? Неси давай, – снова потребовал предводитель мальчишек. – Шурик, иди посмотри, что там у него.

Розовощекий, как молочный поросенок, Шурик в надвинутой на лоб шапке отклеился от деревянного ящика и потянулся. Пашка развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал что есть мочи. Мальчишки повскакивали со своих мест и с улюлюканием бросились за ним.

Да что же это такое? Неужели в людях не осталось ничего хорошего? То старик этот, теперь мальчишки, и всем от него что-то нужно. Он просто шел к папе в госпиталь. Пашка бежал, бежал, бежал, вилял в переулках, наконец выбежал на улицу в надежде, что там хоть кто-нибудь увидит его, поможет… Ловко брошенный камень влетел ему под коленку, и Пашка хлопнулся в замороженную грязь, ободрав щеку и больно ударившись о что-то твердое. Кто-то подбежал к нему и отвесил пинка. Пашка сжался в комок, спрятав чайник под живот.

Преследователи обступили его, среди них выросла фигура рыжего.

– Это было по-хорошему. Давай, малец, что там у тебя, а не то будет по-плохому.

Кто-то встряхнул Пашку за шкирку и рывком усадил на землю. Щека саднила, от земли тянуло холодом, вокруг были враги, а единственное, что у него осталось, – это старый мамин чайник с продуктовыми карточками, перевязанный размахрившейся ленточкой, и его хотели отобрать.

– А ну отошли от него, быстро! – вдруг раздался мужской голос.

«Папка!» – счастливо подумал Пашка. Но голос был незнакомый. Какой-то немолодой мужчина спешил к сгрудившимся вокруг своей жертвы мальчишкам.

– Пошли отсюда, поганцы! Четверо на одного вздумали! Ни стыда ни совести! Сейчас милицию вызову! – кричал мужчина, приближаясь.

– Ладно, пойдем, парни, – мотнул головой рыжий, и малолетние вымогатели, сбившись в кучку, быстро скрылись в переулке.

– Ты как, малыш, цел? – участливо осведомился мужчина. – На-ка, вот тебе платок, оботри кровь.

Пашка потянулся за платком, приложил к щеке… и вдруг разрыдался. Горько-горько разрыдался оттого, что его папа пропал, мама и Сережа теперь неживые, он остался совсем один, пережил две погони, пинок, а живот от голода совсем подвело. Все ужасы этого непростого мира вдруг свалились на голову одного маленького мальчика, которому и без того несладко было. Все очень плохо, и он, наверное, сейчас умрет, как умерли все остальные, – сам не знает от чего, но, наверное, точно умрет.

– Ну, ну, будет тебе, – похлопал его по плечу мужчина. – Такой большой парень, не надо плакать. Где твоя мама? Пойдем, я отведу тебя.

– Нет у меня больше мамы, – еще сильнее зарыдал Пашка. – Вчера была… а сегодня уже нет. И папы нет. Никого нет.

– Так, – скомандовал мужчина. – Давай-ка ты мне все расскажешь по порядку, но после. А сейчас я отведу тебя в тепло, посмотрим, что можно поесть. Но для этого надо перестать плакать. Ты меня понимаешь?

Пашка помолчал немного, потом скомкал платок, будто завернув в него все оставшиеся рыдания, шмыгнул носом и поднялся с земли.

– Вот молодец, – улыбнулся мужчина. – Меня Николаем Ивановичем зовут. А тебя как?

– Пашка Семиреченков, – ответил мальчик. – А далеко надо идти?

* * *

Мужчина и мальчик сидят в комнате перед буржуйкой. Мальчик греется у теплой печки, попеременно протягивая руки к огню. Перед ним стоит табуретка, а на ней тарелка – уже пустая, тщательно выскобленная, ни одной капли еды не осталось. Это была рисовая размазня, Николай Иванович не мастак готовить, да и продуктов в городе не найти. Но все равно очень вкусно. У Пашки в животе тепло от того, что наелся, и вообще тепло – от того, что о нем позаботились.

Поглощая кашу, мальчик успел рассказать о том, что с ним случилось. Он был еще слишком мал, чтобы понять, что именно. Он пока еще не осознал, что мама больше никогда не поцелует его в лохматую макушку, маленький братик не ухватит за палец и не засмеется звонко, а отец больше никогда не посадит его на шею, и они вчетвером никогда больше не пойдут в парк. Пашка считал, что семь лет – это много. Но этого недостаточно, чтобы осознать, что такое смерть. А может быть, оно и к лучшему.

«Может, оно и к лучшему, что малец еще не понимает», – подумал писатель. В отличие от Пашки, он хорошо отдавал себе отчет в том, что значит потерять близких. Всех близких.

«Он потерял всю свою семью. И я тоже. Нас прибило друг к другу волнами в этом огромном городе, будто две льдины в открытом море.

Что с ним будет? Отберут карточки, которые он так старательно прячет в чайнике. И помрет с голоду где-нибудь. А то и съедят. Времена нынче такие. Мальчонка нуждается в том, чтобы о нем кто-то заботился. А я… я одинок. Я тоже нуждаюсь. В ком-нибудь, о ком мог бы заботиться. Пусть нет еды, одежды, нет денег. Перебьемся как-нибудь. Проживем. Прорвемся.

Я не спас свою дочь. Но я смогу спасти чужого ребенка. Может, в этом и есть смысл, а?»

Усталый Пашка, допив кружку кипятка, тихонько лег на матрас в углу и, едва прикрыв глаза, тут же засопел. Мужчина укрыл его старым одеялом. Солнечные лучи, победившие наконец мрачный январский снегопад, проникали сквозь щели в темную комнату, скользя по пыльным клавишам старого фортепиано… Образ балерины вместе со странной, невесть откуда взявшейся музыкой становился все бледнее и прозрачнее, пока в конце концов вовсе не растворился в солнечных бликах. Изможденный писатель, сняв с головы шапку и окончательно стряхнув с себя остатки странного видения, вновь подступившего к нему, подошел к окну. И в тот же миг откуда-то снаружи его слуха достиг голос диктора, усиленный уличным громкоговорителем. Он произносил слова, которые так ждал каждый измученный житель этого заснеженного города, в которые отчаянно хотелось верить всей душой и надеяться до последнего вздоха. По радио объявляли о том, что в результате успешно проведенной операции «Искра» была прорвана блокада Ленинграда.

– Пашка, наши победили! – прошептал Николай Иванович. – Прорвались. Ты понимаешь? Понимаешь?! Все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Мы будем живы, обещаю.

Мальчик открыл глаза и, робко улыбнувшись, взял его за руку.

Еще некоторое время постояв у заколоченного окна, писатель неторопливо и бережно свернул валявшуюся у ног рукопись и положил ее в карман пальто.

«Надо выйти, – подумал он, – за хлебом и карандашами…»

Олег Рой

ХОУЛЛЕНД, или МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ

Отрывок из романа. На правах рекламы

Глава 1

Человек эпохи возрождения

Доброе утро, последний герой!

Доброе утро тебе и таким, как ты,

Доброе утро, последний герой.

Здравствуй, последний герой!

Старый «Астон-Мартин» радикально черного цвета среди «Вольво», «Мерседесов» и маленьких новомодных электрокаров на стоянке такси у аэропорта привлекал внимание, как гроб на детской площадке. К нему-то я и направился.

Похожий на Бобби Сэндса, ирландского революционера, умершего от голодовки, рыжеватый таксист дремал за рулем, держа в руках свежий номер «Ириш таймс». За задним стеклом виднелось еще несколько газет, вероятно, уже прочитанных. Я подумал – интересно, а написано ли в этой газете про меня? С некоторых пор я стал персонажем газетной хроники. Если написано, то таксист меня может и узнать, со всеми вытекающими отсюда разговорами и всем прочим…

Но до вокзала все равно надо было как-то добираться. Можно, конечно, арендовать машину, но я решил повременить с подобными расходами. Поэтому решительно подергал ручку двери и привстал на цыпочки – чтобы быть заметнее. Когда твой рост едва превышает четыре фута, из машины тебя могут и не разглядеть.

Таксист моментально очнулся, уставился на меня ясно-голубыми глазами и недоуменно спросил:

– Сэр? Чем могу служить?

Похоже, он меня не узнал. Вот и славно.

– Тем же, чем и всем остальным, – улыбнулся я, открывая дверь. – Мне нужно добраться до железнодорожного вокзала.

– А деньги у вас такие же маленькие? – спросил он, когда увидел меня во весь рост, с ног до головы. Я сначала несколько растерялся. Все-таки я еще не привык к своему новому состоянию. Причем шутят по этому поводу впервые: обычно толерантно помалкивают и фальшиво отводят глаза. Стараются не смотреть. А ведь все равно смотрят – поверх смартфонов, прикрываясь планшетами, книгами, а дети, так те просто пялятся во все глаза, потому, что еще не знают, что такое толерантность и с чем ее едят.

– Деньги – одна из тех вещей, которые у меня нормального размера, – ответил я без тени улыбки. Но если я правильно оценил этого парня…

– А что еще? – разумеется, тут же спросил он. Я ему ответил. Это была, пожалуй, довольно пошлая и грубоватая шутка, но мой рыжеватый водитель тотчас же разразился честным ирландским хохотом.

– Свой человек, – сказал он, утерев рукавом глаза. – Добро пожаловать в старую добрую Ирландию.

Я расположился на переднем сиденье, и машина двинулась с места.

– Небось в Хоулленд едете? – спросил он, лихо выезжая со стоянки. Я с удивлением уставился на него – откуда он узнал о моих намерениях? Но согласно кивнул:

– А как вы догадались?

– Что я, лепреконов, что ли, не видел? – ответил он загадочно. И тут же поинтересовался: – А откуда прибыли, если не секрет?

– Из Лондона, будь он неладен, – ответил я, заработав еще один одобрительный взгляд. – Фокс Райан, к вашим услугам.

Он глянул на меня с неожиданным удивлением и сказал после паузы:

– То-то я и гляжу, что вы недостаточно рыжий для лепрекона. Решили посетить достопримечательность, хм… подходящую по размерам?

Я не понял ровным счетом ничего, кроме того, что беззлобное подтрунивание шофера нравится мне куда больше, чем холодная толерантность и деланное безразличие всех остальных. Я более чем уверен, что идея толерантности появилась у людей вполне полноценных, как некая благородная форма этакого снисхождения к «неполноценным». Вот только когда ты ростом в четыре фута без нескольких дюймов, ты хорошо видишь всю лицемерность подобной толерантности.

Она словно исключает тебя из круга нормальных людей, превращая в существо «требующее особого отношения», а значит, априори неполноценное. Да, на словах она призвана разрушить стену между людьми обычными и «не такими», но на деле она делает эту стену еще прочнее. Потому что приучает «нормальных» лицемерить, вызывая эти скрытое отторжение. И даже насмешки не так разделяют людей, как вынужденное лицемерие с обеих сторон. Когда над тобой подшучивают, как этот ирландский весельчак, даже когда откровенно насмехаются, это дает тебе шанс быть со всеми на равных. Когда лицемерят, делают вид, что все в порядке, и при этом старательно отводят глаза – никакого шанса на равенство нет и быть не может.

– Просто наобум ткнул в точку на карте, – сказал я, доставая сигареты. – У вас в машине можно курить?

Он кивнул и нажал на прикуриватель.

– Вот так, просто ткнули, и попали прямо в царство лепреконов… Есть на свете все-таки чудеса.

Я был совершенно не прочь узнать подробности о том месте, куда сейчас направлялся, а словоохотливость таксистов общеизвестна. Я закурил и доверительно сказал:

– Ну, скажем, что почти так. А точнее – меня, по правде говоря, заинтриговало то, что Хоулленд – независимое государство, о существовании которого не знает даже Википедия. Собственно, вот и все. Ну, и еще, что его жителей называют лепреконами, словно они и впрямь древние волшебники маленького роста.

– Да, они такие… А в Британнике про Хоулленд тоже ничего не написано, – согласно кивнул таксист. – Ну, с Британникой-то все понятно, не любят нас островитяне, и это, к счастью, взаимно. А вот почему в Вики ничего нет, не знаю. Даже странно.

Он притормозил у очередного светофора, остро глянул на меня и сказал:

– Так вы действительно совсем-совсем ничего не знаете про наших лепреконов?

Я отрицательно качнул головой.

– Тогда слушайте внимательно, эта история, клянусь святым Патриком, достойна того.

История действительно оказалась крайне занимательной. В апреле тысяча девятьсот семнадцатого года на крохотный полуостров Эль-Сид, выдающийся в Ирландское море к востоку от Дандолка, прибыл цирк «Лепрекон». Это был бродячий цирк-шапито, чья труппа полностью состояла из карликов. Представителей каких только национальностей в ней не было: ирландцы, шотландцы, англичане, валлийцы и даже залетные француженка и немец. Возможно, и даже наверняка, были и другие.

К этому времени цирк оказался в чрезвычайно затруднительном финансовом положении. Труппа была на грани развала, платить артистам было нечем, покупать и чинить имеющийся инвентарь не на что. Директор велел разбить видавший виды шатер у неких древних развалин и предложил труппе самораспуститься. После бурных дебатов карлики-лепреконы решили держаться вместе в надежде на лучшие времена. В итоге оказалось, что это было правильное решение. Развалины постепенно привели в порядок и даже соорудили в них некое подобие арены. Вернее, использовали старую круглую площадку, находившуюся в центре развалин. Представления с горем пополам начались, в цирк потянулись зрители, и дела труппы несколько поправились. Вскоре вокруг цирка выросла небольшая деревенька, со временем ставшая городишком по имени Хоулленд – очевидно, потому, что дыра это была еще та.

Как-то раз директор цирка, выпивая в немедленно возникшем в городке пабе, очевидно, под влиянием значительного количества алкоголя, написал со своим приятелем, судейским крючкотвором, и отослал в британский парламент петицию о выходе Хоулленда из состава Британской империи. Вряд ли бы в парламенте вообще обратили внимание на эту бумагу, если бы не подавленное незадолго до этого Пасхальное восстание. Говорят, что сам сэр Уинстон Черчилль лоббировал «карликовую независимость». Но, как бы там ни было, шестого ноября тысяча девятьсот семнадцатого года в историческом пабе «Пинта лепрекона» в Дандолке представителем Парламента Соединенного Королевства Дэвидом Ллойд-Джорджем и абсолютно обалдевшим от происходящего директором цирка «Лепрекон» Итэном Кэррингтоном был подписан договор, по которому Британия признавала Свободную республику Хоулленд своим независимым доминионом.

На что рассчитывал Джон Буль, когда принимал подобное решение, достоверно неизвестно, во всяком случае, ирландцы шутку не оценили, скорее наоборот. Первым государством после Великобритании, официально установившим дипломатические отношения с Хоуллендом, был Советский Лимерик. А вторым – Свободная Ирландская республика. И вообще ирландцы, народ суеверный, сочли сам факт существования Хоулленда добрым предзнаменованием и, после обретения независимости, старались не забывать о своих во всех отношениях маленьких соседях.

Население Хоулленда выросло в годы Второй мировой войны за счет бежавших с континента карликов. Гитлер, как известно, преследовал все и всех, что, по его мнению, имело признаки вырождения.

Город стал больше, но не стал богаче.

– В общем, лепреконы у нас бедные, – грустно сказал таксист. – Примерно три четверти населения Хоулленда – карлики. И хоть они гордо зовут себя лепреконами, но чудес делать не умеют. Страна живет только за счет полиграфкомбината, печатающего марки и миниатюрные книжки. Но спрос на эту продукцию сейчас резко упал. Все эти компьютеры… И… как их? Гаджеты. Ведь электронные письма не требуют марок, а вместо бумажной книжки можно читать электронную, со смартфона. Кроме полиграфического комбината, в бюджет поступают деньги и туристического агентства, организующего экскурсии в Хоулленд с посещением все еще работающего цирка лепреконов. Цирк, кстати, у них неплохой. Советую…

Водитель притормозил перед светофором и продолжил, когда мы тронулись на зеленый сигнал:

– Многие уехали на Большую землю. Я вот и подумал грешным делом, что вы как раз из таких, – закончил свое повествование водитель, его звали Дэн, и уставился на меня, стоя в очередной пробке.

Я понял – пришел мой черед рассказывать свою историю. И тогда я решил не скрывать ничего.

Меня зовут Фокс Райан. Если вы хоть немного интересуетесь наукой, вы наверняка слышали обо мне. Два раза я номинировался на Нобелевскую премию, причем в двух разных номинациях, а третий раз – в составе группы исследователей. И уж точно вряд ли вы ничего не слышали о моем скандальном докладе в ЮНЕСКО, после которого мне и пришлось уехать куда глаза глядят.

Меня зовут Фокс Райан, и мне сорок девять лет. Я королевский профессор физики, астрофизики и биохимии, член Лондонского Королевского общества, почетный профессор Кембриджа, лауреат медали Больцмана, королевских медалей по физике, химии и биологии, множества премий и прочая, и прочая. Первую профессуру я получил в двадцать восемь лет. Какое-то время меня буквально носили на руках, а я упивался наукой, занимаясь астрофизикой, биохимией, исследованиями в области энергетики и гибридного материаловедения. Первые наноботы, искусственная кожа и технологии монокристаллов – все это плоды моего труда, которыми вы пользуетесь каждый день или будете пользоваться в близком будущем.

Меня зовут Фокс Райан, и, когда я говорю, что мой рост составляет четыре фута, я лгу. На самом деле всего три фута и девять дюймов. Но еще девять месяцев назад я был совершенно не таким. Нет, гигантом я не был никогда, но до шести футов не дотягивал всего каких-то полдюйма. Нынешний мой рост – последствие моего непомерного, можно сказать, фанатичного научного интереса. Я был одним из наиболее активных участников WWF и активно сотрудничал с ее исследовательским отделом в изучении энергетической экологии и сохранения окружающей среды. Наша цивилизация в процессе своей жизнедеятельности излучает в атмосферу огромное количество энергии, и это непосредственно влияет на климат и природу в целом. Мои коллеги боролись за энергосбережение, меня же больше интересовало создание эффективного источника энергии с повышенным коэффициентом полезного действия. Причем повышать его я планировал именно за счет сокращения рассеивания при выработке и передаче энергии.

Могу сказать, что я почти создал такой источник. Для меня были открыты все двери, вплоть до лабораторий Вестингауза, Лос-Аламоса и Ливермора. Девять месяцев назад у меня в распоряжении был свой собственный ядерный реактор с КПД около семидесяти процентов – вдвое больше, чем у любого существующего, и в полтора раза выше, чем у российского «царь-токамака».

Все закончилось в одну роковую для меня ночь. Если бы дело происходило в фантастическом романе, той ночью непременно грохотала бы гроза и ветвистые ослепительные молнии рассекали бы небо. На самом деле был душный августовский вечер, а в природе царил полный штиль.

Слава богу, что я был в тот вечер в лаборатории один. Мой допуск позволял мне работать в любое время суток, а после захода солнца мне всегда работалось легче и продуктивнее. Я запустил первый цикл моего реактора, чтобы выработать энергию для защитного контура, который и был моим ноу-хау: реактор покрывала невидимая и почти неощутимая, но абсолютно, как мне казалось, непроницаемая «рубашка» из электромагнитного поля. «Рубашка» служила надежной ловушкой для излучений. Я как раз спустился в машинный зал, чтобы лично снять показания с ряда приборов, фиксирующих параметры внутри защитной оболочки.

Я был абсолютно уверен в прочности этой «рубашки» и ни о чем не беспокоился. Но, как известно, где тонко, там и рвется. Потом выяснилось, что дело было в бракованном ТВЭЛе, который внезапно выдал столько энергии, что перегрузил все щиты. Этот момент, наверно, я запомню на всю жизнь – нерукотворный трещащий салют со стороны предохранительного щитка, реакторная стенка, постепенно становящаяся от нагрева темно-вишневой, и паническая мысль, что это конец, и хорошо, если только мне одному. А потом внезапно все вокруг стало как-то больше, как в сказке про Алису в Стране чудес, и я потерял сознание.

Когда я очнулся, сказка продолжилась, но уже в форме кошмара. Я лежал в больничной палате, а вокруг меня копошились огромные фигуры в костюмах биозащиты. Я ничего не мог понять. По моим ощущениям, со мной все было в порядке, кроме странной галлюцинации (по крайней мере, я полагал, что это была именно галлюцинация) о том, что все предметы необычайно увеличились. Как-то, я бы сказал, агрессивно выросли в своих размерах. Лучше бы это действительно была галлюцинация! Когда консилиум у моего одра досконально проверил все возможные показатели и убедился в моей полной биохимической безопасности, все с облегчением стали снимать капюшоны, и первым появилось на свет Божий красное, как после сауны, бородатое лицо моего старого знакомого, профессора Бенджи Мак Ги.

– Скажите честно, Райан, – сказал он взволнованно, – зачем вы, ученый, пили из бутылочки с надписью «Яд»?

– Хотел узнать, куда ведет нора кролика, – ответил я в тон ему. – Что со мной?

– Вы уменьшились в размерах, – ответил он совершенно серьезно. – Такое впечатление, что ваши прежние размеры умножили на коэффициент Фибоначчи.

Я мысленно посчитал в уме… М-да, выходит, что в метрической системе теперь мой рост был всего сто десять сантиметров. Я поднял руку к лицу. Ладонь казалась совершенно нормальной, но Мак Ги тотчас же поднес к ней свою, и его толстопалая клешня показалась мне настоящей ластой исполинского тюленя.

Вообще говоря, нельзя сказать, чтобы я был как-то особенно шокирован или напуган. Что ж, наука, как и искусство, требует жертв. Я скорее заинтересовался, что именно могло послужить причиной подобной трансформации, а главное, каковы были ее механизмы. Хотя размышлять над этим мне пришлось недолго – начали сказываться последствия этой самой трансформации, и приятными они отнюдь не были.

Мозг и желудок, словно сговорившись, активно запротестовали против моего уменьшения в размерах. Мозг по-прежнему воспринимал мое тело таким же, каким оно было раньше, поэтому координация движений у меня разладилась напрочь. Какое-то время даже пользоваться вилкой или ложкой для меня стало невероятно трудной задачей. Мне пришлось учиться не то что ходить – просто вставать. Одновременно с этим желудок взбунтовался против обычной пищи, так что на какое-то время мое меню состояло из соков и детского питания. Все это, вкупе с медленно приходящим осознанием того, каким я стал, конечно же, вогнало меня в неслабую депрессию, но…

В конце концов, я же ученый, а значит, привык держать чувства на коротком поводке. Гораздо интереснее исследовать какое-либо явление, чем рефлексировать по его поводу. Поэтому с депрессией я кое-как справился, причем использовал самое доступное мне средство – работу. В процессе адаптации я с горечью обнаружил, что, несмотря на всепобеждающую толерантность, мир очень плохо приспособлен к существованию таких маленьких людей, как я. И это во всем: от выключателей, часто расположенных слишком высоко, до поездов и самолетов с их полками и сиденьями.

Тем не менее, уломав руководство клинического центра выдать мне необходимые допуски, я возглавил работу по исследованию феномена, произошедшего со мной. Эту работу я так и не закончил, и, насколько я знаю, она заглохла, равно как и мой проект повышения КПД и энергетической безопасности источников энергии.

А параллельно с этим я, может даже невольно, пытался найти свое новое место в этом навсегда изменившемся для меня мире. Найти хоть какие-то преимущества в своем новом положении. Преимущества – увы! – долго не желали находиться, в отличие от недостатков, которых было пруд пруди. Неплохая новость пришла ко мне в тот день, когда я вышел из больницы и решил это как-то отпраздновать. К тому времени мой желудок, к счастью, смирился со сложившимися обстоятельствами и с удовольствием принимал обычную пищу, к которой я привык. Поэтому я понес его в ближайший приличный ресторан в Беверли-Хиллз.

Вот там-то я и понял, что, по меньшей мере, с экономической точки зрения мое новое положение намного выгоднее старого. Я взял совсем немного, зато самых деликатесных блюд, которые всегда хотел попробовать, но наелся так, будто в одиночку оприходовал полноценный обед. Не говоря уж о том, что бокал красного вина я так и не допил, поскольку почувствовал, что почти опьянел, а я не сторонник злоупотребления алкоголем.

Приехав домой… Вообще-то мой дом тогда находился по ту сторону океана, а в Америке я снимал квартиру в Санта-Монике. Так вот, вернувшись в свою ставшую внезапно огромной квартиру, я сразу после душа поспешил взяться за работу. Я был не то чтобы совсем несведущ в экономике, скорее, эта область знания была для меня малоизвестна. Так что мне пришлось в кратчайшие сроки разбираться с множеством практических вопросов, о которых я до этого не имел ни малейшего представления. Почему в кратчайшие? Я спешил подать заявку на международный экологический форум ООН, проводимый каждый год в рамках декларации Рио-де-Жанейро по окружающей среде и развитию. Мне показалось, что я нашел нечто важное, что заслуживает самого пристального внимания…

Кстати, на написание подобного труда меня подвигла в том числе работа одного сумасшедшего русского гения. Я до сих пор не могу выговорить его фамилию. Ци-ол-ков-ский, кажется, так. Этот гениальный безумец написал некое рассуждение под названием «Человек, уменьшенный вдвое». Не могу удержаться и приведу цитату оттуда. Она очень близка к моим выкладкам и доказательствам.

Вот что он пишет:

«Его (человека, уменьшенного вдвое) механическая работа будет относительно вдвое больше: он может вдвое быстрее восходить на гору или лазить но лестнице, вдвое быстрое бежать (если принимать в расчет только трение и пренебречь сопротивлением воздушной среды). По отношению же к размерам уменьшенного тела эффект даже будет вчетверо сильнее. Так, нормальный человек восходит в минуту на один рост своего тела, а малый – на четыре роста своего тела. Абсолютная сила мускулов уменьшится в 4 раза, так что борьба с великаном или вообще с людьми большого роста окажется невозможной: карлик будет побежден. Но относительная сила мускулов возрастет вдвое: если раньше он руками подымал одного человека, то теперь с большей легкостью подымет двух себе равных…»

И так далее и так далее. Фантастично, безумно, но ведь что-то в этом есть, черт побери! Он, правда, написал еще одну работу – «Человек, увеличенный вдвое», но она не пригодилась мне в системе моих доказательств.

Конечно, таксисту я рассказывал все это без подробностей, тем не менее он слушал внимательно и, похоже, проникся ко мне сочувствием и симпатией. Тем временем мы уже приехали. Он затормозил возле здания вокзала Коннолли, на мой взгляд, довольно красивого. Несмотря на мою принадлежность к миру науки, я интересуюсь и живописью, и музыкой, и архитектурой. Мне нравятся старые добротные строения из кирпича и природного камня. Впрочем, за рустованным фасадом прятался вполне современный дебаркадер, к тому же все впечатление от классики портил прилепившийся сбоку аляповатый торговый центр из стекла и бетона. Почему-то при взгляде на подобные сооружения мне становится неуютно. Они созданы для безликих масс, а не для отдельного человека.

Я понял, что сижу молча уже почти полминуты. Таксист смотрел на меня с каким-то почти детским выражением лица – такое бывает у ребенка, которому рассказываешь интересную сказку.

– Вас не восприняли всерьез? – участливо спросил он.

Я достал из кармана пачку сигарет, одну взял себе, другую протянул ему.

– Хуже того, меня подняли на смех, и даже стали сомневаться в моей адекватности и вменяемости. Решили, что авария и ее последствия травмировали не только мое тело, но и мою психику. Понятия не имею, что натолкнуло их на эту мысль, ведь мой доклад имел железобетонное научно-экономическое обоснование. Миниатюризация человечества дала бы нам два относительно сытых и безопасных столетия, ровно столько нам, по самым пессимистическим прогнозам, не хватает для того, чтобы надежно закрепиться в космосе…

Я махнул рукой и вздохнул.

– Боюсь, сэр, они даже не читали толком ваш доклад, – сказал водитель. – Безумной им показалась сама мысль уменьшиться.

Он затянулся и выпустил струйку дыма.

– Видите ли, человек никогда не пойдет на такую жертву ради такой эфемерной цели, как охрана окружающей среды. Боюсь, проблемы экологии начнут беспокоить людей только тогда, когда от кислотного дождичка у них станут выпадать волосы, дочь родит двухголового внука, а синтетический хлеб своим вкусом станет похож на вату. Не раньше. Человек – чертовски самолюбивое и эгоистичное существо.

– Но люди науки не такие! – с жаром воскликнул я и, встретив его ироничный, но одновременно и сочувствующий взгляд, осекся. – Во всяком случае, не должны быть такими…

– Ну да, ну да, человек рожден быть подобным Богу, но стремится быть подобным скоту, – улыбнулся таксист. – Кстати, насчет уподобления зверям – вы в Дырку[1] надолго?

– Думаю, если понравится, там осесть, – честно ответил я. – Надеюсь, там дома не дороже квартиры в Сохо?

– За такую сумму вы там полгорода скупите, – подмигнул водитель. – У меня постоянный клиент оттуда, обычного роста, кстати. Он – директор тамошнего турагентства. Вот за счет которого и еще полиграфкомбината город как-то и живет. И по совместительству их какой-то министр, если я ничего не путаю. Так он говорит, что у них множество домов пустует. Не очень понимаю ваше желание осесть там. В Хоулленде решительно нечего делать, поверьте мне.

– То, что мне надо, – сказал я. – Спасибо за интересный и полезный рассказ.

– Вам спасибо, – ответил он. – Сэр, будете в Дублине, позвоните мне прямо с вокзала, о'кей? Я вас и по городу повожу, а вечером можем выпить где-нибудь пивка. Меня зовут Дэн, Дункан Гэллоуглас, вот…

Он протянул мне визитку, и я спрятал ее в портмоне.

– Рад знакомству, Дэн. Обязательно звякну, если будет оказия. Сколько с меня?

Он начал было отказываться, но я настойчиво сунул ему приготовленные заранее деньги, рассчитанные мной по лондонским тарифам, после чего мне оставалось только пожать его крепкую руку.

– Странно, что вы едете на поезде, – сказал он мне на прощание, – Автобусом быстрее бы добрались, это же Энтерпрайз.

– Ну и что?

– Между Дублином и Белфастом часто шутники подбрасывают что-то на рельсы, и поезд вместо двух часов может идти часов шесть. Правда, в основном это ближе к границе случается, а вам же только до Дандолка…

– Откровенно говоря, ничего не имею против более длинного путешествия, – подмигнул ему я. – Ну, счастливой дороги!

– Вам счастливой дороги, сэр.

Он сдал назад, а я посмотрел ему вслед и подумал: он говорил со мной так, будто я по-прежнему шести футов росту.

Это пришлось мне по душе.

Поезд – тезка первого в мире атомного авианосца и космического корабля из сериала «Звездный путь» – ходил стабильно раз в два часа, потому долго ждать мне не пришлось. Путешествовал я практически налегке, имея при себе лишь большой, почти с меня ростом, походный чемодан с колесиками, который, впрочем, тут же перепоручил носильщику, а затем отправил в камеру хранения. Я взял билет и чертыхнулся, мне тут же пришлось извлекать на свет божий чемодан – поезд, на котором я собирался добраться до Дандолка, уже стоял у перрона.

Я люблю поезда, люблю большие пассажирские корабли, но до недавнего времени практически не пользовался ни тем, ни другим. В нашей современной жизни все подчинено целесообразности, все сковано ее прагматичными правилами. Я, как и все, кого я знаю, был замкнут в этой практичной клетке, но теперь твердо решил, что непременно вырвусь на волю. Потому я и предпочел поезд автобусу или аренде собственной машины. Мои водительские права, к счастью, остались действительны, несмотря на произошедшее со мной, пришлось лишь заново сдать биометрию. Нет, я не собирался отказываться от автомобиля, и рассчитывал взять что-то приличное по прибытию в Дандолк, но до города я все-таки решил ехать поездом. К счастью, мое место оказалось в самом хвосте вагона, к тому же у окна и одинарное. Присев в удобное даже для меня кресло, я с горем пополам отрегулировал его под свой рост, включил в сеть планшетник и заказал стюарду чай с круассанами – близился файв-о-клок.

Вагон был полупустой, народу ехало немного, в основном яппи обоих полов, которые, едва опустив пятую точку в кресло, моментально утыкались в свои гаджеты. В дальнем от меня конце салона устроилась веселая компания из трех парней и девушки, немедленно доставшая банки с элем и карты. Оттуда периодически доносились раскаты здорового смеха, но меня это ничуть не беспокоило. Толпа возбужденных футбольных фанов, на мой взгляд, была бы намного худшими попутчиками.

К моменту отправления, однако, вагон заполнился более чем наполовину. Контингент был примерно однотипный, прибавилась только одна семейная пара с двумя симпатичными рыжими детишками. Они сидели через проход и на ряд позади меня. Малыши то и дело косились на меня, и одного из них, которого я мысленно прозвал Дейлом, отец даже разок строго одернул. Другой (естественно, получивший прозвище Чип) был старше, а потому серьезнее. На нем, кстати, был даже плащик, как у Чипа, только вот шляпы не хватало для полноты образа.

Тем не менее место напротив меня никто не занимал, и, к сожалению, я догадывался почему. Должен заметить, что в своей прошлой жизни я бы и сам не сел напротив такого субъекта, каким я стал ныне. Это лицемерие, гордо именуемое толерантностью, прошито в глубине нашего сознания. Мы не умеем, более того, мы не желаем сочувствовать чьей-то беде. Проще сделать вид, что человек ничем от тебя не отличается… то есть затереть проблему. Сделать вид, что ее не существует.

Задумавшись над этим, я едва не пропустил момент, когда место напротив меня все-таки заняли. Едва – потому что появление моей соседки я не мог не заметить, хотя она двигалась легко, как тень облака в погожий день. Сначала мне показалось, что она ребенок, девочка не старше семи-восьми лет, но когда она подняла голову (она что-то искала в своей сумочке) и отвела прядь пушистых рыжих, как кожура апельсина, волос от лица, я увидел милое лицо молодой женщины.

При этом рост у нее был поменьше моего, вряд ли больше трех футов, если не меньше. Сначала я даже удивился, но потом вспомнил о том, что мне рассказал таксист, и решил, что девушка, вероятнее всего, тоже из Хоулленда. Она была молода, едва ли старше двадцати пяти, и признаки карликовости, за исключением малого роста, у нее были практически незаметны. Правда, у нее были немного детские черты лица, но такое сплошь и рядом встречается и у обычных женщин. Большие зеленые, или, выражаясь языком поэтов, аквамариновые, глаза, пушистые рыжие ресницы и рыжеватые брови, курносый милый нос, небольшие, четко очерченные, пухлые губы, аккуратный подбородок… Девушку можно было даже назвать красивой, но нечто, встроенное в человеческую генетическую память, препятствовало этому.

Впоследствии я часто задумывался над этим: почему человек не в состоянии заметить красоту в тех, кто внешне отличается от стандарта, заложенного природой. В нашем «коллективном бессознательном», в самых его недрах, заложено нечто отталкивающее нас от подобных людей. Вероятно, это происходит потому, что с биологической точки зрения подобные люди менее жизнеспособны, чем «полноценные». Но ведь мы живем совершенно в другом мире, чем наши далекие пращуры, полагавшиеся на свои инстинкты. Мы создали цивилизацию, защищающую нас от вызовов природы. Так разве после этого психология человека не должна была измениться, стать более лояльной и более восприимчивой к тем, кого до сих пор называют «неполноценными людьми»? Но нет, вместо этого мы искусственно создали «толерантность» и лицемерно заставляем себя «быть терпимыми». А ведь, если вдуматься, какое ужасное понятие заключено в самом выражении «терпимость»! Мы словно специально сами себя настраиваем против «не таких», иных, непохожих… Если человека принуждать к чему-то, внутри него рано или поздно созреет протест против того, к чему его принуждают! Невозможно любить из-под палки. Невозможно в принудительном порядке относиться к другому человеку, как к равному…

– Не узнаете? – непринужденно спросила девушка, заметив, что я совершенно неприличным образом уставился на нее. – Я вас тоже что-то не узнаю. Я – Ариэль, дочь Блейка.

Это мне ровным счетом ничего не говорило. Имя Ариэль у меня прочно ассоциировалось только с духом из «Бури» Шекспира и навязчивой рекламой стирального порошка, а Блейк – исключительно с фамилией автора «Бракосочетания Рая и Ада»… Еще вроде был такой адмирал.

– Боюсь, мне это ни о чем не говорит, – улыбнулся я. – Меня зовут Фокс Райан. И я не из Хоулленда.

Я попал пальцем в небо, как оказалось. Девушка кивнула:

– Прослышали про наш городишко и решили посмотреть на независимую державу карликов? – спросила она непонятным тоном. Тем временем поезд тронулся, немного резко, и я придержал чашку с чаем, чтобы она не расплескалась.

– Мааааам!!! Их уже двое!!! – Это нас заметил Дейл. Отец, вероятно чистокровный англичанин, тут же состроил чопорно-осуждающую мину, его высокая полноватая жена, типичная ирландка, сразу же наклонилась к сыну и что-то зашептала ему на ухо. Тот слушал и кивал, но искоса поглядывал на нас с Ариэль.

– Обожаю детей, – весело сказала моя спутница. – Они такие непосредственные. И не смотрят на тебя, как на чудовище.

– Разве на вас кто-то может смотреть, как на чудовище? – удивился я. Ариэль, на мой взгляд, была хоть и миниатюрной, но весьма миловидной. Я совершенно не мог себе представить, что кто-то может считать ее чудовищем.

Девушка как-то неопределенно пожала плечами:

– Ну, я говорю вообще. Но, откровенно говоря, меня не оставляет мысль, что люди чувствуют себя несколько неудобно в моем присутствии. Знаете, мне интересно общаться с людьми, но я давно заметила, что сковываю их. Они смотрят на меня так….

– Словно вы одолжили им тысячу фунтов? – спросил я, когда она сделала паузу, подбирая слова. Она вновь неопределенно пожала плечами. Она делала это так, будто ежилась от холода.

– Я никогда никому не одалживала денег и никогда не держала в руках больше сотни фунтов, – улыбнулась она. – Вообще, лепреконы живут небогато. Мой отец выбивался из последних сил и буквально на всем экономил, лишь бы я могла выучиться. Но, наверно, вы правы – так смотрят на тех, кому должны энную сумму и не могут расплатиться. Что-то вроде этого.

«Похоже, эта ситуация ей хорошо знакома…» – подумал я и решил сменить тему на более безопасную:

– Скажите, пожалуйста, долго ли мы будем ехать?

– До Дандолка? Не больше часа. Потом… Правда, не знаю, если сегодня есть представление, можно будет попроситься в экскурсионный автобус…

Я приосанился:

– Вообще-то в Дандолке я хотел взять напрокат машину, так что, если вы позволите, могу предложить подбросить вас до города.

Я ждал, что она начнет отказываться, говорить, что не садится в машину к незнакомцам, и даже уже приготовился уговаривать ее…

Но ее глаза загорелись:

– Вы водите машину? Это же здорово! Всегда мечтала водить машину, но у меня нет денег на автошколу… И потом, что водить? У отца, правда, есть старенький Додж-пикап, но он, в смысле пикап, а не отец, ровесник «Битвы за Англию», и папа использует его только в крайних случаях. Да и не позволит он мне сесть за руль.

– А вы не знаете, где в Дандолке можно взять машину напрокат? – поинтересовался я. Конечно, можно было узнать все прямо на вокзале, наверняка пункт проката рядом с ним. Но, в конце концов, Ариэль была местной и, по моему мнению, должна была знать лучше. К тому же мне нравилось разговаривать с ней.

Я ошибся, девушка лишь снова пожала плечами:

– Откровенно говоря, не знаю. Я до того, как поступить в институт, вообще не выезжала из Хоулленда, а потом приезжала домой только на каникулы, так что я знаю Дандолк не лучше вашего.

– Тогда будем искать вместе, – решил я. – Вы не против?

Она покачала головой. Ее волосы при этом слегка заискрились в свете предзакатного солнца.

– Совершенно не против. Тем более что ехать домой в машине куда приятнее, чем трястись в экскурсионном автобусе.

Она вновь тряхнула головой, а я, словно завороженный, следил за ее волосами. Пока поезд стоял в дебаркадере вокзала, пока он тянулся между привокзальными строениями, ее волосы оттенком напоминали мне медь, но теперь они переливались, словно танцующее пламя.

– Я этого совершенно не понимаю! Такое впечатление, что «Харконен Энтерпрайзес» все равно, что чувствуют приезжающие в город туристы. Это при том, что ее хозяин, Дэвид Харконен…

– Барон Харконен? – изумился я.

– Почему барон? – удивилась она. Похоже, «Дюну» она не читала. – Просто Харконен. Так вот, Дэвид Харконен – наш президент… кажется…

– Кажется?

– Или президент, или канцлер. У нас так издревле повелось – если президент Харконен, то канцлер Кохэген, и наоборот. Вообще-то, – Ариэль весело хихикнула, – это чем-то напоминает монархию. Первым президентом Хоулленда был Питер Кохэген, первым канцлером – Соломон Харконен. Первый приходится дедом нынешнего Стивена Кохэгена, второй – прадедом Дэвида.

– И к вам еще не явились американские морпехи? – улыбнулся я.

– Возможно, потому, что у нас нет нефти, – ответила она, мило улыбнувшись в ответ. – Хотя, если разобраться, у нас все вполне демократичненько, не менее чем в тех же Соединенных Штатах. У них демократы и консерваторы, у нас – консерваторы и лейбористы, вполне кошерно.

– Давайте угадаю. Харконен – главный консерватор?

Она опять мило заулыбалась и тряхнула головой, рассыпая золотинки волос:

– Наоборот, лейборист. Лейборист лоббирует туризм, что само по себе казус. – Она внимательно посмотрела на меня: – Но вы, очевидно, разбираетесь в политике… Скажите, чем вы занимаетесь?

Мне почему-то было легко общаться с ней, и я думаю, не только потому, что она была ростом ниже меня на несколько дюймов.

– Угадайте, – предложил я.

Она задумалась, слегка наморщив носик, что само по себе было довольно мило, как и вся ее детская непосредственность при некоторой взрослой внешности.

– Вы политолог, – решила она. – А может, журналист. Странно, что я вас не знаю, хотя… Вы кажетесь мне знакомым. Вот только ка….

И она внезапно замолкла, а ее щеки залил такой румянец, какого я еще никогда не видел ни у кого. Даже у моего шурина – блондина, красневшего так, что даже шея розовела.

– Карлика-политолога вы бы запомнили точно? – тихо и мягко сказал я. Она закрыла губы ладонью жестом столь старомодным, что он казался совершенно чуждым окружающей нас обстановке современного поезда. Чуждым, как ангел в борделе.

Внутри меня что-то кувыркнулось, словно от выпитой рюмки доброго виски, но я протянул руку и, взяв ее запястье, отвел ладонь от лица.

– Вам совершенно нечего стесняться, – уверенно сказал я. – Мне кажется, что вам, как и мне, не по душе всеобщее лицемерие. Лично меня совершенно не беспокоит мой нынешний рост, я не вижу причин комплексовать по этому поводу. А вы?

Она посмотрела прямо мне в глаза и ничего не ответила. Тогда я продолжил:

– Я не политолог и не журналист, хотя не так давно действительно мелькал в прессе. Я ученый, физик, химик, биолог и эколог. Раньше таких называли энциклопедистами, хотя на меня этот термин распространить нельзя. Во многих областях науки я не более компетентен, чем покойный осьминог Пауль в термоядерном синтезе…

Она снова внимательно посмотрела на меня. Казалось, вот-вот, еще немного – и она меня вспомнит, но увы…

– Несколько месяцев назад я выдвинул теорию, что человечеству для выживания надо уменьшиться в размерах. Признаю, теория очень сырая, но…

– Что вы говорите? А разве человек может уменьшиться в размерах? – с удивлением перебила меня она.

– Я смог, – ответил я, понимая, что говорю с некоторой толикой нехорошей гордости. – Я, к вашему сведению, не всегда был четырехфутовым.

У нее даже зрачки расширились от изумления:

– Вы меня разыгрываете?

Я вздохнул. Очевидно, опять придется пересказывать свою историю.

Общество Ариэль мне нравилось. Сначала я решил, это потому, что с ней я общался легко и непринужденно, как ни с кем другим. Ни меня, ни ее не сковывало то, что мы… необычные. А затем, когда уже закончил свой рассказ, я вдруг понял, что вообще никогда ни с кем не общался так непринужденно, как с ней. Тогда я еще боялся признаться себе, а может, просто не успел понять, что она мне нравится, и не только как человек, но и как женщина. Я просто ни о чем таком не думал, а от души наслаждался ее обществом.

– Вам хуже, чем мне, – выслушав меня, сказала она простодушно.

– Почему это? – спросил я, любуясь переливами света в ее волосах. Сейчас, когда солнце уже скрылось за деревьями, но еще не успело зайти за горизонт, ее волосы вновь стали медными, но не такими, как в Дублине, более теплых оттенков, словно подсвеченными изнутри.

– Потому что я всегда была такой. Я ничего не теряла, и мне не с чем сравнивать, а вот вы…

Я, совсем как она, пожал плечами. Черт, кажется, это заразно.

– Откровенно говоря, меня не столько потрясло мое превращение, сколько реакция окружающих на него.

– Какая же она была?

– Ну, если в общих чертах… Все отчего-то решили, что я от этого должен впасть в непробудную депрессию. А когда я их разочаровал, поспешили объявить меня сумасшедшим.

Она с пониманием кивнула:

– Такое впечатление, что все считают нас глубоко несчастными в душе и стараются пожалеть. – Она вздохнула. – Честно говоря, я рада тому, что возвращаюсь в Хоулленд. В большом мире мне было очень неуютно.

Я машинально кивнул, задумавшись над ее словами. Неуютно… А мне, когда я еще был нормального роста, было ли уютно в «большом» мире? Может, дело тут вовсе не в размерах? Если да, тогда Хоулленд, должно быть, удивительно приятное местечко.

Словно прочитав мои мысли, она продолжила:

– В Хоулленде все по-другому. Конечно, мы живем небогато, но как-то…

– Уютно? – подсказал я.

Ответить она не успела.

Поезд резко дернулся и остановился. Настолько резко, что моя чашка едва не опрокинулась, хорошо хоть, чай я уже выпил. Я раньше не бывал в подобных передрягах и не знал, нормально это или нет, когда поезд вот так дергается и останавливается. Потому паниковать не стал, но внутренне все же напрягся. А у окружающих на лицах явно отражался испуг. Значит, все-таки это не нормально.

Я увидел, что Ариэль тоже испугалась, и сказал, пытаясь говорить спокойно:

– И часто случаются такие внезапные остановки?

– Н-нет, – ответила она с дрожью в голосе. – Не знаю. Я не часто езжу на поезде. Говорят, что у Энтерпрайза такое случается.

Первая половина ее фразы противоречила второй, к тому же девушка была напугана, и я не знал, как ее успокоить.

– Странно, вроде новый поезд… Что бы это могло быть?

– Лучше не спрашивайте, – почему-то шепотом ответила она.

– Почему? – удивился я.

– Этот поезд идет в Ольстер, – ответила Ариэль.

– Ну и что?

– Вы, наверно, думаете, что ИРА – это уже часть истории? – спросила она. – А другие так не думают. В общем, на этой линии такие инциденты не раз уже случались, а после шотландского референдума, говорят, еще и участились…

Теперь и мне стало страшно, особенно с учетом того, что как раз в это время из задней двери вагона появилось пара бобби[2] в форме, ведущих на шлейке припадающего на заднюю лапу старого добермана.

Вот удача – попасть на теракт!

– Дамы и господа, экипаж поезда просит вас сохранять спокойствие, – заявил голос, дублирующий информационное табло, на котором до этого крутили какой-то винтажный фильм, кажется, «Ночного портье». – Остановка вызвана техническими причинами, никакой опасности нет…

– Ага, – громогласно заявил пожилой краснолицый джентльмен, сидевший в нескольких рядах впереди нас. – Примерно то же говорили на «Титанике».

На него возмущенно зашикали.

– Да ну, я не верю. – Я постарался придать своему голосу полнейшую уверенность в том, что ничего особенного не происходит. И, кажется, это мне удалось. На Ариэль мое спокойствие, по крайней мере, подействовало, а большего мне и не надо было. Успокаивать всех краснолицых джентльменов в вагоне в мои планы не входило.

– Ух, – сказала она. – Если честно, я перепугалась.

«Если честно, я тоже…» – подумал я, но вслух говорить об этом не стал.

– Мааам, а когда мы поедем? – захныкал Дейл. Чип сидел тихо, но вид у него был напуганный.

– Расскажите мне еще про Хоулленд, – сказал я, стараясь отвлечь Ариэль. – А когда придет стюард, я закажу нам чаю с круассанами. Как вам мой план?

Вообще-то мне чертовски хотелось покурить, но я не решался оставлять ее одну.

Она хотела было рассказать мне что-то, но затем отрицательно покачала головой и тихо сказала:

– Вряд ли у меня сейчас получится… Лучше вы расскажите мне что-нибудь, про свою работу например.

Я на миг задумался – не будет ли ей скучно. А потом действительно принялся рассказывать, благо слушала она меня очень внимательно, как Чип с Дейлом наверняка слушают мамину сказку. Я увлекся и рассказал ей о пульсарах, о спектрографии звезд, о том, как мы работали с данными японского кометного зонда «Хаябуса-2», о маленьком переводчике Ясукиро Тамадаме, который переводил для нас всякую мудреную документацию, и о том, что он, несмотря на довольно почтенный возраст, фанател от японского мультика «Утена».

– Это называется «аниме», – поправила меня Ариэль. – Я тоже смотрела «Утену».

– И как этот фильм вам? – спросил я как раз в тот момент, когда в салоне появились все те же бобби с еще более меланхоличной и еще сильнее подволакивающей лапу собакой.

Ариэль скорчила скучающую рожицу и махнула рукой:

– Никак. Хотя моя подруга от него тоже фанатела.

Низко заурчали двигатели, вагон дрогнул, нервно завибрировал, похоже, поезд собирался тронуться. Народ вокруг постепенно успокаивался.

– Мааам, а почему собачка такая грустная? – спросил Дейл и, не дождавшись ответа, добавил: – А мы скоро поедем?

– Скоро, скоро… Сейчас и поедем, – успокоила сынишку мать, и, словно в подтверждение ее слов, поезд легонько вздрогнул, и пейзаж за окном медленно, словно с неохотой, пополз нам навстречу.

– Я вас покину на несколько минут, – сказал я, убедившись, что поезд уверенно набирает ход. Спокойный голос из динамиков сообщил, что остановка была вызвана «подозрением на недолжное техническое состояние пути», так что, если верить информатору, бобби заодно подрабатывали путевыми обходчиками, а собаку, вероятно, использовали в качестве нивелира. – Пойду, покурю и тут же вернусь, хорошо?

У нее даже зрачки расширились:

– А могу я… с вами? – тихо спросила она.

– Вы курите? – удивился я.

– Нет, не курю, разумеется… Но… – Она на миг опустила взгляд, а потом вновь посмотрела мне в глаза, на этот раз с уверенностью. – Не хочу оставаться одна. И… мне интересно с вами.

– Вообще-то говорят, что пассивное курение вредит здоровью больше, чем активное, – сказал я, подавая ей руку и помогая встать. Это только кажется, что маленьким людям тоже просто в большом мире, но, поверьте, даже встать с сиденья для нас не так легко, как казалось бы.

– Вы так увлекательно рассказываете про пульсары, – сказала она, смущаясь, – и я все никак не пойму, кто же вы по-настоящему – физик, биолог, астроном?

– Я же говорю – человек эпохи Возрождения, – сказал я наполовину в шутку, а наполовину всерьез. – Последний энциклопедист, видите ли…

– Это как? – спросила она, когда мы вышли в курительный тамбур.

– Читаю все подряд, что только под руку попадается, с самого детства, – признался я, почему-то смутившись. – Кое в чем неплохо разбираюсь.

– И что же в этом плохого? – с неожиданным воодушевлением спросила она. – Я поступаю почти так же, интересуюсь многим, только и того, что в точных науках ничего не смыслю. Но зато какое удовольствие…

Она неожиданно ловко вскарабкалась на узенький парапет, идущий под окном тамбура. На этот парапет нельзя было поставить даже чашку, но, казалось, мою спутницу это нисколько не беспокоило.

– Между прочим, мне почему-то кажется, что даже такую серьезную вещь, как «Илиада», современники вряд ли воспринимали с большим пиететом, чем мы относимся к книгам Яна Флеминга или Алистера Маклина.

– Обожаю Маклина, – вскользь заметил я. – У него всегда такие сюжеты… К тому же он знает, о чем пишет.

У нее даже глаза загорелись:

– Ой, мне он тоже нравится! А вот Тома Клэнси я не люблю.

– Вы просто читаете мои мысли…

Продолжая обсуждать наши литературные пристрастия, я докурил сигарету, и мы вернулись в салон. Чай стюарду я так и не заказал – через три четверти часа поезд уже подошел к перрону Дандолка.

Глава 2

Маленькая страна

Это странное место – Камчатка…

Дандолк оказался прелестным маленьким городком, тихим и уже по-весеннему зеленым. Его вокзал больше напоминал остановку электрички – двойной перрон, с одной стороны, за путями, ряды симпатичных маленьких коттеджей, с другой – здание, больше похожее на офисный центр или фабрику, чем собственно на вокзал.

Нам с Ариэль, определенно, сопутствовала удача: прокат автомобилей, как я и думал, обнаружился прямо рядом с вокзалом, неподалеку от симпатичного небольшого скверика на Мак-Енти-авеню. Тут же рядышком было и небольшое кафе-мороженое. Я хотел было попросить Ариэль подождать меня в этом кафе, но она наотрез отказалась, и мы пошли выбирать машину вместе.

Кстати, подобрать машину для человека моего роста не такая уж и простая задача. В конце концов, я остановил свой выбор на «Фольксвагене-гольф», ничего меньше представлено здесь не было. Хозяин прокатной студии с недоверием смотрел на мои манипуляции с сиденьем и рулем (к счастью, все это я уже проделывал не раз, так что особых сложностей не возникло), но мои права, выданные практически четверть века назад, вкупе с обещанием заключить долгосрочный договор удерживали его от того, чтобы озвучить свои опасения. А уж когда я резво выехал с парковочного места и подрулил к его «офису»-будке, все его вышеупомянутые сомнения развеялись. Мы быстро заключили контракт, я внес залог и заплатил аванс, после чего, посигналив на прощанье, покинул прокатную студию и подкатил к кафе.

Впрочем, посмотрев на это заведение поближе, я решил, что оно не стоит нашего с Ариэль внимания. По пути наверняка что-нибудь подвернется получше. Я поехал туда, куда указывал мне навигатор. На выезде из городка нам попался свежевыстроенный «Макдоналдс», и хоть я и не любитель фастфуда, но по совету Ариэль все-таки воспользовался услугами этого гадюшника, приобретя нам по пакетику наггетсов и по молочному коктейлю. Не знаю, как Ариэль, а мне этого пакетика вполне хватило на ужин и даже осталось на завтрак. Забавный, кстати, феномен – при уменьшении в жалких полтора раза моя потребность в пище сократилась почти втрое.

Справа по курсу садилось солнце, слева воды узкого залива уже отражали первые звезды. Мы пересекли по мосту впадающую в помянутый залив реку Крегган, я включил радио и почувствовал себя свободным, как байкер. Конечно, «Фольксваген Гольф» не чоппер, да и скорость его не назовешь захватывающей дух, но что-то в нашей поездке было завораживающее. И Ариэль рядом…

Мы почти не говорили с момента, как сошли с поезда, только по делу, но в ее обществе я чувствовал себя так, словно у меня отобрали тяжелый мешок, который я с детства таскал на своих плечах. Чего греха таить, когда в твоей жизни все идет наперекосяк, как у меня, невольно ешь себя поедом, то вспоминая причиненные тебе обиды, то коря себя за какие-то неправильно принятые решения. И от этого чувства собственной ущербности невозможно ни сбежать, ни спрятаться, оно преследует тебя и трезвым, и пьяным. Оно черной тенью идет за тобой, словно демон-искуситель или сама смерть, стараясь держаться слева.

Но сейчас слева от меня похрумкивала наггетсами Ариэль, и тень былых ошибок и разочарований меня совсем не тревожила. Впервые с момента, когда я принял решение совершить побег, я чувствовал себя не изгнанником, не отшельником, а хулиганистым школьником, сбежавшим с уроков. Я разорвал сковывавший меня круг, и впереди меня ждала свобода. Да я уже чувствовал себя свободным. И это чувство мне нравилось.

Хоулленда мы достигли быстро. Алая полоса заката еще не успела погаснуть, а первые звезды пока были лишь тусклыми искорками в небесах. Внезапно море подступило к дороге с двух сторон – мы въехали на Хоуллендскую дамбу. Казалось, этот путь ведет в другой мир. Впереди, в лучах фар, было уже не гладкое шоссе, с которого мы свернули минут пять назад по сигналу Ариэль, а дорога со щебне-гудроновым покрытием, на котором «Фольксваген» то и дело вздрагивал и даже слегка подскакивал, как молодая лошадь, впервые оказавшаяся ночью в чаще леса.

– И все-таки зачем вы приехали в Хоулленд, Фокс Райан? – внезапно спросила Ариэль. В сумерках она казалась старше и как-то взрослее, не такой наивной девчушкой, как при свете дня. Но ее волосы пламенели даже сейчас, они казались остывающей лавой успокаивающегося вулкана. – Вы так и не сказали мне этого.

– Ну, знаете ли… Что может быть лучше уединенного городка с пустынным пляжем? – уклончиво ответил я.

– У нас и пляжа-то стоящего нет, – возразила она. – Триста пятьдесят шесть шагов песка, остальное – либо скалы, либо причал порта.

Она смотрела на меня, и я, на мгновенье скосив глаза, заметил в ее глазах свет. Вот только что это за свет, я так и не понял – кроме фар нашей машины, направленных вперед, и недостаточно еще ярких звезд других источников света в стремительно сгущающихся сумерках не было.

– Я понимаю, – сказала она с легкой, почти лукавой улыбкой. – Это, наверно, страшная тайна?

– Никакая это не тайна, – сердито ответил я. – Откровенно говоря, я и сам не знаю зачем. Возможно, я просто следую за белым кроликом?

– Тогда, выходит, я ваш кролик? – с улыбкой спросила она.

Я не успел ответить – передо мной из темноты (сейчас дорогу с двух сторон окружали высокие скалы) появился шлагбаум со стоящим рядом с ним копом ростом едва ли выше меня. Коп подал сигнал остановиться, и я, как законопослушный гражданин, тут же выполнил его приказ.

– Сэр, – важно сказал полицейский, когда я опустил боковое стекло. – Разрешите мне, как представителю Хоуллендской Народной Республики, приветствовать вас и поинтересоваться целью ва…

Тут он заметил Ариэль, и его лицо мгновенно расплылось в улыбке.

– Ариэль! – воскликнул он, моментально растеряв всю свою представительность. – Ты вернулась!

– А то ты сомневался, дядя Бенджен! – ответила ему Ариэль, улыбаясь так же радостно, как и он.

– С возвращением, дочка. – Радости копа по имени Бенджен, казалось, нет предела. – А с кем это ты?

– Это мой друг, доктор Райан, – ответила Ариэль, и, клянусь Гринвичским меридианом, я еще не слышал столь приятного слова, как ее «друг». – Он приехал к нам ловить кроликов.

– Давно пора, а то никакого житья уже нет от этих тварей, – громогласно прокомментировал полицейский. – Добро пожаловать в Хоулленд, дорогой доктор. Мы всегда рады друзьям!

За грядой скал начинался городок, точнее, его предместья. Небольшие, тускло освещенные коттеджики жались к дороге, утопая в зелени садов, за ними простирались обширные поля. Вскоре, однако, коттеджная застройка закончилась, и на смену ей пришли небольшие двух-трехэтажные домики с ухоженными и не менее зелеными дворами. Гудрон под колесами вновь сменился асфальтом, хоть и довольно плохоньким, улицу освещали подслеповатые тусклые фонари.

Мы миновали заправку и супермаркет при ней, причем супермаркет был не стандартной стеклобетонной коробкой, а стилизованным под миниатюрный особняк викторианского периода. Вообще, архитектура города, как я потом неоднократно убеждался, была подчеркнуто архаичной, словно вырванной из потока времени…

Впрочем, то же можно было сказать и об укладе жизни в городке вообще. Потом появился вездесущий «Бургер Кинг», похожий на пряничный домик, а за ним еще один как бы викторианский особняк, оказавшийся искомой гостиницей. Называлась она без особых изысков – «Дырой».

– Придется мне остановиться в этой «Дыре», – пробурчал я, лихо поворачивая на стоянку.

– Не обращайте внимания на название, – рассмеявшись, ответила Ариэль. – Эта «Дыра» вас приятно удивит. У Мэри очень чистые и светлые номера, к тому же у нее полный пансион, и готовит матушка Мэри прекрасно, вы в этом убедитесь.

В любом случае «Бургер Кинг» был под боком, так что вопрос прокорма меня совершенно не беспокоил.

– Далеко ли отсюда до вашего дома? – спросил я, останавливая машину на абсолютно свободной, если не считать какого-то корейского микроавтобуса, парковке. – Я подброшу вас, вот только зайду, сниму номер.

– Что вы, что вы! Не стоит, – запротестовала она. – Я дворами за десять минут доберусь до своего дома. Вообще, обычно меня встречает отец, но он на днях слег с подагрой, так что сегодня я впервые путешествовала одна.

– Мне кажется, все-таки не совсем одна, – подмигнул я и вышел из машины. Затем я обошел машину и помог выйти Ариэль, а потом достал из багажника свой чемодан и ее сумку. – И я все-таки настаиваю на том, что отвезу вас. Время, смотрите, позднее, а вы молодая и привлекательная девушка.

Она тихонько рассмеялась:

– Это же Хоулленд, мой родной город. Что со мной может тут случиться? Да я скорее у себя в прихожей лодыжку вывихну, чем…

Я воздел глаза горе и нарочито тяжко вздохнул:

– Прошу вас, не отказывайтесь. Может, это и ваш родной дом, но я все равно буду беспокоиться. И у вас довольно тяжелая сумка, я помогу ее донести.

– Хорошо, – наконец, согласно кивнула она. – Но только во имя вашего спокойствия. А пока идемте, я вас устрою в гостиницу.

В просторном (по крайней мере, мне так показалось, хотя, возможно, из-за моих уменьшившихся размеров. Так, например, зал ожидания аэропорта Хитроу теперь казался мне просто необъятным, словно стадион) фойе гостиницы было только два живых существа. Одним был старый серый попугай, дремавший в большой клетке. Другим – юноша, почти подросток, игравший на стареньком телевизоре приставкой «Нинтендо» в какой-то допотопный по графике файтинг. Когда мы вошли, попугай продолжил преспокойно дрыхнуть, юноша же вздрогнул, словно мы его застали за просмотром порнофильма.

– Э… ммм, чем могу служить… Ё-мое, Ариэль, ты как здесь?

Ариэль улыбнулась:

– Привет, Эдриэн. А я вот видишь – вернулась.

– Гонишь! Уже закончила Оксфорд, что ли?

– Закончила, но не Оксфорд, а Лондонскую школу бизнеса.

– А в городе все говорят, что ты в Оксфорде… – Лондонская школа бизнеса мальчишку не впечатлила, в отличие от меня – учиться в альма-матер Черчилля и Чемберлена, на мой взгляд, было покруче, чем в каком-нибудь гуманитарном колледже Оксфорда. Тем паче что я всегда испытывал подспудное недоверие к основному конкуренту моей альма-матер.

– Эдриэн, у тебя, между прочим, клиент, а ты всякой ерундой занимаешься, – весело сказала Ариэль.

– А… э… да, – смутился Эдриэн. – Чем могу служить, сэр? Желаете комнату?

– Обычно именно за этим и приходят в гостиницы, – ответил я. – Меня устроит обычный сингл. Есть у вас свободные?

– Завались! – радостно ответил парень. – В смысле, конечно, есть.

Он наморщил лоб и затараторил:

– В номере полутораспальная кровать, письменный стол, журнальный столик, гардероб, душ и туалет. Есть Интернет, проводной и вай-фай… Но вай-фай, если честно, паршивенький.

– У меня спутниковый, – сказал я, и парень воззрился на меня, как шаолиньский монах на воплотившегося у него в келье Будду в бейсболке.

– Эээ, ну смена постельного белья раз в два дня. Но можем хоть два раза в день менять, только скажите. Полный пансион, завтрак и ужин домашнего типа, в обеденном зале, там. – Он махнул рукой на одну из дверей, выходящих в фойе. – Питание домашнее, мама сама готовит. Если у вас есть какие-то требования к еде…

– Никаких ограничений, к счастью. Хотя вот только бобовых я не ем, не люблю. А так – никаких ограничений.

– Хорошо, сэр. Если вы голодны, я могу маму разбудить…

– Спасибо, я не голоден.

– О’кей, тогда вам номер на первом или на втором этаже? С балконом или без?

– На втором, с балконом. Оформите сразу на десять ночей. И моя машина у вас на стоянке, учтите.

– Стоянка у нас бесплатная, сэр, – сказал он, набирая что-то на компьютере. – С вас двести пятьдесят фунтов, сэр!

Как по мне, так это было почти даром, но юноша расценил выражение озадаченности на моем лице по-другому:

– Вы можете внести аванс в сто фунтов сейчас, а остальные выплатить в конце проживания.

– Я заплачу сразу, – сказал я, доставая портмоне. – Карточки «Виза» принимаете?

– Так точно, сэр! – заявил Эдриэн, доставая из-под стола портативный терминал. – А вы точно не голодны?

Я забросил свои вещи в номер двести семь на втором этаже, попутно выяснив, что, кроме моего, в гостинице заняты только два номера, а затем спустился в фойе, где Ариэль с Эдриэном пили чай. Ариэль рассказывала парню про Лондон, тот слушал, едва ли не разинув рот.

– Ну вот, мне пора и домой, – сказала девушка, когда я появился. – Удачи тебе, Эдриэн, на экзаменах.

– Ох, удача мне точно не повредит, – ответил тот. – Счастливо, Ариэль, забегай к нам, мама будет рада!

Мы вышли на стоянку; на улице было по-майски тепло, но свежо, и хотя моря не было видно, его дыхание чувствовалось даже здесь, довольно далеко от берега. Я взял сумку Ариэль и предложил ей руку, и мы пошли от гостиницы в сторону, противоположную той, откуда приехали.

– Вы-то дорогу назад найдете? – обеспокоенно спросила Ариэль. – Кстати, у нас в городке навигаторы почему-то не работают, кроме военных.

– Не такой у вас большой городок, чтобы заблудиться, – усмехнулся я. – Это ведь центральная улица?

– Можно сказать, да. Тринити-лейн ведет на главную площадь, Сентрал-сквер; там ее пересекает Крайстчерч-стрит, и кто из них главная, непонятно. А за площадью Тринити спускается к порту.

– А Крайстчерч?

– Она начинается от полиграфкомбината и заканчивается возле нашего цирка. Это вот в той стороне… Вообще-то на Сентрал-сквер есть еще одна гостиница, новая, но она принадлежит Харконенам…

Не знаю, то ли по ассоциации с персонажами «Дюны», то ли потому, что Ариэль как-то странно произносила эту фамилию, но эти Харконены мне заранее были не по душе. Как, впрочем, и Кохэген, хотя тут у меня никаких негативных ассоциаций не было.

– Мне по душе ваша «Дыра», по-моему, там неплохо, – ответил я. – К тому же я планирую впоследствии перебраться в собственное жилище.

– Где, в Хоулленде? – искренне удивилась Ариэль. – Зачем это вам? У нас тут совсем нечего делать, поверьте мне.

Я пожал плечами:

– А может, я и не хочу ничего делать, – сказал я и внезапно добавил то, что доселе не озвучивал даже самому себе: – Ариэль, я в этой жизни слишком много работал. Делал, как вы говорите… Так много, что и не заметил, как прожил почти полвека. Все мои воспоминания – это работа, лаборатории, эксперименты, библиотеки, исследования, доклады и дискуссии… У меня нет ничего своего, личного, у меня нет места или времени, куда хотелось бы вернуться, понимаете? Моя жизнь похожа на мою лабораторию, в ней все стандартное, универсальное и безликое. Черт возьми, мне это не нравится!

Мы остановились. Вокруг нас простирался квартал, застроенный небольшими, но аккуратными и красивыми кирпичными двух-трехэтажками. Крыши домов были крыты красной черепицей, из них торчали аккуратные кирпичные трубы. На крышах можно было увидеть круглые чердачные окошки – некоторые из них даже светились. Дома были огорожены невысокими каменными заборами, украшенными подвесными вазонами с цветами. Во дворах во множестве росли цветущие фруктовые деревья, цветение было столь обильным, что казалось, будто деревья засыпаны снегом.

Мы стояли возле чугунного столба, увенчанного восьмигранным старинным фонарем, и я не удивился бы, если бы фонарь оказался газовым. Город казался декорацией к фильму об Англии начала прошлого века.

– Это, конечно, странно, – сказала Ариэль, – но я вас прекрасно понимаю. Мой отец тоже спит и видит, чтобы я осталась в Лондоне. А я, видите, вернулась сюда. Или вот Эдриэн – он хочет как можно лучше сдать экзамены и уехать в Корк, поступить в мореходную школу. А для меня нет ничего лучше нашего «захолустья»… Но почему вы выбрали именно Хоулленд? Я так понимаю, вы человек совсем не бедный, не считаете каждый шиллинг. Вы могли бы отправиться в Европу, в Америку. Да мало ли на земле интересных мест…

– Как раз потому, что любой на моем месте так и сделал бы, – ответил я. – А я не хочу. Ариэль, моя жизнь разбилась о камни, как корабль о рифы. Все, что казалось важным, вдруг стало ничтожным. Все ранее незыблемое оказалось фантомом. И я решил, что больше не играю по правилам.

Она внимательно смотрела на меня, так, как будто ей потом предстояло по памяти писать мой портрет.

– Кажется, я понимаю вас, – медленно сказала она. – Если не знаешь, куда идешь, рано или поздно приходишь куда надо, так?

Я кивнул.

– Ну, так идем, – встрепенулась она. – Только не через Крайстчерч, не хочу в центр. Если в Хоулленде есть место, похожее на Лондон, то это Сентрал-сквер.

И мы бодро пошли дальше. А потом вернулись назад, поскольку пропустили нужный поворот. Оказывается, в городке произошли некоторые перемены, и эти перемены явно огорчили Ариэль.

– Здесь был мой любимый букинистический магазин, – с тоской сказала она, глядя на новенькую вывеску секс-шопа. – Там работала миссис Штайнер. И я после школы частенько брала у нее книги и читала вот в этом кафе. – Ариэль показала на маленькое кафе-бистро, уже закрытое на ночь. – А теперь тут черт знает что такое.

Букинистический магазин? Из того, что успела мне рассказать Ариэль, у меня сложилось впечатление, что букинистический бизнес в Хоулленде вряд ли мог бы приносить сколько-нибудь значительный доход. Но для Ариэль, конечно, то, что ее любимый магазинчик закрылся, было потрясением. И я ее хорошо понимал.

– Жизнь состоит из потерь и находок, – глубокомысленно сказал я, не зная, как ее утешить. – Но я вам искренне сочувствую. Может быть, ваш любимый магазинчик открылся в другом месте…

– Спасибо, – поблагодарила она, а потом добавила: – Будет очень жалко, если он исчез навсегда. Такие вещи составляют твое прошлое, твои воспоминания. Когда что-то теряется, образовавшуюся пустоту заполнить нелегко.

– Я знаю, переживал нечто подобное. – Я достал сигареты. – Вы не против, если я закурю?

Моя невинная просьба была расценена Ариэль совершенно неожиданно:

– Конечно нет, и простите меня, пожалуйста!

– За что? Не понимаю…

– За мое маленькое огорчение. Вы-то потеряли гораздо больше!

Я махнул рукой:

– Но ведь и приобрел много?

Мы двинулись вглубь улицы, освещенной даже хуже, чем Тринити-лейн. Фонари встречались здесь гораздо реже и не все горели. А если и горели, то как-то тускло. Или это мне так казалось из-за усталости.

– И что же вы приобрели? – спросила она.

– Свободу, – ответил я искренне. – Полную отрешенность от всего. И еще – белого кролика в друзья.

– Чувствую, это прозвище ко мне теперь прилипнет, – усмехнулась девушка. – Ну, что тут поделаешь.

– Оно вам не нравится? – поинтересовался я.

– Нет, нравится, – возразила она. – А вообще, мне почему-то все придумывают прозвища, а по имени зовут редко. И… я не люблю, когда меня зовут по имени. Сама не знаю почему.

Дом, в котором жила Ариэль с отцом, оказался небольшим, ничем не примечательным коттеджиком в самом конце улицы. Точнее говоря, в самом конце был миниатюрный парк с клумбой посредине, в центре которой стоял все такой же винтажный восьмигранный фонарь. Этот тихий район был застроен такими же небольшими домами, как и на окраине города, и лишь за парком возвышалось трехэтажное здание, вероятно, общественного назначения, так как в нем не светилось ни одно окно.

– Ну, вот я и дома, – сказала Ариэль, забирая у меня сумку. – Зайдете в гости?

Даже не глядя на часы, я знал, что сейчас уже начало одиннадцатого, так что для визита было поздновато. Я отрицательно покачал головой:

– Нет, как-нибудь другим разом. Время уже позднее… Да и вам надо после разлуки побыть с отцом.

Казалось, Ариэль была разочарована моим отказом.

– Но вы все-таки заходите к нам, – сказала она, и ее голос показался мне немного жалобным. – Мы будем рады видеть вас. И спасибо, что подвезли.

– Да не за что, – галантно поклонился я. – Мне было очень приятно, и мне очень нравится ваше общество. Я уже, кажется, это говорил.

– Так, может, вы все-таки зайдете? – оживилась она.

Я отрицательно покачал головой, а затем протянул ей свою визитку.

– Тут только нижний телефон работает, – сказал я. – Возьмите, на всякий случай. Вдруг понадоблюсь.

Она взяла визитку и так и держала ее в руках, пока не вошла в дом.

– Ну… – Она явно не знала, что сказать. – Тогда до встречи, Фокс Райан.

– До встречи, – улыбнулся я. – Бегите домой, уже поздно.

И она послушно направилась к своему коттеджу, а я все-таки достал из кармана сигареты и прикурил. Раньше я почти не курил… Точнее, раньше я совсем не курил, а закурил, когда жена подала на развод. Теперь, кажется, я начал этим несколько злоупотреблять. Интересно, есть ли в Хоулленде спортзал?

Мои мысли скакали с одного предмета на другой, но внезапно я поймал себя на том, что просто избегаю мыслей об Ариэль, хотя при этом стою и зачарованно смотрю, как она поднимается по ступенькам, как достает из бокового кармана сумки ключи…

Она уже дома, в своем дворе, вокруг нее уже вертится невесть откуда взявшийся крупный пес, похоже дворняга. Ей ничего не угрожает, да и вообще не угрожало в этом маленьком и по-хорошему провинциальном городке, и тем более она не нуждается в моей защите.

Чего же я тогда стою, как вот этот фонарь посреди клумбы? Надо идти. Но ушел я не раньше, чем за ней закрылась дверь.

Я неспешно шел обратно к гостинице, курил и размышлял. Вообще говоря, с детства мое мышление было дисциплинированным, подчиненным учебе, науке, исследовательской работе. Строгая логика рассуждений не допускала никаких эмоций, и внезапно я вообще усомнился, а были ли у меня когда бы то ни было сильные чувства.

Странно? Ведь я никогда не задумывался об этом. Все мое внимание, все силы поглощала наука. Там были сосредоточены мои интересы, туда направлены мои устремления. А место чувств занимала их небрежная имитация. Да, я был женат, и женился на симпатичной студентке пятого курса, которому читал лекции. Типичная история: преподаватель женится на студентке. Впоследствии я сильно удивлялся тому, как она вообще добралась до пятого курса, да еще и с неплохими показателями успеваемости – ее знания неуклонно стремились к нулю, она забывала совершенно элементарные вещи сразу же, едва сдавала зачет или экзамен. Наша совместная жизнь не задалась почти с первых же дней, мы были чужими друг другу людьми…

Но могу ли я ее в этом винить? Разве сам я не был… Разве сам я отдавал ей больше, чем она мне? Она не жила в моем мире, не интересовалась им, но и я был чужаком в ее вселенной. Что объединяло нас, что делало нас семьей? Мы жили в одном доме (при этом я часто и надолго уезжал), вместе ездили в отпуск и, когда я был в Лондоне, спали в одной постели и ели за одним столом – вот и все! Я прожил в браке почти полтора десятка лет, но даже не знал, какую музыку она слушает, какие книги читает, и читает ли что-нибудь вообще. Я знал о ней не больше, чем о каждом из тех, с кем работал, а о некоторых знал намного больше, чем о собственной жене.

Странно… У нас есть сын, внешне – моя полная копия. Я радовался его рождению, в честь него я даже назвал обнаруженный мной в Крабовидной туманности рентгеновский пульсар. Но сейчас, оглядываясь в прошлое, я не могу сказать, что был хорошим отцом. Я практически мало общался с сыном по-настоящему, даже на отдыхе, не играл с ним, не прочел ему ни одной книги, ничему его не учил, мы ничего не мастерили вместе. Неудивительно, что я стал и для него чужим человеком. Да никогда близким и не был. Чего же тут удивляться, что он так легко от меня отказался.

Воспоминания о сыне нагнали на меня грусть, как ветер нагоняет с моря дождевые облака. Я глубоко затянулся, остро чувствуя табачную горечь. Но стоило мне вспомнить Ариэль, и эта грусть тотчас же рассеялась. Это было абсолютно нелогично, ведь Ариэль была для меня совсем посторонним человеком. Просто удивительно. Мы были совершенно разные и жили в разных мирах, но за те шесть часов, которые я провел в ее обществе, я ни разу не чувствовал той неловкости, которая возникает, когда с человеком не о чем говорить. При этом мы вовсе не трещали без умолку, не давая себе передышки, но даже молчание в ее компании не было тягостным и неловким.

Я прекрасно понимал, что наши с Ариэль миры слишком далеки друг от друга, но почему-то то, что она существует в этом мире, делало его светлее и теплее. И это ощущение ненавязчиво вплелось в поток моих новых ощущений и уверенно заняло там свое место. Это и радовало меня, и немного смущало, я не знал, что мне с этим делать. До этого ничего подобного я не испытывал.

В конце концов я перестал копаться в своих ощущениях и переживаниях и стал просто наслаждаться прогулкой под пасмурным весенним небом, где сквозь прорехи набежавших туч виднелись яркие звезды. Многие из этих звезд я знал не только поименно, мне была известна их подробная биография, их «жизненные показатели» – параметры спектра, состав звездного вещества, размеры, температура… Они мне были ближе, чем многие мои знакомые. Но в тот вечер я в первый, но отнюдь не в последний раз просто наслаждался их красотой. Не помню, кто из поэтов сказал, что есть два способа смотреть на звездное небо. Первый: смотреть и знать все созвездия, законы их движения по небосводу. И второй: просто смотреть и любоваться безмолвным сиянием безымянных звезд. Пожалуй, я впервые смотрел на звездное небо вторым способом.

Не как ученый, а как обычный человек.

Прогулка моя затянулась, так что в гостиницу я вернулся только в первом часу ночи. Я чувствовал приятную усталость и предвкушал здоровый сон в удобной кровати. В номере я принял душ, затем вышел в халате в коридор и «ограбил» стоявший там автомат на чашку ароматного кофе. Я выпил его на балконе, с которого, как оказалось, открывался неплохой вид на город, поскольку гостиница стояла на возвышенности.

Я безмятежно прихлебывал кофе и смотрел туда, где был виден довольно большой, похожий на террикон шахты темный абрис. Вероятно, это и был тот самый знаменитый цирк, директором которого, как я теперь знал, был отец Ариэль. Так это или нет, я узнаю завтра. Ариэль говорила, что их дом совсем рядом с цирком, всего в двух кварталах ходьбы от него. Вообще говоря, мне кажется, что выражение «совсем рядом» без всякой натяжки можно применить ко всем объектам этого города.

Но сейчас я смотрел в направлении темной конусообразной громады и думал, что где-то там, рядом с ним, дом Ариэль. Девушки, которая совершенно для меня неожиданно что-то изменила в моей жизни.

Когда кофе был выпит, я раскрыл настежь балкон и окно и улегся в кровать. Прежде чем уснуть глубоким сном, я понял, что с кровати видны звезды.

И это, наверно, символично.[3]

Примечания

1

Хоулленд (holeland) – земля Дырки, страна Дырки.

2

Жаргонное название полицейских в Соединенном Королевстве.

3

Полный текст романа читайте в январе 2017 г.

Content

Олег Рой
Семь признаков счастья

Ангел-стажер

Сизари

Чистая случайность Ненаписанный роман

Ветер перемен

Семь признаков счастья

Сын

Письмо к сыну

Фактор Кот

Писатель и видение. Блокада (Рассказ-притча)

Олег Рой ХОУЛЛЕНД, или МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ Отрывок из романа. На правах рекламы

Глава 1 Человек эпохи возрождения

Глава 2 Маленькая страна

Примечания