Маша Трауб

Продается дом с дедушкой

© Трауб М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Игорь Михайлович Петров был детским писателем. Совсем недавно он начал представляться именно так – детский писатель.

Игорь Михайлович подолгу сидел на лавочке в парке, обязав себя к ежедневному моциону, кормил голубей и думал, что нужно было бы это сделать раньше. Конечно, раньше. Признать себя. Вот его сейчас часто спрашивают: если вернуться на двадцать – тридцать лет назад, вы бы хотели что-то изменить? Игорь Михайлович, изобразив на лице лукавый мудрый прищур, всегда отвечал: нет, ничего. Я прожил счастливую жизнь. Я счастлив быть детским писателем. У меня прекрасная семья. Внуки читают мои рассказы. Разве это не счастье?

Да, в последнее время про него вспомнили – приезжала даже корреспондентка, молоденькая совсем, из какого-то популярного журнала. Он не запомнил название. С памятью у него плохо стало. Дальняя вроде сохранилась, а ближняя…

Журналистка была некрасивой, с короткой стрижкой, рваной челкой и выбритой половиной головы. Наглая, уверенная. В его время так себя не вели. Но он был с ней вежлив, называл «деточкой». Да, он сказал, что сделал бы все точно так же, ни дня бы не изменил в собственном прошлом.

Вранье все это! Конечно, изменил бы. Всю жизнь переписал бы, окажись такая возможность. Да что за жизнь-то была? Растереть да выбросить! Не жалко. Все пустить под нож и написать заново. Дерьмо, а не жизнь. Сейчас вот ничего. Его хотя бы уважают. Вспомнили, чуть ли не самым известным детским писателем называют. После смерти вообще к классикам причислят. А зачем ему это сейчас? Ему тридцать лет назад надо было. Или стоило смириться и «пахать эту борозду», не рыпаться, не пытаться выпрыгнуть из штанов. Вот он всю жизнь пытался, а толку-то. Как-то все бестолково сложилось.

Нет, журналисточке он все рассказал как надо – про жену-виолончелистку, про двух сыновей, про внуков. Про то, как он теперь внукам сказки на ночь сочиняет. Только нет, не записывает. Баловство все это – внуков развлечь. Да, а раньше сыновьям на ночь читал. И сочинял. Да, и с женой всю жизнь, бок о бок. Такая любовь, что на всю жизнь протянулась. Это счастье, деточка! Жена его всегда понимала, чувствовала. Конечно, ведь она музыкант, виолончелистка. Им было легко вместе. Творческие люди. Да, в любви и согласии всю жизнь. Нет, деточка, это не миф, не сказка, так бывает, уж поверьте. Нет, жена сейчас на даче – у нее рассада помидоров не принялась, новую поехала сажать. Очень она дачу любит. Там и яблони – еще мать сажала, а жена сохранила сад.

– А вы никогда не хотели стать взрослым писателем? Вырасти, так сказать, из детских штанишек? – дерзко спросила журналисточка.

– А почему вы не записываете? – вдруг насторожился Игорь Михайлович.

– Записываю. На телефон. Вот.

– Ну да, да, конечно. Мы же раньше от руки все. В блокнот. Потом машинисткам надиктовывали. Вот так. У меня была замечательная машинистка, Люся. Так текст чувствовала… Лучше всякого редактора. Таких машинисток сейчас поискать. Или больше нет такой профессии?

– Она ваши рассказы печатала? С ней можно связаться? – журналисточка встрепенулась.

– Нет, нет, не она печатала. Другая. Не знаю, давно это было. – Игорь Михайлович задумался.

– А, ну ладно. Так у вас ведь были повести для взрослых? – корреспондентка наседала, Игорю Михайловичу стало неловко – какая все-таки неприятная девица: торопливая, настырная… Вцепилась и не отстает! Заладила: «Для взрослых, для взрослых».

– Да, я писал роман, – ответил он, стараясь выглядеть мудрым и терпеливым. – До этого две повести вышли. Они имели успех. Вы же, наверное, не знаете, но тогда публикации в журналах… э… литературных журналах… были очень значимы. Так что я доволен – повести были опубликованы, критики о них хорошо отзывались. Вот так… Я ведь ваш коллега, если рассудить. Начинал как журналист. Да-да, не удивляйтесь. Работал в газете. Писал про передовиков производства. Очень интересный был период. Я был молод… В наше время требования к корреспондентам предъявлялись очень серьезные – нужно было уметь писать, вот так-то…

– Ну да, конечно, – без особого интереса сказала корреспондентка. – А вы ожидали такого успеха, когда писали свою главную детскую книгу?

– Нет. Я не думал об успехе. Настоящий писатель не думает об успехе. Он просто пишет. Потому что должен, не может не писать, – заученно отрапортовал Игорь Михайлович.

Журналисточка ушла, не слишком довольная, как показалось Игорю Михайловичу. Он вдруг стал нервничать: «А что дальше? Она пришлет ему интервью на согласование? Или сейчас так не делается? А если переврет его слова? Да нет же, записывала… А как узнать, когда интервью выйдет? Позвонит, наверное. Странно, что фотографа не было. Как же без фотографа?»

Детский писатель налил себе водочки – пятьдесят граммов с разрешения врача – и задумался. Внезапно нахлынувшая поздняя популярность его удивила и даже расстроила. Он уже давно перестал трепыхаться. Лет до пятидесяти еще брыкался, выкатывал грудь колесом, иногда ощущал себя на тридцать два. Да что там «иногда»? Не верил Игорь Михайлович в старение: в чужое верил, в свое – нет. Он-то еще тот, прежний. И мысли прежние. Да и внешне не сильно изменился. Ему бы еще признания… Все ведь ждал, наделялся… Вот-вот, еще чуть-чуть – и нагрянет, нахлынет известность.

А потом Игорь Михайлович затих. Писал иногда в стол, скорее для вида, чтобы жена не тащила на дачу – деревья стричь да траву косить. И ведь никто, даже жена, его так и не понял. Не понял того, что он ненавидел те рассказы, тот тощий сборничек, который вдруг принес ему короткую, как молния, стремительную и быстро прошедшую популярность тогда, в молодости, и вот сейчас вроде бы как вернул к жизни. Тогда ведь он даже насладиться не успел – какие там лавры? Так, тщеславию будто кинули подачку. И все. Та же корреспондентка, позвонив с просьбой об интервью, с наивным детским восторгом воскликнула: «А вы живы? Я думала, вы давно умерли!»

Да, он давно умер. Для себя, во всяком случае. Так и не смог переплюнуть себя того, молодого. Не смог сделать что-то большее, оставшись в литературе автором тощего сборничка для детей. Ему хотелось прокричать, что он – не детский писатель! Детей он не понимает, не любит, а иногда даже ненавидит. Это ведь нормальное чувство. Если ребенок вопит, как резаный, катается по полу – его что, любить надо? Да, собственные сыновья вызывали у Игоря Михайловича головную боль, брезгливость и желание уйти из дома – не видеть и не слышать. Женщины – да, по-другому устроены. А что от мужчины требовать? Не может мужчина любить красный сморщенный комок с непропорционально большими гениталиями. Ужас – да, может испытывать. Ну, говорят ему: сын. И что? Умереть теперь от такого счастья? Ну, сын. Да показали бы другого младенца и сказали: вот сын. И какая разница? Никакой. Дети все одинаковые. Все эти причитания – ой, нос от тебя, глаза от меня, уши от бабки – это все для литературы годится, а не для жизни. А то, что он написал рассказы про старшего сына, так и что? Была бы под боком собака, он бы и про собаку написал. Никакой он не детский. Был бы детским, написал бы еще – стихи или продолжение историй про мальчика Гарика. Или не рассказики, а повесть. Но ведь больше ничего, ни строчки даже из пальца не высосал. Разве они не понимают? Он взрослый писатель, серьезный. У него был роман, неоконченный, правда, но ведь был же! То, что не дописал, – не его вина, так обстоятельства сложились. А если бы дописал – выдающийся был бы текст! И та, вышедшая в журнале повесть – тут он приукрасил, наврал корреспондентке – вышла всего одна, после которой его разнесли в пух и прах, живого места не оставили. Прилюдно, на публичном обсуждении, советовали вернуться к детишкам и не замахиваться на большее. Да, прямо в лицо, не стесняясь говорили: «Довольствуйся тем, что есть». Если бы не случай, и рассказиков бы не было.

А рассказы эти самые – нелепые, простоватые, написанные на коленке – тем временем потихоньку переиздавались. И так уж вышло, что на них выросло несколько поколений детей. И клеймо «детский» он так с себя и не смыл.

В этом году ему исполнилось шестьдесят, и он смирился, признавая, что у других-то и таких достижений нет, а у него есть хоть какие-то вес, имя. Где те злопыхатели, которые его критиковали? Нет их. Кто умер, кто исчез. А он есть. Жив, здоров, слава богу! Интервью вон раздает… Значит, переплюнул он всех. И, можно сказать, плюнул в вечность. Этим самым тощим сборничком. Вот так вот, утритесь!

– Никто не знает, из какого сора… – в задумчивости повторял Игорь Михайлович, когда получал очередное предложение выступить в библиотеке, в книжном магазине, а то и в литературном кафе перед благодарными, но чересчур шумными и гиперактивными маленькими читателями и их нервными, заполошными мамами и бабушками.

Это было новшество последних лет. Его стали звать на выступления. Игорь Михайлович поначалу терялся, стеснялся, не знал, как себя вести: что от него ждут, что он должен говорить, что рассказывать? Он должен развлекать детишек или их мамаш? Должен рассказывать о себе? Обычно он открывал свой сборник – авторский экземпляр – и читал один или два рассказа. Бубнил на одной ноте, но читателям нравилось – все-таки автор, который удивительным образом все еще жив, читает рассказ собственного сочинения.

Игорь Михайлович, откровенно говоря, ненавидел эти встречи. Непременно объявлялась какая-нибудь неуемная бабуля, которая подходила и заявляла: «Я читала вас еще в детстве!» Он едва сдерживался, чтобы не указать даме на ее возраст. Да в каком, едрит твою налево, детстве? Да он моложе этой бабки лет на двадцать! Ну, а фразу от мамаш, причем сразу нескольких, скопившихся стайкой, которую произнесла та же журналисточка: «Ой, вы живы! Надо же! А я когда увидела объявление, даже не поверила!» – Игорь Михайлович слышал на каждом выступлении и приучил себя улыбаться. Даже шутил, если мамочка казалась ему симпатичной: «Можете потрогать, если не верите!» Мамаша заливалась смехом и осторожно дотрагивалась до его руки.

Да, многое изменилось. «Можно с вами сфотографироваться?» – спрашивали родительницы и норовили усадить к Игорю Михайловичу на колени брыкающегося ребенка, который не хотел фотографироваться с дядей-писателем. Игорь Михайлович тоже не хотел ни с кем фотографироваться, но покорно делал ребенку козу, удерживаясь от того, чтобы ущипнуть его пребольно за попу, пока мамаша крутила телефоном то так, то эдак.

«А напишите, пожалуйста, что-нибудь или нарисуйте», – просили его мамочки, которых он относил к разряду «выпендрежниц», подсовывая книгу для автографа. И Игорь Михайлович послушно рисовал голову зайца или черепашку. Он даже дома тренировался на отдельном листочке, чтобы черепаха была похожа на черепаху, а не на собачью какашку с глазами.

Игорь Михайлович фотографировался, рисовал, писал длинные пожелания неведомым ему Никитушке, Данечке – расти большим и здоровым – и чувствовал себя выпотрошенным, измотанным. Он очень уставал от этих встреч. Не понимал, зачем они нужны. Но с другой стороны, ему нравилось подойти к стенду, выставленному на всеобщее обозрение на видном месте, и рассматривать афишу – свое имя на ней, свою фотографию тридцатилетней давности. Где только ее нашли? Или это и есть настоящая слава? Значит, он теперь знаменитость? Это то, о чем он всегда мечтал? Вот об этом? Выступать перед детьми, которые все как один казались ему как минимум невоспитанными, а говоря откровенно, дебилами.

Но настоящий удар Игорь Михайлович получил позже. Перед одним из выступлений девушка-организатор спросила у него, сколько это будет стоить. Каков его обычный гонорар за выступление? Тут Игорь Михайлович почувствовал, что его ударили под дых. А он не успел не то что блок поставить, а даже прикрыться.

– Обычный, как у всех, – прохрипел он.

– Ну, у всех разный, – рассмеялась девушка.

– Тогда посчитайте средний, – сказал Игорь Михайлович. Прозвучало грубовато, даже немножко по-хамски. И он поспешно дал отбой, ткнув пальцем на все телефонные кнопки сразу.

Ему стало вдруг так обидно – как в молодости. И он опять почувствовал себя тридцатилетним неудачником. Стало до тошноты противно, скользко и мерзко. Ведь никто ни разу не сказал, даже не намекнул, что такие выступления оплачиваются. Какой же он идиот! Старый идиот! Сам не просил, и ведь никто и не предлагал. Считали дурачком, сумасшедшим стариком, который за толику внимания к своей персоне готов шкандыбать на другой конец города и терпеть тупые вопросы дебелых мамаш, молодящихся бабулек и сопливых, наглых детей, которым, чтобы они не вопили и сидели спокойно, надо запихнуть в рот шоколадку, чупа-чупс и выдать телефон или планшет, в который они с радостью уставятся и будут тыкать своими липкими пальцами в экран.

То есть он, как дурак, распоследний дурак, ходил везде бесплатно, в то время когда мог попросить гонорар? Когда эти люди могли ему заплатить, но не платили? Ведь на детях не принято зарабатывать! Ведь он же детский писатель, а потому не может быть меркантильным. Потому что дети – наше все, это святое. Можно зарабатывать на всем, кроме детей. К детям – забесплатно, ради их будущего, чтобы привить им любовь к чтению. Какой же он идиот!.. Сколько мог заработать! Сколько упущенных возможностей! Опять упущенных… А ведь кто-то не гнушается – берет, и совесть не мучает. Да наверняка все берут, только он прыгал от счастья, что про него вспомнили. Ему похлопали – он и рад, разве что хвостом не вилял, как дрессированная собачка. Чайку налили – он и счастлив. Коробку конфет в зубы сунули – он уж на седьмом небе. Детишки ему еще рисунки дарили, которые он выбрасывал сразу же в ближайшую урну. Да чтоб еще хоть раз, да забесплатно!.. Нет, теперь уж он будет умнее. Сейчас посмотрит, сколько ему заплатят, и будет просить не меньше, а то и больше. И если его действительно считают живым классиком, если он так уж нужен, как ему заливают в уши, то пусть платят. Вот так вот!

Пришлось пить валокордин. Игорь Михайлович никак не мог успокоиться, дышал часто и нервно. Ну как же он мог сам не догадаться? Как обидно!.. И жена бы замолчала наконец. Бросил бы ей на стол деньги…

Лариса его давно ни во что не ставила. И дети вслед за ней. Спасибо, что из дому не выгнали! Лариса его как мужа в асфальт закатала, катком тяжелым сверху прошлась и с удивлением смотрит, как он пробивается, голос подает, что-то там еще каркает тихонько. Какая уж там любовь? Да и не было никакой любви. Сыновья его всегда стыдились, никому не говорили, кто их отец. Петровы – и ладно. Сейчас вообще почти не общаются. Жена-то с ними, при них – то внучка, то внук. Она – бабушка. А он никто! Вроде бы дедушкой называют, но им все равно – он чужой дедушка. Показали бы другого, так и его бы дедом называли. Про то, что он им сказки на ночь придумывает, – вранье на голубом глазу. Не придумывает. Не видится с ними почти. У жены все хорошо – дача, огород, пенсия, внуки бегают по участку. И ведь забыли, что это его участок. Его родителей участок. А ему там места нет… Давно нет. У всех есть там свой угол: у внуков комната, у младшей внучки – кроватка стоит, спальня отдельная, если кто-то из сыновей с женой приезжает. Лариса спит в маленькой комнатке, которую все так и называют «бабушкина комната». А дедушкиной – нет. И никогда не было. Да, считается, что дедушка не любит дачу, не любит Подмосковье. Но ведь ему и не дали возможности полюбить!

Жена ездила на дачу на выходные, на праздники, дети – с раннего детства, у них там целая компания: соседи, друзья, шашлыки. Теперь внуки ездят. Да жена там каждую собаку знает! Она и дом ремонтировала, и красила, и сажала, и выкапывала. Она – хозяйка! К ней и обращаются как к хозяйке. А если Игорь Михайлович появляется – траву покосить или чердак разобрать, – так к нему как к Лехе местному относятся. Нет, к Лехе лучше. Леха – он на все руки мастер, и с электричеством может, и насос починит. А Игорь Михайлович – обуза, даже с газонокосилкой – модной, сыном подаренной – справиться не может. Стрижет криво, косо.

– Лучше бы я Леху попросила, – каждый раз говорит жена, и Игорь Михайлович соглашается. Да, лучше бы Леха… А у него от этих работ тахикардия и давление. Только жене об этом не скажешь. Она ему быстро тахикардию устроит. Скандала не оберешься.

Но ведь если бы не он, то и дачи бы не было! Сейчас эта земля, считай, золотой стала! Почти Москва. Рядом – дома новые, кирпичные. Знаменитости здесь, какие хочешь, жили – и писатели, и поэты, и актеры. Потом новое поколение пришло – выкупило, снесло, возвело по новой. Дома-бункеры, альпийские горки, водопадики, заборы высоченные, красивые, с подъездными дорожками, с гаражами чуть ли не кукольными, на одну машину.

Лариса очень переживала, что у них все старое, глаз посторонний сразу цепляет несоответствие. Но вдруг и это вошло в моду – наличники на окнах, старый яблоневый сад, кусты малины, старые качели. И вроде бы они стали даже модные – новые жильцы к ним как на экскурсию стали ходить. Колодец рассматривали как чудо расчудесное, лавкой древней во дворе восхищались, а уж женщины над кухонной утварью причитали: да какой тазик, да какое ведро!

Ларису все уважали, восхищались ее вкусом. Игорь Михайлович удивлялся – разве она, Лариса, не помнит, что это все не ее, а от свекрови покойной досталось. Мать Игоря все собирала, хранила. Теперь Лариса вроде как звезда поселка. А ведь выбросить хотела! Игорь не позволил. Категорически запретил. Сложил все на чердак, который теперь Лариса разбирает и показывает гостям половники, миски, коврики плетеные, занавески, вручную связанные. И еще приспособления всякие, давно забытые, а в прошлом – обычные, те, что всегда под рукой. Щипчики – чтобы косточки из вишни выдавливать. Клац – и вишня целенькая, для варенья готовая, а косточка отдельно. Щипцы, чтобы орехи колоть, – тяжелые, давить надо двумя руками, с усилием. Скорлупа во все стороны, а ядрышко целенькое, крепенькое. Приноровиться надо, пока так научишься.

Или еще один раритет – железный круг с дырками. Это уже для пельменей. Кладешь тесто, прижимаешь, скалкой проводишь, и через дырки проваливаются аккуратные кругляшки. Мать, правда, не любила этот круг – давила стаканом. Не признавала она и пластмассовую вареничницу, похожую на вставную челюсть. Такую же розовую по цвету. Принцип действия тот же: кладешь кружок теста, в выемку – начинку, и прижимаешь. По бокам должен отпечататься рифленый рисунок. Но мать говорила, что руками быстрее и красивее получается. А это все – баловство, вроде как игрушка.

Или вот еще чудо техники, от которого у современных девиц-соседок глаза на лоб лезли. Железная, тяжеленная, неподъемная просто, двойная то ли сковорода, то ли не сковорода. Грибочница. Выкладываешь тесто, ставишь в духовку, поддеваешь ножом, чтобы вытащить шляпки и ножки, а внутрь – можно сгущенку, а можно и так, пока горячие.

Раньше это место считалось далеким, невыгодным. Рядом – речка-вонючка да затхлое водохранилище, в котором местные плескались все лето. Земля плохая, гнилая. Комары. И пионерский лагерь, в котором Игорь проводил каждое лето – все три смены. Матери так было спокойнее – вроде как сын рядом, под приглядом. Под каким приглядом, если она к нему ни разу на родительский день не приехала? Пешком можно было дойти, так нет. Игорь там знал каждый куст, каждое дерево, каждую дорожку в лесу. И ненавидел все это. С детства он мало что помнил. Поздняя память… Только ощущение ненависти, постоянной тревоги, ненужности и запомнил. Да так четко, что даже самому страшно. Помнил, что всегда ходил один, под забором. И вынашивал план побега: сначала за ворота, потом по дороге, свернуть налево, потом через поле, направо – и дома. Ведь если дома, с родителями, то и ругать в лагере не станут. А если он сбежал, мать пожалеть должна.

Игорь ходил под воротами и придумывал, как незаметно пробраться мимо сторожа. Ворота ведь все время закрытыми держались. Открывались, только если машина с продуктами для кухни приезжала. Дыра в заборе тоже была – ребята из старшего отряда через нее сбегали в поселок регулярно. На станцию ходили, сигареты стреляли.

Но Игорь хотел выйти из лагеря непременно через главные ворота. Он считал, что так правильнее, меньше ругать будут. Но стоило ему приблизиться к воротам, как к горлу что-то подкатывало. Ему становилось нехорошо – до обморока. Сторож, дядя Вася, давно приметив мальчонку, который слонялся как неприкаянный, поливал его, обморочного, водой и нес в лазарет. Так очередная попытка побега приводила Игоря не в дом, а в лазарет, где его поили рыбьим жиром и переводили на усиленное питание. «Усиление» оборачивалось манной кашей и супом, которые Игорь ненавидел. Когда он заставлял себя проглотить лишнюю ложку супа, у него открывалась рвота. Врач прописывала унизительные клизмы, марганцовку для промывания желудка. И еще – что тоже было не менее унизительным – постельный режим.

Игорь ждал, что придет мать, ведь тут совсем недалеко: по дороге, потом направо, через поле – и его дом. Но мать не приходила.

Игорь выходил из лазарета больнее прежнего – синий, истощенный, и принимался за старое – слонялся вдоль забора и вынашивал план побега. Дядя Вася за ним присматривал, но боялся отогнать – вдруг этот дохлик опять в отключку свалится?

У Игоря не было друзей в лагере, даже приятелей он не завел. Да и откуда взяться друзьям-приятелям? Пока все к празднику Нептуна готовятся, он в лазарете. Пока самодеятельность репетирует – он опять в лазарете или вдоль забора шатается. Вожатые за него не волновались – знали, где искать. И ведь никто не догадался, не спросил: что это мальчик так к воротам приклеился? Может, удрать хочет? Может, мать звонком заказным нужно вызвать? И почему, что ни месяц, он в лазарете?

Дачу Игорь Михайлович не любил. Но как объяснить это Ларисе? Рассказать про лагерь? Рассмеется, не поймет. Никто ведь его тогда так и не понял. Да и что рассказывать? Про страхи? Смутные какие-то обрывки воспоминаний?

Он вообще мало помнил детали, только собственные ощущения. Помнил, как испугался – сильно, до частого сердцебиения и онемения в руках, – когда вдруг понял, что с Ларисой, женой, отметил не только серебряную свадьбу, но и с ней же доживет до золотой. И ничего, ничего в его жизни не изменится. Болото, тоска засосали так, что и не вырваться, только глубже затянет, с всхлипом, с причмокиванием.

На серебряную свадьбу старший сын, Гарик, подарил бокалы с гравировкой. Красивые, хрустальные, на длинных тонких ножках, в бархатном чехле. Для матери старался. Лариса всегда посуду любила. Особенно питьевую – чашки, бокалы, стопки для водки, графины всякие – для воды, для морса. Весь буфет заставила. Будто однажды ей будет пить не из чего, придется ладони ковшиком подставлять. Откуда у нее такие страхи? На балконе в квартире – так и вовсе склад посуды разместился: банки, склянки, стаканы граненые, чашки разнокалиберные. Лариса ничего не выбрасывала. Чашки от чайного сервиза побились, а блюдца остались – она все хранила. Если бы кто-то захотел поднести ей в старости воды, наверняка запутался бы с тарой. Это Игорь так шутил, но жена не понимала подобных шуток и обижалась.

– Зачем тебе блюдца без чашек? – спрашивал Игорь.

– Отвезу на дачу, буду ягоды детям класть, – отвечала Лариса.

У каждого свои страхи. Отсюда и страсть к накопительству. Мать вот так же скупала кухонные полотенца, тряпочки коллекционировала. И старые полотенца – большие, банные – никогда не выбрасывала, а разрезала их на несколько частей и приспосабливала на кухне – закрывала банки, прикрывала подходящее тесто. Что-то шло на грязную тряпку для стола, что-то – на чистую. Специальным полотенцем укутывалась кастрюля для вареной картошки – чтобы не остывала. Отдельная тряпочка предназначалась для вытирания рук – взрослых, и отдельная – для рук детских. Этих тряпочек у матери было несметное множество, и какая для чего – только она и знала.

Еще одной ее страстью были всякие приспособления для кухни. Кроме упомянутой грибочницы, у матери были разные шумовки – от столовой ложки в дырках до огромной, больше половника. Еще были щипчики, ножички, ложечки с длинными ручками, ложечки-лопатки, ложечки кофейные – совсем крошечные.

Младший, Петя, тогда, на их юбилей, нарисовал картину – дуб, в который вросла береза. И стволы сплелись так, что получилось одно дерево. Лариса заплакала, когда увидела. Но слезы были горькие, нерадостные. Она плакала навзрыд и никак не могла успокоиться. Петя топтался на месте, не зная, как реагировать на слезы матери. А Лариса долго плакала.

Гости умилялись – да, столько лет вместе, вросли друг в друга, как эти два дерева. И опять никто, никто не заметил того, что Лариса плачет не от умиления, а от горя. Оплакивая свою судьбу. Игорь это понял, но виду не подал. Ему тоже плакать хотелось. Он не знал, кем себя считала Лариса – березой или дубом. Но вот он точно был березой, а жена – дубом. Это она его захватила, придавила, заставила в себя врасти. А теперь уж куда рваться, когда корни общие?

Старший, Гарик, был больше похож на Ларису – крепкий, устойчивый, коренастый, как дуб, всегда высокий для своего возраста, скуластый. Он и по характеру пошел в мать: твердый хорошист, поступил в институт, звезд с неба не хватал, но быстро устроился на работу – «с девяти до шести, обед с часу до двух, отпуск – 21 день по профсоюзной путевке».

Младший, Петя, как считалось, пошел в отца. Стал художником. Ходил в художественную школу, потом не поступил в институт, отслужил в армии и снова начал рисовать. Лариса считала, что талант не принесет ему счастья. Безвольность и мягкость, которые прилагались к таланту, тоже не сулили блестящего будущего. Но Пете повезло с женой: незамысловатая девушка в длинной юбке занялась Петей – он преподавал детям, редко, но удачно продавал картины, рисовал пафосные проекты интерьеров. Жена его пинала, но мягко, нежно, с любовью. Он стал зарабатывать. И эта самая невестка в своей неизменно длинной юбке и деревянных украшениях, с простым именем Зина, родила долгожданную внучку, от которой Лариса теряла дар речи. Девочка была ее когда-то несбывшейся мечтой, а теперь – счастьем, любовью. Лариса, увидев такую картину, то ли оплакивала свою жизнь, то ли слезами вымаливала у бога надежду на то, что девочка пойдет в нее, бабку, или в ее мать – всегда загадочно улыбчивую, но оказавшуюся крепкой, стержневой, тем самым дубом, который сможет нести на своих корнях еще и березу мужского пола, защищать от ветра, от непогоды, отдавать соки, землю, солнце. Оберегать, закрывать и отдавать… Да, главное – отдавать!

Малышка, которую назвали прекрасным и совершенно непопулярным тогда именем София, оказалась домовитой и всецело обожаемой ее заботливой бабушкой. Они пекли пирожки, лепили из теста фигурки птичек, крутили булочки, язычки, слойки. Девочка могла часами возиться с тестом. Она собирала ягодки малины с кустов, рассматривая каждую. Неплохо разбиралась в грибах – Лариса, которая обожала ходить по грибы, передавала ей тайные знания о веснушках, лисичках, белых и подосиновиках.

Игорь был там лишним. Он не умел ни прибивать, ни завинчивать, ни подлатать, ни приладить. Он ничего не умел делать руками. Только под ногами путался. Если и брался огород полить – одну грядку зальет, другую пропустит. Став дедом, никаких особых, приличествующих случаю эмоций не испытал. Скорее удивился: он – дед? Дедушка? Страсти жены к внукам не разделил, а уж с внучкой и вовсе не умел обращаться, чему находил оправдание – не было у него дочки, поэтому и к внучке не знал, с какой стороны подойти. Жена – да, она же женщина, ей положено по половому признаку.

Вот так странно Игорь Михайлович и прожил свою жизнь. Нет, еще не прожил окончательно, еще живет, пыхтит, портит воздух в прямом смысле слова – с желудком и кишечником в последнее время совсем договориться не может. «Могло ли быть по-другому? Наверное, да», – в который раз думал Игорь Михайлович, детский писатель, задумчиво выпуская дым в форточку.

– Опять накурил! Да всю квартиру же прокурил! – кричала Лариса, и он суетливо выбрасывал недокуренную сигарету, размахивая руками, пытаясь разогнать дым.

Да, с женой ему повезло. Сколько раз он слышал за эти годы, что с женой ему повезло? Миллион. Поначалу взрывался, а потом привык и послушно кивал. На юбилеях тоже все выпивали обязательно за Ларису. И все знакомые – в основном друзья Ларисы – радостно спрашивали: «Ну, повезло же с женой?»

Лариса любила застолья, посиделки, гостей. Он же терпеть этого не мог. Да и друзей у него не было. Приятелей – и то не нажил. Был Сашка Комаровский. Единственный друг, которого за друга не держал, а получилось, что ближе и не было никого. Только сгинул он… Или это сам Игорь сгинул? Последние лет двадцать Игорь о нем ничего не знал. Может, и умер уже. Захотел бы – узнал. Только лень было. Порыва внутреннего не хватало, давно уже никаких порывов. Да и вспоминать, если честно, ни о чем не хотелось.

– Ей со мной тоже повезло, – сказал как-то Игорь про жену во время застолья. И все начали смеяться, будто он очень удачно пошутил.

Повезло, наверное. Только лучше бы не везло. В другом бы повезло. Лариса-то помнит, как замуж вышла. И он помнит. Не было там любви. Ни у него, ни у нее. Крепкий брак без любви оказался.

Был момент, когда он хотел развестись. Но сел, подумал, представил и стух: двое детей, из квартиры не выгонишь, а размениваться – так вроде опять подлец получается. Уходить с одним чемоданом? Далеко не уйдешь. Раньше, по молодости, может, и мог бы, а сейчас уже куда? Лишь бы не выгнала. Лариса – она жесткой оказалась. Игорь даже представить не мог, что такая она жесткая, непрошибаемая. Быстро все под себя переделала, перестроила. И получилось, что это все ее – и дом, и дети, и дача, и телевизор тоже ее. Последняя чашка – и та ее. А ему позволяется жить рядом.

Нет, когда было тяжело, когда Игорь сидел без копейки, Лариса всех кормила. На ней и выкарабкались. И ведь до сих пор работает. На пенсию ее официально проводили, а она все равно подрабатывает. Говорит, что для души. Ей хорошо, когда играет. Учеников набрала. Деньги все на внуков тратит и на дачу. Очень гордится материальной независимостью. И внуки рады – она им накупит всякой ненужной всячины, бестолковой, разовой, а они и прыгают от восторга. Внучку особенно балует: то скалку маленькую, совсем крошечную найдет и купит, то фартучек сошьет – в рюшах и в розочках. Куклами заваливает. Посуды пластмассовой целый пакет набрался: чашки, ложки, поварешки – все кукольное, маленькое. Сонечка варит суп из травы да одуванчиков, а бабушка нахваливает. Берет ложечку, крошечную, изображает, как она ест, а Сонечка смеется, радуется. Но взаправду внучке больше нравится готовить – она от бабушки не отлипает. Варенье вместе варят – Сонечка пенку ест, обжигается, терпит.

Игорь смотрит и отмечает – никогда он такой жену не видел. Лариса даже красавицей кажется, когда с внучкой возится. Взгляд другой, лицо другое – мягкое, нежное, изнутри светится. С мужем она никогда такой не была. Разве что с сыновьями, когда те маленькие были. А он, дедушка Игорь, как называет его Сонечка (будто у нее есть другой дедушка), так и не узнает это чувство. Жаль? Да нет. Не особо. Кому-то дано, а ему – нет.

Игорь был уверен, что Лариса заставит детей заниматься музыкой. Но нет. Дети не занимались. Внуки – уж тем более. Странно… Игорь вот хотел бы, чтобы кто-нибудь из детей писал, сочинял, но сыновья оказались не пишущие. Внуки тоже не в него пошли. Не передалось. Он иногда даже мечтал – сидеть над ученической тетрадкой, показывать, как надо написать, как лучше слова переставить. А Лариса сразу сказала: никакой музыкалки из-под палки! Не хотела им своей судьбы? Так ей-то что жаловаться? У нее судьба хорошо сложилась. Так все говорили. Да и она подтверждала – хорошо: дети, внуки, работа, теперь еще и ученики. Уважают, ценят. Почему же тогда она детей и внуков от музыки подальше держала? Или чувствовала материнским сердцем, что дети получились другие?

При очередной уборке Лариса решительно выбрасывала беспорядочно лежащие на рабочем столе Игоря листы с обрывками фраз, а то и целыми абзацами. А может, правильно делала? У него ничего не получалось… Давно ничего. Потом он запретил жене это делать. Прятал заметки, блокноты в ящиках стола.

Жена называла его графоманом. Имела на это полное право – ведь все на ее глазах было, она знала, как все случилось. Знала и, наверное, не могла ему этого простить. И если он придумал для других, вроде этой журналисточки, красивую легенду, в которую уже готов был и сам поверить, то Лариса ничего для себя не придумывала. И для него не придумывала. Никогда не тешила его мужское самолюбие и не собиралась.

– Я и так много для тебя сделала, – говорила жена, и в этом тоже была права. Сделала. Многое. Была рядом в самые сложные моменты, как показала жизнь. Тянула его, выводила из депрессии и запоев, терпела его, наконец. Да, Лариса была терпеливой. Терпение оказалось главным ее качеством. Ослиное, буйволиное, животное терпение. Тянуть лямку, не жаловаться, рвать последние жилы, но молча, чтобы никто и не заметил. Она и внешне стала похожа на корову – ресницы красила чересчур ярко, они торчали, как приклеенные к глазам. Нет, в ней не было покорности судьбе, она не шла туда, куда ее гнал хлыст. Но Игорю все равно казалось, что рядом с ним – корова, которую выгнали на солнцепек, впрягли в плуг и заставили пахать борозду.

Почему корова? Один раз у Ларисы кончилось терпение. И она сорвалась. Сидела на кровати, раскачивалась, не плакала, не стонала, не всхлипывала, а мычала. На одной ноте. Тогда все шло не так – одно, другое, пятое, десятое. Мелочи вроде бы, но навалилось все скопом. Еще и холодно было. Из окон дуло. Вот холод Игорь хорошо помнил. Младшему Пете едва исполнилось два месяца. Он плакал не переставая. Приезжали врачи, видели вполне упитанного ребенка – Петя родился крупненьким, почти четыре килограмма, – осоловевшую мать, которая металась между младенцем и старшим сыном, пьяного мужа и говорили, что все хорошо. «Попейте валерьянки». Игорь тогда выпивал не сильно, не до запоя, но крепко. Лариса не ждала от него помощи. Она просила, чтобы он ушел куда-нибудь и не позорил ее перед врачами. Он уходил, возвращался и заставал все ту же картину: Лариса с безумным, остановившимся взглядом над кроваткой плачущего Пети, и Гарик – тоже еще совсем маленький, который спал одетый, неумытый, на диванчике.

– Посиди с Гариком, – спокойно сказала тогда Лариса, и Игорь немедленно протрезвел от ее голоса, от ее взгляда. – Если с ним что-то случится или ты выпьешь хоть грамм, я тебя убью! Понял?

Игорю не нужно было повторять дважды. Лариса в тот момент была способна на все.

Она замотала Петю в три одеяла и ушла. Игорь даже не спросил куда. Потом она сказала, что доехала до детской больницы и заставила врачей осмотреть ребенка. У Пети была дистрофия, а у Ларисы перегорело молоко. Петю положили под капельницу, Ларису отправили домой. Вот тогда она сидела на диване и мычала, как корова, которой проткнули горло и медленно выпускают кровь, держа за ноги так, что не дернешься. Она раскачивалась и мычала. Всю ночь…

Игорь тогда быстро пришел в себя. Пока Лариса днями и ночами сидела в больнице, рядом с Петечкой, которого выкармливали капельницей, он возился с Гариком. Наверное, тогда у них должна была образоваться связь – неразрывная, на всю жизнь. Но Гарик плакал и просился к маме. Он подходил и бил Игоря кулачком по коленке, все твердил: «Мама!» Ему не нужен был папа. Он не прильнул к нему, как к родному, как к защитнику. Считал, что папа виноват в том, что мама куда-то пропала. Пока папы не было дома, он оставался с мамой, как появился папа – мама исчезла. Детская логика. Железная. Непрошибаемая. Гарик перестал говорить. Замолчал. И в этом Лариса винила Игоря.

С Петей, слава богу, все быстро наладилось. Через неделю уже выписали, дали талоны на молочную кухню, и Лариса стала прежней. Она больше не мычала, а опять взяла на себя все, включая Гарика, который сидел на ней, как обезьянка, не слезал с рук. Лариса носила его на бедре, привязывала платком к спине, чтобы сварить жидкую манную кашку Пете. Гарик, едва оказавшись без тактильного контакта с матерью, поднимал настоящий вой. Он кричал в голос, пока не оказывался на руках у матери. Лариса даже в туалет с ним ходила.

Игорь бегал на молочную кухню и сам себя не помнил – надо было рано встать, прийти, забрать бутылочки. Он не пил, но находился в бессознательном состоянии, то ли от недосыпа, то ли от страха. Лариса спала с Гариком, который даже во сне держал мать за палец. Рядом стояла кроватка с Петей. Игорь был лишним. Он заводил себе будильник, чтобы не проспать поход на молочную кухню. Уходил, возвращался, снова ложился. Дремал около часа, вставал разбитый. Лариса готовила только на детей. И Игорь не заходил на кухню, чтобы, не дай бог, не сдвинуть с плиты кастрюльки с кашей для Пети и бульоном для Гарика.

Потом Гарик привык, что папа дома, и соглашался расстаться с матерью на час. Тогда Игорь выводил сына на детскую площадку, где тот катал машинку по бортику детской песочницы, делал пасочки и позволял отцу покрутить себя на карусели. Они – отец и сын – молча выходили, молча гуляли и молча возвращались. И оба – с облегчением. Гарик вцеплялся в мать, а Игорь уходил спать – прогулки его не бодрили, а вгоняли в сон, похожий на кому. Он ложился и тут же засыпал.

В следующий раз Лариса замычала, когда все было хорошо. Игорь пил в меру, приносил гонорары. Петя рос, тьфу-тьфу, здоровым – Лариса его раскормила и любовалась перевязочками на руках и складочками под попой. Правда, переворачиваться Петя начал поздно, а ползать и вовсе отказывался – ему мешал лишний вес. Врач советовал ограничить питание, делать массаж, но Лариса отказывалась. Один раз она пережила дистрофию ребенка, поэтому ни о каких ограничениях в еде и слышать не хотела. Варила манную кашку, жиденькую, совала в рот Пете то горбушку, то баранку, то печенье. Петя все время ел, безостановочно. Лариса была счастлива.

Гарик ходил в детский сад. Игорь забирал сына по вечерам из сада и вел домой. Если накануне он бухал, то к шести вечера приводил себя в норму и шел забирать Гарика. Все было отлажено, размеренно. Лариса по-прежнему спала в детской. Гарик уже не держал мать за руку, Петя спал спокойно.

Раз в месяц Лариса выходила из комнаты сыновей и приходила в спальню. Игорь исполнял супружеский долг, не понимая, зачем это вообще нужно. Ларисе точно не нужно, ему тем более. У него тогда были незамысловатые желания – выпить, поспать, найти денег и снова выпить.

Так и жили: завтракали, ужинали. Лариса гладила белье, мыла полы. Игорь вызывал сантехника, чтобы починить кран на кухне. Вывинчивал перегоревшие лампочки, ходил за картошкой в магазин. Курил на лестничной площадке. Нормально жили.

И тут вдруг Лариса опять замычала, как в прошлый раз. Сидела, обхватив себя за плечи на краю кровати, раскачивалась из стороны в сторону и мычала.

– Что случилось? – Игорь чувствовал себя виноватым, но не знал в чем. Ларисино мычание его уже не испугало. Раздражало? Да.

– Ни-че-го, – промычала Лариса.

Игорь закрыл дверь в комнату, чтобы не разбудить детей. Не то чтобы он сильно переживал за сыновей, но, если бы они проснулись среди ночи – до утра бы не угомонились. Проще было закрыть дверь.

– Ну, что с тобой? – Игорь сел рядом с женой. Она продолжала раскачиваться, как неваляшка. И мычала на одной ноте. Он поерзал и под тапочками почувствовал стекло.

– Ты что-то разбила?

– С зонтиком, – промычала громче Лариса.

Помимо страсти к посуде, у нее обнаружилась еще одна – она обожала фарфоровые статуэтки. Балеринки, девушки с зонтиками, с собачками, цветочками, в платьях, капорах, с кавалерами и без… Все эти безделушки сначала заняли полку в серванте, потом вторую, к ним прибавились собаки, кошки и прочие фарфоровые ужасы – немыслимые позы, страшные, одинаковые лица. Лариса тряслась над своей коллекцией, заботливо протирая пыль с каждой статуэтки.

– Ну, ничего, купишь себе другую, – ответил Игорь.

Лариса замычала еще громче.

Он нехотя пошел на кухню, накапал в водочную рюмку валокордин и принес жене. Она отмахнулась, но потом выпила.

– Я устала, очень устала, – сказала она.

Игорь кивнул, хотя не мог понять, отчего жена устала – все было как обычно, рутина. И он опять почувствовал себя виноватым.

– Ну, возьми отпуск, поезжай на дачу, – предложил он.

– Ты не понимаешь? Я от всего устала! От тебя, от дачи, от детей устала! От этой жизни устала! Ты понимаешь? Ничего ты не понимаешь!.. Никогда не понимал!

Игорь прекрасно помнил, что все началось с того срыва жены. Он помнил срыв и то, как потом все вдруг… завертелось, что ли. Или это случилось позже? Или срыв жены вообще ни при чем?

Он так часто отвечал на вопросы читателей про начало своей карьеры, что у него сложилась вполне себе полноценная легенда. Он в нее поверил. И только жена знала, как все было на самом деле. Или у нее тоже сложилась своя история? У каждого – своя правда? Да, у него, у Игоря, – своя. У жены – своя. И чья правда правдивее?

– Как началась ваша творческая карьера? – спрашивали Игоря Михайловича.

– Это была судьба, – отвечал он скромно. – Я раньше не верил в судьбу, а сейчас верю. Давно поверил. Мой лучший друг – мы выросли вместе – не сдал рукопись вовремя. Сами понимаете, писательство – это не болванки на заводе тачать. Муза прилетела, улетела. И вы же понимаете: в те годы… это было страшно. Даже опасно. И я предложил напечатать рассказы.

– Чтобы дать возможность другу закончить рукопись?

– Конечно. Я не сомневался, что его роман будет опубликован. А мои рассказики, как бы это сказать, «заткнули дырку». Тогда же были планы, сроки, пятилетки… Ну, вы слишком молоды, чтобы это помнить.

– Вы поступили благородно!

– Да нет, так бы каждый на моем месте поступил. Тогда мы знали цену понятиям «дружба», «предательство», «верность». Об этом и мои рассказы, кстати.

– Вы хотели рассказать детям об этих понятиях?

– Да, конечно.

– Вы могли предположить, предсказать такой успех?

– Нет, конечно. О чем вы говорите? Я вообще об этом не думал! Если честно, мне эти рассказы казались милыми, но не более того. Смешной разминкой. Я вообще не думал, что они увидят свет. Я же писал для себя, для семьи. Чтобы жене было приятно. Так, баловство.

Тут Игорь Михайлович говорил чистую правду – он не думал ни о славе, тем более такой, многолетней. Может, стоило рассказать, что он эти рассказы ненавидел? Считал худшим из написанного! Да ему было стыдно за каждую букву! А сколько он вытерпел насмешек? Эти рассказики ему всю жизнь перевернули – не отмоешься, не зачеркнешь, не перепишешь и, как оказалось, не выпрыгнешь из детских штанишек. Так и останешься недо-писателем, недо-детским, недо-взрослым.

– Ну что – про самолетики пишешь? Или уже до скакалок дорос? Все песочницы, грибочки, карусели? – шутил редактор Аркадий Леонидович, который тоже был удивлен успеху рукописи. Он снял свою фамилию из выходных данных, чтобы не позориться. Подписался Ивановым, и этого Игорь долго простить не мог. Удар тогда был сильным – по самолюбию, по самооценке. Даже не щелчок по носу, а как делали старшие ребята в лагере: «Хочешь, за ворота перекину? Есть верный способ. Знаешь секрет? Если голова за воротами, то и тело пройдет». Они обхватывали голову Игоря двумя руками и приподнимали от земли так, что ноги болтались. Он начинал кричать и дрыгать ногами. После этого голова еще пару дней трещала и взрывалась то у виска, то над бровью. Кровь носом шла. Игорь доползал до дяди Васи и падал в спасительный обморок у сторожки на проходной.

А книжка продавалась. И переиздавалась. Аркадию Леонидовичу премию дали за тиражи и открытие таланта. Тот напился с горя и от стыда. Не открывал он никаких талантов. Где сейчас этот Аркадий Леонидович? Поди, на кладбище. В гробу переворачивается – книжка-то переиздается. А его и в титрах нет – никто о нем и не помнит. И ведь был всесильный человек – бог, власть, сила. Сидел в огромном кабинете, на диванчике кожаном отдыхал, чай любил из персонального стакана в подстаканнике пить. На столе всегда баранки стояли. Всегда предлагал: «Угощайтесь!» – только никто ни разу ни одну баранку не съел. Игорь все мечтал взять одну, проверить, сломать в ладони – совсем старая или ничего себе, свежие подсыпают?

Игорь тогда, по молодости и злости, многое хотел доказать. Хотел, чтобы Аркадий Леонидович крякнул, ойкнул, охнул над новой рукописью. Признал бы за ним талант. Игорь пытался написать про грибочки-карусели, повторить успех, так сказать. Всем назло. Но не получалось. Не было в новых текстах развязной легкости, живости, дыхания. Тексты получились тягомотные, нравоучительные. Игорь и сам себе удивлялся – как он до этого-то писал?

– Вы, мой дорогой, – говорил Аркадий Леонидович, – автор одного рассказика. Да-да, рассказика, растянутого на книжку. Поделенного на главки и напечатанного большим кеглем. А что там текста? Тьфу! Кот наплакал. Две странички! Ну, три…

Игорь и на детскую площадку специально ходил, и на каруселях сидел в надежде подсмотреть, подслушать, а все никак. Натужно выходило, выдавленно. Будто и не он писал тот первый сборник. Не его рука. Он даже ушел в запой в надежде поймать ощущение, но Лариса быстро ему музу прогнала и бутылки выбросила. С такой женой с музами не забалуешь.

Он взялся за взрослую повесть. Долго думал, просчитывал. Сейчас выйдет с повестью, а потом и роман на стол положит – вот вам, подавитесь! Но повесть хоть и вышла – на волне случайного успеха сборника, – но не «прозвучала». Точнее, прозвучала похоронным маршем. Тут же появилась одна статья в солидной газете, где Игоря называли графоманом от детства, переростком от литературы – мол, пиджачок взрослый примерил, а с чужого плеча, не по росту, да и не по возрасту.

Игорь был уверен, что к публикации руку приложил Аркадий Леонидович. После этой статьи его жизнь и закончилась. Роман, все еще незавершенный, так и не взяли даже на рассмотрение, не поставили в план издательства. Аркадий Леонидович махал своими короткими ручонками, будто разгоняя мух, и отказывался читать рукопись.

– Заберите, даже смотреть не желаю, – визжал редактор. – После этой статьи?.. Да вы всех нас под монастырь подведете!

И кто кого подвел под монастырь? Время? Сгинуло издательство, а вместе с ним и Аркадий Леонидович. Нет, не так. Сначала Аркадий Леонидович вышел на почетную пенсию – успел, собака, уйти красиво. Это уже позже все закрутилось. И вот, та-дам, та-да-да-дам: Игорь, Игорь Михайлович Петров снова в строю, на боевом коне! Признанный классик, уважаемый человек, автор гениального произведения про детей, маститый детский писатель. Читает вслух рассказы, раздает автографы и рисует зайцев, похожих на черепах, которые, в свою очередь, похожи на собачью какашку с глазами. Все? Скушали?!

После того выступления ему выдали деньги в конверте. Игорь Михайлович не стал заглядывать в конверт сразу, растягивал удовольствие.

Выступал нехотя, снисходительно, будто делая одолжение. Свысока. Погладил несколько детских вихров, галантно приложился к ручке мамаши, откушал чай с пирожными. И уже дома открыл конверт. Там лежала купюра внушительного достоинства. Для него – внушительного. Никто никогда не платил ему только за то, чтобы… непонятно за что. Игорь небрежно бросил конверт на стол, чтобы увидела Лариса, и твердо решил для себя, что в следующий раз попросит оплатить такси. Вот так вот!

Лариса увидела конверт, хмыкнула и ничего не сказала. Игорь Михайлович пребывал в эйфории, ему давно не было так хорошо, да он и не помнил, чтобы ему вообще было так хорошо. От самого себя! От сознания собственной значимости! От того, что он есть! Его благодарили, говорили что-то приятное, он небрежно расписывался в книжках…

Игорь Михайлович пошел в ванную, тщательно побрился и решил отрастить волосы. Да, классик должен выглядеть немножко заросшим, чтобы торчали кудри во все стороны – ему это придаст солидности. И надо купить брюки – например, вельветовые – и пиджак. Обязательно пиджак, твидовый. Галстук не нужен, а вот туфли новые не помешают. Мягкие, модные. Раз он теперь выступает, то должен выглядеть соответствующе.

Игорь Михайлович взял с полочки крем жены и густо намазал лицо. Потом долго крутил головой, выбирая удачный поворот, наклон.

– У тебя что, опять простатит разыгрался? – постучала в дверь Лариса. – Затрудненное мочеиспускание? Сходи к урологу!

Игорь Михайлович поморщился. Вот умеет она двумя фразами испортить настроение. Просто удивительная способность.

После первого гонорара Игорь Михайлович почувствовал в себе силу, которая, как ни удивительно, находила подтверждения – приглашения поступали одно за другим. И он уже смело объявлял гонорар, на который соглашались, не торгуясь. Игорь Михайлович справил себе новые штаны в елочку, оранжевого цвета, и новый пиджак, в рубчик и с кожаными заплатами на локтях. Он решил, что будет отрабатывать каждую копейку. И с каждым новым выступлением находил в себе новый талант – выступать, рассказывать, читать кусочки, учить детей нехитрым рифмам вроде любовь-морковь, зайчик-трамвайчик-пальчик-побегайчик. Детям за рифмы раздавали конфеты и шоколадки, мамы записывали в блокнотик, просили сфотографироваться. «А можно вы ребенка обнимете? А можно я поближе встану? А можно еще разик?»

Игорь Михайлович снисходительно кивал и уже профессиональным, отточенным, смелым жестом приобнимал мамашу за талию, склонялся к ребенку, будто говорит ему что-то, делал рожки или позировал солидно, как просила мама.

В новом пиджаке и штанах он чувствовал себя мэтром, настоящим писателем, признанным, а не просто так. Ему нравилось слышать звук собственного голоса, когда он читал отрывок. Нравилось учить, наставлять. Ему нравился букет чахлых хризантем, которые преподносили организаторы. Нравилось сидеть с микрофоном – он научился включать и выключать его так, будто делал это всю жизнь. Он, как и хотел, отрастил волосы и подумывал о шейных платках и костюме. Да, костюм нужен непременно – хотя бы ради фотографий. Ведь будут показывать друзьям, знакомым… Хвастаться будут…

Игорь Михайлович костюм не купил, но платок на шею стал повязывать. Без костюма даже было лучше, небрежнее. И он сделал то, на что раньше никогда бы не решился – покрасил волосы. Лариса так хохотала, что начала икать. А детскому писателю нравилось. Он смотрел на себя, и ему нравилось. И теперь он может выбирать – чай пить или кофе, опаздывать или нет. Продлить встречу или остановить. И где теперь все эти злопыхатели? И Лариса, хоть и хмыкает, но молчит, терпит. Считает подлецом, но ведь терпит. Сама-то уже – бабулька, тучная, живот-барабан, груди до коленок свисают, а он – очень еще ничего. Ему даже мамаши глазки строят. Вот так-то! Слава – она очень привлекательна.

Дымя на кухне в форточку, Игорь Михайлович подумывал о том, что надо бы вернуться к рукописям. Поднять старые заметки. Другое время, все изменилось. А у него теперь есть имя. Имя! Надо написать, обязательно – роман. Крупную форму. И всем показать. Вот сейчас съездит в Одинцово на выступление – пригласили специально, машину пришлют, – и сразу сядет за роман. У него после таких поездок подъем. Надо напомнить о себе. Пусть заявляют молодые, а он – напомнит. И пусть у всех челюсть отвиснет: жив, здоров, прекрасно выглядит, в отличной творческой форме!

Лариса относилась к его «гастролям» с презрением.

– Опять поедешь перхотью трясти? – удивлялась она.

– У меня нет перхоти, – обижался Игорь. Он теперь получил право обижаться. И позволял себе отвечать жене.

– Перхоти нет… Козла, если покрасить, он все равно козлом останется, – не унималась Лариса.

– Я, между прочим, не за бесплатно еду!

– Конечно. За новый носовой платок, которым ты морщины на шее будешь прикрывать.

– Я напишу роман… У меня есть имя.

– Лучше на дачу съезди, снег расчисти, писатель хренов, – ответила жена.

Игорь Михайлович вспыхнул, хлопнул рюмашку и начал рассказывать жене про второе дыхание, востребованность, нужность и про то, что он еще всем покажет.

– Посуду помой, – ответила жена.

И Игорь Михайлович покорно встал к мойке.

– Ты меня не понимаешь, совсем не понимаешь, – говорил он под звук льющейся из крана воды. – Зачем ты тогда за меня замуж вышла? Зачем столько лет со мной прожила?

– Что? – Лариса вернулась на кухню. Он и не заметил, что она вышла и он разговаривает сам с собой.

– А то! – Игорь Михайлович, стоявший в жениных резиновых перчатках, решил выяснить отношения. – Зачем ты за меня замуж вышла?

– Ты что? Ополоумел на старости лет? Как зачем? Так за квартиру же, – удивилась Лариса. – Ты что, не в курсе, что ли, был?

– Не в курсе!

– Тебе именно сейчас нужно устроить скандал?

– Я просто хочу знать!

– Столько лет не хотел, а тут вдруг захотел. – Лариса тяжело плюхнулась на стул. К вечеру у нее отекали ноги. Вены вздувались. Ходить было больно. Нужна операция – варикоз убрать. Только когда? То внуки, то дача…

Игорь Михайлович и не замечал, пока она ему не сказала. Ну и что? А ему легко, можно подумать? У нее ноги, а у него – сердце!

– У тебя двушка в Москве, а у меня развалюха под Тулой, – сказала Лариса. – Ты ж в те годы бухой был все время, вот и поженились-прописались. Мне в Москву надо было. Я же, когда ехала, думала, у родственников, дяди Коли и тети Зины, пропишусь и смотреть за ними буду, пока не помрут. А тут ты подвалился. Еще и лучше – быстрее получилось. Хотя сейчас думаю, что лучше б у родственников – они давно померли, а ты все ходишь-пердишь. Еще и меня переживешь. Такие, как ты, быстро не помирают. Сволочи, подлецы и эгоисты долго живут.

– А зачем ты со мной столько лет жила? – Игорь Михайлович начал демонстративно срывать с рук резиновые перчатки, изображая гнев.

– Так дети же… Первый аборт нельзя было делать – опасно, у меня ж резус отрицательный, а я детей хотела. А второй – так поздно спохватилась. Никто уже не брался. А потом уж – куда я денусь с двумя-то?

– Ты… ты… ты! – Игорь Михайлович осел на табуретку и схватился за сердце. – Убирайся! Видеть тебя не могу!

– Да щас! Сам и вали отсюда. Козел! Как был животным, так и остался, – спокойно ответила Лариса. – Разбираться он решил. Да ты с собой сначала разберись, а потом на меня пасть открывай. Хочешь уйти – да никто не держит! Никогда я тебя не держала. Надеялась, что сам свалишь. Только у тебя кишка тонка. Ты даже уйти нормально не мог. Как мужик… Валандаться мог, а в последний момент хвост поджимал – и домой. Сейчас посмотри на себя: кому такое сокровище нужно? Ты думаешь, если волосенки свои жиденькие покрасил, так и помолодел? Если штаны новые нацепил, так мужиком стал? Не было у тебя яиц. Никогда. Хоть в штанах, хоть без. Понятно?

– Я никогда тебя не любил! – выкрикнул Игорь.

– Да очень надо было! Ты никого, кроме себя, не любил.

– Я дал тебе дом, крышу над головой, дачу… Я все тебе отдал!

– Ой, только не надо! Мне-то не надо рассказывать. Это ты журналисточкам да читателям своим рассказывай, а мне не надо тут творческую встречу устраивать. Отдал он… Ты лучше скажи, когда последний раз на могиле матери был? Ни разу с момента похорон. А у отца был? Нет! Ты думаешь, там бархатцы сами по себе цветут? Ага, сейчас, за здорово живешь они цветут. Да ты и дорогу туда не знаешь! А я знаю. Вот скажи, какой номер участка? А? Не знаешь? А я знаю. Так что я и квартиру, и дачу отработала. Твоих родителей я похоронила. За могилами я ухаживаю. Ты здесь никто, и звать тебя никак. Понял? Квартира – не твоя и не моя. Она детям достанется. И дача тоже. А если у тебя рука поднимется хоть метр отсудить, так я тебя удушу. Положу подушку и придавлю! Сил хватит, не сомневайся. А всем скажу, что сердце. Понял? И все поверят. Жене, которая с тобой столько лет прожила, очень даже поверят. Не волнуйся, я тебе камень хороший закажу. Хочешь, даже портретик твой сварганим. С фотографии, где ты в молодости.

Игорь Михайлович сорвал наконец перчатки и кинулся собирать чемодан. Потом подумал, накапал себе валокордин, посидел, заварил чай крепкий с сахаром и остался дома. Куда идти? Раньше к Сашке мог уйти или к бабе какой-нибудь, а теперь – некуда. Не к кому. Друзей нет, даже врагов нет, никого нет, кроме жены. Даже и детей, считай, тоже нет. Сын, Георгий, Гарик, про которого он те повести писал, первый из семьи сбежал – живет с женой и тещей. Двоих детей родил. С матерью общается, а с ним, с отцом, почти нет. Обиделся на что-то уже давно. А на что – уже и не вспомнишь. Лариса что-то говорила, но он мимо ушей, фоном все пропускал.

Младший, Петя, тоже давно не с ними. Всегда был трудный, с закидонами – уходил, приходил. Один раз появился – попросил денег. Игорь Михайлович не дал. Петя пропал. Жена все глаза проплакала – думала, что с сыном беда случилась. Объявился через пару недель, чтобы снова денег попросить. Лариса дала. Куда-то ездила, потом плакала весь вечер.

Сказала однажды: «Ты виноват!» Но Игорь Михайлович не понял, в чем. А выяснять не стал. Для себя решил, что сын – или наркоман, или алкоголик. Ну, значит, слабый. Еще в детстве плакал – жена ночи с ним не спала. Говорила: мальчик талантливый растет, с тонкой нервной организацией. Рисует, стихи пишет.

Потом как-то вдруг все выправилось. Оказалось, что Петя окончил художественное училище, потом институт. Женился. Внучка, Сонечка, от него.

Игорь Михайлович как-то нашел тетрадный листок со стихами. Прочел, корчась от презрения.

– Детский сад, – сказал он и скомкал лист, – бездарность.

Оказалось, что Петя, в ту пору подросток, все слышал. Проплакал всю ночь. Игорь Михайлович не помнил, как домой попал, и, конечно же, не слышал, как Петя плачет.

Он вообще не хотел растрачивать себя на бытовое – только расплескивать. Ведь считал, что туда все надо отдавать, без остатка – в тексты, в роман.

– Ты должен был ему помочь и поддержать, – убеждала мужа Лариса. – Он твой сын. Да, сложный мальчик, но мы должны быть рядом.

– Я не считаю, что должен поддерживать бездельника, который шляется не пойми где. Мы ему нужны? Зачем? Денег дать? А морда не треснет? В следующий раз появится – ни копейки ему не давай! Увидишь, быстро домой вернется, когда жрать нечего будет.

– Это мои деньги, и я буду их давать, кому захочу и сколько захочу, – зло процедила Лариса.

Игорь на нее тогда сильно обиделся. Если жена его не уважает, ни во что не ставит – чего же ждать от детей?

– Куда воду льешь-то? Классик недоделанный!

Игорь Михайлович очнулся – он снова стоял в резиновых перчатках и домывал сковороду. Задумался, погрузился в воспоминания.

А что, если написать про конфликт поколений? Отцы и дети, так сказать? Ведь он может использовать… Да, мясо есть. А это главное в романе. Когда есть мясо. Мышцы и кожу нарастить проще. Но основу надо брать из жизни – из своего, из нутра доставать. Вот написать все как есть – про мудрого отца, про неблагодарных детей, невозможность и нежелание понять друг друга. Да, это было бы хорошо, очень хорошо! И всегда насущно. Да, надо непременно попробовать.

Игорь Михайлович вспоминал, как писал тот самый сборник про Гарика. И помнил все, прекрасно помнил, в деталях, хотя, казалось, забыл. Давно решил для себя, что забыл.

С чего все началось? И что вообще считать началом? Наверное, с Люси. Надо же, и имя тут же всплыло: вот оно – на языке. У него ведь тогда случился бурный роман. Такой роман, который всю жизнь вспоминаешь. В то время ведь думал, что роман и роман, а если всю жизнь помнишь, то выходит, что любовь была. Если бы он тогда изменил жизнь, остался бы с Люсей, то как бы сейчас было? По-другому? Конечно, по-другому. Может, Люся была ему дана, чтобы жизнь изменить, а он профукал все… Теперь уже и не узнаешь.

Люся работала секретарем в издательстве. Игорь Михайлович, тогда еще молодой человек, начинающий и никому не известный прозаик Игорь, мечтал об одном – чтобы его рукопись приняли на рассмотрение. Ни о чем так не мечтал, как об этом – заходить в эти двери на правах автора, проходить в приемную и сразу в кабинет, где его ждет редактор. Он видел – так встречают авторов: двери нараспашку, секретарша уже с чаем наготове, редактор тоже, стоит, руку протягивает. А то и из-за огромного стола выбирается – идет встречать, стул отодвигает. А он не спешит, улыбается секретарше, жмет руку редактору…

Игорь писал роман. До окончания было еще далеко, но одна треть – две главы – очень, очень достойные. Игорь переписывал, перечитывал, давал «отлежаться» рукописи, возвращался, правил, вычеркивал, снова вставлял.

– Допиши – тогда показывай, – посоветовал Сашка Комаровский.

– Если начало понравится, быстро допишу. Ты только встречу мне организуй, – ответил Игорь.

– Запишись на прием, – сказал Сашка.

– И сколько ждать этого приема? Секретарша будет отфутболивать – редактор то в отпуске, то на совещании, то уехал… Замолви за меня словечко. Тебе это раз плюнуть, а мне, понимаешь, стимул нужен. Не могу я больше так, в стол, в неизвестность…

– А если твое начало не понравится?

– Пусть. Тогда я больше и пытаться не буду. Лучше сразу узнать. Или подскажут, как переделать.

– Дай хоть почитать.

– Дам, обязательно. Чуть поправить надо. Ты договорись о встрече. Ну к кому мне еще обратиться? Кого просить? Я уже по потолку хожу! Тебе-то хорошо, ты уже признанный, а я? Да мне только на прием попасть!.. Пусть критикуют, пусть ругают, я хоть буду знать, в какую сторону двигаться! Ну что я тебе объясняю? Ты же и так понимаешь лучше меня!

– Хорошо.

Комаровский всегда держал слово. Если согласился – значит, сделает.

Игорь поднимался по ступенькам и слышал, как стучит сердце. И это была не фигура речи. Игорь удивленно отметил, что стук сердца можно слышать так, что закладывает уши. Звук этот, надо сказать, раздражал и даже пугал. Нет, сердце не пробивало грудную клетку и не выскакивало из груди. Стучало громко, заглушая чужие разговоры, грохот отбойного молотка на улице и все остальные звуки. Резкой болью отдавало между лопаток. Игорь поднимался по лестнице, чувствуя, что сейчас умрет – через одну ступеньку уж точно.

Кто придумал такие длинные пролеты? Вдруг защипало глаза. Игорь дотронулся до лица – пот с него тек ручьями. И это тоже оказалось не фигурой речи.

Игорь остановился, держась за подоконник, делая вид, что смотрит в окно, думает. И вдруг ясно и четко увидел себя лежащим на этих самых ступеньках, увидел свое фото в рамочке с траурной лентой. И Сашку Комаровского – с двумя чахлыми гвоздичками. И чуть не заплакал от такого видения. Или от боли – болела уже не только спина, но и резало в подреберье. Наверное, он опустился на пол или упал – не помнил. Помнил девушку – тонкую блондиночку, прозрачную, в очках с сильными диоптриями, которая спрашивала, что с ним случилось. Девушка была страшненькой, волосы жидкие, кофточка какая-то блекленькая, под горло, и не различишь – есть грудь, нет груди?

– Не уходите. – Игорь схватил девушку за руку. Сам не понимал зачем, но отчего-то твердо знал – эта девушка ему сейчас очень нужна.

Девушка руки не оторвала и нагнулась. Игорь почувствовал запах лаванды, детского крема и ромашки. Хотя нет, он подумал, что ромашка подходила девушке больше лаванды. Еще его очень беспокоил пот – надо бы вытереть лоб и нос, ведь ей может быть неприятно. Больше ничего не помнил.

Потом, когда он очнулся уже на огромном жестком диване в большом светлом помещении, судя по всему, в приемной, над ним стояла эта девушка – он узнал ее по очкам и кофточке. Еще отметил с сожалением, что груди нет. Рядом топтался врач и застыл мужчина в костюме.

– Очухался? – спросил раздраженно мужчина в костюме.

– Вам лучше? – озабоченно поинтересовалась девушка.

– Ну что ж вы так нас пугаете… – неискренне сказал врач.

– Сердце? – испуганно спросила у врача девушка.

– Абстинентный синдром, – ответил серьезно врач, и девушка захлопала ресницами.

Мужчина в костюме театрально развел руками – мол, так и думал, так и знал.

– Заканчивайте вы… дорогой мой… со своими… эээ… возлияниями. Скажите спасибо, что организм молодой. Но не крепкий. А дальше как? А после сорока? После сорока все вылезет, все болячки. Это, я вам скажу, опасно. Если вы уже сейчас… то потом… Ну, ничего, прокапаем вас, вернем, так сказать, к творческой жизни. А дальше все от вас зависит. Ищите себе другие источники, так сказать, вдохновения, – говорил врач, обращаясь то ли к Игорю, то ли к девушке, то ли к мужчине в костюме.

– О чем вы говорите? Я ничего не понимаю! – воскликнула девушка.

– Даже не мечтайте, как вас там, после всего этого. У меня предостаточно и без вас… так сказать… Ведь не хотел… За вас поручились, а вы! Как же можно было так подвести?! В какое положение вы поставили? А ваш поручитель?.. Вам не стыдно? Неужели нельзя было сдержаться, что ли? – кричал мужчина в костюме. Голос не соответствовал внешности. Мужчина был круглый, солидный, пузатенький, добрячок-боровичок, с лысинкой, с гладким личиком, маленьким носиком, вялым подбородком. Все в нем было меленькое – глазки, глубоко утопленные в набрякших веках, губы тонкие, рот девичий, даже уши были маленькие, аккуратненькие, розовые, плотно прижатые к голове. А голос шершавый, злой, неприятный, да еще и с дикцией проблемы – он пришепетывал.

Игорь заметил, что девушка – видимо, секретарша – замерла в испуге, глаза вытаращила, ссутулилась. Врач же кивал, соглашался.

– А куда я факт дену? Факт куда? – продолжал кричать мужчина в костюме. – Вызов был? Поступил отсюда? «Скорая» была? Абстинентный синдром был? Тьфу ты! Мало мне проблем, так еще вы – как вас там – устроили тут. Ну разве так можно? Разве нельзя в другом месте? Я же пошел вам навстречу! Вас записали, были готовы принять, а вы? Мне-то что делать прикажете? Куда мне факт засунуть? Мне за вас отвечать? Ну уж нет! Увольте! Я и так каждый день под угрозой хожу. Спать ложусь и то под угрозой! Это мне надо «Скорую» вызывать! Но я же себе такого не позволяю! Так что зарубите себе на носу: больше сюда ни ногой! Чтобы я вас больше не видел. И никакие поручители не помогут! Я на себя не возьму! Это же… простите, аморальное поведение! Все зафиксировано, бумаги есть. Куда я бумаги дену? – мужчина в костюме потряс пухлыми кулачками над головой и снова застыл.

– Можем записать астму, так сказать… или аллергию на эту… что там у нас цветет? Березу! Береза подойдет? Очень творческий подход, – подсказал врач, – мы тоже люди творческие, так сказать. Не без талантов, так сказать… Можем пойти навстречу. Ради… ради… вы, молодой человек, у нас кто?

– Писатель, – промямлил Игорь.

– Вот, ради литературы пойдем навстречу! – объявил врач.

– Да какой он писатель! – отмахнулся мужчина в костюме. – Нет такого писателя и никогда не будет. Об этом я позабочусь лично, будьте уверены!

– Так писать астму или синдром? – уточнил врач.

– Пишите, доктор, пишите астму, березу – хоть золотуху. Что хотите пишите. А с меня уж… – мужчина в костюме развел руками – мол, просите, что хотите.

– Жена давно хотела в ресторан ЦДЛ, – подсказал врач. – Можно?..

Мужчина в костюме выдохнул с облегчением.

– Да в любой день! Скажите метродотелю, что от меня… Но ведь это надо же! В моей собственной приемной, на диване… Ну, это уже ни в какие ворота! Раньше такого не было! Не позволяли себе! А сейчас? Разболтались! Распоясались! Молодое поколение! Будущее литературы, как говорится. И что? Вот это будущее? С синдромом будущее? И как работать в таких условиях? Им-то хоть бы хны – отряхнулся и пошел. А мне отвечать, на собрании стоять…

– Ну, и куда прикажете вас доставить? – обратился врач к Игорю. – У нас, так сказать, стационарно. Или домой, амбулаторно?

– Не знаю… – выдавил Игорь. – Я в командировке… творческой…

– В Доме писателей? – продолжил веселиться врач. – И надолго? Двадцать один день? Официальная версия для супруги, так сказать? Ну, могу вас к нам положить. Восстановим, прокапаем, справочку справим… Кашка у нас по утрам хорошая… Ватрушки знатные… Развлечения не обещаю, но телевизор в холле имеется. Опять же, соседи по палате. Творческие люди в основном. Кажется, художник один лежит. Тоже с березой…

– Решайте уже скорее, – крикнул раздраженно мужчина в костюме. – У меня люди! Рабочий день! А вы тут прохлаждаетесь! Это ж какая наглость? Еще и от жены вас должны прикрывать! Нет, ну это – ни в какие ворота, я вам так скажу.

– Я его заберу. Ко мне везите. Тут рядом, – объявила вдруг девушка.

Врач и мужчина в костюме посмотрели на нее, потом на Игоря, который тоже с удивлением уставился на девушку.

– Голубушка, ну вам-то зачем такой подарок? – удивился мужчина в костюме. – Вы лучше чайку мне сделайте, да покрепче и с лимончиком. Позвоните и отмените встречи. Забирать она его собралась… Мало мне проблем! Тут у меня один синдром устроил, а секретарша – аморалку? Вы что, знакомы? Господи, устроили тут бордель!

– Мы не знакомы, – ответила девушка. – Мне просто его жаль. В больнице тяжело лежать, дома его не ждут. Что ж его – на улицу?

– Может, барышня, вы не поняли, – хмыкнул доктор, – но этот… так сказать… писатель, точнее сказать… пациент – женат. И скрывается от законной супруги. А абстинентный синдром, барышня, если вы не поняли, это алкоголизм. Пил… сколько дней вы пили, дорогой, так сказать, писатель?

Игорь замотал головой.

– Вот, полюбуйтесь, даже не помнит, сколько он пил! – воскликнул возмущенно мужчина в костюме.

– Все равно забираю, – ответила решительно девушка.

Всю эту сцену Игорь наблюдал будто со стороны. Будто не он лежал на диванчике, а кто-то другой. Еще успел подумать, что хорошая бы получилась сцена для романа. Острая, яркая, колоритная. Трагикомедия, можно сказать.

– Нет, ну это ни в какие ворота! – замахал руками мужчина в костюме.

– Так едем? Уверены? Вы должны сопровождать, – обратился врач к девушке.

– Как это? Что это? А рабочий день? На звонки – мне прикажете отвечать? Да что вы себе позволяете? Чаю! Можно мне хотя бы чаю? – кричал мужчина в костюме. – Я вас не отпускал, между прочим! Да что ж это такое? Я сам с собой разговариваю?..

Девушка, не обращая внимания на крики начальника, собирала сумочку и срывала с вешалки плащик и платок. Врач подмахнул бумаги и велел санитарам грузить пациента. Игоря на каталке провезли по коридору. Было больно, откровенно говоря, особенно на ступеньках. Санитары не особо церемонились, а указаний от доктора – быть поосторожнее – не поступало. Поэтому Игоря с ветерком протрясли по ступенькам так, что он аж подпрыгивал и только вцепился в бортики каталки, чтобы не свалиться.

Потом его со всего маха загнали в кузов «Скорой», и они поехали. Всю дорогу девушка держала Игоря за руку. Сидела рядом сосредоточенная, серьезная и ответственная. Доктор говорил ей что-то про препараты, режим питания, и она кивала, запоминая. Выписанный рецепт спрятала в сумочку.

Больного опять от души протрясли по ступенькам на второй этаж и свалили мешком на диван. За это девушка сунула санитарам деньги.

Игорь почувствовал жесткую подушку под головой и колючий плед сверху и уснул. Помнил только колючий плед и жесткую подушку. И больше ничего – провалился.

Надо сказать, Игорь хорошо выспался. Давно так не высыпался. Проснувшись, торжественно пообещал себе больше не пить. Никогда.

Где он находился – было совершенно непонятно. Игорь перевернулся с бока на бок, глубоко вдохнул – ничего не болело, голова была ясной. Только вот ничего не помнил…

– Ку-ку, – тихо сказал он и тут же подумал, что глупее ничего не мог придумать. А с другой стороны – не кричать же «ау», не в лесу ведь… И «алло» не скажешь. Игорь задумался о том, какой бы призыв был уместен в данной ситуации, если бы он, например, описывал эту сцену в романе. Главный герой, конечно же, не может кричать «ку-ку». Тогда Игорь крикнул «эй!», что тоже показалось ему неуместным и даже невежливым. Он уже собирался крикнуть: «Есть кто дома?», но отказался и от этого варианта. Он ведь не дома. Где он вообще?

– Ой, вы проснулись? Как себя чувствуете? – В комнату вошла девушка. Игорь подумал, что где-то он ее уже видел.

– Хорошо… А где я?

– У меня, – ответила девушка.

Игорь кивнул, будто этот ответ его абсолютно устроил и ему сразу все стало ясно. Он прикрыл глаза и подумал: сколько же нужно было выпить, чтобы… Ох… нет… Девушка-то страшненькая. Тихоня забитая. И груди под блузкой не проглядывалось. Ну ладно, у нее близорукость, судя по тому, как она щурится. Но он-то куда смотрел? Неужели он ее… это… Нет!.. И как теперь сбегать? Игорь украдкой посмотрел на свою руку – обручальное кольцо на месте. Значит, барышня в курсе, что он женат. Ну и слава богу. И как это он кольцо не снял? Ведь обычно снимает.

– Меня Людмила зовут. Можно Люся, – представилась девушка.

– Да, я помню, – сказал Игорь. – А меня – Игорь.

– Я знаю, – покраснела девушка. – Вы чай будете? Я яичницу пожарила. Вы извините, мне на работу пора. Но вы лежите. Оставайтесь, сколько нужно. В ванной чистое полотенце. Отдыхайте. Доктор сказал, что вам необходимо отлежаться. Лекарства я купила – на тумбочке. Примите после еды. Я побегу. Если уйти захотите, то просто дверь захлопните.

Игорь кивнул. Девушка еще немного постояла, вздохнула и ушла.

Игорь встал и направился в ванную. Постоял под холодным душем и постепенно пришел в чувство. Вспомнил поход в издательство, как стучало сердце, свое позорное и катастрофическое возлежание на диванчике в приемной, слова редактора о том, чтобы он даже и не думал после всего этого… И ему снова стало плохо. Голова закружилась, подступила тошнота.

Игорь выполз из ванной и кое-как доковылял до кухни, где его ждала яичница. То ли душ так подействовал, то ли осознание полного, сокрушительного провала и бесконечного, удушающего стыда, но он не выдержал и расплакался. Вспомнил, как увидел Люсю, и ему показалось, что она могла бы быть посимпатичнее. А ведь забрала его к себе… Не испугалась редактора, слухов за спиной. Пожалела… Уложила, полотенце приготовила, еще и завтрак оставила. Лариса никогда его не жалела…

Как-то он напился и ломился в дверь. Жена не открыла, даже не выглянула. Он проспал всю ночь рядом с детской коляской сына, стоявшей в общем тамбуре, в которой, по счастью, оказалось одеялко. Утром Лариса пнула его в бок, выдрала одеялко, которое он кое-как скомкал и подложил себе под голову, и ушла стирать.

– Испоганил детское! – брезгливо сказала жена.

– Можно мне хоть помыться? – попросил Игорь.

– Где бухал, там и мойся. – Жена захлопнула дверь.

Лариса скорее могла пожалеть животное, чем человека, – людей она не умела жалеть. «На всех жалелки не хватит», – говорила она. А уж опустившихся алкоголиков, побирушек на улицах и погорельцев, которые ходили по квартирам, жена ненавидела яростно. Как-то одну такую женщину, которая попросила ненужные детские вещи, Лариса чуть с лестницы не спустила. А у нищего в переходе, протянувшего ей навстречу картонную коробку с мелочью, она ногой выбила ее из рук. И пошла дальше, пока нищий ползал и собирал копейки.

Игорь прекрасно знал, что домой ему нельзя. Не из-за того, что уехал якобы в пансионат, а сам в Москве торчит. А из-за состояния его здоровья. На адюльтер Ларисе было наплевать, а вот многодневную пьянку она распознает. Она его быстро заставит пешком за «Скорой» бежать и проситься в больницу.

А эта секретарша его пожалела. Чужого человека, женатого, который врал жене, напился и заявился в издательство… Подвел Сашку… Издатель его видеть не хочет, а она ему – завтрак готовит. На столе под салфеткой оставила. Яичницу прикрыла сверху другой тарелкой, чтобы не остыла, не заветрилась. И оставила его одного, в квартире. Даже дала возможность уйти. Она или дура, или сама святая наивность.

Игорь, продолжая хлюпать, то ли жалея себя, то ли страшненькую секретаршу, жевал яичницу. На другой тарелке он нашел докторскую колбасу, уже порезанную аккуратными ломтиками. И опять чуть не подавился от умиления. Докторскую он любил с детства. А жена предпочитала с жирком, телячью или краковскую, от которой у Игоря сводило желудок. Жена, зная, что Игорь любит именно докторскую, никогда ее не покупала. Зачем? Дети ведь тоже больше любят телячью или любительскую. А тут вот – докторская… Ешь, сколько хочешь! Хлеб ломтиками. И в квартире – тихо, спокойно, чистенько. Тихий двор, не то что у них – вечный шум от дороги, да еще магазин рядом, детские сады, площадка. Дети вечно орут. Здесь же – удивительная тишина. Птички чирикают. Балкончик крохотный.

Игорь подскочил и кинулся к пальто. Сигареты! Ему срочно нужно покурить! Он хотел выйти на этот балкончик и постоять в тишине. И когда он достал из кармана пачку – новенькую, чистенькую, не смятую, то сел на пол, обхватил руками колени и, раскачиваясь, тихо заплакал. Как в детстве… Значит, пока он спал, эта Люся сходила и купила ему сигареты! Неужели бывают такие женщины?! Или у нее просто зашкаливает градус жалости? Да зачем он вообще ей дался? Ладно бы, холостой был… Но ведь нет. Тогда почему она с ним носится?

Игорь доел яичницу, покурил, сварил себе кофе в призывно стоящей на плите турке – банка с зернами стояла на виду не случайно, а для него. И кофемолка в углу – старенькая, шнур изолентой перемотан.

Игорь походил по квартире: халатик в ванной, одинокая зубная щетка, жесткая мочалка… Явно девушка живет одна. Вот фотографии за стеклом мебельной стенки: сумрачное лицо женщины, судя по всему, матери. Наверняка покойной.

Игорь не сдержал любопытства – заглянул в шкаф: четыре платья, почти одинаковых. Блузка белая. Одно парадное платье. Пальто – старое. Демисезонное. С отстежным воротником. В ящике стола – сберкнижка, на счету – совсем немного. В шкатулке – два колечка, золотая цепочка.

Игорь хотел уйти. Пора и честь знать! Надо домой возвращаться. Несколько раз собирался, обувался, но снова снимал обувь, курил, размышляя о том, не само ли провидение привело его в эту квартиру? И считать ли это поворотом судьбы или простой случайностью, пьяной оказией, так сказать?

Игорь сморщился от произнесенного про себя «так сказать» и вспомнил вчерашнего врача. Вот ведь засело, приклеилось к языку.

Когда он в очередной раз собирался уходить, помня, что нужно просто захлопнуть дверь, раздался телефонный звонок. Игорь перепугался, не зная, что делать. Отчего-то ему показалось, что звонит тот самый мужчина в костюме, из издательства, который кричал заполошно: «Чтобы духу, чтоб мои глаза не видели, что мне делать с фактом? Еще и аморалка!» И сейчас он скажет ему… Что должен был сказать редактор – Игорь не знал. И с чего ему вдруг звонить сюда – тоже непонятно. Но страх оказался сильнее – Игорь опять вспотел и его начало мутить. Даже голова закружилась – как тогда, на ступеньках. Он присел на диванчик и уставился на дребезжащий старенький аппарат с намертво перекрученным проводом.

А если вдруг что-то случилось? Если звонят вовсе не из издательства? А вдруг пожар? Или авария какая? Игорь сбегал в ванную – проверить: выключил ли воду и не устроил ли потоп соседям. Прошел на кухню, принюхиваясь: газом не пахнет. Значит, не соседи. Тогда кто? А если мать этой Люси звонит, которую он уже записал в покойницы, а может, она жива и звонит дочери? Игорь снял трубку, поднес к уху, но молчал.

– Это я… – прошептал на том конце девичий голосок.

Игорь молчал.

– Это Люся… Игорь Михайлович, вы не ушли?

– Можно просто Игорь. Откуда вы знаете мое отчество? – испуганно и оттого излишне строго спросил он.

– Так в пропуске было написано. Вы же записывались на прием… Я вас записывала, помните? – Люся чуть не плакала, и он почувствовал себя форменным негодяем. Вот просто отвратительным подлецом. Можно было бы и повежливее с ней…

– Люся, простите, не хотел вас обидеть. Я еще не очень хорошо себя чувствую… Голова кружится.

– Да, конечно, что вы… – залепетала девушка. – Я хотела только сказать, что в холодильнике, в кастрюльке, на второй полке, котлеты. Если вы проголодались… Доктор сказал: вы должны питаться. Так вот там – котлеты. А вечером я зайду в кулинарию. То есть… вы сейчас поешьте, если собрались уходить. Доктор сказал, что вам нужно восстанавливаться… и питание… полноценное… в холодильнике. От питания быстрее проходит… Всего хорошего, – и Люся положила трубку.

Игорь так и стоял около телефона, слушая гудки. Котлеты – это очень хорошо. Есть вдруг захотелось зверски! Доктор, видимо, оказался очень понимающим в таких делах. В конце концов, Игорь получил разрешение на холодильник, так что может сначала поесть, а потом уж отправляться на все четыре стороны.

Он пошел на кухню и съел все котлеты из кастрюльки. Хотел оставить парочку для приличия, но как-то задумался и не заметил, как доел все.

Потом он опять курил на балкончике. Это же надо!.. До чего тихий двор – просто благодать! Никаких детей, никаких криков… Одинокая бабулька на скамейке голубей кормит. Голуби курлыкают. Только их и слышно. Здесь вот – самое раздолье писать, в такой тишине. Сиди и пиши, не отвлекайся. Береза под окном, клумба… Красота, а не жизнь!

Игорь усилием воли вернул себя к действительности – после котлеток клонило в сон. Но сначала надо было решить: уезжать или оставаться, звонить жене или нет? Со вторым оказалось проще – Игорь решил не звонить. Лучше уж сразу приехать и пережить один скандал, а не затяжную серию.

Глаза просто слипались. Игорь уже не мог сдерживать зевоту и решил вздремнуть чуток, а потом уже ехать. Он помыл за собой посуду, тщательно потер кастрюльку железной губкой и пошел в комнату. Задержался по дороге перед шкафом. Дверцу он оставил открытой и перепугался – Люсе может не понравиться, что он разглядывал ее гардероб. На внутренней стенке дверцы было зеркало в полный рост, и Игорь скользнул взглядом: а он еще ничего!..

Жене никогда не нравилась его фигура. Она говорила, что у него женские формы: узкие плечи, тщедушная грудная клетка и пышный низ.

Игорь втянул живот и решил, что займется физкультурой. Он еще покажет, у кого женская фигура! Можно подумать, у Ларисы идеальная. Если у него женская, то у нее, скорее, мужская – сбитая, здоровая, широкоплечая, как пловчиха. Ноги крепкие, рука тяжелая.

Игорь встал перед зеркалом в профиль – нормальные бедра. И ноги не короткие. Нормальные ноги. Лицо зато – интересное, как замечали многие женщины. Тонкий нос, высокий лоб, очки, прибавлявшие ему возраст и придававшие солидность. Очень даже интересное, привлекательное лицо! Интеллигентное, умное. Жене не нравился его рот – губы она считала излишне, неприлично пухлыми. И руки – маленькие для мужчины, с изящными лунками ногтей. Жена говорила, что у него «бабские руки». Игорю казалось, что она завидует его рукам. У нее самой были толстые, длинные, сильные пальцы, железные подушечки, крупные ладони и некрасивая, будто недоразвитая, ногтевая пластина. Руки профессиональной виолончелистки.

В ЗАГСе с обручальными кольцами случилась неприятная заминка – кольцо большего размера предназначалось жене, а меньшего – мужу. Перепутали. Пытались надеть, но ничего не получалось. Потом сообразили: поменялись кольцами, но осадок остался.

С возрастом обоим стало неудобно носить кольца: у жены отекали руки к концу дня, и кольцо впивалось в кожу. У Игоря, наоборот, руки худели, усыхали, и кольцо норовило слететь с пальца.

Игорь аккуратно закрыл дверь шкафа и прилег на диванчик. Две комнаты – эта, с диванчиком, считалась гостиной. Другая, куда он заглянул, но не стал любопытствовать, была спальней. Жена называла гостиную – «залой»: в зале, в залу, из зала. «В зале надо пропылесосить», «Выйди из залы – я проветрю», «В залу не заходи – полы еще мокрые…»

Почему он на ней женился? Игорь лежал под колючим пледом и курил. Ему надоело бегать на балкончик, он открыл окно в комнате и приспособил под пепельницу блюдце. Думал о том, что Люсе может не понравиться, что он курит в комнате, но встать уже не было сил. Ну, извинится, проветрит перед ее приходом – еще есть время. А то и вовсе уйдет и никогда эту Люсю больше не увидит.

Он курил лежа, и это было очень волнительно.

… Но ведь когда-то он любил жену! Должен же был ее любить! Она казалась ему доброй, заботливой. Да, немного властной, что ему тоже нравилось. Лариса взяла его жизнь в свои руки, устроила его быт. Он этого и хотел. Ему нужна была именно такая женщина. Она была рядом в тяжелые минуты, всегда рядом. Без Ларисы он бы не справился. У него, благодаря ей, сложилась полноценная семья – жена, двое детей, оба мальчики. Эта строчка в личном деле еще никому не мешала. Примерный семьянин.

Игорь вспомнил, что Лариса когда-то была совсем другой. Или казалась ему другой: мягче, искреннее, добрее, что ли. Да, точно было время, когда Игорь чувствовал себя влюбленным и находил в Ларисе прелести – скулы, например. Очень красивые. И он бы продолжал находить и увлекаться, влюбляться, если бы не случайное замечание Сашки, которое вдруг всплыло и не уходило, как ни гони прочь.

– Очень корпулентная барышня. В твоем вкусе, – сказал тогда Комаровский.

Игорь внутренне взбеленился. Нет, его не столько задело замечание «в твоем вкусе» – при том что это было неправдой, – сколько слово «корпулентная». Красивое определение, точное. Только это должен был сказать Игорь, а не Сашка. Игорь любил бравировать словечками, а у Комаровского опять получилось изящнее, прямо в яблочко. Игорь еще подумал, что надо бы запомнить и употреблять при случае – как звучит, как характеризует! Откуда только Сашка взял его?

Это сейчас Лариса превратилась в кремень, в непробиваемую глыбу, а ведь когда-то была милой девушкой, такой же, как Люся. Заботливой, услужливой. Или Игорь тогда ничего не замечал, не видел? Он вдруг вспомнил один случай.

Лариса тогда уже переехала к нему. Была назначена дата свадьбы. Лариса сказала, что они должны экономить. Ему нравились ее деловая жилка, ее природная скаредность, пристрастие к заначкам – пусть мелким, ничтожным, но все же… Он помнил, как она перетрясла все книги из домашнего книжного шкафа и в Лермонтове нашла десятку, а в Тургеневе – трешку. Восторгалась, будто нашла сокровище. Игорь вроде бы радовался внезапно появившимся деньгам, но ему было жаль, что их нашла Лариса, поэтому и распоряжаться ими могла она. Ему нравилось, что она очень отличается от матери – ничего никогда не теряет, до копейки помнит, сколько лежит в кошельке, откладывает, считает, выгадывает. Он тогда подумал, что с такой Ларисой не пропадет, вырвется из вечной нищеты, из этого родового проклятия – жить так, как жили твои родители, и твои дети будут жить так же, не лучше.

Когда Игорь покупал водку вместо продуктов, Лариса хмурилась, но терпела. Она вообще казалась Игорю очень терпеливой. Мать начинала плакать, отец – скандалить, а Лариса просто молчала, уходила в себя. Ему так даже было удобнее.

После очередной случайной попойки Игорь вернулся домой с букетом увядших астр. Ларисе нравились цветы. И если он напивался, то всегда шел домой с цветами. Жена тогда не так долго молчала.

В тот вечер в подъезде Игорь остановился – откуда-то слышался писк. Под лестницей он обнаружил коробку с новорожденными котятами. Видимо, домашняя кошка окотилась, и хозяева выставили коробку под лестницу, пожалев котят. Возможно, надеялись на то, что их найдут дети и уговорят родителей забрать хотя бы одного – так и разберут. Или, что более вероятно, рассчитывали на дворника – отнесет коробку на помойку. Игорь, пьяный, но как раз до степени душевного порыва, сграбастал коробку и возвратился к метро. Там, в подземном переходе, он и выставил коробку.

Было уже поздно. Милые, добросердечные детишки сидели по домам и смотрели «Спокойной ночи». Рядом с Игорем стояла бабуля, регулярно торговавшая в переходе метро пакетиками с домашней малосольной капусткой, несмотря на то что ее все время гоняла милиция.

– Милок! Твои, что ль, котята? – спросила она.

– Нет, нашел. Жалко же…

– Давай я постою. Раздам в добрые руки. У меня-то скорее возьмут. Я же старенькая. А ты, вон, с цветами… Небось к жене спешишь или к невесте?

– К невесте! – соврал Игорь.

– Ты мне это, рублик-то дай, за труды, а то ноги-то – не железные. Болят. Колени болят. А за рублик я твоих котят быстро пристрою! Завтра с утра встану и раздам. На ночь, не волнуйся, к себе заберу, не дам замерзнуть.

Игорь достал из кармана последний рубль, который ему выделила Лариса на неделю. Бабуля забрала коробку.

– Иди с богом, будь спокоен!

Игорь вернулся домой практически счастливым. Он рассказал Ларисе, что нашел котят, что вышел в переход, передал их бабуле, которая завтра же раздаст их в добрые руки. Ему хотелось, чтобы Лариса умилилась, восхитилась, порадовалась за несчастных брошенных котят. Но она только хмыкнула.

– А что ты хмыкаешь? Что? – вдруг завелся Игорь.

– Ничего, – Лариса поставила цветы в вазу. – Не будет она их раздавать. Утопит или подбросит в другой подъезд в лучшем случае. Не будет она стоять с коробкой. А если и будет, то за деньги.

– Я ей рубль дал!

– Понятно…

Лариса умолкла и молчала весь вечер. Игорь же разбирался с собственными чувствами. Он сделал для котят все, что мог. А то, что потом с ними будет, – так это не его забота. Ну нет, бабуля не такая! Не станет она выбрасывать котят в ближайшей подворотне. Хорошая бабуля…

Следующим вечером Игорь шел домой, прислушиваясь к каждому писку. Но ни бабули в подземном переходе, ни коробки на помойке не нашел. В подъезде тоже было тихо. Значит, бабуля поехала на Птичий рынок и рубль свой честно отработала. Ну, и кто был прав?

– Людям надо верить, – объявил он Ларисе. Та все еще играла в молчанку, так и не простив ему отданный рубль.

На следующий день Игорь напился уже к обеду. Сам не понял, как это получилось. Развезло буквально с полбутылки. Закуски не нашлось, вот и поплыл.

Домой шел медленно, преодолевая тошноту, дышал носом. И в подъезде услышал писк. Подумал, что почудилось, показалось. Но нет – под лестницей стояла коробка с котятами. Игорь сграбастал коробку и пошел в переход. Там стояла та же бабуля, продавая аккуратный мешочек с квашеной капустой дамочке.

– Вот, – он поставил перед ней коробку.

– Милок, ты что, котятами размножаешься? Лучше бы детишками размножался, – поохала бабуля.

Игорь молча выдал ей рубль, который спрятал во внутренний карман пиджака. В мастерстве делать нычки он поднаторел не хуже Ларисы. И ушел. Правда, обернулся – ему вдруг показалась знакомой и коробка, и котята, сидящие в ней. Но лишь на мгновение. Игорь уже не думал про себя как про героя – хотелось побыстрее добраться домой и лечь.

– Опять котят подбросили, – сообщил он Ларисе.

– И ты опять отнес их бабке?

– Да.

– И дал ей рубль?

– Откуда ты знаешь?

– Ты взял из «свадебных» денег…

Лариса завела специальную шкатулку, в которую складывала «свадебные» деньги – копила.

– Да, взял! Имею право! Не нравится – можешь не выходить за меня замуж!

Игорь пошел в спальню и тут же уснул. Радовался, что в доме тихо – никто не плачет и не скандалит.

Конечно, свадьба была. Они с Ларисой и Сашка Комаровский с подругой Ларисы – Наташей – с красными лентами «Свидетель» поперек груди. Игорь помнил, что ему все указывали – куда идти, где стоять, что делать… Сюда, туда, заходите, кольцо взять, расписаться там, куда указывает указка, взять букет у невесты, отдать букет, встать, можете поцеловать, стойте, поздравьте, выходите…

Он находился в прострации. Ему даже это нравилось – за него все решали. Водили, отводили, усаживали, укладывали. Счастливое, можно сказать, было время! Он был постоянно пьян. Причем на законных основаниях. Но долго так продолжаться не могло.

Игорь помнил прекрасно один момент. Открыл утром глаза и увидел в углу, рядом со шкафом, что-то черное и большое, похожее на гроб. Тут, конечно, он пообещал себе заканчивать с затянувшейся гулянкой. Допился до глюков! Игорь закрыл глаза, снова открыл, но черный гроб не исчез – стоял, прислоненный к шкафу.

Он повернул голову – рядом, чуть подхрапывая, спала Лариса, уже на правах жены, уверенно заняв бо́льшую часть кровати. До этого устраивалась на самом краешке и, насколько помнил Игорь, не храпела.

– Что это? – Игорь достаточно резко ее толкнул в спину.

– Где? – Лариса испуганно села.

– Вот это! – Он показал на черный чехол в углу.

– Виолончель, – ответила Лариса, снова легла и повернулась на другой бок.

– Откуда здесь виолончель? – Игорь снова ее пихнул. Он было подумал, что в пьяном угаре умудрился купить виолончель.

– Я принесла, – ответила Лариса.

Она всегда прямо и четко отвечала на поставленные вопросы. Игоря это поначалу умиляло, но очень быстро стало раздражать. Он что – должен у нее интервью брать? Наводящие вопросы задавать? Сама рассказать не может?

«Что это?» – «Виолончель». – «Откуда?» – «Принесла».

– Зачем принесла? – Игорь старался держать себя в руках, хотя в голове звонили колокола на разные лады.

– Так я же теперь здесь жить буду. – Она все еще надеялась хоть немного поспать.

– Лариса, ты издеваешься? Можешь нормально все объяснить?

– Что объяснить? – Она искренне не понимала, с чего вдруг он начал орать.

– Откуда у тебя виолончель? Ты играешь?

– Да, играю. – Теперь уже Лариса смотрела на Игоря с недоумением и легким испугом. Зачем нужна виолончель, если не играешь?

– Ты в детстве занималась? – Игорь решил, что инструмент – память о детстве. Оставляют же пианино, на котором давно никто не играет. Ради детей и внуков. Или когда жалко отдавать – инструмент старый, еще бабкин там или вовсе от прабабки достался.

– Конечно, занималась, – ответила Лариса.

Игорь замычал в ярости.

– Сейчас ты играешь? – сдерживаясь из последних сил, спросил он. Неужели и так непонятно: он просыпается после свадьбы и первое, что видит в спальне, – виолончель, футляр от которой принял за гроб. У него похмелье, тяжелое. Можно объяснить, откуда в его спальне появилась виолончель?

– Играю, конечно. Что ты вдруг злым стал? – Лариса проснулась окончательно.

– Потому что ты нормально ничего сказать не можешь! – заорал Игорь.

– Могу. Что я должна сказать?

– Просто расскажи мне про виолончель, – потребовал Игорь.

– Инструмент старый, но хороший. Футляр надо новый купить, но это потом, когда деньги будут, – покорно начала говорить Лариса.

– Ты дура? Полная? Или издеваешься? Да плевать я хотел на виолончель! Что она в моем доме делает? Ты по вечерам пиликать будешь? У нас будут домашние концерты?

– Нет, не волнуйся! По вечерам только иногда, если нужно будет что-то новое разобрать.

Игорь лежал и думал, что свадьба оказалась трагической ошибкой. Как он вообще на это согласился? Меньше пить надо! Он ведь ничего, ничегошеньки не знает о Ларисе. Да, жили вместе. Да, знал, что у нее музыкальное образование и она поет русские народные песни ужасным, с его точки зрения, голосом. Но он не уточнял детали, а она не рассказывала. Да они вообще не разговаривали! Сегодня он узнал, что она играет на виолончели. А завтра что еще выяснится?

– Это моя работа. – У Ларисы глаза были на мокром месте. Она встала и начала убирать постель. – Играю в ЗАГСе. Понимаешь? Марш Мендельсона, вальсы. Вместе с Наташей.

– С какой еще Наташей?

– Моей подругой, которая свидетельницей была. Ты что, забыл? Она арфистка.

– О господи. Почему ты мне раньше не сказала? То есть мне досталась жена-виолончелистка. Я же думал, что ты бухгалтер или, я не знаю, продавщица. Ты не похожа на… музыканта…

– Почему не похожа? Хочешь, я сыграю? Вообще-то, я тебе говорила. Несколько раз.

– Не помню.

– Тогда что ты кричишь? Я же не виновата, что ты не помнишь! Меньше пить надо было!

– Это правда, пить надо меньше, – согласился Игорь. – Но ты мне ничего не рассказывала о себе. Я не знаю, где ты училась, где жила…

– Ты не спрашивал!

– Да, не спрашивал! Мне не до того было!

Так Игорь только после свадьбы узнал, что Лариса окончила заштатную консерваторию – поехала после окончания школы в чужой город, зато с гарантией, что точно поступит. На виолончель там вообще не было конкурса. Устроилась в общежитии. Жила впроголодь, подрабатывала, где могла. А потом уже перебралась в Москву. Хотела сразу к родственникам, но дядька совсем запойный оказался, пришлось снимать койко-место. То есть два – одно ее, другое для Наташи. Они с музыкальной школы вместе. Уже позже Лариса нашла работу в ЗАГСе, и ей очень нравилось. Перетащила Наташу. Стабильная зарплата, коллектив хороший, работа в основном в первой половине дня.

С годами Лариса располнела. Сделала короткую стрижку, на затылке совсем коротко. Красилась в блондинку, дома. Иногда Наташа приходила помочь. Цвет получался то желтый, то рыжий, то пепельный.

Со спины Лариса была похожа на грузного мужика – сутулого, но крепкого. У нее было два «рабочих» костюма – черные брюки с блестками и белая блузка со здоровенным воротником и отложными манжетами. И платье черное в пол. И брюки, и блузка, и даже платье шли на ее телесах мелкой рябью.

Почти каждый день Лариса натягивала на себя штаны, которые готовы были в любой момент треснуть, или платье, в котором становилась похожа на сардельку. Легко закидывала футляр с виолончелью за спину и отправлялась играть счастливым супружеским парам. Пары менялись, годы шли, ЗАГС отремонтировали, несколько раз сменилось руководство, а Лариса все так же играла Мендельсона. Верная Наташа, которая, напротив, с годами усыхала и становилась почти незаметной за огромной арфой, сидела рядом.

Эти две женщины пережили многое. Они подстраивались под новую моду и тенденции, разучивая по вечерам популярные мелодии. Молодожены могли заказать музыку по спецменю, за отдельную плату, естественно, – джаз, народные свадебные песни, популярную обработку классических произведений… Они могли сыграть хоть «Мурку», хоть «Семь-сорок», хоть «Крутится-вертится шар голубой», хоть вальс «Голубой Дунай». Они с Наташей могли все! На двоих. Стали даже символами этого ЗАГСа. Без этой парочки и регистрация была не регистрацией. Остальные музыканты менялись часто – скрипачка подрабатывала частными уроками, пианистка то и дело уходила в декрет. Кто-то находил другое, более денежное место – игра в холле гостиницы, в ресторане. Кто-то переезжал в другой район и играл уже в другом ЗАГСе. Только Лариса с Наташей оставались на месте. Были у них и профессиональные победы, радости, даже счастье. Это когда молодые ничего не заказывали, и Лариса с Наташей играли на свой вкус. Они мгновенно «считывали» пару молодоженов, приглашенных и подбирали репертуар. Пары и гости задерживались, чтобы послушать, аплодировали, благодарили, оставляли деньги. Не по меню, не через кассу.

Было и сложное время, когда весь оркестрик разбежался. В ЗАГСе платили мало, в ресторанах больше. Лариса с Наташей держали оборону. Играли, выживали, как могли. А куда деваться? Кто закажет арфистку в ресторан на юбилей? И ладно бы арфистка была молодой и красивой, так нет: Наташа на мышку была похожа – тихая, неприметная, немного суетливая, всегда настороже. И пальчиками тоже быстро-быстро перебирала. В общем, некрасиво выглядела со стороны, как-то непрезентабельно.

Наташу звали идти преподавать в музыкальную школу, но она не могла бросить подругу. Ларису же никуда не звали, не приглашали – виолончель была не в моде, да Лариса и не хотела. Ей нравилось идти до работы пешком – не тратить время на транспорт. Пробираться дворами, тропинками. Десять минут – и на работе. Любимой работе, что важно! Лариса каждый день смотрела на счастливые лица. Ей становилось хорошо, и она мысленно желала молодым счастья – пусть хоть у этих сложится.

…Игорь думал о своей жизни. Почему он лежит сейчас в чужой квартире на диване, ест чужие котлеты и курит лежа? Почему-то именно последний пункт приводил его в возбуждение – он никогда не курил в собственной кровати. Никогда не мог себе этого позволить. Лариса не терпела табачного дыма в «зале» и спальне. Только на кухне, и то – в форточку. А здесь, у Люси, он мог курить в комнате, чувствовал себя свободным, хозяином. Мог лежать и ничего не делать, есть котлеты или не есть котлеты, варить кофе, подходить к чужому телефону, разговаривать с чужой женщиной, которая ради него собиралась зайти в кулинарию, чтобы приготовить ужин. Она думала о нем, только о нем. Волновалась, нервничала, переживала. Кто и когда заботился о нем? И вдруг он подумал: если бы захотел – смог бы он остаться на этом диване?

Игорь резко сел: эта мысль – возможность начать новую жизнь – согнала сонливость. А почему, собственно, нет? Что он теряет? Он уже давно все потерял – себя, творчество, квартиру, даже семью. Жена его ни в грош не ставит, а Люся… Люся будет понимать. Не зря же она работает в издательстве. Она будет его чувствовать, станет ангелом-хранителем, служкой, прислужницей, музой, тихим, незаметным, исполнительным секретарем. И он напишет самый лучший свой роман! Здесь, в тишине, под курлыканье голубей, он быстро допишет. Люся перепечатает его рукопись – опять же на машинистке сэкономит. Он будет объяснять ей, советоваться. Она станет его слушать, кивать, морщить носик, щурить свои близорукие глазки, соглашаться, вносить правку, перепечатывать снова и снова. А ему останется главное – писать, творить. Разве не этого он хотел, не об этом мечтал всю жизнь? Не о такой женщине? И вот сама судьба уложила его именно на этот диванчик, предоставила тихий дворик и балкон. И Люсю, которая недосолила котлеты, но любит именно докторскую, а не любительскую колбасу.

Игорь вдруг решил остаться. Навсегда. Начать все заново – ведь еще не поздно! А очень даже вовремя. Если рядом будет Люся, то и с издательством скорее сложится. Все-таки она секретарь редактора, наверняка имеет на него влияние, сможет попросить, замолвить словечко. В конце концов, что они – пьяных авторов не видели? Да, ему нужна Люся! Как воздух. И эта квартирка.

С этой мыслью Игорь уснул, и приснился сам себе с бородой, рядом сновали дети, пахло котлетами – правда, пригорелыми. Надо было встать и сказать, что котлеты горят.

Игорь открыл глаза и сразу почувствовал запах гари. Он вскочил и побежал на кухню. По привычке, как в собственной квартире, свернул налево и налетел на подвесную полку, почти виском в угол. Ойкнул, опустился на пол, прижимая рукой рану – разодрал-таки кожу, крови много. На голове всегда много крови. И тут же рядом оказалась Люся. Она вскрикнула, перепугалась, убежала, прибежала с полотенцем, не зная, что делать. Присела на корточки рядом.

– Зеленка есть? – спросил Игорь.

– Нет, – чуть не плакала Люся.

– А перекись?

– Что? Нет, наверное..

– Котлеты горят.

– Ой!..

Люся вскочила, побежала на кухню, открыла окно, чем-то громыхала, потом заплакала. Игорь слышал, как она плачет.

– Я все испортила, да? Все не так. Я же хотела… Ничего у меня не получается…

Игорь поднялся с пола и доплелся до кухни. Там сграбастал Люсю, повалил ее на пол – она начала рыдать еще сильнее, но он не обращал внимания на ее слезы. Ему захотелось быть брутальным, сильным, самцом, мужиком-победителем. Что видит – то берет, без лишних слов. Да, он и есть именно такой. Они лежали на полу, в чаде, в тумане, в крови, которая так и текла по виску. Люся уже тихо всхлипывала. Игорь чувствовал подъем, какого давно за собой не замечал.

Он сидел и курил. Люся отмывала сковородку. Ему нравилось, что она молчит, а звук льющейся воды успокаивал.

– Вы останетесь? – спросила Люся, не поворачиваясь.

– А ты хочешь?

Конечно, он остался. Квартиру проветрили, сковородку отмыли, рану на виске заклеили случайно нашедшимся пластырем. Игорь пожарил картошку, которую сам и съел. А Люся сидела и смотрела, как он ест.

– А выпить ничего нет? – поинтересовался он.

– Доктор сказал… что не стоит…

– А больше доктор ничего не запрещал? – ухмыльнулся Игорь.

Люся зарделась и достала бутылку с какой-то вишневой наливкой. Игорь понюхал, но решил не выпендриваться. Уж лучше наливка, чем вообще ничего.

Собираясь выпить для настроя и закрепить достигнутый успех с Люсей, поскольку Игорь не мог гарантировать, что успех был достигнут стопроцентно, он уговорил всю бутылку вишневки в одно горло. Люся пригубила рюмку и отставила.

Игорь обнаружил себя утром на том же самом диванчике, на той же жесткой подушке и под тем же колючим пледом. Проснулся от собственного храпа. Когда он напивался, то храпел так, что жену перехрапывал. И тогда Лариса отправляла его спать в «залу» и плотно закрывала дверь.

Здесь дверь отсутствовала, так что Игорь с уверенностью мог предположить, что Люся вовсе не спала. Он вспомнил выражение жены: «Нализался как скотина и храпел как боров недорезанный», и ему стало очень нехорошо. Особенно во рту. Вишневка была на редкость противной, сладкой, липкой, но при этом забористой. Да еще и курил он вчера много.

Это же надо было быть такой скотиной! Ладно, погостили – и хватит, пока его Люся сама не выперла. Люся… Странная она все-таки. Некрасивая, тихая… Но он у нее точно не первый. Значит, жила с кем-то. И с кем же? С женихом, который обещал взять замуж, но бросил? С таким же, как он, Игорь, писателем?

Игорь начал ревновать. Голова гудела, и состояние было отвратительным. Раздражало все. Он мечтал только о том, чтобы Люся уже ушла на работу – сил с ней разговаривать и объясняться не было никаких. А если начнутся слезы и вопросы? Или еще того хуже – требования? Нет, лучше притвориться спящим. Хотя чего ему бояться – он ей ничего не обещал. В любой момент может встать и уйти. Она же не маленькая, должна понимать: он женатый человек, у него дети, а то, что произошло, – так не надо было наливку на стол выставлять.

В кухне пробили часы. Игорь пытался посчитать, сколько прокуковала кукушка, но сбился. Десять или одиннадцать. Ради любопытства встал и пошел на кухню. Еще мстительно заметил, что яичницей уже не пахнет – быстро же Люся сдалась. Быстро кончилось ее ангельское терпение. Ну и правильно! Все бабы одинаковые. Конечно, он тоже сволочь последняя – надо же было так накидаться вишневкой. Фу, аж вспоминать противно! Ну вот, даже кофе нет. А вчера-то как красиво начиналось – яичница, турка уже на плите… Сейчас даже воды кипяченой в чайнике нет. Игорь зло дернул дверь холодильника – на тарелке на средней полке лежали бутерброды. Рядом стояла бутылка кефира. Ладно, хорошо хоть Люси нет – на работу ушла. Одним скандалом меньше. Надо бы позвонить жене, предупредить, что придет.

Стоя у открытой дверцы холодильника, он завтракал, запивая холодные бутерброды холодным же кефиром. И все равно злился. Ну что за дура-то нашлась? Он, сволочь последняя, воспользовался ею, потом нажрался и храпел всю ночь. А она ему бутерброды с кефиром оставляет. Нет, ну полная дура! На что она рассчитывает? Что он из благодарности бросит жену и переселится к ней? Что, больше никому не сдалась? А ему – алкоголику-неудачнику – вроде как все равно, еще счастьем покажется?

Сейчас… Выкурить сигарету и жене позвонить – узнать, как дети, прощупать почву. Если орать не начнет, то можно и возвращаться. Или не звонить пока? Голова и так раскалывается. Жена сразу поймет, что он в запое…

Игорь прошелся по квартире, пытаясь вспомнить, куда мог деть пачку сигарет. Оставил одну на утро. Или даже две. Положил, чтобы утром найти. И куда? Или Люся переложила? Обхлопал все карманы, заглянул зачем-то в сахарницу. И снова подошел к холодильнику – ну точно, наверх и положил. Лежат на холодильнике.

Игорь закурил – блюдце, служившее пепельницей, было чисто вымыто и стояло на подоконнике. Кукушка прокуковала полчаса – уже половина двенадцатого. Ничего себе как вырубило с вишневки! Интересно, из чего ее гнали-то? И похмелье дикое! Все равно что спиртяги нахлебался. Кукушка эта еще – ну как можно с такими часами в доме жить? Раздражает. Если уж вешать, то с боем, а не с кукушкой. Надо будет в романе обязательно описать часы с кукушкой, которые доводят главного героя до крайности и умопомешательства. Но ведь свихнуться можно от этого кукованья! Или нажираться каждый вечер, чтобы не слышать ее!

Нет, пора завязывать. Никаких больше наливок, вишневок, да пусть хоть водки. Вот от пивка бы он сейчас не отказался… Может, сбегать за пивом? Только тогда не вернешься – ключей-то от квартиры у него нет. И только Игорь подумал об этом, как увидел ключи, которые лежали рядом с блюдцем-пепельницей на подоконнике. Но вместо того, чтобы обрадоваться, он разозлился еще больше. Нет, эта секретарша что себе думает? Уже и ключи ему оставила. Уверена, что он вернется как миленький? Дудки! Не на того напала. Да плевать, что она там себе навыдумывала! Сейчас в душ – и домой. Лучше один скандал с родной женой, чем не пойми что с этой девкой, которая уже и ключи ему оставляет. Да она так с каждым встречным, что ли? Отдалась, и сразу – ключи. Неудивительно, что от нее жених сбежал. Кому понравятся такие намеки? Да не намеки, а просто канаты, которыми привязать хочет, выложила. А завтра что? Она ему зубную щетку выдаст и тапочки поставит? Может, еще и рубашку постирает и галстук новый подарит? Эта такая… Эта может… Интересно, сколько раз она такой номер откалывала? На писателей охотится? Знает ведь, чем брать, чем завлечь. А с виду – недотрога неприметная. Хотя вчера она ему красавицей показалась, когда очки сняла и волосы распустила – худенькая, тонкая, ключицы торчат, ножки длинные, грудь детская. Игорь прямо раздухарился – таких женщин у него еще не было. И он прямо героем себя чувствовал. И чуть не плакал от умиления над этими косточками торчащими, впалым животом, острыми коленками. А она его на «вы», в глаза преданно заглядывает, подушку поправляет. Еще и на самолюбие масло льет – как она счастлива, никогда не была так счастлива, как с ним хорошо, да какой он умный, какой талантливый!

Игорь сходил в душ – немного отпустило. Натянул рубашку, от которой уже порядком попахивало, и заглянул в кошелек – хватало только на пиво. Ведь была еще пятерка… Или нет? Ну, и как к жене без денег заявиться?

Игорь прошелся по комнате, еще раз рассмотрел книжную полку. Взял первый том Островского, пролистал и расхохотался: ну конечно, заначка в Островском, где же еще? Не бог весть что. Игорь подумал: может, занять у Люси трешку? Потом, конечно, отдаст. Вот аванс выбьет и отдаст. Трешка – это ведь ерунда, а ему позарез надо. Постояв еще над томиком Островского, Игорь деньги брать не стал, решив, что он пусть и подлец, но совесть у него имеется. Брать деньги у женщины он не будет. Тем более без ее ведома… Совесть твердо говорила: «Нет, положи деньги назад, сволочь!» Однако шестое чувство, жаждущее пива и возвращения домой, призывало написать записку, в которой сообщить, что занял трешку до аванса. Тогда это не будет считаться воровством.

Кукушка прокуковала час. Потом два. Значит, сегодня без котлеток. Люся не позвонила в обеденный перерыв – наверняка обиделась. Хотя на что обиделась? На его храп? Ну и бог с ней! Ей же хуже. Взялась помогать, и только на день ее и хватило? Значит, ошибся он в ней, придумал то, чего и не было в помине.

Игорь вернулся к Островскому, взял трешку и уже со спокойной совестью вышел на улицу, захлопнув дверь. Спасибо этому дому, пойдем к другому.

Он дошел до ближайшей пивнушки, которая оказалась буквально через дом, и с облегчением выпил пива и съел пельменей. Нет ничего лучше, чем пельмени с пивом!

Во рту вдруг словно кипятком ошпарило – на зуб попался черный перец, который Игорь разгрыз и теперь пытался запить пивом, делая большие, жадные глотки. Пришлось взять вторую кружку…

После еды и пива наступило просветление. Одновременно хотелось спать, но тянуло и на подвиги. Игорь решил, что сейчас самое время разведать обстановку, прогуляться, узнать, что в мире происходит, и заодно найти денег. Чтобы купить жене букет и тортик детям – не с пустыми же руками домой возвращаться! По-хорошему надо «Птичье молоко» достать. На Арбат съездить. Жена очень любит «Птичье молоко» – скандал будет сокращен до минимально позволительного уровня. Тогда ему нужна минимум пятерка – на торт, цветы. Еще бы рубашка чистая не помешала. А то ведь жена, как овчарка, унюхает запах чужого мыла. А что не унюхает – додумает.

Игорь допил пиво и поехал к Сашке Комаровскому, своему, так сказать, другу и коллеге. Да какой он друг? Учились в одном классе, вместе поступали на философский факультет. Сашка поступил сразу, Игорь – со второго раза. Армия ему не грозила – из-за язвы желудка, близорукости – минус шесть! – плоскостопия и нервного тика. Игорь, когда нервничал, облизывал рот. Кажется, это называется «язык ящерицы». А тогда он нервничал сильно. Наверное, его бы и с язвой призвали, но полковник, который пришел посмотреть на новобранцев, сразу его отбраковал – только этого толстожопого лизуна ему не хватало! Позор, а не мужик! Да какой он мужик? Ну, жопу ему сгонят, а ведь глаз да глаз нужен будет, чтобы не дай бог что… Прибьют ведь в первый же день. Да еще и гуманитарий. Ладно бы технарь был, а так – что с ним делать? Пусть идет назад, под мамкину юбку.

Так Игорь избежал армии.

На следующий год поступил, но угнаться за Сашкой уже не мог. Тот стал парторгом курса, старостой, активистом, первым парнем на картошке. Девки вокруг него косяками ходили! Сашка был нарасхват – он и стрелял, и плавал, и бегал стометровку за институт. Просто образцово-показательный кадр! Его и выставляли везде где можно – вот такие, мол, у нас философы! Не мямли какие-то, а красавцы-спортсмены-активисты-передовики-комсомольцы.

Несмотря на разницу в курсах, Сашка дружить не переставал, что очень удивляло Игоря. Он-то другу завидовал, ненавидел его. Но пользовался – конспектами старыми, девушками ненужными, дружбой пользовался. Всегда пользовался, еще со школы.

Сашку еще на пятом курсе с руками-ногами в специализированный журнал забрали. Он и печататься стал. Научный руководитель ему протекцию составил, да такую, о которой и мечтать никто не мог! И все-то Комаровскому легко давалось. Будто он и не хотел вовсе. Само на голову сваливалось. Даже жена – первая красавица в институте. Отец ее в МИДе работал, машину подарил на свадьбу. Жена Сашкина, Надежда, терпеть Игоря не могла. Особенно после того, как он однажды назвал ее Надюхой.

– Пожалуйста, называйте меня полным именем, – попросила она, сморщив свой красивый носик.

Игорь тогда что-то прокричал ей в ответ, что они, дескать, с Сашкой – с детства вместе, на горшках вместе сидели, а она в его жизни без году неделя и пусть не выступает.

– Я вообще не собираюсь с вами продолжать общение, – ответила Надежда и повела плечом. Очень красиво так повела. У Игоря аж в глазах потемнело! Ну ни фига себе, краля нашлась! Да, красивая – до одури. Умная. Глазищи строгие. Независимая. Дорогая баба! Редкостная стерва…

Сашка тогда встал на сторону друга, но мягко. Мол, такой у него друг, что поделаешь…

– Поделаешь следующее, – объявила Надежда. – Вы можете встречаться где угодно, но в моем доме его больше не будет! Это понятно?

– Ты хочешь, чтобы Сашка выбирал между другом и бабой? – возмутился Игорь.

– Нет, вы меня не слышите, очевидно. Я предлагаю ему выбрать другое место для встреч с другом. Поскольку с бабой он будет жить здесь, – отрезала Надежда.

Игорь пытался объяснить Сашке, что жена быстро его к ногтю прижала, но тот не слушал. Встречался по первому требованию, давал взаймы, пытался пристроить его то в один журнал, то в другой. Игорь Сашку ненавидел. И чем дальше – тем сильнее. Тем более что в журнал его не взяли, из другого – выгнали за профнепригодность. Игорь за день работы умудрился нахамить редактору, довести машинистку до слез, надраться и начать лапать женщину, оказавшуюся женой редактора, пришедшей забрать мужа в театр.

Сашка тем временем напечатался в толстом журнале и издал книгу. Его вот-вот собирались принять в Союз писателей, всячески обласкивали и называли гением. Надежда дружила с женами нужных людей, умела найти подход, была мила и обаятельна. Комаровский на жену надышаться не мог. Игорь же злился все больше, считая, что Сашка занял его место. То самое, под солнцем, которое предназначалось ему. Сашка-то откуда? Из рабочих кварталов. А он, Игорь, из «кооперативных». В школе, где они учились, было четкое разделение на «кооперативных» и «рабочих». Кооперативные жили перед дорогой, ближе к парку, а рабочие – за дорогой, ближе к гнилому пруду. Рядом с дорогой шла открытая линия метро и подземный переход под ней. В этом переходе и происходили главные драки. Игоря один раз отметелили до кровавых соплей, и если бы не Сашка, то и нос бы сломали. После этого Игорь стал на всякий случай дружить с Сашкой. Тот жил в куцей однушке, а Игорь – в просторной двушке.

Игорь всегда дружил только со своими, кооперативными, а Сашка дружил со всеми. Нет, это просто невозможно, чтобы дружить и там, и сям. Всем нравиться. Даже золотая медаль Сашке на голову упала – учителя чуть ли не уговаривали его эту медаль получить. Завуч шумно рыдала на выпускном, директриса произнесла такую речь, будто кроме Сашки Комаровского других выпускников и не было вовсе. Игорь мстительно ухмылялся – зато он из кооперативных, а Сашка так и останется в своей рабочей однушке. Подумаешь, звезда!.. Пусть место свое знает! Жизнь все расставит по местам и вернет Сашку на землю.

Почему его всегда все жалели? Ну, умерли у него родители – Комаровский рано остался сиротой. Тоже мне, трагедия!.. Да Игорь просто мечтал остаться сиротой, лишь бы своих родителей не видеть! Нет, живут, пыхтят… А Сашка – один в квартире, хозяин. Сестра его старшая, которая опекуном стала, замуж вышла и жила отдельно. Приезжала, деньги оставляла, готовила еду на неделю и уезжала. Вот бы Игорю так! Почему Сашку все жалеют? Да ему завидовать надо! Свезло так свезло… «Ничего, жизнь его еще прижмет к ногтю!» – думал Игорь.

Но Сашке опять «свезло». Игорь как узнал об этом, так у него тик разыгрался. Тот самый, который «язык ящерицы». Губы до кровавой корки облизал!..

Как-то очень удачно и вовремя умерла бабка, оказавшаяся из графьев Комаровских, а вовсе не из рабочих, и завещала внуку дом в поселке художников на Соколе. Выяснилось, что давно покойный дед Сашки был художником, и не последнего ряда. А Игорь-то и не подозревал! Квартирка эта, пролетарская, оказалась тоже дедова. Он отдал ее единственной дочке, матери Сашки, на свадьбу – что-то там с зятем отношения не сложились. Игорь никогда не спрашивал у Сашки про родителей. Да ему и дела не было от зависти нутряной. А тут – вон как повернулось! – Сашка скакнул сразу через несколько ступенек! Теперь он на Соколе…

Игорь так и жил в своей двушке, которая вдруг стала не престижной, а маленькой, убитой квартиркой, отчаянно требовавшей ремонта. Игорь ненавидел свою квартиру – старые ковры, сервант, стенку, над которой так тряслась мать. Старый унитаз с вечно открытым бочком и сорванным сливом. Надо было засунуть руку в бочок, дернуть за резиновую грушу и смыть. Игорь ненавидел свою комнату с ученическим столом у окна, книжными полками, которые криво прибил когда-то отец. Да, у Игоря была полная семья – отец, мать. Он – единственный ребенок. Но как же он завидовал Сашке! Игорь так и остался в своем районе, который ненавидел. И теперь не Сашка к нему приходил в гости, а Игорь встречался с Сашкой у ворот его нового дома, чтобы не тревожить Надежду.

А потом у Игоря появилась Лариса. Из того периода жизни он помнил, что в квартиру стала приходить девушка, которая мыла, стирала, драила, готовила, переставляла мебель, копалась в шкафах, без конца что-то выбрасывала. Игорь, когда выпивал, называл ее Лялечкой. Лариса куда-то его таскала – он покорно шел. Ему даже нравилось за ней идти – она твердо знала, что им нужно делать дальше. Так она довела его до ЗАГСа, потом он прописал ее в квартире, а потом стал отцом ее детей.

Игорь прекрасно помнил, как однажды сорвался – высказал жене, что она его запилила и достала. Что ему все до чертиков надоело – и она, и кричащий ребенок, и ее сосиски с макаронами каждый день на ужин, и ее толстая жопа перед его глазами. Надо сказать, что в тот момент Игорь был трезвым как стеклышко и даже не с бодуна.

Жена молча развернулась и так же молча, с разворота влупила ему кулаком в ухо. Да так, что потекла кровь. Игорь осел, перепуганный, оглохший. Закричал, зажал голову.

– Перестань орать! Или еще получишь, – тяжело дыша, сказала жена.

Игорь с тех пор жены побаивался. Эта и убить может…

Ладно, жили и жили. Все так живут. Игорь с удивлением наблюдал, как жена меняется. Или она всегда была такой, а он не замечал? Она его ни во что не ставила – жила как хотела, воспитывала детей, как считала нужным. Все попытки Игоря объяснить, что он может зарабатывать литературным трудом, жена пресекала. «Писака недоделанный! Если руки из жопы, так этими руками только бумагу марать, а потом ею же подтираться», – говорила жена.

– Ты же должна понимать, – взвывал Игорь, – ты же тоже… творческий человек!

– Я из себя не строю, – отвечала жена, – я работаю.

И это было чистой правдой. Игорь сначала не верил, что у Ларисы никогда не было порывов, мыслей, стремлений. Ведь наверняка она мечтала об оркестре, о сольной карьере. Не о продавленном же стуле в ЗАГСе она мечтала! Но потом понял – да, Лариса была из другого теста. Все заболели, а она играет. Все развалилось, а она стоит – всегда на подхвате, всегда выручит. Она была постоянной, надежной. Выше головы не прыгала.

Откровенно говоря, как Игорь мало знал о друге детства Сашке, так же мало он знал о Ларисе. Не спрашивал, не интересовался: как она жила до встречи с ним, какой была маленькой, какими были ее родители, бабка или дед? Да не все ли равно? Лариса и Лариса. Жена…

Игорь поехал к Сашке домой, надеясь, что Надежды не будет дома и он сможет занять десятку. Но Надежда оказалась дома. Сашка быстро и как-то воровато выскочил к другу, не дослушав про «Птичье молоко», сунул пятерку и так же быстро скрылся в доме.

Игорь постоял еще немного. А вдруг Сашка снова выйдет и сунет ему вторую пятерку? Но потом поехал на Арбат, решив, что одна пятерка – лучше, чем ничего. Он купил «Птичье молоко», гвоздики – не красные, а белые – и, подумав, взял еще бутылку портвейна. Роясь в кармане, чтобы найти двушку – позвонить – и мелочь на метро, Игорь нащупал ключи. Видимо, он автоматически взял связку от квартиры Люси. Игорь тут же решил, что вернется – отдаст ключи и рубль (рубль ведь лучше, чем ничего – останется должен еще два) и поедет домой. Все-таки Люся не просто так, а секретарь в издательстве, такими связями не разбрасываются. Если уж и расставаться, то мирно. Поблагодарит ее за помощь, цветочки отдаст, а тортик – жене. Или наоборот: тортик Люсе, а цветы – Ларисе. Как пойдет… И не будет выглядеть подлецом в глазах Люси. Вдруг она уже хватилась денег? Записку-то он так и не оставил…

Полный решимости проявить благородство, Игорь поехал к Люсе. Он собирался позвонить в звонок, но дверь была приоткрыта. Игорь вошел и обнаружил Люсю в слезах на табуретке рядом с телефоном в прихожей.

– Что случилось? – спросил Игорь без всякого интереса. Успел только подумать, что не надо было возвращаться.

– Вы? Нашлись? – расплакалась Люся. – Я уже больницы обзваниваю. Хотела в милицию звонить – сказать, что вы пропали. Куда же вы делись?

– Вот, ездил… Торт купил и цветы. – Игорь вручил Люсе букет и торт.

– Для меня? – все еще не могла прийти в себя Люся.

– Ну, конечно! И вот еще! – Игорь достал бутылку портвейна, расстреляв последний шанс вернуться домой. – Нет! Подожди. Вот, я деньги брал… Три рубля. Возвращаю! Пока рубль, но верну, обещаю! Прости, что не написал записку и залез в твоего Островского. Это очень мило, что ты хранишь заначку в Островском…

– Почему? – Люся все еще всхлипывала, прижимая цветы к груди.

– Потому что тебе очень подходит Островский.

– Правда? Но зачем мне рубль? Да не нужно! Если бы вы сказали, что вам нужны деньги! Я сама не догадалась… Это я виновата!

– Люся, а почему ты мне днем не позвонила? Я ждал твоего звонка… – обиженно сказал Игорь.

– Ждали? Да? – ахнула Люся. – Я ведь чувствовала! Меня на обед не отпустили. Совещание было.

– А я уж не знал, что и думать. Решил, что ты меня видеть больше не хочешь. Обиделась… Прости, я, наверное, ночью тебе спать не давал своим храпом?

– Ничего, я привыкла.

– У тебя отец храпел?

– Нет, мама.

Игорь хмыкнул, но Люся не шутила.

– Ну, может, чаю нальешь? – Игорь показал на бутылку. Но Люся опять не поняла шутки. Игорь подумал, что у нее нет чувства юмора, зато она покладистая и нескандальная.

Люся пошла на кухню, достала чашки, поставила на плиту чайник со свистком. Игорь улыбнулся – у нее все было со звуком. Часы с кукушкой, чайник со свистком, балкон с курлыкающими птицами…

– Только у меня есть нечего… Я домой спешила, – расстроилась Люся, – думала, как лучше сделать – забежать в кулинарию или сразу домой? Решила, что домой. Пришла – дверь закрыта, и вас нет. Я так испугалась! У меня целый день было предчувствие, на душе как-то неспокойно. Еще и совещание тяжелое…

– Люся, я же здесь! Ну что ты? Все же хорошо! – обнял ее Игорь. – И перестань мне «выкать».

– Я постараюсь. – Люся позволила увести себя на диванчик.

…Торт они ели позже. Игорь был очень доволен собой – ему показалось, что на этот раз он уж точно был на высоте. Сам от себя такого не ожидал!

– Давай выпьем за твою маму, – предложил он великодушно.

– Давайте, – кивнула покорно Люся.

– Давай, – поправил Игорь.

– Хорошо, давай, – исправилась Люся.

– Пусть земля ей будем пухом.

– Почему? – Люся даже рот открыла.

– Ну, так говорят.

– О покойниках, – кивнула Люся.

– Ну да, о покойных.

– Но ведь мама жива…

– Жива?

– Да, только она в деревне живет. А я здесь. Но я к ней приезжаю и деньги отправляю.

– Прости, как-то неловко получилось. Я думал, раз портрет стоит – значит, умерла. Как память… Прости.

– А портрет вашей… твоей мамы за стеклом в серванте стоит?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Надо поставить.

Они помолчали.

– А что на совещании обсуждали? – спросил Игорь, чтобы сменить тему.

– Новую книгу Александра Комаровского, – ответила Люся, сразу став серьезной.

– Кого?

– Александра Комаровского – молодого, но очень талантливого автора. Говорили, что у него блестящие перспективы.

Весь боевой запал, хорошее настроение и благородство – как корова языком слизала. Игорь налил себе еще вина и выпил залпом. Отрезал здоровенный кусок торта и начал есть большой столовой ложкой.

– Я что-то не так сказала? – перепугалась Люся.

– Александр Комаровский, чтоб ты знала, мой друг детства, – начал Игорь. – То есть я считал его другом, а он меня… предал. Мы выросли вместе. Учились в одном классе, за одной партой сидели. Потом в институт вместе поступали. Я, правда, в армию хотел. Но меня не взяли по здоровью. Но год я пропустил из-за этого. На работу вместе устраивались. Только я ему дорогу уступил. Помогал всегда, поддерживал. Он жил бедно, тяжело. Он ведь сирота… К нам домой приходил – поесть. В драках я его всегда отбивал. А потом, мы уже в институте учились, вдруг, как-то сразу, у него бабка умерла и квартиру ему завещала. Вот сама и думай – как так получилось. А думать тут не надо: он заставил бабку квартиру переписать, и все – смерть ее ускорил. Как уж – я не знаю и знать не хочу. Да еще и женился по расчету. Жена его под каблуком держит. Да если бы не его тесть при большой должности, Сашка бы не пробился – ему тесть дорогу прокладывает. Понимаешь, мы выросли вместе. Не могу же я друзей предавать. Пусть он на моем горбу и въехал в литературу, мои заметки использовал. Да-да, не сомневайся! Я же ему первому свои рукописи показывал, куски зачитывал. Вот он на ус мотал, мотал, да и… выдал за свои. Нет, что-то переделал, но идеи мои были. Да что там? Целые куски мои!

– Как же так? – Люся ахнула и сидела вытаращив глаза. – Надо же сказать, сообщить… Это ведь нечестно!

– Нет, не надо никому ничего говорить. Время само всех рассудит, – отмахнулся Игорь.

– Вы… ты такой… благородный. Я таких мужчин никогда не встречала. Я же думала – буду работать в издательстве, писателей видеть, а они… бывают такие подлые!

– Люся, я тоже подлый! Воспользовался твоей добротой. Ты меня спасла, а я напился, заставил тебя нервничать, ушел, деньги взял… Скотина я!

– Нет, не говорите так! Вы другой! Я это сразу поняла.

– Люся, ты ведь знаешь, что я женат. У меня двое детей. Я предаю не только тебя, но и свою жену. – Игорь картинно повесил голову на грудь.

– Нет, нет! Это не так! – Люся чуть не заплакала. – Вы не предаете. Просто так бывает, когда никто не понимает… А я понимаю!

– Люся, но ведь я ничего не смогу тебе дать.

– Мне ничего не надо! Не надо! Только быть рядом!

Игорь уже порядком устал от этого пафоса, который отдавал заштатным драмтеатром, и не знал, как объяснить Люсе, что муза ему не нужна. Он даже начал думать, что Люся – просто редкостная дура. Бывают такие женщины – ну вот дура! Что ни скажет – глупость. Если молчит – и того не лучше. Глазами хлопает. На шутки не реагирует. Неужели ему такой экземпляр достался? И как теперь быть? Такая от дурости может наворотить делов, а ему потом расхлебывать. Еще и жене его позвонит и объявит, что она его недостойна. Домой сегодня точно нельзя – денег опять нет, цветы, торт и бутылка – у Люси. Да еще она вот сидит, руки заламывает и смотрит на него как на мессию. Значит, придется терпеть до завтра.

Опять набухаться? Только с чего? Одна бутылка вина. И во рту опять противно от торта. И за что его так жена любит? Гадость редкостная, это суфле! Вот «Ленинградский» – нормальный торт, есть что жевать. Нет, завтра точно пора сбегать отсюда, пока еще не поздно. Это же надо? Больницы обзванивать! Ну, не дура ли? А еще в издательстве работает. Давно бы поняла, что писателей не по больницам надо искать, а по пивнушкам.

Игорю вдруг так захотелось пельменей – аж слюна потекла! Заесть эту приторную гадость.

– Слушай, а пельмешек у тебя случайно нет? – спросил он.

– Есть, а что? – удивилась Люся.

– Давай сварим!

– Они давно лежат, перемерзлые, наверное… Надо было в кулинарию зайти, да? Я завтра зайду, обязательно! Зразы возьму. Вы едите зразы?

Игорь кивнул. Хотя зразы он терпеть не мог! Сам полез в морозилку, отодрал от стенки смятую пачку пельменей, поставил кастрюлю. Люся сидела неподвижно – видимо, обдумывала завтрашний поход в кулинарию.

– Люся, если я завтра уйду – ты не волнуйся, – сказал Игорь, помешивая в кастрюле пельмени.

Люся опять захлопала ресницами и приготовилась плакать.

– Я что хочу сказать. Я сам куплю завтра продукты и приготовлю ужин. Ты не волнуйся, хорошо? Не надо кулинарию. Я съезжу на рынок и все куплю. Такой ужин тебе устрою – пальчики оближешь! Только не переживай и никому не звони. Хорошо? Я вернусь, обещаю! Если не завтра, то послезавтра – точно вернусь.

– Продукты испортятся… – сказала Люся.

– Какие продукты? – не понял Игорь.

– Если вы купите завтра продукты на рынке и не вернетесь, то без холодильника они испортятся до послезавтра, – серьезно объяснила Люся.

– Какая же ты умница!

Люся зарделась от похвалы.

Игорь ел пельмени и думал, что точно пора бежать. А Люсю можно использовать в романе как персонажа. Вывести такую клиническую идиотку, влюбленную в главного героя. Может получиться образ – немного карикатурный, утрированный, но жизненный. Надо запомнить детали: как она очки поправляет, как сидит – некрасиво, кстати. Какая-то несуразная вся. Череп просвечивает. У жены – копна волос, хоть и коротких. Вечно сток в ванной забит волосами. Жесткие, как одежная щетка. А тут все жиденькое, тоненькое, прилизанное – крысиный хвостик… Пыжится, приподнимает, объем создает, а толку-то? К вечеру – моль бледная, бесцветная. Реснички белесые, почти не видно, бровей тоже нет. Хотя бы рисовала, что ли?

Игорь продолжал есть пельмени и думал, что надо завтра сходить в канцелярский магазин – купить тетрадь и ручку. Записывать, пока не забыл. Обязательно надо описать этот портрет матери за стеклом серванта. Очень удачный штрих. Нарочно не придумаешь. Потом надо выбить аванс. Показать начало и потребовать аванс. А домой надо заехать. Переодеться хотя бы… Точно, завтра – домой! Только сначала к Сашке заскочить – еще пятерку попросить за хорошую новость. Книгу его вчера на совещании одобрили. Дифирамбы пели. Так пели, что секретаршу на обед не отпустили. За такую новость и пятерки не жалко!

– Возьмите… возьми деньги.

Игорь очнулся от мыслей и вернулся к пельменям и действительности. Люся стояла с коробкой в руках и выкладывала на стол сбережения. И как он не заметил эту коробку? Наверное, в белье прятала… Игорь уставился на купюру – 25 рублей!

– Столько хватит? – Люся выложила на стол двадцать пять рублей. В шкатулке оставались десятка и несколько купюр по рублю.

– На что хватит? – не понял Игорь.

– Вы же… ты же на рынок… завтра… ужин… – пролепетала Люся. – И рубашку новую, наверное, надо. Вот, возьмите. Купите.

– А как же мама? Разве ей не надо отправлять? – Игорь хотел пробудить в Люсе хоть какие-то остатки разума.

– Ой, мама, я забыла! Да, завтра надо на почту сходить. Тогда вот это заберите, – Люся вернула в шкатулку двадцать пять рублей и вытащила десятку и рубли.

– Люся, я мужчина, я не должен брать деньги у женщины, – торжественно объявил Игорь. – Гусары денег не берут!

– Вы же не у женщины берете. Вы у меня берете, – опять не поняла юмора Люся.

– Ладно, пойдем спать. Утро вечера мудренее, – сказал Игорь. Люся кивнула и ушла в ванную, оставив его мыть посуду и снова устраиваться на диванчике под колючим одеялом.

Интересно, а стоит ли ей рассказать, что мужчина с женщиной спят в одной постели? Наверняка у нее и простыня мягкая, и подушка удобная. Пододеяльник, опять же… Нет, пора домой!

Почему она его отправляет спать на диванчик? Или ей в голову не приходит предложить лечь с ней? А если он сам придет? Господи, как же сложно-то! Вот еще вопрос: брать деньги или нет? Лучше, конечно, взять. Но в долг. А с аванса отдать. Завтра утром позвонить жене, разведать обстановку, и если она не сильно будет орать, то вернуться.

Засыпал Игорь долго, спал плохо – пельмени лежали в желудке тяжелым комом. От вина разыгралась изжога.

Утром он проснулся рано, в девять. Но Люся уже ушла на работу. Игорь принял душ, сварил себе два яйца вкрутую, заел хлебом с маслом и уже на правах хозяина взял деньги из коробки. Как он и думал, Люся в постельном белье их прятала, замотав в пододеяльник. Игорь подмигнул портрету за стеклом секретера, выложил ключи на подоконник и вышел из квартиры. Дверь он захлопнул, извиняясь перед Люсей заочно, мысленно прощаясь с ней и благодаря за два чудесных дня. Точнее, два вечера. Или три? Да, три. И не таких уж чтобы чудесных, бывало и лучше, но все же…

Игорь поехал на Добрынинский рынок, решив закупиться по полной. Мясо, помидоры… Не удержался – купил творог и сыр. Набрал зелени. Наелся даже, попробовав соленья – капустку, моченые яблоки, огурчики. Закусил сухофруктами. Вышел довольный, пахнущий свежей едой и немножко – успехом. Жена точно не будет скандалить. Он же не гнилую картошку из магазина приволок! Да он сегодня царский стол забабахает! Любой ресторан позавидует!

Приехав домой, Игорь пошарил по карманам – ключей не оказалось. Точно помнил, что были. Только вот куда дел? Неужели у Люси оставил? Он ведь выкладывал ее связку… Может, и свою тоже выложил?

– А твоих нет, – выглянула соседка.

– Где они?

– Так Лариса на работе, а детей она к матери отвезла.

– Как – к матери?

– Еще позавчера отвезла.

– А я ключи потерял.

– Тогда слесаря надо вызвать. Он вскроет. Только потом замки менять придется. Дорого сейчас замки менять…

– Ладно, я к другу поеду, вечером вернусь.

Игорь спустился с сумками вниз и сел на лавочку. И зачем Лариса детей к матери отправила, интересно? Даже ему ничего не сказала, не посоветовалась. Захотела бы – нашла. Позвонила бы Сашке. Значит, ей наплевать. Какая-то распоследняя секретарша больницы и морги обзванивает, волнуется, а законной жене наплевать – где он, как он, с кем… Да ведь она знала, что ни в какой пансионат он не поехал. Без чемодана? Но ведь промолчала, как всегда. Решила, что по гостям поваландается и вернется. Всегда же возвращался, не в первый раз. Даже мысли не допускала, что он останется у какой-нибудь Люси или Светы.

Нет, ну это просто хамство какое-то! Да плевать она на него хотела! То есть и раньше плевать хотела… Но вот так, чтобы явно! Он тут с сумками, с продуктами, а она – детей к матери отправила. А сама где? Ну, допустим, сейчас на работе. А вечером? Может, у нее тоже какой-нибудь хахаль образовался? Да наверняка! Вот поэтому и детей отправила, чтобы не мешались. А он, дурак, извел себя! Виноватым себя чувствовал…

Игорь посидел еще немного, думая, что делать дальше. Можно, конечно, к Люсе вернуться, забрать ключи и домой – хотя бы переодеться. Только как к Люсе попасть? Он ведь и ее ключи оставил. Сумки, опять же, куда девать? Соседке – пусть в холодильник положит? Или сумки не оставлять? Соседка наверняка что-то упрет, а потом доказывай, что там еще и сыр был. И пять помидоров, а не три. Опять скандал… Да и жена не поверит, что он приезжал, с продуктами, а потом уехал. Если ключи потерял, то почему слесаря не вызвал? Да там замок-то на соплях держится! Давно пора менять. Захотел бы – вошел.

Ну, и что теперь делать? По всей Москве с мясом таскаться? И кто будет все это есть? Ладно бы дети дома были – тогда да, для детей. А Лариса ни сыр, ни зелень не любит. Не понимает. Ей сыр с дырками нравится. Обычный. Еще начнет придираться: почему помидоры купил, а не огурцы? Почему телятину, а не свинину? Почему мясо, а не рыбу. И вообще, с чего вдруг пошел на рынок – деньги девать некуда?

Без твердого решения Игорь доплелся до метро и сел в вагон. Женщина, сидевшая рядом, отодвинулась. Да, от него изрядно пахло – и от сумок, и от грязной рубашки. Про носки и нижнее белье вообще лучше не вспоминать. Надо было постирать и повесить на батарею у Люси.

Игорю стало противно от себя самого. Отчаянно хотелось почесать промежность, но он сдерживался.

В вагон вошла девушка, и Игорь встал, уступив место. Но девушка побрезговала. Отошла в другой конец вагона.

Злой как собака, Игорь вышел из вагона. Проехал всего одну станцию и почувствовал себя полным ничтожеством. Эти никчемные людишки брезгуют, нос воротят. Да кто они такие? Тоже мне, краля нашлась!

Игорь поперся с сумками назад, домой, решив вызвать слесаря. Привычной дорогой вышел как раз к рабочим домам. Тем, которые раньше считались вроде как рабочим поселком – куцые пятиэтажки с узкими окнами. Тут же – рабочая семейная общага и дом для малоимущих и неблагополучных семей. Игорь подумал, что его дом уже мало отличается от этих. Одни старики остались доживать да такие неудачники, как он.

Игорь уже дошел до автобусной остановки, и тут же появился автобус. Вот когда надо – его нет, сорок минут можно прождать. А когда не надо – вот он, пожалуйста, полупустой. Водитель держал двери открытыми, решив проявить понимание и дождаться пассажира с сумками. Игорь обалдел от такой вежливости и послушно сел в автобус. Значит, дорога ему на Сокол, к Сашке.

– Привет, я тут мимо проезжал, – сказал он, постучавшись. Комаровский напрягся, но дверь открыл. Значит, его женушки не было дома. – Я к тебе с отличными новостями! И вот – с продуктами. Представляешь, приехал домой, ключи потерял, Лариска на работе, детей к матери отправила…

– Надо было слесаря вызвать, – сказал Сашка.

– Да ну, замки менять потом, – отмахнулся Игорь. – У тебя выпить есть?

– Коньяк будешь?

– Спрашиваешь! Там это, в сумке – сыр, зелень… Забери, а то пропадет. Я с утра с ними мотаюсь. На рынке брал, так что твоя Надежда, твой компас земной, не придерется. А где она, кстати?

– В парикмахерской.

– Ну да, где же еще ей быть, – хмыкнул Игорь.

– Так какая новость? – Сашка достал сыр, понюхал, убрал в холодильник. Достал зелень. – А мясо? Оно же течет. Мясо ты домой заберешь или как? – уточнил Комаровский. Вот ведь зараза, всегда был предупредительным.

– Сашка! Это все тебе! Спасибо, что выручил! Ну, хочешь, я в следующий раз тебе деньгами верну? Просто настроение такое было – вот и накупил продуктов. Мясо в холодильник, только не в морозилку – оно же парное, – распорядился Игорь.

– Откуда деньги? Ты на работу устроился?

– Да. Аванс выдали.

– Поздравляю, а я и не знал. А что за журнал? Ты мне не говорил. А как рукопись? Закончил свой роман? Или что-то новое? Молодец! – по всему видно, что Сашка был искренне рад.

– Про меня потом. Сначала про тебя. Хвалили Александра Комаровского в издательстве. Говорили, что талант и будущее советской литературы. Дали добро на книгу. Так что пляши! Я тебе отличную новость принес.

– Ты откуда знаешь? – Сашка присел за стол.

– Есть связи. А ты как думаешь? Считаешь, что я только бухать умею? Так нет, брат, я еще и ушки на макушке держу. Одна птичка напела, что было совещание и тебя одобрили. По полной программе одобрили! Зеленый свет дали. Так что не вижу повода не выпить.

– Это правда? Ты уверен? – Сашка от такой новости налил коньяка и себе.

– На сто процентов! Птичка моя своими ушами все слышала и мне начирикала. Так что жди вызова, готовься – будут хвалить, называть гением. Проси денег побольше! Точно дадут.

– Спасибо тебе. А то я уже на стену лезу от неизвестности. Мне звонил Аркадий Леонидович. Из-за тебя. Пропесочил по полной программе. Я уж думал, что все…

– Кто такой Аркадий Леонидович? – не понял Игорь.

– Как кто? Ты что? Я же тебе… Ты к нему ходил в издательство! Я за тебя поручился! Понимаешь? Он мне так и сказал: если мои друзья валяются пьяными у него в приемной, то я тоже причастен. Понимаешь? Да что тут понимать?.. Он мне так и сказал – дел с тобой никаких иметь не хочет и еще неизвестно, как это на мне отразится. Что ты там устроил? Не мог не пить хоть один день?

– Я не пил, – обиделся Игорь, – мне плохо с сердцем стало. От волнения.

– Врач сказал, что у любого бы сердце не выдержало! Что у тебя этот… синдром.

– А что он должен был сказать? Если писатель – то обязательно алкоголик. Спасибо, что не шизофреник и в психушку не увезли. Да, я пил до этого. Но в тот день был как стеклышко. Переволновался. Дышать не мог. Да, мне плохо стало!

– Ладно, успокойся. Я так и сказал Аркадию Леонидовичу. Что ты с детства слаб здоровьем. Но ты понимаешь, что я больше не смогу за тебя… просить? Он о тебе и слышать не желает!

– Да наплюй! Разберусь. Еще придут и сами попросят. Главное, что твою книгу одобрили. Вот этому я рад больше всего!

– Ты уверен? Это точно? И Аркадий Леонидович одобрил?

– Он первый!

– А твой источник… надежный?

– Надежней не бывает.

Сашка смотрел на Игоря с недоверием.

– Ну что я тебе, врать буду? Что ты на меня смотришь как на врага? Стал бы я к тебе заявляться, да еще и с продуктами! Думал, обрадую… Ну, что ты на меня уставился? Не хочешь – не радуйся. Только из-за тебя секретарша обеда лишилась. Так-то вот! Хвалили и прославляли тебя так, что бедной девушке пришлось голодать. Она мне и рассказала. Сидела там, стенографировала, все подписали, все утвердили. Поздравляю! Ты меня слышишь? Поздравляю!

– Спасибо тебе! – Сашка выпил и налил еще. Вроде бы оттаял, заулыбался. – И за продукты спасибо. Ты на Надежду не обижайся. Она считает, что ты только клянчить умеешь и пользоваться. Но я-то знаю, что ты отдашь. Всегда отдаешь. Вон какое мясо приволок! Специально на рынок ездил. Я ей всегда говорил, что ты… В общем, спасибо!

– Не за что… Слушай, ты не дашь мне свой костюм на время? И рубашку. Еще носки. Короче, мне переодеться надо. Я все в химчистку потом сдам и верну. У меня сегодня встреча, важная. Лариска на работе, ключи я, кажись, посеял, а вот в этом появиться не могу… Сам понимаешь. От меня уже люди в метро шарахаются. Только Надежде своей не говори про вещи, она меня погорельцем и попрошайкой обзовет. Обещаю: все верну в лучшем виде!

– Да без проблем! Бери, конечно! И галстук. А с кем встреча? Где? В журнале? Не с Яблочкиным, случайно? Все! Не спрашиваю, чтобы не сглазить. Тогда больше не пей. А я выпью. Слушай, я думал, что все пропало… А когда меня вызовут, не знаешь?

– Не знаю. Думаю, что скоро. Очень скоро.

– Ты это – если надо, в ванную сходи.

Игорь пошел в ванную, принял душ, побрился бритвой Сашки, побрызгался щедро его одеколоном. Нарядился в костюм, повязал галстук и долго смотрел на себя в зеркало, думая, что делать дальше. Ехать к Люсе при всем параде, но с пустыми руками или вернуться домой? Но Лариску не проведешь – догадается, что он у Сашки переоделся. Такого костюма у него «сроду-роду» не было. Игорь улыбнулся. Это Лариска так говорила: «сроду-роду».

– Сейчас Надежда вернется, – предупредил Сашка.

– Все, понял, выметаюсь, – ответил Игорь.

– Слушай, может, я тебе денег дам? Хотя бы за мясо. Ты ведь потратился…

– Да прекрати… не возьму…

– Возьми, у меня сейчас есть. Еще и за будущую книгу получу. Так что – бери.

– Сашка, это подарок!

– Да-да, конечно. Но ты это… Возьми, – Сашка сунул ему десятку. Он был пьян. Прям как девчонка. Развезло с двух рюмок на радостях. Совсем пить разучился.

Игорь нехотя взял десятку.

– Верну! – пообещал он.

– Да перестань ты! – отмахнулся Сашка. – А про меня больше ничего на том совещании не говорили?

– Кроме того, что ты молодой гений, самородок, талант своего поколения – ничего, – торжественно объявил Игорь.

Сашка кивнул, довольный. Кинулся обниматься. Ну и устроит ему Надежда, когда вернется! Уходила – муж был как стеклышко, вернулась – пьяный.

Игорь вышел на улицу. Продуктов нет, в кармане десятка… Можно вернуться домой, можно к Люсе. Только надо что-то купить. Ладно, купит духи, а там – видно будет. Какой же долгий день! Невероятно долгий… Уже хочется поскорее напиться и завалиться спать.

Игорь зашел в универсальный магазин и купил духи. Потом походил еще немного. Купил водки, картошки, капусты в овощном, селедки и воблы. Воблу употребил на улице, на лавочке, запив водкой.

Потом вернулся в магазин «Океан» и долго выбирал стерлядь, плавающую в огромном аквариуме. Придирчиво смотрел, как рыбину бьют по голове, потрошат и вытаскивают длинный, склизкий шнур-позвоночник.

С новыми покупками он поехал к Люсе. Не потому что хотел ее увидеть, просто было ближе – две остановки на метро. А до дому – трястись в автобусе. Игорь устал от разъездов и поэтому выбрал короткую дорогу.

Люся уже была дома. На кухонном столе стоял парадный сервиз – точно такой, как доставала по большим праздникам из серванта Лариса. Чашки с золотым ободком, золотыми листьями и столовые тарелки с голубым ободком и цветами по краю. Игорь поморщился. Он терпеть не мог ободки на посуде – ни на чашках, ни на тарелках. Еще в детстве замечал: молоко налито до ободка или по самый ободок? И если по ободок, то отказывался пить наотрез. Ему казалось, что если он будет пить из чашки с ободком, то у него будут накрашены губы, как у тетки. Тарелки дома у него были с внушительной окантовкой. Игорь ненавидел эти тарелки и не понимал, почему мама так их бережет. Однажды он специально разбил одну, и ему сильно досталось – мать отлупила как следует. Конечно, он никому, включая собственную жену, не рассказывал о своей панике перед ободками.

У Игоря было особое отношение к посуде. Когда старший сын, Гарик, был маленьким, жена купила ему тарелочку с собачкой. За дикие деньги, польскую. Милый щенок был нарисован на дне тарелочки, и Гарик, субтильный малоежка, вдруг начал хорошо есть: Лариса говорила сыну, что он обязательно должен спасти щеночка – доесть до конца.

Гарик тогда болел, в сад не ходил. Сидел над кашей и спасал щеночка. Лариса убежала на молочную кухню – договориться про молоко для Пети. И велела Игорю проследить, чтобы Гарик доел кашу.

– Смотри, папа, я доел! – воскликнул Гарик.

– Что? Да он давно уже утонул, пока ты ел кашу, – ответил Игорь, которого жена растолкала ни свет ни заря, и он был зол на весь мир.

Когда вернулась Лариса, Гарик рыдал, оплакивая щеночка, которого утопил на дне тарелки. Отец стоял на своем – еда это еда, а не спасение животных!

Игорь посмотрел на чайный сервиз и сморщился.

– Что-то не так? – ахнула Люся.

– Ну, зачем такой парад?

– Я думала… хотела как лучше…

– Давай убирай этот первомай и выставляй обычную посуду. Духовка работает? Надо стерлядь поставить, – велел Игорь.

– Стерлядь? Ты же хотел мясо… – промямлила Люся.

Игорь опять поморщился – ну что она, ей-богу, все время страдает? Чуть что – глаза на мокром месте, хочет ему угодить. Вот сейчас – кинулась убирать чашки и тарелки. Не могла сказать, что ей хочется праздника, что есть повод достать сервиз и что они будут есть из этого, потому что она старалась, накрывала на стол – доставала тарелки, перемывала их, вытирала, расставляла… Так нет же, убирает! И он еще молодец – командует. Ну какая ему разница? Придрался к тарелкам. Дома ему бы и в голову не пришло заикнуться о тарелках – Лариса бы ему эту тарелку об голову разбила. А тут – просто как прорвало. Как будто он тиран какой-то. Никогда за собой такого не замечал. Да, побухтеть мог, но чтобы вот так – заставить убрать со стола… Никогда! Люся подумает, что он деспот. Ну и пусть думает…

– Мяса хорошего не было, а вот стерлядь еще дышит. Ты не любишь стерлядь?

– Люблю, очень, – горячо заверила Люся.

– Ну и хорошо. Кстати, у меня для тебя подарок! – Игорь достал коробочку с духами.

– Спасибо, – Люся взяла духи, как показалось Игорю, с излишним восторгом. Во всяком случае, он подумал, что девушка переигрывает. Или ему показалось? Нет, точно переигрывает. Ну точно – не нравятся ей духи. Просто не хочет его расстраивать. Может, у нее есть такие? Или она рассчитывала на что-то подороже? Сказала бы сразу – Игорь бы духи жене тогда передарил. Но нет, уже поздно – она упаковку открыла. Хотя и так тоже сойдет – скажет жене, что сам открыл, чтобы понюхать. Нет, не получится, уже напшикалась. Вонища-то какая! Отвратный запах…

Игорь решил закурить и под этим предлогом открыл форточку. Этими духами только тараканов травить! А Люся специально, явно для него, попшикалась посильнее. Вот ведь дура-то! У него уже в носу и в горле стало першить. Но ведь она для него старается, улыбку натягивает из последних сил. Думает, что ему приятно. А ему неприятно! Лучше бы она мылом пахла. Остается надеяться, что запах быстро выветрится. Не Франция поди…

Игорь запихнул рыбу в духовку, налил себе водки – бутылка была початая, но Люся вроде бы не заметила. Поставил вариться картошку. Люся сидела, сложив руки на коленях, как пионерка.

– Как на работе? Все нормально? – спросил Игорь.

– Да.

– Расскажи, мне же интересно. Нет, ты не подумай. Если что-то нельзя говорить, то не надо. Просто я хочу знать, чем ты занимаешься, что тебя беспокоит, волнует…

– Да? Правда?

– Ну конечно, правда! Мы же с тобой, считай, по одну сторону баррикад. И мне-то можно рассказать – я пойму. Может, что-то посоветую.

– Тебя обсуждали сегодня, – сказала Люся и начала теребить подол халата.

– Что значит – обсуждали? – Игорь закурил, чтобы не показать волнение.

– Ты прости меня, пожалуйста… наверное, я все испортила… да точно – испортила… но я хотела как лучше, старалась для тебя, думала: вот Аркадий Леонидович ко мне хорошо относится, даже иногда спрашивает мнение… Я иногда рукописи перепечатываю, он всегда интересуется, понравилось мне или нет, бывает специально дает почитать, чтобы узнать мнение обычного человека. Он так говорит, что я для него – обычная читательница. Я говорю, а он всегда кивает, соглашается, я, конечно, стараюсь хорошо говорить, чтобы не обидеть, но мне иногда не нравится, и тогда Аркадий Леонидович спрашивает, что именно не нравится. Вот я ему и сказала про тебя, сказала, что у тебя точно сердце, что ты просто переволновался или у тебя давление, что ты пишешь и мне нравится твоя рукопись.

– Какая рукопись? – не понял Игорь. В желудке начались рези. Игорь налил себе еще водки.

– Как какая? – Люся уже чуть не плакала. – У тебя же есть рукопись романа. Ты же пишешь роман. Да? Ну, конечно же, пишешь. И он наверняка хороший. Я же знаю. Вот и сказала Аркадию Леонидовичу. То есть соврала. Сказала, что читала, а я не читала на самом деле, но ведь это ничего не значит, ведь рукопись замечательная, я точно это знаю. Она не может быть плохой, ведь ты такой… другой, не такой, как все.

– А он? – спросил Игорь, думая о том, как бы не начать орать на Люсю.

– Аркадий Леонидович на меня накричал. – Люся все-таки принялась рыдать. Игорь в тот момент уже убить ее хотел. Мало того что все испортила своим бабским участием, так еще и рыдает. Что он должен – успокаивать ее? Кто ее за язык тянул? Зачем она вообще рот открыла? В каком положении он теперь оказался, если за него секретарша просит? Тоже мне, протекция!

– Он сказал, что не разрешит… не допустит… только через его труп… чтобы я даже не смела ему предлагать… что он заранее все знает… чтобы ты даже не мечтал… вот, я все испортила, да? Ты на меня сердишься? Я же хотела… то есть я не хотела, чтобы так…

На Игоря вдруг нашло какое-то спокойствие, даже отупение. Ему вдруг стало все равно. Эта близорукая Люся, стерлядь, которую пора было доставать из духовки, запах дешевого парфюма, который никак не выветривался…

Да плевать на все! И с чего он вообще решил пойти в издательство? Да пусть они сами к нему на брюхе ползут и умоляют! Какой-то Аркадий Леонидович будет судить? Кого? Его? Пусть он Сашку Комаровского судит и оценивает! Да пусть все подавятся! Не будет он пресмыкаться! Да где он и где они? Приспособленцы! Лизоблюды! Сашка – первый. Пусть он этому Аркадию Леонидовичу ботинки целует. И эта Люся… Да что она о себе возомнила? Что может решать его судьбу? За него решать? Что она вообще смыслит в литературе? К мнению ее прислушиваются, видите ли! Да он бы удавился на первой березе, если бы его роман понравился вот такой Люсе. Он не для люсь пишет, а для себя, для тех, кто понимает. Люся… Тьфу! Имя-то какое… Сердце у него, видишь ли. Заступница нашлась. Да если бы он не бухал, как черт, он бы в этой квартире вообще не оказался. Или она что думает? Что у него любовь? Да на такую Люсю без водки не взглянешь! Страшная ведь и плоская. Ну, показалась она ему с пьяных глаз трогательной и удивительной. Ну и что? А он, между прочим, всегда женщин в теле предпочитал. Хотя бы с грудью. Вот его Лариса – сразу понятно, что баба. Жопа, сиськи, коленки некрасивые, с наростом сверху. Ну, бабец! А эта – моль субтильная! А туда же! Или она только с виду такая дура, а на самом деле все просчитала: замолвит за него словечко перед начальником, и он будет ей благодарен и бросит жену? Она так думала? Да и он так думал… Только не на трезвую голову. Рассчитывал воспользоваться, но лишь тогда, когда ему надо будет, а не ей. А вот дудки! Не вышло! Теперь она в дурах осталась! Если ее этот Аркадий Леонидович уволит, так и прав будет. Будет ему распоследняя секретарша советы давать. Или она всем дает? Может, и начальнику тоже? В свободное от писателей время? За какие такие заслуги ее в издательстве держат? Или у Аркадия Леонидовича вкусы другие – таких вот девиц предпочитает? Нет, он еще им покажет! Всем покажет! Ценители… Сами бездарности, а все туда же. Решают, кто им талант, а кто так. Сашку Комаровского, значит, в гении записали, а его – в идиоты? Ну-ну! Да кто такой вообще этот Аркадий Леонидович? Прыщ! Мелкая сошка! Грязь под ногами! Сегодня он есть, а завтра – нет его! Он еще им всем покажет! Вот уйдет в другое издательство… Свет на них клином не сошелся!

Люся продолжала плакать.

Игорь достал из духовки рыбу – пригорела, конечно же. Было жалко, но есть можно. Картошка разварилась. Он бухнул холодного молока, решив сделать пюре, и получилась мерзкая слизь. Надо было молоко подогреть…

– Перестань плакать, – попросил Игорь, сдерживаясь. Люся сняла очки, терла стекла, сморкалась, щурилась.

– Это еще не все, – выдохнула она.

Игорь сидел над тарелкой и ковырял стерлядь – те куски, которые не пригорели. Люсе он рыбу не предложил. Водку пил как воду. Кастрюлю с пюре он поставил на стол и ел ложкой, не выложив на тарелку. Стерлядь было особенно жалко – сухая получилась и горьковатая. Надо было масла сливочного добавить. А так – гадость! Но если водкой запивать, то ничего…

– И что еще? – спросил он, поглядывая на почти пустую бутылку водки. Ему не хватило – хотелось еще выпить. Бежать самому или Люсю отправить? Лучше уйти самому… Вернуться домой, и пусть жена орет так, что люстра звенеть будет. Зато он окажется дома.

– Аркадий Леонидович сказал, что ты должен уехать.

– Куда уехать? На Колыму? – пошутил Игорь, но Люся по обыкновению шутки не поняла.

– Нет! – Она совсем расклеилась и снова зашлась в рыданиях. Игорь хотел посоветовать ей выпить валокордин, но вместо этого плеснул водки. Люся выпила и даже не закашлялась. Игорь ждал, что она сейчас, как показывают в кино, зажмурится, закашляется, а он будет стучать ее по спине, и она опять заплачет. Но Люся выпила легко, даже не поморщилась. Вот и верь после этого бабам!

Игорь налил ей еще, и она снова выпила. Даже к хлебу не потянулась, чтобы занюхать-закусить. Вот это да, вот это новость! Да эта целка-неженка водку хлещет как грузчик!

Игорь смотрел на Люсю с искренним удивлением. Она же продолжала теребить подол халатика.

– Аркадий Леонидович сказал, что ты должен от меня уехать, – выдавила Люся, – сказал, что ты на меня плохо влияешь, что я порчу себе репутацию и карьеру. И если ты не уедешь, то он меня уволит. Завтра же…

– А ты хочешь, чтобы я уехал?

– Я не знаю! – прокричала Люся. Наверное, тут нужно было заметить «как раненая птица», но Люся на птицу не тянула, разве что на курицу, которая снесла яйцо и кудахчет об этом событии.

Игорь поморщился – даже голос у нее противный, просто отвратительный. «Надо бы отдельно описать голос. Запомнить и потом вставить в роман этот штрих», – подумал он.

– Я уйду, – сказал Игорь, изобразив на лице великодушную улыбку, – если ты меня прогонишь – я уйду.

– У меня нет другой работы! – Люся продолжала противно кудахтать. От слез она еще и подхрюкивать начала. Нет, не курица. Чайка. Чайки тоже противно кричат. И нос у Люси тонкий, длинный, как клюв. Точно, оголодавшая чайка, которая кидается за каждым хлебным мякишем.

– Не плачь. Я сейчас уйду. Скажешь завтра своему Аркадию Леонидовичу, что ты исполнила его распоряжение.

Игорь выбросил остатки рыбы, уже стоя доел пюре и запил водкой. Поставил пустую бутылку к мусорке, сложил тарелки в мойку и направился в прихожую. Люся продолжала плакать. Даже не вышла его провожать. Игорь вспомнил, что забыл ключи от дома, и вернулся – забрал с подоконника свою связку. Там же, на подоконнике, стояли духи – он и их сунул в карман. Отдельно флакон и коробочку. Про себя решил, что упакует в метро. Люся этих манипуляций не заметила. Она плакала уже тихо, только плечи ходили ходуном. Игорь еще постоял и решил забрать кочан капусты. Не пропадать же…

Он еще немного потоптался в прихожей, но Люся так и не вышла. Тогда он ушел, плотно захлопнув за собой дверь, и поехал домой.

Нет, ну какова, а? Продажная тварь! Так легко от него отказалась! Неужели ничего не испытывала? Даже намека на влюбленность? Ну, пусть не любовь, но хотя бы страсть, увлечение. Значит, нет? Стоило только пригрозить увольнением, она быстро выбрала – его под зад ногой, лишь бы Аркадий Леонидович был доволен. И даже не спросила, есть ли куда ему идти? Выгнала на ночь глядя. Да и чему удивляться? Выбрала того, кто при власти, – начальника.

Сашка – такой же. Уселся под солнцем и теперь трясется, чтобы его с этого места никто не согнал. Да какой он друг? Работу подбрасывал? Рекомендовал? Да подачки все это! Кусок тухлого мяса голодной собаке. Думал, что Игорь и тому будет рад. Нет уж! С виду все приличные, но Игорь их нутро прекрасно знает. Одного поля ягоды! А Люся… Крыса крысой оказалась. Да и внешне – вылитая крыса! Думал, что моль – насекомое тупое и бесцветное. Ан нет, ошибся – крыса! Или все-таки чайка? Как лучше будет описать это в романе? Нет, он их всех пропишет! Такие образы нарисует, что мало не покажется! Икать будут на каждой странице.

Добравшись до дома, Игорь открыл дверь своими ключами и вошел в квартиру – жены не было. Никого не было. Он дошел до кровати и упал, не раздеваясь. Последнее, что помнил, – дверь входную не закрыл, не дернул на себя, а если не дернешь, то она открывалась от сквозняка. Нет, еще помнил, как сильно заныло в грудине, как над ним показалось чужое лицо страшной женщины, а потом все – туман.

На этот раз у него случился настоящий сердечный приступ. «Скорую» вызвала соседка, которая выглянула в дверной глазок и увидела приоткрытую дверь. Она же вызвала срочной телеграммой Ларису, которая поехала к матери под Тулу – проведать детей.

Игорь лежал бледный, измученный, таращился в потолок. Боялся даже пошевелиться. Это уже был не синдром, а сердце. Он мог умереть.

Лариса вернулась, приехала к нему в больницу, долго шепталась с врачом. Навезла кефира, яблок…

Потом забрала домой – кормила куриным бульоном с ложечки и водила в туалет. Игорь все никак не мог прийти в себя – он мог умереть и выжил… Значит, зачем-то он еще нужен? Значит, ему там, наверху, дали второй шанс. Ведь это не простая случайность, что он не закрыл плотно дверь и что соседка посмотрела в глазок. И теперь пусть Аркадий Леонидович подавится! Пусть Люсе будет стыдно, пусть Комаровский чувствует себя виноватым. Абстинентный синдром? Нет! Сердечный приступ! И заткнитесь вы!

Игорь и Лариса почти не разговаривали. «Как себя чувствуешь? Есть хочешь? Я в магазин, вернусь через полчаса. На подушках удобно? Сейчас лекарства принесу». – «Спасибо, очень вкусный бульон. Можно не рис?» – «Хорошо, не рис, тогда пюре. У тебя диета. Могу морковку с яблоком натереть, хочешь? Да, как Гарик любит. Не хочешь? Чаю? С лимоном?» – «Как там дети?» – «Нормально». – «Звонила?» – «Да».

Жена не спросила, где он пропадал столько времени, у кого жил, что с ним случилось… Почему в прихожей так и валяется авоська с капустным кочаном… Он тоже не спрашивал, почему она отправила детей к матери, почему его не разыскивала. Но через некоторое время, когда Игорь уже мог самостоятельно дойти до туалета, Лариса уехала и вернулась с детьми.

Игорю прописали свежий воздух, и теперь он выходил с Гариком на детскую площадку, сидел на лавочке и строгал перочинным ножом палку, которая должна была стать шпагой. Он варил утром кашу – себе и детям. Мыл посуду – шум воды его успокаивал. Еще через некоторое время он уже мог совершать вылазки в булочную, где покупал маковый рулет для жены и булочки для детей.

Игорь так испугался, что даже бросил курить. По субботам он ходил по квартире с пылесосом – под пылесос хорошо думалось. Он себя жалел, сам с собой разговаривал. А после уборки выходил гулять с Гариком. Иногда брал с собой и младшего. Делал пасочки в песочнице. Или просто сидел с книжкой. По вечерам смотрел программу «Время», внимательно слушал прогноз погоды, чтобы узнать – брать ли зонтик на следующий день и стоит ли одеться потеплее, и ложился спать. Вставал рано, делал щадящую гимнастику, как советовал врач. Жена заходила, смотрела, как он вяло машет руками и ногами, и уходила варить молочную лапшу. Ему и младшему Пете. У них теперь было одинаковое питание – кашки, пюрешки, куриный супчик, тефтельки. Жена кормила Гарика, которому готовила отдельно, потом усаживала за стол мужа с младшим сыном. Петя сидел в детском стульчике, прицепленном к взрослому. Игорь – на табуретке.

Накормив всех, Лариса садилась за стол сама, она тоже ела отдельно. Или доедала за детьми. Игорь заметил, что она похудела.

Однажды утром он почувствовал себя почти счастливым – жил спокойно, делал зарядку, сыновья перестали удивляться его присутствию дома, со старшим они собирали из конструктора трактор, младшему читал сказки. С Ларисой они не скандалили, даже не ругались. В доме было тихо. Игорь пил на ночь кефир и считал пульс. Сначала на правой руке, потом на левой. И все было бы хорошо, если бы не проявилась и не расцвела еще одна его черта характера – мнительность. Игорь себя оправдывал – у него же сердце! Он был на пороге смерти! Теперь он прислушивался к себе – тяжелая голова, сонливость, ломота в суставах, хандра, перевозбуждение, упадок сил. Опять вскрылся тик – губы обметало.

Игорь завел дневник наблюдений, в котором регулярно и тщательно отмечал изменения своего самочувствия. Повышенная потливость, учащенный пульс, апатия, отсутствие аппетита, необъяснимый приступ голода. Игорь обосновался в гостиной, открывая на ночь окно – появился страх задохнуться во сне. Он начал беречь себя, и это стало смыслом его жизни. Беречь от всего. Негативные эмоции ему были противопоказаны.

От жены он знал, что несколько раз звонил Сашка, но Игорь разговаривать с ним отказался наотрез и запретил ему приходить, проведывать. От других звонков тоже отмахивался. Не надо, зачем? Лишние волнения, лишние эмоции, что может плохо сказаться на его слабом сердце. Все его былые помыслы – написать роман, пробиться – показались ему мелкими, бессмысленными трепыханиями, которые украли у него здоровье. А ему себя надо беречь.

Конечно, он не мог не заметить, что жена, поначалу уступчивая, даже мягкая, все чаще ходила раздраженной. И он понимал причину. Да, он был дома, в семье. Но даже редкие гонорары, случайные заработки сошли на нет – Игорь отказался от всего. При этом требовал полноценного питания – творожка, бульончика. Жена вкалывала как проклятая. Взяла частных учеников. Да, он стал больше времени проводить с детьми, но если младший капризничал и плакал, Игорь уходил на прогулку один – ежедневные моционы он ввел в привычку. Старший Гарик в садике дрался едва ли не каждый день, но Игорь и знать об этом не хотел. Лариса бегала к родителям обиженных детей и наказывала сына.

В быту тоже стало сложно. Игорь определил себе специальную полку в холодильнике со «своими» продуктами – творогом, яблоками, огурцами и отварной курицей. Он запрещал детям брать с этой полки что-либо и каждый вечер перекладывал с полки на полку продукты. Игорь начал пылесосить, но убирал исключительно свою комнату, тщательно вытирая пыль и проводя ежедневную влажную уборку.

Ухайдоканная Лариса как-то спросила:

– А в коридоре ты помыть заодно не мог?

– Зачем? – удивился Игорь.

– Ты там тоже ходишь вообще-то. Не развалился бы, если бы протер еще два метра…

Игорь промолчал. Лариса ушла спать – она слишком уставала, чтобы еще и спорить. На мужа она уже смотрела даже не с недоумением, а с тихим бешенством, которое скоро должно было выплеснуться. И последней каплей стало яблоко.

Младший Петя залез на табуретку и забрал с папиной полки последнее яблоко. Забрал и сразу же съел, давясь кусками. Когда Лариса пришла домой, Игорь отчитывал сына, который стоял в углу и плакал.

– Что случилось?

– Он съел мое яблоко, – ответил Игорь.

– Какое яблоко? – не поняла жена.

– Мое яблоко, с моей полки, оно было последнее! – закричал Игорь.

И тут Ларису прорвало, как плотину. Она выдернула сына из угла, отвела в комнату и прямо ему на кровать высыпала яблоки, которые притащила, – сразу три килограмма.

– Ешь все! Это все твое. Понял? Если папа попросит хотя бы одно – не давай! – строго сказала она сыну.

Петя вытаращил глаза – от восторга и ужаса одновременно.

– А это тебе! – Лариса достала из сумки пирожные-эклеры и вручила старшему Гарику.

– Мне? Все?!

– Да, можешь съесть хоть сейчас.

– Папа любит эклеры…

– Перелюбит. Ешь!

Лариса, довольная, повернулась к Игорю, который задыхался от возмущения, хватался за сердце и пытался что-то сказать.

– А теперь ты, – обратилась к нему жена. – Запомни, заруби себе на носу: холодильник мой и все полки в нем – мои! И все, что лежит на полках, – мое! Я покупаю продукты детям и себе, а ты будешь жрать то, что останется! Ты будешь мыть полы во всем доме, пылесосить во всем доме, или прямо сейчас я соберу твой старый поганый чемодан с твоими старыми погаными трусами-носками и выкину тебя за дверь. Ты понял, сволочь?

Жена открыла шкаф, выдрала вешалку и хряпнула Игоря по голове, растесав ему затылок. Он схватился за голову – струйка крови потекла по щеке, но жена спокойно подошла и ударила еще раз – железным крюком, ровно по тому же месту. Игорь взвыл. Гарик застыл с эклером в руках. Петя начал плакать…

– Закрой пасть, не пугай мне детей, – объявила Лариса и мощным пинком под зад, в детстве такой назывался «поджопником», вытолкнула Игоря из комнаты.

Конечно, это было страшное унижение. И первым его порывом было сбежать, хлопнуть дверью, уйти к Люсе, начать новую жизнь, и пусть они попляшут. Но прижигая перекисью кровоточащие раны, Игорь понял, что они точно будут плясать. От радости. А Люся его не примет. Да и кто будет менять жену с двумя детьми на распоследнюю секретаршу? Про себя Игорь Люсю всегда называл «распоследней», считая очень удачным это определение. И, конечно же, был уверен, что там его ждут. И он в любой момент может позвонить в дверь.

К Сашке тоже не вариант – там Надежда. Она его дальше прихожей не пустит. И куда ему? Некуда… Получается, что некуда. Игорь заплакал… Сидел на краю ванной и плакал, как распоследняя девка. Краем сознания он отметил, что в этом случае «распоследняя» – не самый лучший вариант, а девка уж точно неуместна.

– Выходи уже. – Жена долбанула кулаком в дверь. – Не один в доме!

Игорь покорно вышел. Лариса замахнулась, но для виду. Игорь отпрянул и зачем-то прикрыл причинное место. Лариса хохотнула, но зло, с обидой, ненавистью.

Игорь пошел в комнату – спал он в «зале», куда его определила Лариса. Открыл пошире окно, замотался в одеяло, поджал ноги и приготовился себя жалеть.

– Окно закрой, сдувает, – крикнула Лариса. И Игорь покорно протопал к подоконнику – закрыл форточку.

Лежа без сна, ожидая скорую смерть от удушья, он думал, что будет жить ради детей. Останется ради детей. Если Ларисе он не нужен, то детям – нужен! Или нет? Гарику уже точно нет, но ведь Петя еще маленький… Гарик отца ни во что не ставит – как мать скажет, так и будет. Петя же совсем другой. Не в Ларису, в него. Значит, останется ради Пети и ради самого себя. В конце концов, это его дом, дом его родителей. Почему он должен уходить?

Игорь еще немного себя пожалел и наконец уснул. А утром с удивлением обнаружил себя живым и вполне здоровым. Разве что вчерашняя рана саднила.

И вот тогда он начал писать – для себя, втайне от жены, естественно. Он водил детей в детский сад, гулял с ними и записывал смешные сценки, детские выражения, ситуации. Варил кашу по утрам, убирал конструктор, застилал постели, гладил, рисовал танк, лепил из пластилина ракету на конкурс в садике, клеил аппликации к 23 февраля и 8 марта, выращивал на окне лук в стакане.

Он писал ради себя – чтобы в памяти остались эти мгновения, милые, искренние. Игорь перечитывал записи и удивлялся, как стремительно летит время, как быстро все забывается. И он хотел успеть, зафиксировать, оставить в памяти мгновения. В этих зарисовках, где Гарик был главным героем, себя – отца – он вывел в роли как минимум покорителя Севера, а то и космонавта. Маму сделал ласковой, нежной, трепетной ланью, которая безгранично любит сыновей и мужа. Гарик в записочках, в коротких фразах в детской тетрадке, казался умным не по годам, добрым и честным мальчиком. Он заступался за младшего брата и очень любил отца, гордился им. В этих зарисовках Игорь описывал ту жизнь, о которой мечтал. Другую квартиру, где обитало семейство, тихие вечера или, наоборот, шумных гостей. И в этих заметках Игорь себя уважал, ассоциируя с главой семьи. Это был он, настоящий.

Свое возвращение к бумагомарательству Игорь тщательно скрывал от жены и детей, и ему вдруг стало легче. Он быстро делал все дела по хозяйству, с увлечением стал заниматься детьми, забросил свою утреннюю гимнастику и даже начал покуривать. Едва дождавшись, когда жена уйдет на работу, открывал настежь окно на кухне, с наслаждением закуривал, сбрасывая пепел за окно – он боялся взять блюдце, жена бы точно заметила.

Под эту первую сигарету к нему приходили мысли, вдохновение, сюжет. Оставалось только записать. Сигареты, как и тетрадку, Игорь прятал под диван. И ложился спать – счастливый собственной тайной, собственной жизнью, той, в которой он чувствовал себя покорителем Севера или даже космонавтом. Он поглаживал диван, зная, что завтра напишет еще. В то время Игорь стал называть жену не Ларисой, а Лялечкой – именем персонажа.

Если Лариса и заметила очередные изменения в поведении и настроении мужа, то виду не подала. Он стал образцово-показательным подкаблучником. Когда муж в первый раз назвал ее Лялечкой, Лариса растерялась, но промолчала. Когда отец стал одеваться быстрее сыновей, чтобы вывести их на прогулку, она тоже удивилась, но решила не будить лихо, пока оно тихо.

Иногда Игорь писа́л, скрывшись за трансформаторной будкой. Там обычно испражнялись собаки, выпивали местные алкоголики и курили подростки, у которых он регулярно стрелял сигареты.

Пока дети были на детской площадке, Игорь, присев на корточки, мог писать. Поначалу сидеть долго не получалось – ноги затекали. Но со временем он привык, накачал нужные мышцы и писал, пока кто-нибудь из детей не позовет его.

Иной раз добросердечные алкоголики давали ему глотнуть водочки. И этот день становился особенно удачным – в смысле творчества. Дома Игорь тщательно чистил зубы, чтобы жена не унюхала запах табака и водки. Засовывал тетрадочку под диван и ложился спать довольный. День прошел не зря.

Страх задохнуться ночью остался, и Игорь тайно открывал форточку, подсовывая в щель сложенную в несколько слоев бумагу. С внешним миром Игорь по-прежнему не общался. Но внешний мир вломился к нему сам.

Вечером, когда он мыл посуду после ужина и раздумывал о том, что теме влюбленности Гарика в девочку Леночку можно уделить больше внимания, на кухню зашла Лариса. В руке у нее была телефонная трубка.

– Это тебя, – сказала она.

– Меня нет, я болен, у меня сердце. – Игорь не хотел прерываться, у него как раз выстраивалась в голове сцена влюбленности на карусели.

– Это из издательства, – сказала жена, отчего-то торжественная, а не возмущенная.

Игорь тщательно вытер руки и только после этого взял трубку.

– Это Аркадий Леонидович, – сказал голос на том конце, – мы встречались, если вы помните. Завтра в двенадцать жду вас.

После этого раздались короткие гудки.

У Игоря началась паника. Настоящая. Настолько настоящая, что он побежал к своему дивану, вытащил пачку сигарет и бросился на кухню – курить. И сбрасывал пепел в первое попавшееся блюдце. Лариса молчала, хотя она должна была его уже убить.

– Я не поеду, – сказал ей Игорь.

– Поедешь, – ответила Лариса.

– Не хочу, не могу.

– Через не могу.

– Зачем?

– Затем. Я больше не могу батрачить. Сил никаких нет. Я тебе не говорила – маме нужна операция на глазах. У нее глаукома. Надо будет отблагодарить врачей.

– Почему ты решила, что мне дадут аванс?

– Иначе не звонили бы. Что-то случилось. И они вспомнили про тебя. Значит, им надо. Очень надо. Проси больше. Понял? Не выкаблучивайся. Рот закрой и молчи. Сделаешь все, что они попросят.

– Прямо все? – хмыкнул Игорь, не удержавшись от сарказма.

– Все! – серьезно ответила жена.

На следующий день Игорь поехал в издательство. Опять поднимался по лестнице и прислушивался к ощущениям – сердце колотилось, по спине тек холодный пот, перед глазами мухи. Он кое-как дополз до приемной и шмякнулся на диванчик. Там уже сидели четыре человека, пришлось пристраиваться в уголке, и Игорь приготовился ждать, надеясь, что его сегодня точно не примут, а назавтра – забудут. И он вернется к своей жизни, к тайному дневнику и прогулкам по парку.

За столом в приемной сидела не Люся, а другая девушка, похожая на овчарку – и мастью, и взглядом, и жестко накрахмаленной блузкой. Секретарша была готова к любому повороту событий, в стойке, судя по идеальному воротничку, напоминающему холку. Игорь отметил черные глаза и желтоватые белки – может, желтухой недавно переболела?

Секретарша следила за присутствующими в приемной, которые под ее взглядом тушевались, прекращали досужие разговоры о погоде и замолкали. Отвечала на звонки, пропускала, выпроваживала. Никакого участия в глазах. Если бы Игорь начал умирать на этом самом диванчике, она бы сразу вызвала перевозку, а не «Скорую». Еще бы и лично придушила, чтобы не нарушал распорядок встреч.

Игоря вызвали первым. Четверо визитеров поерзали, издали разной степени громкости возгласы возмущения, но под взглядом секретарши-овчарки притихли.

– Игорь! Дорогой! Как себя чувствуете? Надеюсь, восстановились? Слышал, слышал про ваш сердечный приступ. Это ж надо!.. В таком молодом возрасте! Надо себя беречь, обязательно надо беречь. – Аркадий Леонидович лопотал, но руку не подал и даже с кресла не привстал. Жестом указал на стул – мол, присаживайтесь. – Послушайте, вот ведь какое дело. У вас, говорят, есть готовая рукопись, роман. Это правда? А не дадите ли полюбопытствовать? Очень, очень интересно!

– У меня нет законченного романа, – сказал Игорь.

– Как нет? Как же так? Может, вы на себя наговариваете? Если рукопись нуждается в доработке, так ничего страшного. Главное, чтобы была, так сказать, канва, основной сюжет. А там мы вместе поработаем, почистим, пригладим…

– А как же Сашка?

– Кто?

– Александр Комаровский. Вы же его книгу собирались… насколько я помню. А я – алкоголик, и ноги моей в издательстве не будет… Разве нет?

– Ну что вы, в самом деле, как маленький! – развел руками Аркадий Леонидович. – Ну кто помнит старые обиды да сказанные в запале слова? Ну, вы еще на мизинчиках мириться предложите, в самом деле! У меня внук с внучкой так мирятся. Очень это умилительно, скажу я вам. Вы тоже тогда были хороши… А чего вы ожидали? Устроили тут представление. Мне потом так за вас досталось, там, наверху. Говорили, что я распустил авторов. Так что скажите спасибо, что у вас сердечный приступ случился. Кстати, если есть справочка, медицинский документ, то хорошо бы представить, чтобы уж никаких поводов не давать. Есть у вас справочка?

– Найдется. Так что с Сашкой?

– Сашкой? А, да, конечно, вы же с ним друзья детства, насколько я помню. А вы разве не в курсе? Понимаю, вам не до этого было, вхожу в положение. Но ведь друзья… Как же вы не знаете?

– Наверное, мне супруга не сказала. Она меня оградила. От излишних… волнений. Из-за сердца. Врач сказал, что нельзя.

– Понимаю, понимаю… Никому нельзя. И мне нельзя. Стресс каждый день. Просто удивляюсь, как я еще с инфарктом не свалился? У нас ведь вредное производство – уж простите, что я так про вас, про писателей. Все с внутренним миром, все с проблемами разного свойства, все гении, самородки. А я как нянька – тому то не скажи, так не посмотри. Устал я, честно вам скажу. Тоже вот, валидол глотаю. – Аркадий Леонидович демонстративно достал пузырек, вытряс таблетку и положил под язык, почмокав. – Ну вот, пожаловались друг другу на жизнь – вроде как полегчало… Так как насчет рукописи? Скажу вам откровенно, как на духу. Не должен говорить, но признаюсь. Конечно, против вас выступили все. Да, а что бы вы хотели? Еще и аморалка… Люсю из-за вас, голубчик, я потерял. Вот все вам готов простить, а Люсю – не могу! Привык я к ней, она мне по душе была, чувствовала, когда зайти, какие слова сказать, когда лучше даже дверь не открывать. Такая девочка была замечательная – душевная. И успокоить могла, и приободрить. Да… Есть у меня подозрения, что она из-за вас… ну да ладно.

– Что с Люсей? – спросил Игорь и закашлялся.

– Как? Вы и этого не знаете? Голубчик, вы где были последнее время? На другой планете?

– Можно и так сказать.

– Ну хорошо, хорошо, я понимаю, конечно. У вас жена, дети – кажется, двое. У меня тоже дети, внуки. Понимаю… Сердце, опять же ж. В вашем возрасте. Мне аппендицит вырезали, так я с жизнью прощался. Страшно было очень. Думал, все! А вот не все… Так что вы тоже должны! Не ради себя! Даже не ради семьи! Ради литературы! Вы нужны литературе! Поверьте, мне пришлось наступить на горло себе, другим товарищам, очень ответственным, поручиться за вас. И скажите мне на милость, стал бы я так делать, если бы не верил в вас? Ну… Скажите!

– Не стали бы.

– Вот! Наконец у вас открылись глаза! Конечно, не стал бы! Но я верю в ваш талант! Так что, не подведите мое чутье. Не портите мне репутацию. Давайте, давайте, скажите мне в двух словах – о чем роман, главные герои… Давайте, мне нужно вас правильно подать.

– Нет романа. Правда… Были мысли, но… я уже и не помню, о чем хотел писать. Начало есть, то есть было. Ну, две трети – только не знаю где… Может, жена уже выбросила, да и сам я уже не хочу, даже перечитывать не хочу, – признался Игорь, – все как в прошлой жизни осталось. После приступа у меня… сами понимаете, переосмысление наступило.

– Как?! Как же так? Конечно, я понимаю – сам с жизнью прощался. Но вы меня сейчас просто убиваете! А что есть? Рассказы? Повесть? Давайте уже будем разговаривать как взрослые люди!

– Наброски. Про детей, – выдавил из себя Игорь.

– Что? Как? Про каких детей? – редактор аж привстал.

– Обычных. Герои – дети.

– Не ожидал, честно признаюсь, даже не знаю, что сказать. Это… совсем в другую сторону. – Аркадий Леонидович вытащил еще одну таблетку и положил под язык.

– Так принести? – уточнил Игорь.

– Что?

– Наброски. Могу через месяц – надо перепечатать. У меня в блокноте. От руки, сами понимаете…

– Месяц? Нет, совершенно невозможно! Давайте сделаем так. Я пойду вам навстречу. Вы отдадите ваши эти… записи Регине Ромуальдовне – она перепечатает.

– Кому?

– Ах да, я забыл, что вы не в курсе. Вместо Люси у нас теперь Регина Ромуальдовна.

– Интересное сочетание имени-отчества. Очень литературное, – хмыкнул Игорь. – Даже боюсь поинтересоваться, какая у нее фамилия…

– Что? Чья фамилия? – Аркадий Леонидович был погружен в собственные мысли, судя по всему, тяжкие.

– Регины Ромуальдовны.

– Курочкина, а что? Так, завтра же приносите ваши записи. А сейчас – все. Мне нужно собраться с мыслями. Детские рассказы… То есть для детей… Нет, я даже не знаю… Хорошо, посмотрим, посмотрим… Как же так? Нет, вы просто мистификатор. Меня Люся уверяла, что у вас готовый роман. И вот вы вдруг вот так… и нет романа. И Люси нет. Ладно, идите. Скажите Регине Ромуальдовне, что я просил чаю. Вас не затруднит?

Аркадий Леонидович махнул рукой, вроде как прощаясь. Игорь отметил, что он так и не встал из-за стола и опять не пожал руку. Ну и ладно! Зато он тоже боится секретарши. Ему ведь стоит только нажать кнопку и велеть принести чай. А он через третьих лиц просьбы передает…

Игорь вышел из издательства, сел на лавочку, закурил и подумал, что Аркадий Леонидович не так прост, как кажется. Это ведь тоже определенный талант надо иметь – намекнуть, но ничего при этом не сказать по существу. Он ведь так и не узнал, что случилось с Комаровским и куда делась Люся. А ведь это первое, что он должен был спросить, и только после этого отдавать рукопись. Ведь если знать, что случилось, стало бы понятно, зачем Аркадию Леонидовичу вдруг понадобился Игорь. И с какой такой радости он готов предоставить ему не просто машинистку, а персональную секретаршу. Он, Игорь, тоже хорош – кто его за язык тянул про свои заметки рассказывать? Ведь клялся себе, что дела не будет иметь с этим редактором. Вот ведь как запел сейчас! Выходит, жена была права – он им зачем-то нужен, иначе бы не звонили и не вызывали.

Больше всего в тот момент Игорь хотел вернуться домой, на свой диванчик. Пропылесосить, забрать детей из детского сада, зайти по дороге в булочную, а может, и в овощной. А еще вдруг мучительно захотелось селедки и соленой капустки. Да под водочку! Немного, буквально пятьдесят, ну, сто граммов. И зажевать капусткой. Сладенькой, а не кислой. Да, Аркадий Леонидович был прав – все это время Игорь находился на другой планете, в своей квартире, в убежище и не хотел оттуда выбираться. Ради чего выбираться-то? И вот сейчас он еще и должен чувствовать себя подлецом – ничего не знает про лучшего друга и… любовницу, пусть и случайную, но ту, которая за него просила.

А почему он должен ими интересоваться? У них своя жизнь, у него – своя. У него, в конце концов, был приступ, сердечный. Он чуть не умер. Он вообще новую жизнь начал, с чистого листа. Кстати, а где, интересно, та папка с рукописью романа? Лариса и вправду могла выбросить. Или положила куда-нибудь подальше, на антресоли. Надо будет поискать. Так, для любопытства. Почитать свежим взглядом.

И что теперь он должен делать? Ехать к Люсе? К Сашке? Наверняка Лариса знает про Сашку, но ведь про Люсю у нее не спросишь. А может, и про Сашку не знает…

Денег нет – Лариса выдала ему строго на проезд. Игорь решил ехать домой. Но где-то внутри, в области сердца, зудело. Ему нестерпимо захотелось узнать, что стало с Сашкой. Неужели этот безупречный автор, надежда и гордость будущего литературы, забухал? Игорь даже придумал, что ему скажет при встрече: мол, что, и на солнце бывают пятна? Или не забухал, а просто «не пишется». И на это у Игоря была готова реплика: «стихи не пишутся – случаются».

Нет, а куда смотрела Надежда? Неужели она разрешила Сашке не писать? Разрешила забухать, как самому последнему… писателю. Не может быть!

А Люся? Нет, Люся Игоря интересовала в меньшей степени. Про Сашку узнать было куда любопытнее. Может, он что-то не то написал? Не попал в струю? Нет, такого точно быть не может – Сашка ссал всегда по ветру. Игорь часто ему это говорил: «Вот что-что, а ссать по ветру ты умеешь». Еще команды не поступило, а Сашка уже по нужную сторону стоит. Сашка не обижался, смеялся – говорил: «На том и держимся, а что плохого? Все так делают, кто жить хочет». Это он для Игоря говорил, а так ведь верил по-настоящему, оттого ему и ковровую дорожку выстилали повсюду – верный, искренний, честный. Через сердце все пропускает.

Ну, а вдруг? Вдруг чутье ему изменило и Сашка перешел кому-то дорогу? Или наклепал статейку сомнительную в своем журнальчике поганом – в том, где Игоря отбрили? Тут точно должно быть что-то серьезное, политическое, раз его так сбросили с вершины – прямо головой вниз. Тогда точно с Сашкой не стоит даже разговаривать – приплетут еще и его, Игоря, до кучи. Друзья же детства! Может, Аркадий Леонидович ему намекнул, что и про него, как друга, все знают. И если что – тень ляжет. Да такая, что доказывай потом. А справку от врача и вправду надо взять. Сейчас она ему очень, очень пригодится – засвидетельствовать, что не знал, не общался, не имел отношений и связей.

А как же, интересно, Люся потеряла свое место? Ведь прогнала его тогда, одним махом. И что же? Не помогло? Ну, так ей и надо! Тоже мне, спасительница! Если разобраться, то по расчету, голому расчету действовала. Когда был нужен, так она быстро ноги раздвинула, а как узнала, что Игорь в немилости, так за дверь и выставила. Нет, к ней он точно не поедет. И к Сашке не поедет…

Игорь вытащил из кармана выданные женой на проезд пять копеек и поехал домой. Уже около дома купил квашеной капусты. И уже размечтался, как он сейчас придет, достанет бутылку, которую Лариса прятала на антресолях, между старых сапог, и пока никого дома нет – выпьет и съест капусту. Потом вынесет ведро, чтобы даже запаха не осталось, а бутылку положит на место.

Но уединения не случилось – дети были дома, Лариса стояла в фартуке и заглядывала в духовку. Судя по запаху, она пекла пирог с капустой, яйцом и луком. Дети его не ели, а Игорь очень любил. Значит, она специально для него готовила.

– Ну что? – Лариса оторвалась от духовки.

– Хотели роман, я сказал, что у меня нет.

– Ты идиот? А твои записульки? – Пирог Ларису больше не интересовал. Игорь испугался – жена не кричала, не накинулась на него, а смотрела спокойно, даже равнодушно, будто он уже умер.

– У меня нет записулек, – ответил Игорь.

– Как нет? А что ты под диваном прячешь?

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Придурок! Козел! Сволочь!

– Мама! А можно я завтра Тольку козлом обзову? Он дерется! – На кухню вбежал Гарик.

– Я тебе обзову! – Лариса шваркнула сына по попе кухонным полотенцем.

Лариса села на табуретку и уставилась на собственные руки.

– Лялечка, я согласился, ты не думай. Только это не то, что они ожидали. – Игорь присел на половину табуретки, на всякий случай на половину, чтобы быстрее убежать.

– А что они ожидали? И что ты там калякаешь? Ты нормально скажи – аванс тебе выписали? Деньги будут?

– Лялечка, я… понимаешь… это детские рассказы…

– Не понимаю…

– Ну, это про Гарика, про Петю, про других детей. Заметки. Их надо перепечатать. Деньги будут, но не сейчас. А тот роман, я сказал, что ты его выбросила по ошибке. Ты же его выбросила?

– Нет, ты точно идиот! Вон, лежит твоя папка, в шкафу – никуда не делась. Я читала – говно полное! Но если за это тебе заплатят, то сами идиоты. Деньги сейчас нужны, ты это понимаешь? Не через год, не через десять, а сейчас! У тебя двое детей, и они жрать хотят сегодня, а не послезавтра! Лучше бы ты сдох тогда, честное слово! Сил моих больше нет. Или остался бы у свой секретутки – пусть бы она эту лямку тянула. Да я бы ей еще спасибо сказала. Мало мне детей и матери, так еще ты на шее!

– Ты знала про Люсю? – У Игоря вдруг резко заболело горло, как простуженное. Он начал хрипеть.

Лариса хмыкнула.

– Да про твою Люсю только собака подзаборная не знала. Или ты думаешь, что я слепая? Нашел на кого кидаться. Видела я ее – очень тебе подходит. Не понимаю, что ты вернулся?

– Я ее не любил.

– Ох, успокоил! Люблю – не люблю, трамвай куплю. Ты ж даже не мужик. Ты баба! Слюни распустишь и давай себя жалеть. Писака недоделанный! Гений засранный! Доставай свои писульки и шуруй назад. Ножками шуруй! И хоть всех секретарш перетрахай, но уже сделай что-нибудь! Что там у тебя? Доставай свою гребаную писанину из-под своего клоповника и пентюхай в издательство! Хоть на коленях проси. Но аванс выбей. Хватит тут прохлаждаться. Надоел до смерти. Иди, работай! Да хоть вагоны разгружай. Тварь! Да ты не человек даже – животное! Всех сдал, предал. Сашку предал, меня, детей, еще и секретаршу подставил. Когда тебе надо – ты быстро прибегаешь, а как не надо – так и до свиданья! У тебя все кругом виноваты, только не ты. Скажи спасибо, что дети маленькие и работы у тебя нет. С тебя ж даже алименты не возьмешь! Так бы давно развелась!

– Лялечка, что ты такое говоришь? Какие вагоны? Какие алименты? У меня же сердце. Это мой дом, я тебя люблю. Ты моя жена…

– Не «лялькай» мне! Какая я тебе Лялечка? Это ты своих секретуток так называй! Сердце у него… Я тебе настоящий инфаркт устрою, допросишься. Такой устрою, что мало не покажется. Понял? Козел! Какой же ты козел!.. А я ему тут пирог пеку. Думала, что ты хоть копейку в дом принесешь… Да чтоб ты подох, кобель!

Лариса вытащила из духовки противень и вывалила пирог в мусорное ведро. Сорвала фартук и пошла в спальню.

Игорь посидел один, открыл пакет и поужинал соленой капустой. Съел все. Всю ночь потом бегал в туалет – то ли на нервной почве, то ли от капусты у него открылась диарея. Задремал уже на рассвете, но встал в семь, чтобы отвести детей в детский сад.

– Ну что, просрался? Всю ночь из-за тебя не спала, – сказала раздраженно Лариса. – Сердце у него… Если срешь – значит, жить будешь. А унитаз я за тобой чистить буду? Зайди в овощной, купи картошки, сдай белье в химчистку, помой полы в маленькой комнате и нарисуй Пете ракету – ему в садик надо ко Дню космонавтики. Понял?

– Я не могу…

– Что не можешь? Ракету?

– Ничего не могу. Мне нужно в издательство съездить. Отвезти записи. Их там перепечатают. Потом Аркадий Леонидович посмотрит. Им срочно надо. Я хотел сам, но Аркадий Леонидович сказал, что у них быстрее. Мне машинистку выделят…

– Хорошо, – легко согласилась Лариса. – Тогда все то же самое ты сделаешь вечером, после работы. Почувствуешь себя в моей шкуре!

– Если ты хочешь – давай разведемся, – трагически, но и со скрытой надеждой произнес Игорь.

– Давай! Собирай манатки – и выметывайся! Я подам на развод. На суде скажешь, что никаких претензий не имеешь. Понял?

– А если я имею претензии? На квартиру, на дачу – это ведь не твое, это имущество моих родителей.

– Значит, слушай меня внимательно, скотина ты мерзопакостная: дети прописаны здесь, в этой квартире, они несовершеннолетние, я тоже здесь прописана, справку о том, что ты алкоголик, я найду легко, что тунеядец – тоже. И про аморалку вспомню – не сомневайся! И какие у тебя претензии? Ты сам-то понял, что сказал сейчас? Если не хочешь остаться с голым задом на улице – сиди, молчи и кропай свои писульки. И умоляй меня, на коленях умоляй, чтобы я рот не открыла и на развод не подала. Ты понял? А как напишешь да переспишь с очередной машинисткой, деньги мне – копеечка в копеечку – на стол положишь! Если я узнаю, что ты хоть рубль на себя потратил – убью! – Лариса увидела, что дверца на кухонном гарнитуре открыта, отодрала ее одним махом и шмякнула на стол, прямо перед Игорем. Он прикрыл голову и медленно сполз под стол.

Утром Игорь отвел детей в сад и поехал в издательство, где диктовал Регине Ромуальдовне свои заметки. Она печатала как пулемет, но никак не выражала эмоций. Игорь следил за выражением ее лица, ожидал, что она хотя бы улыбнется в тех местах, которые он считал смешными и особенно удачными.

– Вам совсем неинтересно? – осторожно спросил он.

– Нет, – ответила Регина Ромуальдовна, – у меня нет детей.

По его просьбе устроили перерыв – Игорь побежал в буфет за кофе и покурить. Регина Ромуальдовна сделала лицо – она была готова работать и дальше, без всяких перерывов, но, видимо, Аркадий Леонидович дал ей указание отпускать автора по нужде, которая включала не только туалет, но и кофе с перекуром.

Аркадий Леонидович с Игорем опять толком не поздоровался. Только махнул рукой – мол, работайте, и скрылся в кабинете. Регина Ромуальдовна принесла начальнику чай, а в двенадцать в кабинет доставили обед – прямо из столовой. Официантка в белом переднике вкатила тележку, обильно уставленную тарелками.

Игорь зверски хотел есть, но у него не было денег. Лариса опять выдала ему только на проезд, кофе и хозяйство – по списку, и чтобы принес чеки.

Выйдя из издательства, Игорь заехал в магазин – купил картошку, потом сложил рубашки и сбегал в химчистку. Оттуда заскочил в булочную. Забрал детей из садика. Пропылесосил квартиру и почистил ванную с унитазом.

Спать отправился в девять вечера и впервые за долгое время уснул сразу же – от усталости. Не было сил даже перевернуться на другой бок.

Утром Игорь проснулся рано, с легкой головой. Пожарил яичницу детям и думал, что сейчас он переживает то, о чем так долго мечтал – бежать с утра в издательство, где его ждет машинистка, работать, диктовать рукопись, править. Заходить на законных правах, на равных. И ждать, что Аркадий Леонидович махнет ему рукой, будто он свой.

Со сладкой, очень приятной гордостью за себя, Игорь признал, что некоторые перепечатанные куски получились очень удачными. И что поражало – в этом незамысловатом текстике ощущались легкость, дыхание, свобода. И еще что-то… Это «что-то» Игорь, исключительно про себя, назвал талантом. А еще появилось удивление: неужели это он написал, неужели это его текст? Совершенно другой, не похожий на прежние. Но весьма хороший. Да что уж говорить – просто отличный! И все как-то само собой складывалось в общую картину, хотя он считал, был убежден, что из разрозненных кусочков не слепишь единый текст. А все склеивалось помимо него, помимо Регины Ромуальдовны, которая виртуозно владела слепым десятипальцевым методом и при диктовке все время подгоняла автора. А Игорь медлил, затягивал паузы, все еще копаясь – может, переделать, переставить местами? И не находил лучшего варианта. Все было написано будто набело. Чистый текст!

Когда он диктовал, то слышал голос Гарика, слышал голоса его друзей. Персонажи говорили, дышали, визуализировались.

На следующий день Игорь опять поехал в издательство и надиктовал Регине Ромуальдовне новую порцию. Он поймал себя на мысли, что Аркадий Леонидович оказался прав – Люся была душевнее. Она бы наверняка и улыбалась, и смеялась, и хмурилась. Регина Ромуальдовна сидела как истукан, и дергала каретку машинки с такой силой, что оставалось удивляться, как машинка еще печатает. Начинали работать на электрической, но Аркадий Леонидович сказал, что у него уже голова гудит. Механическая была потише. Впрочем, смена машинки никак не отразилась на скорости печатания Регины Ромуальдовны. Она опять подгоняла, а Игорь читал нарочито медленно, наслаждаясь тем, как хорошо текст звучит на слух. Просто удивительно, как звучит! Читается как дышится. Не спотыкаешься на запятых, не скачешь, не тормозишь… Неужели секретарша этого не чувствует? Игорю страстно захотелось услышать слова поддержки, первый, так сказать, отзыв.

– Ну как вам? – спросил он Регину Ромуальдовну под конец рабочего дня, собирая листки и бережно завязывая папку на тесемках.

– С вами сложно работать, – ответила она.

– Это я уже понял. Как вам моя… повесть?

– Не знаю. Я просто печатаю то, что вы читаете. Аркадий Леонидович попросил сделать в сжатые сроки и освободил меня от остальных обязанностей. Я могу в сжатые, а вы – нет. Вы меня тормозите. Не знаю, с какими машинистками вы работали раньше, но им явно недоставало профессионализма. И я вынуждена забросить остальные дела. Мне это не нравится…

– Да, я вас понял. Постараюсь ускориться.

Даже то, что секретарша печатала на автомате, не вслушиваясь и не вдумываясь, не испортило настроения Игоря. Еще один плодотворный день. Он чувствовал огромный подъем, прилив душевных сил и желание что-то сделать.

– Скажите, Регина Ромуальдовна, – спросил Игорь, – а Люся… она…

– Не в моих правилах обсуждать сотрудников. Ни бывших, ни нынешних. Я вам не какая-нибудь сплетница, – сухо отрезала секретарша.

Ну да, такой дамочке шоколадку не подаришь. Она эту шоколадку ему по лицу размажет. С этой «овчаркой» вообще не договоришься. Она только команды понимает. От хозяина. Вон как смотрит на Аркадия Леонидовича. Разве что хвостом не виляет от счастья.

Игорь кивнул и пошел в туалет, вспомнив, что сегодня всего раз отлучался покурить и выпить кофе. Там, у писсуара, со страдальческим видом стоял Аркадий Леонидович.

Игорь встал рядом, хотя подумывал о кабинке.

– Простатит, чтоб его… – завел разговор Аркадий Леонидович. – У вас, голубчик, сердце, а у меня – другая напасть. И неизвестно, что лучше, то есть что хуже. Все, я вам скажу, одинаково плохо. В последнее время что-то совсем нехорошо. Да вы меня не поймете – молодой еще. А вот доживете до моих лет, тогда узнаете… Нет, лучше уж больное сердце. Вот если бы я мог выбирать, выбрал бы сердце. Все-таки как-то приличнее. А тут… Некому даже пожаловаться. А ведь мука такая – передать не могу! Да еще по ночам встаю, уж простите за откровенность, не высыпаюсь.

– А лекарства?

– Да какие там лекарства? Уж чего только не перепробовал – все без толку. От нервов, все от нервов. Берегите себя! Если сам себя не бережешь, никто не будет. Да, в нашем деле нужен здоровый эгоизм. У вас он есть, так что вы долго проживете, не сомневайтесь. А у меня нет, я ж душой за каждую рукопись, за каждого автора, на каждом совещании… И какой ценой? – Аркадий Леонидович с тяжким вздохом застегнул ширинку и подошел к раковине.

– Аркадий Леонидович, а Люся… – Игорь встал к соседней раковине.

– Вы тоже заметили? Да? Регина Ромуальдовна, безусловно, знает свое дело. Даже я у нее стал маршировать. У нее не забалуешь! Порядок, конечно, навела. А души нет, не чувствую ее… Тут спросил: как ей ваша рукопись. И что же?

– Она не слышит, что печатает! Как автомат.

– Вот и я о чем! Ни одной помарочки – грамотность стопроцентная, а души нет. Не то что у Люси. Она ведь людей чувствовала, переживала. Всегда как на духу говорила. Хорошо с ней было. Душевно. До сих пор не могу понять – что ей не работалось?

– То есть вы ее не увольняли?

Игорь, воспользовавшись интимностью обстановки, решил задать все деликатные вопросы, которые накопились.

– Да вы что, голубчик вы мой! Да как я мог ее уволить? Да за что?!

– За то, что она… меня к себе забрала…

– Да пусть она кого угодно забирает, мне-то какое дело? Нет, мой дорогой, не из-за вас, не тешьте свое мужское самолюбие. Хотя что я говорю – тешьте. Может, у вас простатита не будет. Вы знаете, что мне сказал доктор? Лучшее лекарство – это… ну, вы понимаете? И что мне делать с таким советом прикажете? Это вы – молодые!.. Сегодня Люся, завтра Настя, послезавтра Светочка… Ох, помню у меня была одна Светочка… А сейчас что? Я уже дед, у меня внуки. Двое. И жена. А жена, голубчик, это вам не какая-то Светочка, это… ну, вы меня понимаете, вы ведь тоже в таком же положении. Да-да, вы думаете, я не вижу, ничего не замечаю? А я вижу, как вы на кофе мелочь по карманам сгребаете. Скажите еще спасибо, что не на улице. Меня-то жена на улицу выгнала, когда про Светочку узнала. Сто лет назад это было, а я как сейчас помню. Думал, все – умру. Если бы не дети, она бы меня домой не пустила. Да что я вам рассказываю, у вас ведь тоже дети. Ну что, пылесосите?

– И унитаз мою… – признался Игорь.

– Вооот – о чем я вам и говорю. Так что заканчивайте вашу рукопись побыстрее, не сердите Регину Ромуальдовну, а то я каждый раз боюсь, когда она ко мне в кабинет заходит – думаю, вдруг укусит.

– Овчарка!..

– Ну точно! А я все гадал, кого она мне напоминает! Так вот, заканчивайте рукопись, сдавайте, и, глядишь, аванс вам выбьем. Сами знаете, как жены на аванс реагируют. Хоть вздохнете. И мне хорошо – я план закрою, в Сочи уеду, в санаторий, буду грязями лечиться. Говорят, грязи тоже помогают. Так что идите, работайте.

Игорь кивнул и вышел из туалета, так и не узнав, что случилось с Люсей.

Оказавшись на улице, Игорь закурил, высыпал на лавочку из карманов все деньги. Мелочью набирался рубль. Игорь кивнул, довольный, и поехал к Люсе.

На звонок никто не отвечал. Он продолжал давить на пимпочку. Естественно, из соседней двери выглянула соседка.

– Вы к кому?

– К Людмиле. Я с работы. Из издательства. За рукописью пришел. Я автор, – строго сказал Игорь.

– Так уволилась она. Давно уволилась. И уехала к матери. Квартира закрытая. Ключи у меня есть запасные, но я там смотрела – никаких бумаг не нашла.

– Почему уволилась? – Игорь старался говорить серьезно.

– Откуда я знаю? Мне она не докладывала. По собственному, наверное. Не по статье же. Только быстро очень съехала.

– Адрес не оставила?

– Оставила, конечно. На всякий пожарный. Только я вам его не дам. Вы мне бумагу сначала покажите, по которой я адрес должна вам дать, тогда дам. Если бумага будет. И с печатью! А так не дам.

– Хорошо, конечно. Я просто… волновался… То есть на работе мы все очень волновались. До свидания.

– Ну да, ну да…

Игорь вышел на улицу. На душе стало гадко и противно. Значит, Люся не из-за него уехала. Значит, опять наврала. Аркадий Леонидович сказал, что он ее не заставлял выбирать – или Игорь, или работа. Не будет же врать мужик со спущенными штанами? Или будет? Значит, она сама все придумала и решила. Все равно получается, что обманула. Тогда почему он должен чувствовать себя виноватым? Он ей ничего не обещал, не давал никаких надежд. На что она рассчитывала? Уехала к матери… Ну и с богом! Значит, сама себе судьбу выбрала.

Игорь сел в троллейбус и решил думать о рукописи. Но гадость в душе не отступала, не уходила. Зачем она с ним так? А может, у них бы все и получилось? Развелся бы он. Сейчас с этим проще. Детей бы, конечно, не бросил. Подумаешь, моральный облик! Он же писатель, а не дипломат. Ну, пожурили бы и быстро все забыли. Нормальная, обычная история – писатель и секретарша. Никто бы даже не удивился.

Зачем она уехала и так с ним поступила? Или дело не в нем? Может, из-за матери? Ведь говорила, что мать болеет. Нет, это у Ларисы мать болеет, операция была неудачная, надо еще одну делать. Но ведь и у Люси мать может болеть? Или что-то еще случилось?

Интересно, а что там у Сашки произошло? Запой? Нет, на Сашку совсем не похоже. Он и пил-то всегда в меру. Даже в институте в компаниях: все уже пьяные, а Сашка девушек до дома провожает, беспокоится. Игоря сколько раз до дома доволакивал. Нет, тут что-то серьезнее… Только почему он рукопись завалил? Да так, что у Аркадия Леонидовича простатит разыгрался? Вот это действительно интересный сюжет. Только у кого узнать? «Надо бы съездить на Сокол». Игорь кивнул сам себе и вышел на следующей остановке. Перешел на другую сторону платформы и поехал в обратную сторону.

Сокол ему всегда нравился, и особенно поселок художников, с его участками, на которых сквозь забор сверкали подснежники – белые и синие. Частные укромные домишки, считай, в центре города. Старые дома, с террасами и огромными кухнями, с детскими велосипедами, стоявшими во дворе. Самодельными качелями между двух сосен. Особый мир. Для своих. Для понимающих. Здесь, как всегда казалось Игорю, был особый микроклимат, специальный, для легко простужающихся творческих личностей. В этом анклаве, с почти деревенскими дорожками, домиками со ставенками – именно так, в уменьшительно-ласкательной форме, никак иначе, с воротами, выкрашенными в задорный малахит и лазурь, было всегда теплее и безветреннее. В любое время года здесь хотелось распахнуться, размотать шарф, расстегнуть рубашку, чтобы вдохнуть другой воздух. Зимой падал картинный пушистый снег, лежали живописные сугробы, а не мутная жижа, как во всем остальном городе. Весной никакой слякоти, даже дождь казался теплым.

Игорь шел знакомой дорогой и опять по привычке удивлялся: еще на автобусной остановке он запахивал ворот, жалея, что не надел свитер, но всего несколько шагов – и наваливалась тягучая жара, но не изнуряющая, а мягкая, сонная. За заборами в окнах домов горели люстры под абажурами, люди сидели за круглыми столами – Игорь никогда не видел за окнами именно круглых столов, но отчего-то решил для себя, что они непременно должны иметь такую форму. Ну, или овальные, в крайнем случае. Но никак не квадратные, обыденные, «пролетарские», как он их обозначал для себя.

Игорь шел и представлял себя за таким круглым столом под лампой-абажуром, непременно с длинными кистями, чтобы свисали почти до стола, и злился, завидовал, ненавидел. На дороге разыскивал камень и пинал его до самого дома Комаровского. Пинал со злостью. Камень отлетал в чужие ворота, отдаваясь гулким звуком. Игорь, как маленький, ускорял шаг, чтобы не подумали на него. В некоторых домах начинали лаять собаки, в иных отворялись калитки, из которых выходили женщины в шалях и строго спрашивали в пустоту: «Кто там?»

Иногда Игорь залихватски кричал в ответ: «Свои!» – и пускался наутек. Нет, ну умеют же устраиваться эти художники – тут и роддом, и магазин, где всегда есть колбаса. Живешь себе, цветочками любуешься, а захочешь в город выехать – так пожалуйста, неспешная и неутомительная прогулка – и ты уже в метро. Пиши свои пейзажи – не хочу!

Игорь часто представлял себе, как выходит утром во двор. Нет, сначала на холодную, промерзлую с ночи кухню. Варит кофе на электрической конфорке, курит на свежем воздухе и выбрасывает бычок в консервную банку. Нет, лучше пуляет окурок на чужой участок, прямо в рассаду. И садится писать, творить. Смотрит в окно, и там дети качаются на качелях, а жена колдует над рассадой. И можно выпить прямо с утра. Потому как грех не выпить в такой обстановке. А после обеда – сон, непременный, обязательный, восстанавливающий. Вечером – ужин, чай, гости. Все приедут, никто не откажется. Жена пирог с капустой испечет – большой, на противень, с румяной корочкой. Как же без пирога в такой обстановке? Или ватрушки. Ватрушки тоже хороши. Ну и почему все это досталось Комаровскому, а не ему? За какие такие заслуги?

Сейчас Игорь шел и по привычке пинал камень, но без особого рвения и удовольствия. На душе было муторно, как бывает от дурного предчувствия. Хотя предчувствие – это миф, щедро описанный в литературе. Нет никакого предчувствия, не бывает. Это уж он знает точно, наверняка. Но отчего-то хочется считать, что да, чувствовал, были знаки, предзнаменования, ощущения. И не послушался или, наоборот, послушался. Читатели любят про предчувствия.

Да чушь собачья! Нет, ничего нет. Никаких эмоций. Когда что-то случается с близкими, ничего не екает, не дергает. Есть только одно чувство – почему именно сейчас, в самый неподходящий момент? Нельзя на день позже? Или на два? Или на неделю раньше? И что теперь делать? Ну, в самом деле, нельзя же сразу столько взваливать! Да, есть только одно чувство – раздражение. От несвоевременности трагедии. А все эти причитания – у меня был вещий сон, сердце будто остановилось в тот момент – слова, не более. Глупые, пошлые, бессмысленные слова.

Игорь присел на колченогую лавочку, кем-то когда-то вкопанную в землю и уже осевшую, врывшуюся, окопавшуюся. Отличные лавочки, надо признать. Сиди и любуйся природой, кошкой, которая выскочила из кустов. «Как ошпаренная», – подумал Игорь и немедленно отказался от такого определения. Заезжено. И почему именно ошпаренная? На нее кипяток вылили? Тогда бы она не смогла бежать, а умерла бы сразу. Или почти сразу. Ладно, вот сейчас он покурит и пойдет дальше. И что скажет Сашке? «Привет, старик. Что случилось? Куда пропал?» Но ведь это он, Игорь, вроде как пропал. У него был сердечный приступ. Он в больнице лежал. Так что это Сашка должен был к нему топать, апельсины приносить. А если Надежда встретит, а Сашки нет дома? Ох, только бы не нарваться на нее. Вот ведь стерва! Нет, все равно надо зайти. Чтобы совесть потом не мучила. Да, наверняка у него все нормально – у таких, как он, всегда все нормально. Везунчик. Нехорошее слово, но Сашке подходит – ему все само на голову падает.

Или с ним что-то случилось? Может, заболел? Так у него жена есть. Такая полгорода на уши поставит, лучших врачей найдет. Даже если Сашка заболел, то сейчас прохлаждается в лучшей больнице с персональной медсестрой. Там же еще тесть влиятельный. А может, тесть Сашке другую работу нашел? Сказал: хватит баловаться бумагомарательством, займись настоящим делом. И сидит теперь Сашка в хорошем месте, в костюме, бумажки перекладывает. Или научные статьи пишет. Может, за диссертацию взялся? Ведь собирался. Конечно, Надежде прилично иметь мужа – кандидата или доктора наук, а не просто молодого, пусть и талантливого писателя. Талант, он так – пшик, а степень корочкой подтверждена: вот, полюбуйтесь! Звучит солидно. Да, тут одно раздолье работать – сиди, кропай свой диссер. Сашка ведь сам об этом мечтал, еще в институте. Очень хотел защититься.

Игорь решил, что зря поехал к Сашке. Но все же заставил себя встать и подойти к дому. Позвонил в дверь. Никто не ответил. Постучал. Игорь уже было развернулся, чтобы уйти, но хозяин открыл дверь.

– А, это ты, привет, проходи. – Комаровский даже не удивился.

Сашка был вроде бы тот же, но совсем на себя не похож. Игорь смотрел на друга детства, которого знал как облупленного, и никак не мог понять, в чем дело. Ходит, трезвый, но другой. Не Сашка. Похудел, зараза, что ему очень шло. Игорь, склонный к полноте, с детства завидовал поджарому Сашке, который и стометровку бегал лучше всех, и подтягивался на турнике больше всех. Игорь висел сосиской и едва дотягивал два раза. Да, ну конечно, Сашка поседел. На висках. Странно, ведь они еще молодые. Но даже седина ему шла, придавала значительности, солидности, веса, что ли.

– Ты куда пропал? – спросил Игорь небрежно, даже весело.

– Я? Нет. Я здесь. Почти все время, – ответил серьезно Сашка. – Чай будешь?

– А покрепче… ничего? – Игорь все еще пытался шутить.

– Была водка где-то. Поискать? – Комаровский отставил чайные чашки и открыл дверцу шкафа.

– Да нет, давай чаю. Ты вообще как? – Игорь видел, что Сашка совсем другой, не тот Комаровский. Значит, что-то точно случилось. – Про тебя никто ничего не говорит. Я был у Аркадия Леонидовича. Он болтает, болтает, а по делу – ничего. Сказал, что у тебя проблемы, так я сразу к тебе. Я бы и раньше приехал, но у меня сердце, приступ был. В больнице лежал. Так что сам понимаешь. До сих пор не очень… Но я как узнал, так сразу к тебе. Что у тебя? Руки-ноги вроде целы. У меня вот сердце… Врач сказал, беречь себя, не растрачивать. Ну и режим, все такое. Я гулять стал. Представляешь? С детьми на детскую площадку хожу. Но это хорошо, полезно.

– Да, хорошо, полезно, – равнодушным эхом откликнулся Сашка.

– Да что с тобой-то? Я так и не понял. Как твоя рукопись? Завернули? Почему? Ты знаешь, что в издательстве новая секретарша? Овчарка, а не женщина. Представляешь, ее зовут Регина Ромуальдовна, а фамилия – Курочкина. Ну не смешно? Подчиняется только Аркадию Леонидовичу, строчит на машинке как пулемет. А Люся пропала… Я к ней заезжал – нет ее. Соседка сказала, что к матери уехала. Вроде бы все нормально было… Что вдруг? У меня вот сердце… Сначала в больнице лежал, потом дома. Врач покой прописал, велел не нервничать, беречь себя. Я и выпал из жизни… Зато вроде как стал примерным семьянином: детей в садик вожу, картошку чищу, пылесос – мой лучший друг! Можешь себе представить? Так что у тебя-то? Ты знаешь, я рукопись сейчас перепечатываю с этой новой «овчаркой». Делал заметки – для себя – про Гарика, старшего. Ну, на память вроде бы. И на повесть набралось. А мой роман, ну ты помнишь, над которым я работал… даже перечитывать не хочу. Думал, что Лариса его выбросила, но нет, сохранила. Лучше бы выбросила.

– Да-да, – кивал Сашка.

– Слушай, а где твоя… орать не начнет, что я к тебе заявился? Ты ей скажи, что я просто так… волновался… ты же мне друг… Если хочешь, я уйду, прямо сейчас. Где Надежда? В парикмахерской?

– Надя болеет, – выдавил Сашка.

– Простуда? Ничего. У меня Гарик две недели температурил – из сада принес заразу. Я боялся, что заражусь от него, но ничего, обошлось. А Петька вот подхватил… Ерунда! Ну, сопли. У всех сейчас сопли. У вас тут вообще ветрено. Я пока до тебя дошел, так продрог насквозь. А у меня сердце… Врач говорит, что надо гулять, тренировать сосуды. Давать физическую нагрузку. Я гулять стал, моцион ежедневный. Быстрым шагом. Но все равно устаю быстро. Похожу немного, потом присаживаюсь. Я тут с Аркадием Леонидовичем в туалете столкнулся, так ты представляешь – у него простатит. Говорит, что лучше сердце, чем простатит. Ему виднее, конечно. Слушай, ну я пойду.

– А с Надей не поздороваешься?

– Конечно, она дома? Ты же сказал, что она болеет. Может, не надо ее беспокоить? Она точно… э… будет мне рада?

– Конечно. Пойдем.

Сашка поставил чашку и пошел по коридору. Игорю пришлось идти следом, хотя он совершенно не хотел здороваться с Надеждой – хоть больной, хоть здоровой. И что это на Комаровского нашло? Он ведь знает, что Надежда Сашку сейчас взашей вытолкает. Или специально? Что с ним вообще такое? Странный он стал…

Они прошли в дальнюю комнату, и Комаровский осторожно приоткрыл дверь.

– Наденька, тут Игорь пришел, – совершенно чужим, изменившимся голосом сказал Сашка. – Он хотел узнать, как ты. Поздороваться. Тебе что-нибудь нужно? Может, попить? Водички принести? Или кефирчика? Игорь говорит, что тебе все передают приветы, из издательства. Он там был сегодня. Да, и Аркадий Леонидович о тебе справлялся, и Регина. Игорь специально приехал, чтобы тебе передать. Что? Подушку поправить? Да, сейчас, я провожу Игоря. Потерпи минуточку. Сейчас…

Игорь стоял в дверном проеме и с ужасом смотрел на кровать у окна. Там лежала пожилая женщина, почти лысая, со сморщенной кожей. Ему стало нехорошо настолько, что пришлось ухватиться за косяк.

– Ничего, ничего, ты просто не знал, надо было тебя предупредить, – забеспокоился Сашка. – Надя заболела. Рак. Я не знал. Никто не знал. Поздно обнаружили. Операцию сделали. Ты если хочешь – уходи, хочешь – посиди на кухне. Я к ней пойду. Ты заходи. Я все время дома. Отказался от работы, чтобы за Надей ухаживать. Сейчас ее покормлю, потом помою. Спит она плохо, все время стонет. Боли у нее сильные… Ты не пропадай, заезжай. Аркадию Леонидовичу привет передавай.

Сашка довел Игоря до двери и вернулся к жене. Игорь стоял во дворе, смотрел на вербу с разбухшими почками, на цветы, которые пробивались – вчера был дождь. Тепло, а назавтра обещали заморозки, наверняка все померзнет, погибнет. Весна в этом году странная, тяжелая, поздняя.

Игорь добрел до лавочки и закурил. Стало противно – свежий воздух и резкий табачный дым. В груди саднило. Врач курить не запретил, но советовал курить по полсигареты, не до конца. Игорь смотрел на уже знакомую кошку, которая соскочила с ворот и кинулась в кусты. Да, как ошпаренная, по-другому не скажешь. Он вспомнил, как умирала мама. Сашка дал деньги на похороны. И был рядом. Игорь тогда на него злился. Не благодарен был, а убить хотел. За то, что он – Комаровский – такой правильный, а он, Игорь, сволочь. Комаровский у него тогда даже мать отнял.

Нет, это было позже. Сначала заболел отец – грипп, пневмония. Мать вокруг него юлой крутилась. Котлетки, кашка, огурчики-помидорчики. Отец быстро пошел на поправку, но продолжал изображать из себя больного. Тяжело дышал, выходил за газетами к киоску «Союзпечати» – возвращался с кипой и читал весь день, отбрасывая прочитанное в сторону. Мать подбирала, мыла, звала обедать, опять намывала, настирывала.

Игорь никогда не был привязан к родителям. Помнил, что еще подростком стеснялся матери и сторонился отца. Они его не понимали. Тупые, приземистые людишки. Прожили жизнь, а толку-то? Всего ценностей, несмотря на большие возможности, – только что ковер да диван с телевизором. Радовались, когда покупали, мать по случаю стол накрывала. Игорь обещал себе никогда так не жить. Как только вырастет – ни дня не останется в этой гадюшной квартире, где каждый угол опротивел. Где тошнота подступает уже в прихожей – от запахов, звуков. Где раздражают каждая выемка в продавленной кровати, стертые подлокотники кресла, табуретки с ободранной окантовкой, которую некому приклеить. Гвоздь в коридоре, на который мать вешала связку ключей.

Они с Ларисой после свадьбы делали ремонт, и жена оставила люстру в прихожей.

– Зачем ты ее оставила? – спросил Игорь.

– Какая разница, что в прихожей висит?

Игорь не стал объяснять, что ненавидит не только эту люстру, но и стол на кухне, который Лариса оставила, сказав: «Хороший стол, крепкий». И чайный сервиз парадный, в серванте за стеклом, и всю эту жизнь… Жена бы не поняла – бесполезно! Хорошо, хоть выбросила кресло, в котором целыми днями просиживал отец.

Игорь помнил, как мать попросила у него денег – перетянуть это кресло, любимое все-таки. Она нашла мастера, который за копейки был готов напихать в сидушку поролона, натянуть новую ткань, подкрасить ножки. Игорь не дал, хотя тогда, именно в тот момент, деньги были. Он не хотел давать на отца, на это вонючее кресло, пропахшее отцовским задом. Если бы мать попросила на новые кастрюли, еще на что-то – Игорь бы дал. Отца он ненавидел даже больше, чем квартиру. За тупость, которую считал непроходимой, за запах одеколона, которым тот брызгался каждое утро – для чего? Для себя? Для матери? За чистую, всегда отглаженную рубашку, которую он носил один день и сбрасывал в тазик для грязного белья. И мать настирывала, наглаживала, вешала на вешалку, чтобы муж утром мог надеть чистую, сходить в киоск и сесть в кресло, обложившись газетами. И сидеть так целый день… Как только зад не чесался, пока мать крутилась, выгадывая минутку, чтобы присесть на краешек табуретки, глотнуть чаю и вытереть лицо фартуком.

Телевизор считался личной собственностью отца. Маленькому Игорю даже «В гостях у сказки» не удавалось посмотреть, только если мать очень просила и отец великодушно разрешал. Папа телевизор включал по часам, сверившись с программой телепередач. Он не пропускал ни одного выпуска «Международной панорамы» – сидел, нахмурившись, кивал в знак согласия. Международное положение отца интересовало в немалой степени. Второй обязательной к просмотру передачей было «Время» с прогнозом погоды.

Мать любила «Музыкальный киоск», с восхищением внимая элегантной ведущей. Игорь ненавидел все, включая телевизор. Может, поэтому много читал, записавшись в библиотеку. Он не был умным мальчиком, пытливым, с тонкой душевной организацией. Просто он ненавидел телевизор, газеты, радио, потому что радио работало всегда – приемник стоял на холодильнике и был включен на вторую кнопку. На первой маме не нравилось слушать. Она лепила пельмени, усевшись на табуретку и уперевшись локтями в стол – так ей было проще. Она даже отдыхала за лепкой. Ей нравилось возиться с тестом. Мама часто варила пустой бульон с клецками, который любил отец и ненавидел Игорь. Вот удивительно: никогда и нигде таких вкусных клецок он больше не ел. А в детстве – прямо до рвоты! – плавающие в бульоне куски теста казались ему отравой. Когда Игорь видел, как отец заглатывал клецки и жевал, капая бульоном, так и вовсе отказывался есть. Ложки не мог проглотить.

– Зажрался… – говорил отец. – Ничего, мне больше достанется, а ты хоть жопу растрясешь. Мать тебя и так раскормила. Бабская у тебя жопа!

Сколько Игорь себя помнил, у него были разные степени ненависти. Как бывают степени боли – острая, хроническая, возвратная. Если материнские чашки-блюдца с ободком вызывали у Игоря острую боль, приступ ненависти, то отца он ненавидел хронически, нестерпимо, невыносимо. Он отторгал его на физическом, животном уровне. Непреодолимая несовместимость. Мать Игорь почти не ненавидел, иногда даже жалел. Но презирал – за то, что живет с этим… ЭТИМ… Получается, что она ничем не лучше.

Ненависть к отцу была объяснимой: в детстве отец лупил Игоря как сидорову козу – ремнем, шнуром от утюга. Запрещал плакать и жаловаться матери. Вроде как воспитывал в нем мужчину. Измывался изощренно: то заставлял делать стульчик у стены – сидеть в полуприсяде, пока ноги не начнут дрожать и не свалишься. «Холодец» – называл его в таких случаях отец. Или заставлял стоять в душе под ледяной водой – закаливал. Садист, одним словом! Вроде не бывший уголовник, не детдомовский… Человек, доработавшийся до приличной должности в аппарате. Откуда такая жестокость? Куда мать-то смотрела? Она всегда была тенью, бессловесной жертвой, угодливой, податливой… Если и заступалась за сына, то в редких случаях. А так – даже радовалась: сколько мальчишек без отцов растут, без мужской руки? А у сына – полная семья, отец воспитывает.

Игорь накрывался одеялом с головой, плакал и не понимал – почему мама больше любит мужа, а не сына? Почему прожила с таким мужем всю жизнь и для нее нет никого важнее этого урода? Даже сын на втором месте. Игорь не понимал, почему у него такие родители. Лучше бы как Комаровский – сирота. Ох, сколько раз Игорь мечтал о скоропостижной смерти для своих родителей… Сначала, конечно, для отца. Пусть первый сдохнет. А потом и мать. Пусть вслед за своим ненаглядным муженьком на тот свет отправляется.

Отцу Игорь придумывал самые изощренные смерти, самые недостойные – от удара заточкой случайного бандюгана и медленного истекания кровью до неизлечимой болезни, только чтобы мучился подольше. А еще лучше – чтобы его машина сбила, и его тело подбросило бы кульком, крутануло, перевернуло и шмякнуло на дорогу, как шмякается вдруг, попадая на рубашку, птичье дерьмо. И пусть у него ноги-руки будут переломаны – да так, чтобы и не собрать. Игорь желал отцу полного паралича, чтобы даже говорить не мог, а мычал. И ходил под себя, лежа в нечистотах. Матери он смерть не придумывал – вся фантазия на отца уходила.

Когда отец, оправившись от болезни, уже вполне бодренько бегал за свежей прессой, ел в обед первое, второе и компот, мать решилась переключиться на другие заботы. Весна, нужно ехать на дачу – хоть и старую развалюху, но все же… У других и такой нет. Мать очень гордилась наличием собственной дачи. Она хотела посадить картошку, надо было перетянуть парник под помидоры, подрезать кусты малины, старые ветки на яблонях срезать, грядки вскопать под зеленушку… И мать поехала. Перед отъездом попросила Игоря: «Ты уж тут приглядывай за отцом. Я наготовила, вам на неделю хватит. А потом уже и я приеду».

Дача была далеко. Да нет, это сейчас кажется, что близко, а тогда – целый день в дороге. На автобусе до станции полчаса, потом на электричке сорок минут – поезд медленный, а быстрый на той станции не останавливается, и снова на автобусе – душном и тряском – или пешком три километра. Мать обычно ходила пешком. Но тут как сама судьба распорядилась – автобус подошел сразу же, водитель прямо перед ней двери раскрыл, мест свободных было много – выбирай любое. А в руках рассада, сумки тяжеленные. Вот и села. Порылась в кошельке в поисках пятака, не нашла, решила выйти, потащила к выходу сумки, но кондукторша махнула рукой – добрая попалась, понимающая, все рассаду рассматривала да восхищалась. Мол, куда ты с сумками потащишься, сиди уже, доедешь. И мать покорно села. Еще радовалась – вот ведь повезло! Есть же на свете добрые люди.

Вечером позвонили из больницы и картонным, равнодушным голосом спросили:

– Вы родственник? Сын? Приезжайте. Улица Ленина, дом 5, больница. Матушка ваша у нас.

– Что с ней?

– Повредилась.

– Как повредилась?

– Серьезно повредилась. Приезжайте.

– Сегодня?

Медсестра уже положила трубку.

– Что-то с мамой случилось, она в больнице, – сказал Игорь отцу. – Надо ехать.

– Свет выключи и занавески задерни, – ответил отец.

Игорь в каком-то отупении выключил верхний свет и задернул занавески. Отец включил телевизор. Игорь вышел на улицу и решил, что у него нет никаких сил тащиться сейчас на станцию, пихаться в электричке, а потом ждать автобуса. Он поймал такси и назвал адрес.

– Дороговато получится, – сказал таксист. – Денег-то хватит?

Игорь пошарил по карманам и вылез из такси. Вернулся домой, достал заначку, о которой даже мать не знала. Отец если и заметил, что он вернулся, то виду не подал – из комнаты вещала «Международная панорама». Игорь снова вышел на улицу. Поймал другое такси и поехал.

В приемном отделении местной больницы было столпотворение. Врачи и медсестры бегали, как заполошные. Народу много: толклись, кидались к врачам с вопросами, курили во дворе.

– Что случилось? – спросил Игорь у нянечки.

– Так авария, милок. Рейсовый перевернулся. А ты к кому?

– Мне звонили. Мать у меня здесь.

– Так тебе в травму надо. Иди. Вот халатик возьми – и на второй этаж. Там спросишь.

Игорь накинул халат, поднялся на второй этаж. Люди лежали везде – в коридоре вдоль стены, в закутке рядом с лестницей, отгороженные ширмой. Табуретка вместо тумбочки, капельницы. А те – вновь поступившие – так и не отгороженные вовсе, не успели им закуток соорудить.

– Закройте окно, холодно. Пожалуйста, закройте окно. Кто-нибудь, окно, пожалуйста… дует. Окно… – просил монотонно мужчина, который лежал на самом сквозняке, чуть ли не на проходной лестнице. Но его никто не слышал. Нянечки и сестры бегали мимо, натыкались на каталку, отодвигали то вправо, то влево, а приткнуть уже было некуда – вдоль стен все занято так, что не поймешь, где голова, где ноги. Каталки валетом стали ставить. Стена-то одна.

Игорь подошел к открытой фрамуге и хотел прикрыть.

– Не надо, мы тут задохнемся, – на бегу бросила ему медсестра. И Игорь сразу почувствовал удушье, стук в висках и прилив крови к лицу, хотя еще минуту назад готов был поклясться, что ему тоже холодно, руки леденеют.

Игорь пошел дальше, думая только о том, чтобы мама не лежала в коридоре. Только не в коридоре. Лишь бы в палате.

– Тут у вас моя мама… мне звонили, – сказал он медсестре на посту.

– С рейсового?

– Да.

– Зайдите в первую, туда женщина поступила. Прямо по коридору.

Игорь пошел дальше, заглядывая в каждую палату. В одной мужчину перекладывали с каталки на кровать – мужчина кричал в голос и плакал. Три пожилых нянечки на одеяле пытались его перетащить. Мужчина с виду был худым, но для трех женщин – слишком тяжелым. Мертвый, бездвижный вес, не живой. Мертвый тяжелее в сто, тысячу раз.

– Юзом давай, юзом, – командовала одна из нянек двум остальным. – Хоть помоги нам чуток, двинься, – просила она мужчину, который кричал все громче. Она отвлеклась, сделав передышку, и увидела Игоря, застывшего в дверях.

– Помоги, сил уже нет, – велела она ему.

Игорь пошел тягать мужчину, который кричал и кричал, не замолкая, так, что звенело в ушах, и крик этот становился привычным, будто так и надо.

– Сейчас, сейчас, переложим и укольчик сделаем, – успокаивала то ли больного, то ли всех остальных главная нянечка.

– Давай, ну! Ноги тяни, а я здесь. Ну!.. Нет, возьмись посередине. Поближе к голове. Тяни, – командовала Игорем нянечка.

Он тянул, как мог, подхватывал одеяло, но чувствовал себя слабаком. Не так, не умеет, сил не хватает.

– Да где ж Михалыч-то? – заорала, не выдержав, старшая нянечка. – Да он тут окочурится, пока мы его переложим!

И как по команде в дверях появился пожилой, но поджарый мужик и еще один – молодой.

– Что орешь? Здесь я, – сказал Михалыч. – Так, бабы, разошлись! Молодой, давай, вот тут хватай! И – раз, взяли!

Одним махом Михалыч с молодым перевалили мужчину на кровать. Тот затих на мгновение и закричал снова. Но уже не пронзительно, а с облегчением.

Старшая нянечка стала выговаривать Михалычу за задержку. Тот хмыкал. От него чудовищно пахло дешевыми сигаретами. Штаны были грязными, рубаха тоже. Но было видно, что его тут все уважают.

– Михалыч, родненький, пойдем со мной, – умоляла старшая нянечка, – без тебя никак. Я за тебя молиться буду!

– Смотри, лоб не расшиби. Пойдем уже, хватит причитать.

– Михалыч, а потом еще в третью зайдем, ладно? Ну, ты ж волшебник. У тебя ж руки. А у этих, – нянечка кивнула на своих помощниц, – крюки.

Игорь вышел из палаты и постоял в коридоре. Он всегда сторонился чужого горя, чужой боли. Был брезглив, и даже вид крови наводил на него панику. Конечно, он сдерживался, старался не показать, но сейчас ему стало плохо.

Мимо проходили пациенты, пришедшие посмотреть на тех, кому еще хуже. У одной женщины, опутанной трубками, в руках был контейнер с мочой, у другой, тоже в трубках, – с мутно-красной жидкостью. Они стояли, смотрели на корчащегося от боли мужчину с неподдельным интересом, без всякого сочувствия и жалости. Смотрели как на долгожданное развлечение в однообразном больничном графике.

По коридору в огромных кастрюлях развозили на тележках ужин. Картошка, макароны, рыбные котлеты, компот, хлеб – белый и серый. Ходячие больные зашелестели по коридору обратно в палаты – развлечение развлечением, а ужин по расписанию. Игорю дико захотелось есть, просто до одури! Он пошел дальше, заглядывая в палаты. В предпоследней уже командовал Михалыч.

– Куда ее? – спрашивал он у нянечки.

– На эту кровать.

– Уважаемая, встать можем? – кричал в ухо бабуле со страшной гематомой на лице Михалыч.

– Что? – не слышала бабуля.

– Бери ее и перетаскивай, – велела нянечка.

– Душа моя, давай я тебя приобниму, – говорил Михалыч бабуле, профессионально обхватывая ее под руки и талию. – Давай, уважаемая, пойдем потихоньку, я тебя на танцы приглашаю. Сейчас с тобой тур вальса исполним – вон дотуда. Аккуратненько… Душа моя, да ты совсем пушинка, сейчас я тебя подхвачу и закружу. Ты не балерина, часом? Ох, точно в прошлом балерина! Как мне помогаешь!..

Нянечка сморщилась – и чего церемониться с этими бабками? Но Михалыч продолжал называть бабулю, которой Игорь на вид дал бы не меньше восьмидесяти, «уважаемой» и «душой моей». Бабуля расслышала, приободрилась, сделала несколько шажков и повисла на сильных и уверенных руках Михалыча.

– Ну нет, душа моя, я рассчитывал на продолжение… Давай еще пару шажков. Я тебя на танцы пригласил, а ты меня подводишь…

Бабуля сделала еще несколько шажков и упала уже на нужную койку.

– Ну вот, – обрадовался Михалыч, – дотанцевали!

Бабуля улыбнулась, но тут же испуганно дернулась и схватила Михалыча за руку:

– Не хочу здесь, на этой кровати. Не разрешай им. Тут все умирают. Я уже месяц лежу, и с этой кровати всех ногами вперед выносят. Родненький, я тебе денежку дам, у меня есть, ты не думай, только не ложь меня сюда! Назад отнеси. Не хочу я в морг! Страшно мне… Понимаешь? Боюсь я умирать. Не готова еще. Ты через пару дней приходи, тогда и переложишь.

– Да что ты такое говоришь, уважаемая? Ты спутала! Это с соседней кровати увозили. Я и увозил. А с твоей всех домой отправляли. Что я, врать тебе буду?

– С соседней? Может, я и перепутала… Помню, что отвозили в морг. Уже троих, пока я тут лежу. Думала, что я следующая. А не готова пока… Да и дочка еще не приехала. Вот как дочка приедет – так сразу и помру. Можешь меня тогда и в морг отвозить. Мне бы только дочку дождаться! Пару деньков…

– Нет, душа моя, я тебя в морг не повезу. Так и знай! На танцы пойдем, на свидание. Пойдем? Обещаешь? Вот сейчас подлечишься и побежишь впереди меня. Только смотри, с другим-то не убегай, а то знаю я вас! Только обещаете, а потом с молодым вот и убежишь!

Бабуля улыбалась беззубым ртом, совершенно счастливая.

Михалыч тем временем проворно орудовал рычагами, подкручивая, подвинчивая, приподнимая, опуская изголовье. Поправлял подушку, одеяло, при этом успевал еще и цыкать на нянечку, у которой было полно дел и пациентов – переполненное отделение, внизу каталку ждут, надо еще троих погрузить да поднять, а Михалыч нянькается с бабкой, которой и жить-то осталось – пару дней в лучшем случае. Не жиличка… В чем только душа еще держится? Ведь уже неделю, как помереть должна была, а крепкой оказалась. Как сказала, что дочь дождется, так и трепыхается. Дочери звонили, та приезжать отказалась – в другом городе, денег на билет нет, троих детей оставить не с кем. Вот как такое бабуле скажешь? Лучше пусть надеется. Сказали, что едет дочь, билеты достает, со дня на день приедет…

– Ну как? Хорошо? Есть хочешь, душа моя? Что хочешь? Я все сделаю, – пообещал Михалыч, поглаживая бабуле руку.

– Я хочу прическу, – засмущалась бабуля, – если на танцы-то.

Михалыч посмотрел на нянечку, та сделала ему страшное лицо, но потом покорно сбегала в перевязочную, вернулась с бинтом, оторвала кусок и обмотала седые космы бабули в девчачий хвост.

– Мне нравится, очень красиво, – сказал Михалыч, и бабуля ему поверила. Зеркала все равно не было. Она откинулась на подушки и затихла.

– Больно мне…

– Укол ей сделай, – велел Михалыч нянечке.

– Откуда я ей обезболивающее возьму? Потерпит! – возмутилась нянечка.

– Сделай, я сказал, – велел Михалыч изменившимся голосом. Говорил тихо, чтобы бабуля не слышала, но строго – не возразишь.

– Не могу, Михалыч, хоть режь! Не имею права. Я ж не медсестра. Да что я тебе рассказываю?..

– Зови Ольгу, быстро, я сказал!

– Да она меня прибьет на месте. Михалыч, миленький, пойдем уже. Ты мне так нужен!

– Зови Ольгу. Или мне самому позвать? – пригрозил Михалыч.

Нянечка кинулась в коридор и через минуту вернулась с медсестрой. Игорь заметил, что даже главная медсестра относится к Михалычу с уважением и даже почтением.

– Ольга Владимировна, укольчик тут нужен… Как для себя прошу, – тихо сказал Михалыч.

Ольга Владимировна молча откинула одеяло. Игорь увидел тощую, как палка, ногу бабули – синюю от гематом, шишек и вен-жгутов. Быстрым движением ввела препарат.

Бабуля ойкнула и тут же затихла.

– Спасибо, родненький… – прошептала она.

Михалыч продолжал гладить бабуле руку.

– Все… – тихо сказал он.

– Что все? – не поняла нянечка.

– Скончалась.

– Что ж мне теперь, заново постель перестилать? – всплеснула руками нянечка.

– Дура ты! – сказал Михалыч. – Как я только тебя терплю… Лучше я со Светкой буду работать. А ты меня ищи-свищи, не приду. И Молодого не дам, не выделю. Поняла?

– Михалыч, миленький, ну прости, не сердись! Ну, сорвалось с языка. Устала я, уже вторые сутки на ногах…

– Без меня не могла ее отпустить по-человечески? – уже спокойно упрекнул Михалыч.

– Да откуда ж я знала? Это у тебя чутье, а по мне так бабка сбрендила. Нормальная она была, стабильная, упертая. Да я ж, как ты велел, все сделала – про дочку сказала, что едет… Ну что я-то? Чуть что – я виновата?

– Дура ты… – Михалыч вышел из палаты. Его кто-то позвал, но он не откликнулся.

Нянечка выглянула в коридор и уперла руки в бока.

– Ну вот куда он? Он же мне нужен! – объявила она сразу всем. – Молодой, пойдем, а? Еще троих надо поднять!

Игорь стоял у подоконника около открытой фрамуги – в коридоре, несмотря на открытое окно, было душно. Дышать нечем. Запахи, казалось, не выветривались, а гуляли по коридору, палатам, смешивались, концентрировались. Сколько он так простоял у подоконника – не помнил. Может, минуту, может десять… Очнулся от окрика старшей нянечки.

– Молодой человек, ты чего стену подпираешь? Не боись, без тебя не упадет. Давай, отклеивайся – и на выход. Посещения закончены. График видел?

– Я маму ищу. Сказали, здесь…

– С рейсового?

– Да.

– Пойдем, в эту палату сегодня женщину положили. Заходи, не стесняйся. Твоя матушка-то?

Игорь посмотрел на бесформенную гору, лежащую под одеялом. Приблизился и увидел опухшее лицо в кровоподтеках. Редкие седые волосы, почти ежиком торчащие на черепе. Нет, ошибка…

– Она? – спросила нянечка.

– Нет, не она. Не знаю… – промямлил Игорь.

– Как не знаешь? Ты поближе подойди. Посмотри внимательно, – сказала нянечка и пихнула Игоря в спину. Тот оказался рядом с кроватью. Да, это была его мать – никаких сомнений. Но он продолжал мотать головой – нет, этого не может быть! Не мама, какая-то чужая толстая тетка, лысая и страшная… Лицо так отекло, что глаза превратились в щелочки. Женщина тихо стонала…

– Так она? – спросила строго нянечка.

– Да, она… – признался Игорь.

– Что ж ты, мамку ро́дную не узнал? Небось видитесь редко? Да что с вас, мужиков, взять?

– Да нет, не редко. – Игорю стало стыдно, и он начал оправдываться.

– Тогда что ж не узнал-то? Мамку-то ро́дную? Не тетка чужая, поди! Ладно, коли уж ты здесь – помогать будешь!

– Как? – Игорю стало плохо, по-настоящему. Колени подкашивались, руки дрожали.

– А так! Пеленку ей надо подложить, судно вынести, помыть.

– Я не умею…

– Конечно, не умеешь. Что ты с лица-то спал? Как она тебе задницу подтирала и горшки выносила – так ничего. Теперь давай! Твоя очередь. Не развалишься! Заодно поймешь, как о матери заботиться надо. Или не поймешь… Давай, ты ее перекатывай, а я буду подстилать. Понял? Тяжелая она. А в отделении двадцать пять человек. Все с ног сбились. Михалыч, вон, обиделся на меня. Я одна тягать не могу. Так что давай потихоньку переваливай ее на бок. Или брезгливый? Что ты отворачиваешься? Да я ее прикрою простынкой. Что ж за мужики-то пошли? Нежные, аж не дунь – не плюнь.

Игорь, стараясь не смотреть на мать, следовал указаниям нянечки – держал, поворачивал, опускал, подтягивал повыше. Мать тихо стонала.

– Что, родная? Больно тебе? Потерпи. Дело надо сделать. Сынок твой здесь…

– Не надо, – прошептала мама, – пусть уйдет.

– Вот еще! Пусть видит, как мамка его мучается и страдает. В другой раз понимать будет. Ничего, милая, я его тут поучу немного. Ему на пользу пойдет.

И нянечка продолжала командовать Игорем, будто желая отомстить за всех матерей, о которых не заботились сыновья.

Куцая простыня задралась, и Игорь увидел голые груди матери, растекшиеся по животу. Его поразило то, что мать была огромной и очень тяжелой. Хотя он никогда не считал ее грузной. Он старался не думать, не слышать то, что говорит ему нянечка. Хотел побыстрее выйти отсюда и напиться. Глотнуть водки и задохнуться. Курить хотелось даже больше, чем водки. Но ослушаться старшую нянечку он не мог – на него нашел ступор. Иначе как объяснить, что он пошел выносить утку, держа ее на вытянутых руках. Его мутило, тошнило, он думал о том, что не должен выносить утку, а должен сидеть рядом с матерью и гладить ее по руке. Вместо этого он был уже взмокший, пропахший потом от усилий, униженный – пожилая нянечка оказалась жилистой и сильной. Куда сильнее его. А он, молодой мужик, оказался хлюпиком, недотрогой, хиляком, жопоручкой… Всеми этими эпитетами его наградила нянечка, и Игорю казалось, что это она еще с ним была ласковой, а так бы могла и жестче приложить.

– Больно… – прошептала мама.

– Сделаете ей укол? – спросил Игорь у нянечки.

– Сделаю, если лекарства принесешь. Достанешь – сделаю, мы на нее уже свои израсходовали. Двадцать пять человек в отделении. Сам понимаешь. Мы ж на аварию не рассчитывали. Только я тебе ничего не говорила. Ты к Ольге Владимировне подойди, к медсестре старшей, и спроси, что надо. Вроде как сам додумался, побеспокоился. Понял? И подпиши для кого. Продукты принесешь – тоже подписывай и в холодильник убирай. Сама она есть не может пока, так что нужно, чтобы ее кормили. Понял?

– А где брать лекарство? И кто ее будет кормить?

– Милок, ты от шока, что ли? Давай возьми себя в руки! Ты мужик, сын. Вот и ножками побегай да головой подумай. Никто у тебя в больницах не лежал, что ли? Счастливый ты, раз ничего не знаешь! Ладно, научу тебя, так уж и быть. Сегодня на дежурстве баба Катя – вон, видишь, которая полы моет? Так ты ей рублик дай, она и подойдет к твоей мамке лишний раз, и покормит, и одеяло поправит. Давай-давай, пошевеливайся!

– А она… мама… выживет? – спросил Игорь.

– Ты дурак или как? – ахнула нянечка. – Что ты такое говоришь?! Конечно, выживет! Раз уже выжила – значит, повезло ей. Четыре трупа после аварии. А ее первую вытащили, да палата ей досталась. Даже думать так нельзя, понял? Давай уже, выметайся, я дальше сама. Сегодня лекарства привезешь – так мать спать будет. Не привезешь – пеняй на себя. А списочек тебе Ольга Владимировна даст.

Игорь нашел Ольгу Владимировну, что-то промычал про маму и лекарства и получил на руки клочок бумаги со списком лекарств, которые нужно достать. Потом вышел из больницы, добрел до телефона-автомата и позвонил отцу.

– Маме лекарства нужны, срочно. Она в больнице. Говорят, повезло. Рейсовый перевернулся.

– Ну, значит, повезло, – ответил равнодушно отец и положил трубку.

Игорь порылся в кармане, нашел еще двушку и позвонил по единственному номеру, который знал как свой собственный: ночью разбуди – вслепую наберет.

Сашка откликнулся немедленно и велел ждать. Сказал, что сам привезет лекарства. И через час уже был в больнице, развив бурную деятельность: очаровывал медсестер, делал комплименты нянечкам, кому совал рубль, кому конфеты, вручил бутылку Михалычу, прорвался к главврачу… Игорь шел по пятам за другом молчаливой тенью, но не испытывал чувства благодарности. На него накатила дикая усталость, он уже не хотел пить, а накурился до чертиков – целую пачку засадил, пока ждал Сашку.

Комаровский же был свеженький, бодренький, обаятельный как черт, будто не в больницу приехал, а на ужин в Дом литераторов пришел. На Игоря накатила злость на друга и нестерпимая зависть – умению Комаровского разговаривать хоть с главврачом, хоть с нянечкой на равных, как свой. Перекурить на лестнице с Михалычем, перезнакомиться чуть ли не со всеми больными. Комаровский же передвинул каталку с мужчиной, который все еще просил закрыть окно, и куда-то ее удачно приткнул. И все-то у него ловко получилось! Мужик затих, а медсестры смотрели на Сашку с обожанием и строили глазки. Даже старшая нянечка растаяла, оценив профессиональную хватку Сашки.

На фоне Комаровского Игорь сразу стал мелковат, трусоват, туповат – ущербный бедный друг при влиятельном сильном вожаке. Сашка чувствовал себя как рыба в воде. Казалось, эта поездка, а до этого поиски лекарства – где уж он его достал в такие рекордные сроки, это одному богу известно – не доставляют ему никакого неудобства. Сашка выглядел франтом – в костюме, при галстуке. А Игорь в своей ободранной куртке и грязных штанах волочился следом, прихлебателем, рыбой-прилипалой. Сашка не брезговал целовать руки медсестрам, жать грязную ручищу Михалычу и тут же разговаривать с главврачом, для которого припас бутылку коньяка. Комаровский виртуозно владел искусством подкладывать рубли и трешки – нянечке, бабе Кате, аккуратно, в карман халатика – так, что той даже не пришлось швабру из рук выпускать. Медсестре Ольге Владимировне – на стол, не скрываясь, прямо на посту. Главврачу, помимо коньяка, Комаровский вручил собственную книгу, скромно представившись начинающим писателем. Но врач увидел то, что должен был увидеть, – торчащий из-под обложки уголок конверта. И все получалось очень правильно, удобно, никакой неловкости. Игорь же не знал, как сунуть рубль нянечке – вот так просто подойти и отдать? А как сказать, за кого рубль? Вдруг перепутает, возьмет, а к матери не подойдет?

Но самым страшным ударом для Игоря стало то, что его мать немедленно узнала Сашку, хотя видела его давно, еще школьником. Начала улыбаться, деликатно подтянула повыше простыню и называла его «Сашенька». Было видно, что ей тяжело говорить, но она старалась. Сашка присел на кровать, взял ее за руку и начал гладить, говоря какие-то глупости про то, что она еще ого-го, еще как всем покажет!..

Тут же прискакала медсестра, отвернула чуток, чтобы не смущать ни гостя, ни больную, угол простыни и сделала укол в бедро.

Пока друг-герой сидел на кровати, заняв его, Игоря, место, он притулился между раковиной и холодильником.

Палата была рассчитана на четырех пациентов. На трех койках лежали бабки, на четвертой – мать Игоря.

– Милок, слышь? – обратилась к Игорю одна бабка – худая как палка, вся высохшая. Голова у нее была забинтована так, что получилась шапочка. – Там на раковине моя кружка – помой, а?

Игорь хотел было отказаться: он к матери пришел, а не к этим бабкам. Но матери он сейчас был не нужен – она улыбалась «Сашеньке». Игорь ополоснул чашку и поставил на тумбочку.

– Сынок, тебя как зовут? – подала голос другая соседка по палате.

– Игорь.

– Игоряша, помой ложку и сумку переставь. Здесь, под моей кроватью, ты ее в уголок придвинь.

Игорь помыл ложку и переставил сумку. После чего он перебирал пакеты в холодильнике: «Ты, Игоряша, потуже, потуже заверни и подальше подтолкни, а то упадет». Открывал дверь, закрывал дверь, снова открывал. Пришла медсестра – проводить вечерние процедуры.

– Выйдите, – велела она Игорю. Сашка же продолжал сидеть, как сидел. Игорь, стоя в коридоре, опять начал злиться: ну о чем можно разговаривать с его матерью? Да ни о чем! Что они там шушукаются? Почему не с ним, с сыном? А Комаровский? Тоже хорош… Пыль в глаза горазд пустить. Ему все равно перед кем – любая медсестра сгодится. Тоже мне, герой – лекарства достал, сидит красавец такой, в костюме…

Медсестра вышла, и Игорь вернулся в палату.

– Елена Ивановна, а как же пельмешки? – бодрым голосом вещал Сашка. – Очень я люблю ваши пельмешки! Никто такие не делает! Обещаете? Как только выйдете – налепите и пригласите меня на обед. Только побольше лепите! Помните, как я пельмени у вас уплетал? За ушами трещало! А вы мне еще больше, чем Игорю, накладывали. И сидели напротив, смотрели, как я ем. Как только доедал, вы мне еще подкладывали добавку. Помните? Я так объедался, что дышать не мог! Так что давайте, выходите побыстрее отсюда. Я жду приглашения на обед. А теперь честно мне скажите – что привезти?

– Сашенька, родной, привези мне сырничков. Очень хочу сырников. И шаль мою – ну ты помнишь, кружевную. Мерзну я очень… Еще носки – у меня ноги ледяные. Ты мне носки привези. И вот еще что: ты сумки найди, там семена были… И рассада. Найди рассаду. Еще там же, в сумке, таблетки лежали, я в аптеку по дороге заходила. Таблетки для Михаила Дмитриевича. Ты найди сумки-то! Жалко таблетки. И рассаду. Пропадет ведь…

– Не волнуйтесь, все найду, сделаю, а таблетки-то от чего?

– Так давление у Михаила Дмитриевича. От давления…

– Хорошо, Елена Ивановна, отдыхайте. И помните про пельмешки! Вы мне обещали. Налепите штук пятьдесят или сто!

– Ну скажешь тоже, сто! Иди, родной, иди. Игорьку передай, чтобы не волновался, пусть работает спокойно. Скажи ему, что мне ничего не нужно. Пусть с отцом будет. Мне так спокойнее.

– Хорошо, все сделаю. – Комаровский подоткнул одеяло поглубже под ноги Елены Ивановны, но видно было, что остался недоволен. Быстро вышел в коридор, где к нему кинулась баба Катя. Через минуту Сашка уже прикрывал Елену Ивановну еще одним одеялом.

Игорь опять стал свидетелем сцены, которая его потрясла.

Елена Ивановна начала морщиться и ловить взгляд бабы Кати.

– Что? – тут же среагировал Сашка.

– Утку мне надо, Сашенька, – прошептала Елена Ивановна.

Баба Катя кинулась доставать утку, отрабатывая рубль, но Комаровский опередил нянечку – достал сам и бережно подложил куда надо. Даже одеяло не поднял. И Елена Ивановна приняла эту помощь с благодарностью, без всякого стеснения, как от родного, близкого человека.

Баба Катя уже смотрела на Сашку с нескрываемой любовью. А старшая нянечка притащила тарелку с рыбной котлетой:

– Ты поешь. Небось из города, не жрамши… Две минуты, а сытый будешь!

И Сашка послушно, с нескрываемым аппетитом принялся жевать эту вонючую рыбную котлету. А старшая нянечка смотрела на него и улыбалась.

Пока Сашка целовался с Еленой Ивановной, обнимался с бабой Катей, которая даже лишнюю подушку больной притащила, и жал руку Михалычу, который тоже подошел и пошуровал в рычагах – приподнял кровать поудобнее, Игорь стоял в коридоре и смотрел в окно. Старая больница, наверняка раньше здесь был госпиталь – окна большие, подоконники широкие, коридоры просторные, а палаты маленькие. Но почему так душно? Почему в таких больших коридорах, с высокими потолками, нет ощущения свободы, воздуха?

– Ну что? Поехали? – Сашка наконец вышел из палаты.

– Куда? – Игорь не хотел никуда ехать, ему хотелось домой. Нет, не домой – там отец, а его он видеть точно сейчас не мог. Тогда – хоть куда… Лишь бы побыстрее отсюда!

– Как куда? Поехали к тебе на дачу, там переночуем, а утром сюда вернемся, – объяснил Комаровский.

– Зачем?

– Зарядим другую смену – денег надо нянечкам дать, чтобы присматривали. И сырники привезем. Тут ведь в райцентре есть какой-нибудь ресторан? Закажем там. Или купим творог – я сам напеку. У вас на даче газ есть? Еще муку и яйца надо купить. Да, а какую рассаду Елена Ивановна везла? Надо купить точно такую же, чтобы она не волновалась. Еще таблетки от давления купить. Скажем ей, что нашли.

– Сырники не нужны. Она их терпеть не может. Для меня и отца жарила, а сама никогда не ела.

– Не важно. Она попросила – значит, надо привезти.

– В больнице кормят. Наверняка и сырники дают.

– А шаль? Где она? И носки? На даче есть?

– Не знаю, – тяжело ответил Игорь. Он уже пожалел, что вызвал Комаровского. Ну что пристал с этими сырниками и шалью? Мать лежит под двумя одеялами. Зачем ей шаль? И носки? У нее шок после аварии – вот и желания странные. Бред, можно сказать. Мать никогда в шерстяных носках не ходила. И зачем покупать рассаду и таблетки? Можно просто сказать, что все пропало, была ведь авария… Зачем обманывать, что все нашли?

Игорь злился и на мать – она чудом жива осталась, лежит в больнице, а думает не о себе, даже не об Игоре, а о муже. Таблетки ему, видите ли, купила… Да у отца давление как у космонавта! Неужели ее волнует только его здоровье? А свое? А то, что пережил Игорь? Отец даже от «Международной панорамы» не отвлекся ради жены, а она переживает, что его без таблеток оставила.

Игорь решил, что, как только мать поправится, скажет ей все, как есть: что отец трубку бросил, что плевать на нее хотел и даже не приехал. И это он, Игорь, бросил все дела и кинулся к ней. Это он ее тягал так, что спина вступила. Он выносил утку, а она этого даже не помнит…

– У тебя есть ключи от дачи? – Комаровский никак не мог успокоиться и продолжал развивать бурную деятельность. – Поехали. Там разберемся. Все равно нужны тапочки, халат, чашка, ложка… Лучше, чтобы было все свое.

– А ты откуда знаешь? – Такие мелочи, как ложка и халат, даже не пришли Игорю в голову.

– У меня бабуля три месяца до смерти в больнице лежала. Ты разве не знал? Я тебе говорил. Я с ней был. Завтра утром мы здесь должны быть. Новый день, новая смена. Да и Елене Ивановне нужно, чтобы рядом кто-то находился… из своих. Она будет рада.

Игорь почувствовал, что Сашка хотел сказать «из родных», но сказал «из своих».

– Слушай, а если она попросила то, что не любит и никогда не носила… Это что значит? – спросил Игорь.

– Ты имеешь в виду сырники и шаль?

– Да, – выдавил Игорь. – Она умрет?

– Не обязательно, – спокойно ответил Игорь. – Может, она сырники в детстве любила, а шаль… ну, просто… захотелось. Моя бабуля мясо просила, шашлык, да чтобы непременно на шампуре, и вино красное – видимо, что-то из молодости вспоминала. А ты даже думать не смей про смерть, понял?

– Ты говоришь, как старшая нянечка…

– Старшая нянечка – это главный человек на ближайшую неделю. Так что будь с ней повежливее. А то стоял, нос воротил… Я же видел, и нянечка видела. Это она только делает вид, что ничего не замечает, а так, поверь, муха без ее ведома не пролетит, она людей со ста метров чует. Работа такая. Ты ей не понравился.

– Зато ты понравился – дальше некуда! – огрызнулся Игорь. – Я маму не узнал, понимаешь? Сказал, что не она. И нянька эта решила меня воспитывать – заставила утку выносить, перекладывать. А отец смотрел телевизор, трубку положил.

– Он просто не знает, как на это реагировать. У него такое состояние.

– А у меня какое состояние? Я знаю, как реагировать? – не выдержав, заорал Игорь. – Почему мама сказала, чтобы ты мне ничего не говорил? Она даже не помнила, что я был рядом, не видела меня.

– Успокойся. Так бывает. С чужими в таких ситуациях бывает проще, чем с родными. Она хотела тебя оградить.

– Да пошел ты со своими советами!

Они медленно плелись по дороге – автобусы давно не ходили, а такси не появлялось. Игорь купил бутылку водки и прикладывался часто. Сашка тоже пил, но немного.

На даче было холодно – дом промерз. Раскочегарили печку. Достали одеяла. Уснули, но часа в два проснулись – стало душно до одури. Проветрили, снова легли. Но так и не уснули – Игорь слышал, как Сашка ворочается и тоже не спит. Игорь хотел сказать другу спасибо, но так и не смог, не нашел в себе сил. Сказать спасибо – значит признать превосходство Сашки, принять, что он все сделал лучше. Как всегда. Опять Комаровский его обскакал на полном ходу…

Утром встали рано. Игорь деловито лазил по шкафу и складывал какие-то вещи.

– Ты тут соседок знаешь? – спросил он.

– Нет, мать с ними общалась, – ответил Игорь.

– Жаль. Могли бы зайти, сырников попросить испечь по-быстрому – ни муки, ни яиц нет.

– Да не будет она сырники. Что ты заладил про эти сырники? – заорал Игорь, хотя и не хотел кричать, собирался сдерживаться – Комаровский ему еще нужен. – Она вообще ничего не понимала. Мало ли что попросить могла. Сегодня и не вспомнит.

– Если просила, то нужно привезти. Ищи давай ее шаль. Еще в аптеку надо будет заехать. Клеенку, чтобы подстилать, нормальную купить. Бинты, зеленку. Ей рану на ноге зашивали, надо обрабатывать, пока швы не сняли.

– Что, в больнице зеленки нет? – все еще злился Игорь.

– Надо купить, – решительно сказал Сашка.

– Слушай, у меня с деньгами сейчас не очень. Зачем нянькам-то платить? Разве они не должны и так подходить?

– Я взял деньги. Потом вернешь. Считай, что в долг, – ответил Комаровский.

Игорь промерз, пока шли к больнице, нестерпимо хотелось водки, настроение было отвратительным, а тут еще Сашка – бодрый, подтянутый, будто и не спал на драном диване под еще более драным пледом. Опять он сверкал, как начищенный самовар. В долг, сказал, даст… А как отдавать этот долг?

Все утро они мотались по окрестностям и искали сырники. Купили яблок, кефира, творожную пасту, колбасы. Точнее, все купил Сашка. Заодно прикупил мыло, туалетную бумагу. Игорь опять плелся следом, мучаясь похмельем и осознавая собственное бессилие и никчемность. Он устал, дико устал. Но Сашка потащил его в кафе, где распушил павлиний хвост и уговорил повариху нажарить сырничков. Повариха оказалась душевной женщиной, слышала про аварию рейсового, сама на нем часто ездила, а тут – отвело, уберегло.

– Ты для мамы так? – уточнила повариха.

– Нет, но она меня в детстве кормила часто. Сын – вон сидит, – Сашка показал на Игоря, который присел за стол, потому как стоять было тяжко, – плохо ему совсем. Такой шок пережить. Мама все-таки… Мы же со школы друзья, с первого класса. После школы я к ним домой забегал, голодные же были все время, и тетя Лена меня пельменями кормила. У нее всегда пельмешки в морозилке были. Домашние, самодельные. Так и кормила все годы. Она мне как вторая мама.

И повариха, смахивая слезу, налепила сырников, пожарила, сложила, завернула и денег не взяла.

– Не возьму, даже не предлагай! – отмахнулась она.

– Тогда конфеты. – Сашка выложил из сумки коробку конфет. В магазине он купил пряники, карамельки, пастилу и халву.

Игорь хотел спросить, зачем так много? Зачем тратить деньги на ерунду? Но не стал.

С сырниками они наконец поехали в больницу. Сашка отправил Игоря к матери, а сам пошел к главврачу, в сестринскую, в перевязочную. Игорь не удивился, если бы Комаровский еще и в столовую наведался.

Прошел в палату. Мать лежала, глядя в потолок.

– Мам, это я, – сказал Игорь, подходя и осторожно присаживаясь на краешек кровати. – Я тебе сырников принес, как ты просила…

– Сырников? Я же не люблю их. Зачем? – удивилась мать. – Мне холодно, все время холодно… Ты шаль принес?

Игорь порылся в сумке и нашел шаль. Хотя он ее точно туда не клал. Наверное, Сашка нашел и положил.

– Да, мама, вот твоя шаль. Тут еще халат, тапочки… – Игорь выкладывал из пакета то, что туда сложил Сашка. – Еще зеленка, бинты, кефир – я в холодильник положу. Вот еще яблоки.

– Зачем мне халат и тапочки? Я же не могу ходить, – раздраженно спросила мать. – Как там отец?

– Хорошо. Не волнуйся.

– Ты домой сейчас поезжай. Не оставляй его. Купи ему курицу, свари бульон. Он очень бульон любит. И пусть пьет таблетки. У него же давление и сердце.

– Хорошо, не волнуйся, – заладил на одной ноте Игорь.

– Ты сумку нашел? Рассаду мою? Надо посадить, а то погибнет.

– Мам, была авария. Рейсовый перевернулся, ты помнишь?

– Нет, не помню. Туман помню, потом больно было очень… И пусть отец сюда не едет. Не надо ему меня такой видеть. Ты ему не позволяй.

Игорь кивнул. Он не стал говорить матери, что отец преспокойно смотрел свою «Международную панораму» и не собирался никуда ехать.

– Елена Ивановна, ну какая красавица вы сегодня! – в палату, как свежий ветер, ворвался Сашка. Следом семенила медсестра – новенькая, влюбленно смотревшая на Комаровского.

– Елена Ивановна, сейчас укольчик сделаем, – ласково прощебетала медсестра.

– Сашенька… – улыбнулась мать и сразу размякла, успокоилась.

– Ну, а сырнички? Вы видели? Все как заказывали! Я же обещал! Давайте вместе и позавтракаем!

– Сырнички? Правда? – Мать даже сделала попытку приподняться на подушках.

Комаровский кормил Елену Ивановну сырниками, с вилочки. Сам тоже ел. Они ели будто наперегонки.

– Елена Ивановна, я уже два съел, а вы только один! Ну-ка, догоняйте! Такая женщина их жарила – я вам передать не могу! Здоровья вам желала. От всего сердца. Так что ешьте, она как себе жарила.

– Сашенька, ты доешь, тебе еще домой ехать, мне так много не надо, – вяло сопротивлялась Елена Ивановна, но послушно проглатывала кусочек. На тумбочке, будто из воздуха, появилась чашка с горячим чаем – ее принесла нянечка, даже лишний кусок сахара положила, а Комаровский, вооружившись большой ложкой, поил Елену Ивановну чаем. И все у него выходило ловко, ни капли не пролил.

А Игорь снова стоял у рукомойника, зажатый холодильником, и мыл чашки, ложки бабок-соседок, бегал за ручкой, чтобы записать название лекарства. Чувствуя свою ненужность, вышел покурить, потом позвонил отцу из автомата:

– Пап, маме уже получше. Но ее оставят на неделю где-то, не меньше.

– Хорошо, надо так надо. Спроси у нее, куда она положила мои таблетки. Все утро ищу, не могу найти. И привези с дачи мои тапочки, я просил мать. Мне в этих неудобно, а старые на даче.

– Я не буду туда возвращаться.

– И как же я без тапочек?

Игорь положил трубку.

Все казалось ему странным, бессмысленным, неестественным. Мать, которая радуется приходу Сашки больше, чем родному сыну. Беспокоится: позавтракал ли Комаровский и как он голодный поедет домой? Она соглашается есть сырники из рук Сашки, а Игорю сказала, что терпеть их не может. Отец, которого заботят домашние тапочки и собственные таблетки и нет дела до жены. Он сам, которого мутит от вчерашней дрянной водки. Да еще Сашке остался должен. Надо будет спросить – сколько. Он же тут направо-налево конфеты и деньги раздавал. А сколько он врачу сунул – вообще непонятно. Зачем – тоже непонятно. Но если Сашка бросается деньгами, то почему Игорь должен за это платить? Он бы не дал этой няньке ни копейки. За что? За то, что она должна делать за зарплату?

Игорь вернулся в палату. Комаровский продолжал балагурить, приобнимал новенькую медсестру за талию и пожимал руку врачу, который подошел к матери, пальпировал живот, спросил про самочувствие. Тут же нянечка стояла наготове с чистым пододеяльником. Окно было открыто настежь. Мать лежала довольная – она любила свежий воздух, ей всегда было жарко, душно. Бабули на других кроватях ежились и прикрывались одеялами, но молчали, нутром чувствуя, кто тут главная больная и кто теперь будет распоряжаться фрамугой.

– Как хорошо, Сашенька! – повторяла то и дело мать.

Комаровский со всей кавалькадой вышел в коридор, и Игорь остался с матерью один на один, не считая завистливо притихших бабок.

– Милок, закрой окно, я мерзну, – попросила бабуля, и Игорь закрыл окно. Мать поджала губы.

– Милок, позвони моему сыну, телефон вот тут, на бумажке, на тумбочке. Скажи ему, что я здесь. Леня зовут. Ты позвони.

– Хорошо.

– Бумажку-то возьми!

– Я запомнил номер. Мам, я не знаю, когда смогу приехать. Работа…

– Сашенька сказал, что приедет, – ответила мать. – А ты отцу купи сметаны. Обязательно купи. Я там борщ наварила, а сметану забыла купить. А он без сметаны не будет. Купи. И борщ обязательно перекипяти, а то прокиснет. Рубашки его как накопятся, в химчистку отнеси. Только потом раскрой, вытащи все иголки и на вешалки развесь. Что еще… Яйца там сваренные, утром на стол поставь, а то отец сам не достанет. Так и стухнут. Они на тарелочке, отдельно. Скажи ему, чтобы таблетки после еды принимал. Лучше сам достань и положи на кухонный стол – тогда он не забудет принять. Бульон, свари бульон – курица в морозилке. И тапочки его забери, он просил.

Игорю стало так же обидно, как бывало в детстве: мать больше любит отца, только о нем и думает, о его удобстве, а на сына ей наплевать. Разве так бывает? Разве материнская любовь к ребенку не сильнее всех остальных любовей, вместе взятых? Может, она и вовсе не хотела иметь ребенка? Или хотела девочку, например, а родился мальчик. И мать, разочарованная, так и не смогла полюбить сына, как собиралась любить дочь. Может, и не было в ней столько любви, такого запаса. А тот, что был, на мужа весь вышел, сыну не досталось.

– Ну что, поехали? – Сашка заглянул в палату.

Игорь кивнул матери, не найдя в себе силы наклониться и поцеловать. Она тоже не сделала движения – не подалась вперед.

В город они ехали на такси – Сашка заплатил.

– Так, завтра я приеду, послезавтра – ты, – наставлял его Комаровский в дороге. Игорь кивал и молчал. Ну, а этому-то какое дело до чужого человека? Даже не родственницы? Ему-то что за радость мотаться за город, в захудалую больницу? Да и не помнил Игорь, чтобы Сашка пельмени у них ел. Не было такого. Или было? Ну, может, один раз. Придумал на ходу, сказочник. Выделывается героем перед этими тупыми медсестрами. Тоже, нашел себе благодарную публику. Покрасоваться больше не перед кем? Да невозможно поверить, чтобы Сашка все делал искренне. Вот Игорь – скажи ему, что чья-то мать, пусть даже друга, в больницу попала – ну, посочувствует по телефону, а чтобы ехать… К каждой тетке не наездишься. Но ведь как сочиняет на ходу, гад! Заслушаешься! У медсестричек от рассказа про пельмени глаза на мокром месте. Знает, на что давить, мерзавец! Еще и твердил всем, что у друга, то есть родного сына, – потрясение, шок. Очень за мать переживает. Только видно, что ни няньки, ни медсестры в эту сказочку не поверили. Будто специально Сашка так рассказывал, чтобы не верили. А про пельмешки все поверили. И получилось, что Комаровский, считай, родной сын, а Игорь – гад последний, даже мать родную не признал. Про «не признал» старшая нянька по смене передала, в красках расписала, и про жопорукого прибавила. Так что новая смена про Игоря уже все знала и понимала.

– Спасибо тебе, – сказал Игорь Сашке, выходя из машины, – большое спасибо, без тебя бы я не справился. Я не умею так, как ты…

– Да ладно тебе, старик, сочтемся, – отмахнулся Комаровский.

Да уж, сочтемся, подумал Игорь. Только как? Сколько он теперь должен? И где, интересно, брать деньги? Если Сашка такой весь из себя благородный, так пусть бы не в долг, а так. Нет же – сказал, что в долг, сочтемся. Вот и все благородство.

Дома работал телевизор. Отец смотрел футбольный матч.

– Это я, – сообщил о своем приходе Игорь.

– Тапочки привез? – спросил отец. Про мать ни слова, сразу про тапочки.

Игорь, не ответив, прошел на кухню, налил себе чай. Зашел в комнату к отцу, постоял и пошел к себе.

Утром его разбудил крик отца.

– Где мои яйца? Лена же знает, что я привык с утра есть яйца!

– В холодильнике, – ответил Игорь.

Отец что-то еще бурчал. Игорь встал, быстро сходил в душ и съел яйца вкрутую, которые отец так и не потрудился достать из холодильника.

– Ты куда? – спросил его отец.

– Работа, – ответил Игорь, хотя никакой работы у него не было. – Там в холодильнике – борщ. Перекипяти. Если тебе нужна сметана – сходи и купи.

Игорь заехал в журнал, где работал Сашка и где от Игоря по протекции Комаровского ждали статьи. Выпил кофе в буфете, съел пирожок с яблоками. Сашку видел – тот свеженький и бодренький носился по редакции. Махнул рукой – мол, увидимся. Игорь поваландался еще недолго по редакционным коридорам и уехал.

Не без Сашкиных регулярных денежных стимуляций мать быстро пошла на поправку. Оставались еще гематомы – на ноге, руке, сотрясение мозга, перелом двух ребер, но в целом все было даже лучше, чем ожидалось. Можно было забирать.

Всю неделю Игорь ночевал, где придется: у друзей после вечеринок, пару раз у Сашки. Домой идти не хотелось, но пришлось – сказать отцу, что завтра вернется мама.

Дома он застал дикий срач. Отец ни разу не помыл за собой посуду. Мать не любила, когда едят в комнатах: требовала есть на кухне, чтобы не заводить тараканов, которых и так хватало – от соседей приползали. Так говорила мать: это не наши, соседские. Диван в спальне стоял разобранный, постельное белье скомкано. На столе лежали ломти засохшего хлеба, куски колбасы. Унитаз был грязный.

– Завтра маму надо забирать, – сказал Игорь.

– Завтра? – удивился отец, шурша газетами. – А послезавтра нельзя? Завтра матч по телевизору интересный…

– Пап, надо здесь убрать все.

– Я не могу. Ты же знаешь, у меня давление.

Игорь вышел на лестничную клетку. Дома он задыхался. Из туалета несло нечистотами. Из спальни – грязным бельем. От отца тошнило еще больше – он сидел в чистой рубашке, остальные горой валялись в ванной. Борщ давно прокис.

Игорь решил, что ничего не будет делать: пусть мать своими глазами увидит квартиру и поймет – отцу до нее нет никакого дела. Но ведь не поймет, будет жалеть, причитать, кинется мыть, стирать, надраивать, встанет к плите. А ей нельзя. Нужен постельный режим.

Игорь приезжал в больницу еще раз. Поменялась смена, видимо, не простимулированная Сашкой. Или про Игоря они не знали. Он зашел через главный вход, дошел до палаты. Мать попросила купить ей еды – кефира, творога, яблок. Игорь не догадался привезти. Мать не удивилась, но была обижена. Он вышел через главный вход, дошел до магазина, купил все, что просила мать. Покурил во дворе, а когда толкнул дверь – оказалось заперто. Он постучал. Дежурная, которая прекрасно видела, как он заходил, потом выходил, указала на объявление, висевшее на двери: тихий час, посещения запрещены.

– Но я же только вышел! За продуктами! – закричал Игорь, но дежурная так и не открыла.

Игорь удивлялся: почему перед Сашкой открываются все двери, а перед его носом захлопываются? Он протопал через всю территорию в приемный покой. Там сидели сразу три нянечки, которые тягали тяжелобольных, перекладывали на тележки. Лифт опять сломался. Михалыч с Молодым спускали по лестнице вниз женщину. Игорь кинулся на всякий случай – подумал, что мать несут. Но нет, другая пострадавшая.

– Я умерла? – спросила женщина, когда ее опустили на пол, прямо под окном, под солнечные лучи – тащили на пододеяльнике и одеялах.

– Уважаемая, ты чего? Я тебя на пляж принес! Если умерла, то темно должно быть! – рассмеялся Михалыч. – А тут, смотри, какая красота! Лежи, загорай пока.

– Мне к матери надо. Я только вышел, надо ей продукты оставить. Она просила, – подошел к Михалычу Игорь.

– Иди к медсестрам, – ответил равнодушно тот.

Игорь потопал к медсестрам, но они были заняты – привезли тяжелого мужчину по «Скорой». Строитель. Оступился и свалился с лесов. Пролежал на стройке до утра, пока его не обнаружила бригада.

– Послушайте, пропустите, я из города приехал, только вышел продукты купить, мама в тяжелом состоянии после аварии, – обратился Игорь к пробегавшей мимо медсестре.

– Вся информация на стенде. К тяжелобольным – после семнадцати в будни, – на ходу скороговоркой пробубнила та.

– Да вы что? Разве так можно? Я в газете, между прочим, работаю. Да я про вас такое напишу! – взвился Игорь.

– Пиши, пиши, испугал, аж тут все обосрались… Здесь вообще посторонним находиться нельзя. Так что давай, на улице подожди, – пригрозила ему нянька.

Игорь вышел на улицу. Хотел хлопнуть дверью, но не получилось – дверь была тяжелая, приходилось толкать. Закрывалась медленно и тяжело.

До пяти часов он слонялся по двору. Выкурил всю пачку, сходил – купил новую. Выпил купленный для матери кефир и съел купленный для нее же рогалик. В пять часов открылась дверь главного входа. Нянечка сделала вид, что его не узнала. Он промчался в палату. Мать была недовольна.

– Я думала, ты уехал.

– Меня не пускали.

– Как это не пускали?

– Вот так. На улице сидел.

– А кефир купил?

– Купил. И выпил. Тут же тебя хорошо кормят. И кефир на ночь дают наверняка…

– Дают.

– Вот у тебя и бутерброд остался.

– С утра лежит. Не хочу. Как там отец?

– Нормально. Газеты читает.

– Ты рубашки сдал в химчистку?

– Нет, работал.

Мать опять поджала губы. От нее дурно пахло – немытым телом, больницей, тушеной капустой, вареной рыбой и еще какой-то гадостью. Игорь поморщился.

Он посидел еще немного и встал.

– Я поеду, на электричку надо успеть.

– Ты сметаны отцу купил?

– Да плевать я хотел на эту сметану! Что ты заладила – сметана, сметана! Жрать захочет – и без сметаны поест. Или в магазин сходит. Ты бы хоть раз про меня спросила – как у МЕНЯ дела. Да отец, кроме своих газет, не видит ничего!

Мать заплакала. Бабули на соседних койках осуждающе зацокали языками, заворочались и отвернулись к стене.

– Разве я тебя так воспитывала? – продолжала плакать мать. – Разве этому тебя учила? Ты же был добрым мальчиком, послушным…

– Не был я добрым. Тебе на меня всегда было наплевать. Только об отце и думала – рубашечки, сметанка, яйца эти вареные каждое утро! И где он? Хоть раз к тебе приехал? Да он даже не спрашивал про тебя! Он квартиру в хлев превратил! Туда зайти невозможно! Сама приедешь – увидишь!

– Уходи, – сказала мать. – Уходи. Не хочу тебя видеть. И не приезжай. Меня Саша заберет.

– Конечно, тебе Сашка дороже!

– Милок, ты не кричи, здесь нельзя кричать, – обратилась к нему бабуля, соседка по палате. – Ты лучше скажи: ты моему сыну позвонил? Я ж тебя просила…

Игорь, естественно, никому не звонил и не собирался.

– Он забыл, – выдавила мать и снова заплакала.

– А что, ваш сын не знает, где вы находитесь? – с вызовом продолжал кричать Игорь. – Что ж он вас не навестил? Да бухает небось…

Бабуля встала с кровати, вцепилась в ходунки и пошла на Игоря.

– Уходи, ирод! Слышь? Уходи! Видишь, мать плачет. Что пришел? Зачем? Одно горе от тебя. Ну-ка… А то я тебя сейчас!..

Бабка двигалась на него в ходунках. Игорь попятился к выходу. Бабка запнулась о тумбочку – проход был слишком узким – и чуть не упала. Она дергала ходунки, но тумбочка была тяжелее бабки вместе с ходунками. Игорь выскочил в коридор. На крики уже бежала нянечка.

– Что тут у вас? Что за крики?

Мать плакала и не могла остановиться. Бабка насылала на Игоря проклятия и дергала ходунки. С тумбочки с грохотом свалилась чашка с чаем.

– Так, пошел вон отсюда! – велела нянечка и побежала успокаивать пациенток.

Забирать мать нужно было в грязную квартиру, которую отец приспособил под свои нужды. На любимом мамином столике, отполированном, громоздились чашки. Полотенца в ванной пахли болотом. Глаза резал ржавый след на раковине: мама собиралась вызвать сантехника, да не успела – вода сначала капала, теперь уже текла тонкой струей. И отец, сидящий в кресле. Вокруг громоздились газеты. Мама собирала их, перевязывала бечевкой и ходила сдавать в пункт приема макулатуры. Получала талоны на собрание сочинений. Сейчас собирать газеты было некому.

Игорь стоял на лестничной клетке и не знал, что делать. Убирать квартиру? Он же не баба, чтобы драить и чистить. Да и не сделает он как надо. Тут женские руки и женский глаз нужны. Можно позвонить Сашке – у него наверняка найдется знакомая девушка из фирмы «Заря» или какая-нибудь очередная пассия, не слишком брезгливая и слишком услужливая. Нет, Сашке он и так должен. Лучше у него попросить на такси – мать перевезти. Хотя деньги есть – Игорь наконец получил гонорар за давнюю статью. Писал про Серебряный век, который терпеть не мог. Сашка статью продавил, подредактировал, сделал острой, современной. Игорю было наплевать на статью – халтурную, на его вкус, от редактуры Комаровского ставшую совсем бездарной. Главное – деньги в кармане. Сашка поздравлял, торопил с новой, чтобы закрепить успех, но Игорь считал, что поздравлять не с чем. И такой успех ему даром не нужен.

Лифт остановился на их этаже. Вышла девушка. Пошла к соседям, надавила на звонок. Никто не открывал.

– Наверное, не работает, – сказал Игорь. Он курил, сбрасывая пепел в консервную банку, прикрученную к перилам лестницы.

За дверью лаял Пират. Игорь его терпеть не мог – тупой пес, здоровенный, неизвестной породы. Заполошный, брехливый, бросался на всех. Игорь его боялся, как боялся – точнее, опасался – любых животных: собак, кошек, птичек, рыбок. Гадили, орали, гавкали, ссали в тапки и в ботинки, линяли. Рыбки тоже воняли – гнилью от нечищеного аквариума.

Девушка постучала кулачком по двери. Кулачок был достаточно увесистым – Игорь отметил крупное запястье, длинные пальцы, широкую ладонь. Пират за дверью впал в истерику. Игорь знал – теперь пес будет брехать еще час безостановочно.

– А вы кто? – спросил Игорь.

– Племянница. Двоюродная, – ответила девушка.

Игорь кивнул. С соседями им не повезло: справа жила одинокая старушка, в маразме, которая принимала Игоря за любовника своей дочери – та давно жила отдельно и не появлялась. А старушка, завидев Игоря, неизменно слала проклятия. Слева жила семейная пара – дядя Коля пил запойно. Игорь завидовал такому здоровью. Столько лет бухать, а никак не скопытится. Тетя Зина металась между внуками, которые жили в других районах города, мужем, которому вызывала неотложку, и больницами, в которых оказывались какие-то дальние родственники. Дядя Коля выводил прогулять Пирата, который знал только одну дорогу – до местной пивнушки, где ему давали объедки, и еще непонятно, кто кого вел. Тетя Зина как незаметно появлялась, так незаметно и исчезала. Но считалось, что мать с ней дружила, по-соседски. Если дядя Коля лежал под дверью, мать звонила и вызывала тетю Зину от родственников. Мать подкармливала Пирата, хотя Игорь считал, что пса давно пора усыпить.

– Тетя Зина звонила, просила заехать, – сказала девушка.

– Ну хотите, подождите у нас, – предложил Игорь.

– Да, спасибо, я подожду. Буду выбегать, звонить – может, дядя Коля откроет. Тетя Зина переживает очень.

Девушку звали Лариса. Она зашла в квартиру и начала потихоньку прибирать. Игорь не возражал. Лариса перемыла посуду, перестелила белье, помыла полы. Выбегала, чтобы постучать в дверь и вызвать новый приступ лая неуравновешенного Пирата. Собрала газеты вокруг кресла отца, быстро сориентировалась на кухне – вылила в унитаз протухший борщ, почистила унитаз. Игорь не говорил: «Да не надо, не стоит, ну зачем же, да мы сами…» Он ходил следом за Ларисой и рассказывал про маму, про аварию рейсового, про то, что завтра надо забирать, как он заплатил нянечкам, иначе бы не подошли, как договаривался с лечащим врачом, как пишет для журнала, но скоро будет издаваться как настоящий писатель. Лариса слушала с восторгом, ахала, сочувствовала и продолжала намывать и надраивать. Отец ушел в спальню и не выходил. Игорь хлопнул водки – Лариса нашла заначку – и разошелся. Он поцеловал распаренные руки Ларисы и сказал, что она его буквально спасла, что она – чудо, незаслуженно свалившееся на его голову, и это судьба, что она оказалась племянницей соседей, и какое счастье, что дядя Коля не открыл ей дверь.

Игорь болтал, но его клонило в сон. Он не знал, как выпроводить Ларису. На его счастье, дядя Коля проснулся и вывел Пирата, который был на грани нервного припадка. Не лаял, а хрипло кашлял. Лариса убежала туда. Игорь не взял у нее номер телефона и надеялся больше никогда не увидеть. Такой тип девушек его никогда не привлекал – простовата, крепковата, одутловата, рыхловата. Игорь, засыпая, тренировался в подборе эпитетов. Да еще здоровенная, как колонна. Не девушка, а баба. Бой-баба. Гренадер.

На следующий день он отправился в больницу, но приехал слишком рано – выписка была после обеда. Игорь послонялся по окрестностям, купил еще коробку конфет для медсестер и нянечек – вроде бы принято на выписке отдавать, – выпил пива. Ровно в час вошел в палату – мать уже сидела на кровати, одетая. Видимо, ждала с самого утра.

– Надо все забрать, – сказала мать, – плохая примета оставлять. Чашку возьми обязательно. Хорошая чашка. А конфеты мне?

Игорь так и держал коробку под мышкой.

– Нет, медсестрам.

– Не отдавай им. Давай домой заберем. Отец обрадуется. Он любит шоколадные.

– Хорошо, – Игорь не стал спорить.

Он повел мать по коридору. Она тяжело навалилась на его руку. Пару раз ее качнуло, и Игорь едва успел удержать, подхватить. Опять неловко, неумело. Он думал, что они отправятся домой на электричке, но понял, что мать не доедет.

На улице свистнул такси. Доехали. Лифт опять не работал, и Игорь с трудом дотащил мать по лестнице до квартиры. В дверь звонили долго – отец явно не спешил открывать.

– Мишенька, это я, – выдавила мать и одернула платье. Она не хотела, чтобы отец видел ее в таком виде. Отец и вправду вроде как отпрянул, когда мать потянулась к нему, чтобы поцеловать. Запах от нее шел больничный, но Игорь вроде как принюхался, не замечал уже, а тут, в квартире, ощутил сразу.

– Отведи меня в душ – хочу помыться, – попросила Игоря мать.

– Мам, ну я же не могу… пусть отец отведет. – Игорь не понимал, почему мать не стесняется сына, а стесняется мужа. Почему отец не может отвести собственную жену в ванную?

– Нет, я сама, ты только помоги в ванную залезать, а я потом разденусь, когда ты выйдешь. И полотенце принеси, поближе положи, чтобы я дотянулась. Потом я тебе крикну, ты меня вытащишь.

Игорь отвел мать в ванную. Открыл холодильник – шаром покати, не считая аккуратно порезанного яблока на тарелке и бутылки шампанского. На столе на кухне стояли два бокала из маминого любимого сервиза.

– Ты кого-то ждал? – спросил Игорь у отца.

– Вас ждал. А что? – с вызовом спросил тот, но было видно, что он разволновался.

– Я схожу в магазин, а ты помоги маме вылезти из ванной.

– Нет-нет, я сам в магазин схожу, – тут же подскочил отец.

Вернулся с бутылкой кефира, хлебом и сосисками.

– Это все?

– Мне больше ничего не надо. – Отец пошел варить сосиски.

Игорь сидел в коридоре – ждал, когда его позовет мать. Если отцу ничего не надо, то почему ему надо? Зачем они столько времени жили вместе, если не нужны друг другу? Неужели у отца есть любовница? Не может быть! Кому он такой сдался? Может, и вправду мать ждал? Но ведь прекрасно знает, что мама не любит шампанское, предпочитает вино или ликер сладкий. Значит, точно кого-то ждал. А в магазин – только предлог, чтобы позвонить? Отменить встречу? Но ведь Игорь его предупреждал, что привезет мать. Или нет? Или отец просто забыл? Вот и что теперь делать? Выводить отца на чистую воду, добиваясь признания, и расстраивать мать? Или не вмешиваться? Сами разберутся. Да мать и не поверит. Она всегда на стороне отца: верит в его безгрешность и преданность. Будут только слезы. Отцу хоть бы хны – сидит, шуршит газетой, явно раздражен, но молчит, терпит. Ну, пусть терпит.

Игорь посмотрел на отца и решил, что любовница – это уж слишком. Да какая любовница у этого мерзкого, вонючего старика? Ему же кроме телевизора и газет ничего не нужно.

Позвала мать. Игорь вытащил ее и довел до кровати. Мать откинулась на подушки.

– Мишенька, а мы тебе конфеты привезли, – сказала она. – Ты потерпи, я завтра уже встану. Блинчиков напеку.

– Блинчики – это хорошо. Лучше сделай с мясом. И с творогом, как я люблю, – велел отец.

– Хорошо, сделаю. Все сделаю. Игоряш, сбегай в магазин, купи мясо, муку, яйца, творог. А то из чего мне блинчики-то делать?

– Тебе лежать надо, – огрызнулся Игорь.

– Сделай мне чай, сынок. И конфетку. Одну. Очень хочу конфету, – попросила мать.

Игорь пошел делать чай. Заварил, налил и отошел в туалет. Когда вернулся, чашки уже не было – отец сидел перед телевизором и прихлебывал с конфетой. У Игоря было тогда только одно желание – убить отца. За чай, который он сделал для матери, за конфеты, которых он сожрал уже полкоробки. За тупое равнодушие и те чувства, которые он вызывал у матери. Ради него она встанет и начнет печь блины. Надрываться, крутить мясорубку из последних сил – лишь потому, что ее Мишенька пожелал блины с мясом.

Зазвонил домашний телефон. Отец даже не сделал попытки встать. Игорь взял трубку. Сашка спрашивал, как добрались, как мама себя чувствует.

– Все хорошо, спасибо, – ответил Игорь.

Сашка говорил, что нужна приходящая медсестра, чтобы делать уколы, или сиделка, чтобы могла покормить, помыть. Игорь слушал, не вникая. На какие деньги нанимать медсестер и сиделок? Это у Сашки – зарплата, с авансами. Ему легко говорить. А у него – гонорары, и то от случая к случаю.

– Тебе нужно работать. Постоянно. В штате. Я договорился, но и ты постарайся. Сдай статью уже наконец, – сказал Сашка.

– И что делать надо будет, если в штате? За водкой бегать? – хмыкнул Игорь.

– Надо будет – побежишь и за водкой. Тебе работа нужна? Завтра в девять чтобы был! Помощник редактора. Аванс получишь через две недели.

Назавтра Игорь пришел в редакцию. Не потому, что нужны деньги. Ему было все равно куда идти, лишь бы не находиться дома – мать ползала по стенке, но все же пожарила отцу на завтрак греночки. Игорь выпил кефир и съел кусок хлеба. Потом мать поползла делать блинчики.

– Мам, не надо! Тебе доктор постельный режим прописал.

– Да как же я лежать буду? Мне нельзя. Совсем нельзя. Мне вставать надо, ходить. Нянечки говорили, что если лежать, то пневмония будет. Да мне расхаживаться надо. А то лягу и больше не встану. Нет, я лучше потихоньку, вот, сидеть буду, не стоять. Ты мясорубку мне на стол приладь. Чтобы я сидя крутила.

Игорь мотался на работу, в магазин, почти не пил. Мать была в плохом состоянии и настроении – злилась, переживала, что не может то, не может это. Сил нет. Никаких. Заставляет себя, а не может.

В один из вечеров Игорь увидел ногу матери – халат задрался. Громадная гематома – мать сама, неумело, колола обезболивающее в бедро правой ноги – так ей было удобнее. Ногу раздуло. То ли от уколов, то ли от ушиба. Синюшное бедро. Не желтое, а синее, в черноту. Игорь отшатнулся, отвел взгляд.

– Мам, давай медсестру будем вызывать, – предложил он.

– Да зачем? Только деньги тратить, – отмахнулась мать. – Я и сама наловчилась. Меня Ольга Владимировна научила. Врач говорил, что много уколов тоже не надо, а то привычка разовьется. Так что я раз в сутки уже колю, когда совсем больно. Не надо медсестры. Ты и так на меня потратился. Вот еще пару дней – и я забегаю. Отец-то совсем похудел.

Мать по-прежнему переживала за отца. Что рубашки из химчистки, а не ею стираны, воротнички и манжеты перекрахмалены, жесткие, а отец жесткие не любит. Надо руками размять, прежде чем в шкаф вешать. И воротник закладывают не так, не по той складке, как привык отец. Надо намочить и заутюжить заново. Окна надо помыть – отец не любит грязные окна. Столько забот… И зачем только она в этот автобус проклятый села? Лучше бы пешком пошла, как обычно. А сейчас вот как выкручиваться? Устает сильно, голова кружится – окна точно не помоет. Отец – вон какой молодец: квартиру не запустил, все убирал, белье даже стирал, на сушилке висит. И полотенца чистые. Игорь на него наговаривал, а зря наговаривал. Мишенька вон как старался!

Игорь злился, но молчал. Он не стал рассказывать матери, что, если бы не случайно подвернувшаяся соседка, мать приехала бы в свинарник, а не в чистую квартиру.

В какой-то момент ему стало казаться, что мать полностью восстановилась – пусть делала все медленнее, чаще присаживалась отдохнуть, пила капли, но в остальном стала прежней. Очень радовалась своим успехам – что постирала, полы помыла, пирожков нажарила. Все как раньше. Даже лучше. Вроде бы как подъем, и давление не скачет – просто удивительно! И силы есть. Вот еще чуть-чуть оправиться, оклематься – и надо будет в спальне обои поклеить новые. Очень хочется новые обои! Красивые, чтобы сердце замирало. А поклеить самим – не тратиться на маляров-штукатуров. Все равно оберут, обманут, сроки сорвут, украдут клей, а то и рулон прикарманят. Но обои надо достать. Лучше импортные. Польские или гэдээровские. Вот поклеить – и, считай, до конца жизни. Игорь встал на очередь за обоями. А еще мать затеяла генеральную уборку – протирала старые сервизы, разглядывая каждую чашку и тарелку. Разбиралась в фотографиях – что-то надписывала, перекладывала. Многих и вспомнить уже не могла, отчего сильно на себя злилась. Ведь помнила… Почему вдруг забыла? Потом попросила у Игоря достать новую люстру в коридор. Красивую, лучше бра. Чтобы свисало над зеркалом в форме цветка. Там висела лампочка, и никто ее много лет не замечал, но мать вдруг решила, что без бра в коридоре никак.

– Мам, ну зачем? – спросил Игорь.

– Я тебя никогда ни о чем не просила. А сейчас прошу – купи люстру. – Мать никак не могла произнести роскошное слово «бра».

И Игорь опять поехал к Сашке – спрашивать, где достать бра и сколько оно стоит. Сашка откликнулся немедленно – дал телефон человека из магазина, деньги, позвонил сам и велел приехать завтра к девяти утра.

Игорь приволок домой бра. Вызвал местного электрика, который пустил провод болтаться по стене и повесил этот здоровенный страшный цветок, похожий на те, что проглатывают насекомых. Игорь хотел поскандалить – вот ведь сволочь, не мог провод поаккуратнее уложить, спрятать. Но мать была так рада, что даже расплакалась от счастья.

– Так красиво, – сказала она, – я всегда о таком мечтала. Мишенька, посмотри, как хорошо стало!

Игорь даже спасибо не дождался. Мать подолгу теперь стояла в коридоре при включенном бра и смотрела на себя в зеркало. Дважды в день мыла полы в коридоре – на свету все следы были видны.

Игорь в то время старался пореже бывать дома. Ходил на службу, писал за редактора отзывы, пил чай в столовой. Написал еще одну большую статью, которую Сашка обещал протащить через редколлегию. Но аванс капал регулярно, как и зарплата. Маленькая, но стабильная. Игорь приносил получку и оставлял деньги на тумбочке.

– Мам, тут деньги.

– Да, скажи папе, – отвечала мать.

Отец – и Игорь это прекрасно видел, но совершенно не замечала мать – тоже стал чаще выходить под надуманными предлогами. То за капустой, то в сберкассу, то в аптеку. Капусту он не приносил – кончилась, в сберкассе была очередь, из аптеки приносил аскорбинку и гематоген. Мать радовалась.

– Мишенька, а помнишь, как ты Игоряше маленькому гематоген приносил и говорил, что это шоколадка, а он есть не хотел? – пускалась в воспоминания мать. – А помнишь, как он две упаковки аскорбинки съел? У него потом живот болел! Я так перепугалась, а ты меня успокаивал…

По всему выходило, что муж для матери – герой, а сын – так, только нервы треплет.

Был один серьезный конфликт. Игорь получил аванс и положил в шкатулку, надеясь, что отец туда не залезет. Жуткая шкатулка, расписанная под Палех, с конями и царевнами, но мать ее любила, она ей нравилась. Там хранились ее единственные золотые сережки с рубином, янтарные бусы, еще в молодости купленные в Калининграде во время свадебного путешествия с отцом, брошка в форме бабочки – дешевая, с фианитами и бросовыми самоцветами, золотая цепочка с крупными звеньями, потемневшая.

Игорь положил деньги в шкатулку и заглянул буквально через день – хотел взять рубль на расходы. Денег не было. Поскольку мать из дома не выходила, то Игорь спросил у отца:

– Где деньги?

– Не знаю, я не брал. Спроси у матери.

– Она не брала, это точно. Ты взял.

– И что? Я теперь за каждую копейку отчитываться должен? Я что – не имею права?

– Не имеешь. Это деньги на хозяйство, на лекарства для мамы.

– У нее все есть, ей ничего не нужно.

– А тебе – нужно? На что?

Они поругались. Отец кричал, что ни перед кем не должен отчитываться. Что Игорь – неблагодарный. Что он по закону должен содержать родителей. Мать, услышав крики, начала плакать.

– Ты мне здоровья совсем не прибавляешь, – сквозь рыдания говорила она Игорю. – Если отец взял, значит, ему нужно. Ты его каждой копейкой попрекаешь. Ты стал совсем другим… Может, он для меня хотел что-то купить.

– Да! – кричал отец. – Я хотел купить цветы! У нас годовщина свадьбы!

– Мишенька, ты помнишь… – с новой силой начинала плакать мать.

Игорь уходил на лестничную клетку – курить. Годовщина свадьбы была зимой, это он точно помнил, а сейчас весна. То ли мать врет, чтобы выгородить мужа, то ли забыла и рада любому знаку внимания, любому, пусть и выдуманному поводу.

Но все было, в общем, как обычно. Не считая одного – отец перестал смотреть «Международную панораму» и пропускал футбольные матчи. Он уходил за газетами и возвращался спустя несколько часов. Игорь, может, и не заметил бы перемен в распорядке дня отца. Но он заметил шампунь, который появился на полочке в ванной, и новый бритвенный станок с новым же помазком. Мать мыла голову хозяйственным мылом – привыкла. Да и нечего там было уже мыть. Странно, но Игорь раньше не замечал, что мать ходит в паричке – плохо сделанном, одном-единственном. Не обращал внимания. А сейчас увидел. Мать надевала паричок криво, неровно. Игорь смотрел на торчащее во все стороны гнездо на ее голове и один раз не выдержал – подошел, поправил, пригладил. Мать села на табуретку и расплакалась. От обиды.

Отец же подолгу намывался в ванной, тщательно брился и уходил.

– Ты куда? – спросил однажды Игорь.

– Я тебе должен отчитываться? – с вызовом бросил отец.

Случился и еще один скандал. У отца появились сразу три новые рубашки.

– На какие деньги? – спросил Игорь.

– Ну что ты, Игоряша, папа правильно сделал. Старые-то рубашки все обшорканные, я аккуратно стирала, а в химчистке не возятся. Манжеты совсем истрепались, – тут же вступилась мать. – Вот и правильно, Мишенька, что ты себе купил. Ты прости меня, я тебя совсем забросила, недосмотрела. Мне надо было побеспокоиться, а я никак в себя не приду.

– Зачем тебе новые рубашки? Телевизор смотреть да кресло продавливать? – разозлился Игорь. Он себе не мог новую рубашку позволить. Все деньги как сквозь пальцы уходили. То одно, то другое. Да в магазин один раз сходишь, и уже половины аванса нет. А мать даже ни разу не спросила: как он себя чувствует, каково ему все это – такая жизнь? Наоборот, радуется, что сын стал нормальным человеком – не пьет, каждый день ходит на работу, зарплату в кассе получает, приносит все до копейки. Игорь совсем перестал писать, забросил свой роман, потому что сил нет – посиди-ка каждый день, бумажки пораскладывай, поперекладывай, да не смей уйти раньше начальника. Он ведь где сидит? В отделе писем. Разбирает конверты от сумасшедших. Это как?! Да их сразу надо в мусорку! Но нельзя – отчет требуется, реакция на каждое письмо. А письма все прибывали и прибывали – не лень же этим мелким, тупым людишкам строчить, требовать, жаловаться! И ведь на что-то надеются – что редакция поможет, отреагирует. Некоторые даже деньги просили.

Игорю казалось, что он находится в сумасшедшем доме, общается с шизофрениками, графоманами, неудачниками, обиженными судьбой. И проблемы у всех мелкие, яйца выеденного не стоят, неинтересно – ну, оторвало бабе-поварихе полруки промышленной мясорубкой, и что теперь? Получила она три копейки компенсации и жалуется, что мало. Мужа нет, четверо детей малолетних, а у нее инвалидность. Просила разобраться, пенсию повышенную требовала. А то, что сама дура да шалава – нарожала не пойми от кого, а теперь ей все должны, так этого не понимает. И никто не понимает! Игорь отложил письмо в ящик как неважное, а начальник вдруг полез проверять и наткнулся – крику было, аж стены тряслись! Игорь опять виноватым вышел – такое письмо пропустил, такой материал! К поварихе снарядили корреспондента и фотографа – многодетная мать, ставшая инвалидом… Да материал на целый очерк тянет! А Игорь проглядел, профукал.

И опять Комаровский вступился. Вот ведь тоже пройдоха! На редколлегии, когда Игоря уже увольнять собирались за халатность, Комаровский встал и предположил, что, может, Игорь и дальновидность проявил. Тут же рапортовал корреспондент – проявил, еще как. За поварихой этой и воровство по мелочам числится, и загулы. Только все ее жалели – дети малые все-таки. И лучше не браться за это дело. Что-нибудь пойдет не так – не отмоешься. Так что Игоря на этот раз пронесло.

– Ты откуда знал? – спросил Игорь у Сашки.

– Не знал. Предположил. Кто сейчас не ворует? – ухмыльнулся Сашка.

Или вот еще: у мужика дом сгорел; говорит – сосед поджег, вот и строчит он на соседа во все органы. Да наверняка вместе бухали с этим соседом, а теперь вот – враг.

Игорь читал письма, писал стандартные ответы – «письмо получили, будем разбираться», и ему страшно хотелось напиться, чтобы упасть лицом в линолеум. Хотелось бросить эти письмишки в лицо начальнику. Хотелось поджечь всю редакцию!

Игорь подходил к Сашке.

– Слушай, я больше не могу! Другой работы нет? – спросил он.

– А что не так? – удивился Сашка. – С годик поработай – там переведем тебя куда-нибудь.

Сашка даже не понял, что от этого просиживания штанов с письмами Игорь подыхает. Годик? И это Сашка будет решать, когда Игоря пора будет переводить? Еще один начальник нашелся! Два месяца прошло, а сил уже нет – хоть вой. Да через год он в овощ превратится! И так сидит – не чирикает, не пыжится. И кто это ценит? Никто. Сашка себя благодетелем считает – пристроил друга на теплое место, защищает. Мать довольна. Отец жирует. А каково ему? Разве этого он хотел? Это его уровень? Сашка-то вон не с отдела писем начинал, а сразу впрыгнул в кресло редактора отдела, а через год самым молодым заместителем главного станет. Все к тому идет – считай, дело решенное. А Игорю куда?

Нет, отец тоже хорош. Ладно бы одну рубашку купил, так сразу три! Три! И рожа не треснула! Эти рубашки доконали Игоря. Он готов был терпеть свое унизительное положение ради матери, ради ее лекарств, но не ради отцовских рубашек! Козел престарелый!

– Не твоего ума дело! – огрызнулся отец. – Я на свою пенсию купил, к тебе в карман не залез, не волнуйся.

Отец ушел, обиженный, а мать принялась мыть посуду.

– И куда он пошел? – спросил Игорь у матери.

– Он гуляет по парку. Ему нужно гулять – врач прописал. Что ты к нему придираешься? Ну купил он себе рубашки – так не в рванье же ходить, я даже рада, что он со своего кресла поднялся, ты же тоже этого хотел, злился, что телевизор все время работает, теперь опять недоволен, он и так старается, все делает.

– Что он такого делает? О тебе заботится? Помогает?

– Помогает, как может. За продуктами ходит.

– За продуктами я хожу.

– Ты стал таким злым… Он же тебе отец. Он ведь гордый, вот и злится. А ты как маленький себя ведешь – заладил: откуда деньги? Ну купил, ну пошел в парк, с мужиками в шахматы играет на лавочке. Он мне рассказывал. У них там целая компания. Не веришь – сам сходи, проверь. Вон он как на этих прогулках подтянулся, выглядеть стал лучше, у меня хоть сердце за него спокойно.

– Только ты стала хуже выглядеть…

– А мне-то что? Я ж сама виновата, что в тот автобус села.

– Никто не виноват. Так случилось. И с отцом могло случиться то же самое.

– Ох, не говори так, Игоряша! Я бы не выдержала, у меня бы сердце остановилось.

– А у него не остановилось.

– Не надо на отца наговаривать, – мать опять заплакала. – Я больше не могу между вами. Ты хочешь, чтобы я между мужем и сыном выбирала?

– Не хочу, ты его выберешь.

– Перестань, пожалуйста, перестань, – мать потянулась к сердечным каплям. Игорь подскочил, накапал, довел мать до кровати, помыл посуду. Он поклялся себе больше не вникать в семейную жизнь родителей. Наплевать. Но все равно не сдержался – прошел в комнату отца. Они с матерью давно, еще до аварии, спали в разных комнатах. Точнее, отец забрал себе «залу» – где и спал, и ел, и смотрел телевизор. Мать день проводила в основном на кухне, а на ночь ставила себе раскладушку в комнате, поближе к двери, а утром убирала – отец не любил разобранную. Игорь как жил в своей «маленькой» комнате, так и жил. Там ничего не изменилось – спал на своей подростковой кровати, там стояли все тот же письменный стол и все тот же шкаф со скрипучей дверью, которая закрывалась на ключ. Ключ всегда торчал в замке. На шкафу, лакированном, тяжелом, как гроб, не было ручек – чтобы открыть дверцу, нужно было потянуть за ключ, и, если не закрыть на замок, дверца бы оставалась открытой нараспашку и скрипела.

В большую родительскую комнату Игорь редко заглядывал. А тут что-то дернуло – то ли злость, то ли обида.

В комнате ничего не изменилось, разве что исчезли мамины подушки, которые она на софу укладывала красиво, а отец их в нижний ящик запихнул за ненадобностью. На столе лежала газета с программой – ручкой были обведены передачи, которые отец хотел посмотреть. Игорь открыл ящик стенки и обомлел – там лежали деньги. Очень приличная сумма. Игорь закрыл ящик и вышел в коридор – подумать и покурить. Потом сбегал в магазин и купил водки. Пил на лестничной клетке.

Из соседней квартиры вышла девушка и вежливо поздоровалась.

– Здрасте, – ответил равнодушно Игорь, которого больше занимал вопрос, откуда у отца такие деньжищи.

Девушка дождалась лифта и уехала. Игорь успел отметить, что духи слишком резкие, на всю лестничную площадку, ландыш вроде бы. Неужели нельзя брызгаться меньше?

Он вошел в квартиру и решил дождаться отца. Потом подумал и пошел в парк. Две лавочки действительно облюбовали мужики – играли кто в шахматы, кто в шашки. Но отца среди играющих и болельщиков не оказалось. Не нашел он отца и в местной пивнушке. Вернулся домой ни с чем. И буквально через десять минут в двери повернулся ключ.

– Ну как погулял? – спросил зло Игорь.

– Нормально, – ответил отец раздраженно, заранее с вызовом.

– Я был в парке и не видел тебя среди шахматистов. Мать говорит, ты в шахматы играешь…

– Ты следил за мной?

– Нет, просто тоже вышел погулять.

– Не смей! Не имеешь права! Да я тебя! – начал вопить отец. Его трясло, он брызгал слюной и тряс кулаками. – Мерзавец! Ты мне не сын! Гаденыш!

– Мишенька, Мишенька, не надо! – Из кухни выскочила мать.

– Уйди! Твое отродье! – продолжал орать отец.

Он ушел в комнату и закрылся на щеколду, которая была поставлена сто лет назад, видимо, в то время, когда отец с матерью еще спали вместе. Игорь думал, что легко может сорвать дверь, выбив щеколду, и ударить отца. Но рядом стояла мать, которая плакала, стенала и скреблась в закрытую дверь.

– Уйди! – прокричал отец.

И мать покорно ушла. Игорь слышал, как она плачет на кухне.

Прошло несколько дней – глухих, тягостных и липких. В квартире стало душно. Отец открывал окна настежь, мать зябла и куталась в шаль, но терпела и не позволяла Игорю закрывать окна.

– Но тебе же холодно!

– Ничего, вот носки шерстяные надену и согреюсь. Кипяточку попью.

– Мам, может, тебе чай сделать?

– Не надо, не хочу. Кипятка хочу.

Игорь замечал, что мать становилась все более скромна в желаниях и все более аскетична – мало ела, пила кипяток, а не чай, отказалась от кофе, наедалась пустым бульоном, заставляла себя съесть вареное яйцо. Ее тошнило, кружилась голова. Но она держалась из последних сил, не показывала.

– Мам, давай сходим в поликлинику. Я тебя отведу, – предлагал Игорь.

– Нет, не надо, я сейчас оклемаюсь. Мне бы на дачу поехать. Там хорошо будет, расхожусь, делами себя займу. Очень я за дачу волнуюсь. Цветы посадить надо, парник в порядок привести. Только рассада моя пропала. Что я сажать буду? Так хоть укроп да петрушку засею – и то хорошо. Мне там дышится легко. Отвези меня, Игоряша, я там окрепну. Не могу я больше здесь. А ты с отцом поживешь.

– А ты с кем поживешь?

– Да за мной соседка присмотрит. Сейчас уже все съехались. Ты же знаешь. И с другой стороны соседи наверняка уже приехали – у них ведь внуки, они рано приезжают – внуков вывозят. Игоряша, отвези меня!

– Там еще холодно по ночам.

– Ну и что? Я печку протоплю с вечера – и до утра хватит.

– Дрова тоже ты будешь таскать?

– Я сына соседки попрошу. Он принесет. И траву покосит. Ты мне денежек немножко дай, так я там устроюсь. Хорошо устроюсь. А ты работай тут спокойно. Я же вижу, что тебе обузой стала. А я хочу сама. Мне надо самой. На даче воздух лечит. Я в земле покопаюсь и сразу в себя приду. Земля – она тоже лечит. Там и ветки сухие на деревьях надо обстричь. И матрасы на улицу вытащить проветрить. Я пока буду крутиться, так и не вспомню про свои болячки. А здесь что?

– Хорошо, я тебя отвезу, если ты так хочешь. Давай через неделю? На следующие выходные? Ладно?

– Игоряша, конечно, хорошо. Я как раз успею собраться – мне старый сервиз надо отвезти, покрывало, одеяло лишнее туда забрать. Пока запакуюсь, так неделя и пройдет. Только на машине придется ехать – я на электричке не доеду, а на автобусе боюсь. Ты только отвези, а там я себе помощников найду.

– Хорошо, мам, отвезу. Все, решили: на следующих выходных. А отца ты не хочешь с собой взять? Хотя бы на первое время?

– Нет, он дачу не любит. Там и телевизор плохо ловит. И туалет на улице. А папа не любит на улице. Ему лучше здесь. Пусть остается. Так всем хорошо будет.

Игорь пожал плечами. Раз мать решила, то пусть так и будет. Всю неделю она крутила какие-то тюки, собирала сумки, разгребала антресоли, чтобы отвезти ненужный хлам на дачу. Обещала нажарить котлет, наварить борщ, чтобы хватило на первое время.

– Игоряша, я наготовлю, только вы ешьте. Блинчиков наверчу и пельмешек, все в морозилку сложу. Достанете, на сковородочке поджарите и поужинаете с папой. Только ты не забудь – все в морозилке. А пока сходи в магазин, мне муки нужно много. И мяса побольше купи. Чтобы я побольше фарша наделала. Мне так спокойнее будет.

– Хорошо.

Игорь пошел в магазин за мукой. Мать писала список, что надо приготовить, что еще сложить, что не забыть.

Около магазина он увидел отца. Он стоял с какой-то дамочкой – немолодой, за сорок, судя по виду, броской, аляповатой, грудастой, кудлатой. Дамочка ела мороженое и заливисто хохотала. Предлагала отцу откусить кусочек от вафельного стаканчика. Отец, в новой рубашке, хихикал как дурачок.

В принципе, эта дамочка могла оказаться просто знакомой. Ну, случайно встретились, разговорились. Дамочка мороженого захотела – жарко ведь. Все было бы понятно, если бы не тот факт, что отец пропустил святое время – «Международную панораму». А значит, эта дамочка была не просто знакомой. Игоря они не заметили.

Он купил муки и думал, как поговорить с отцом, чтобы не слышала мать. Потом собирался поговорить с матерью, рассказать ей про отцовские похождения. Но случай так и не представлялся.

На дачу они должны были уезжать послезавтра. Мама умерла на кухне, за день от отъезда. Сидела, крутила ручку мясорубки, затеяв котлеты, и там же, на стуле, затихла… Отец ничего не заметил. Игорь пришел вечером с работы и увидел мать. Сразу все понял. У отца в комнате работал телевизор – программа «Время», прогноз погоды. Игорь отвинтил мясорубку, зашел в большую комнату и швырнул в телевизор. Телевизор загорелся. Игорь принес из кухни графин с водой – мать отстаивала на серебряной ложке – и потушил пожар. В квартире воняло сгоревшей проводкой. В коридоре громоздились сумки. Отец приклеился к креслу и молчал.

Игорь вызвал «Скорую».

– Да вы что, молодой человек? Издеваетесь? – возмутился приехавший врач. – Часа четыре прошло с момента смерти, а то и пять. Что, дома-то никого не было?

– Отец был, в другой комнате, я на работе, – ответил Игорь.

– И такое бывает… – не удивился врач.

Когда мать увезли, Игорь зашел к отцу. Тот смотрел в сгоревший телевизор так, как если бы там передавали «Время» или прогноз погоды.

– Скажи, откуда деньги? – спросил Игорь.

– Деньги? Какие?

– Те, которые лежат у тебя в ящике стола.

– Ты рылся в моем столе?

– Да. Откуда деньги?

– И не стыдно тебе? Мать только увезли, а тебя деньги волнуют? Да как у тебя язык поворачивается? Ничего святого не осталось. Даже мать не жалеешь. Только деньги, деньги, деньги…

– Хватит! Я хочу знать.

– А я не скажу, понял? – отец подскочил на месте и чуть не заплясал. Он улыбался и показывал Игорю язык. – Не скажу, и все! Что? Пытать меня будешь? Что ты со мной сделаешь? На-ка – выкуси! – Отец сложил из пальцев фигу, плюнул и выставил перед носом Игоря.

Игорь молча схватил отца за руку и заломил за спину.

– Отпусти! Ты мне руку сломаешь! Гаденыш! Паскуда! Пусти, я сказал! – заверещал отец. – Какое ты имеешь право? Да я тебя в милицию сдам! Жалобу на тебя напишу! И на работу напишу – пусть знают, как ты над родным отцом измываешься! Да я такую телегу на тебя накатаю – не отмоешься. Все тебе припомню. Напишу, что ты мать до смерти довел своими пьянками! А что, скажешь, не поверят? Все поверят! Мне поверят! Пенсионеру, вдовцу! Так-то! Съел?

Игорь еще сильнее заломил руку отца и услышал хруст. Отец завопил как резаный.

– Ты мне руку сломал! Врача! Мне нужен врач! Больно! Моя рука! Больно! Врача вызови!

– Сейчас ты мне расскажешь, откуда у тебя деньги в ящике, а потом я тебя сам на такси отвезу в травмпункт, – спокойно сказал Игорь.

Ему было нисколько не жаль отца. Он даже радовался, что удалось сломать ему руку. Если бы было можно, сломал бы и вторую. Сейчас он сидит и скулит, а Игорю все равно. Хочется только выпить, до истерики. Аж руки трясутся.

Игорь прошел на кухню, нашел бутылку водки и отпил из горла. Спокойно вернулся в комнату, где отец раскачивал своей больной рукой и тихо скулил.

– Говори!

– Ты – изверг, паскуда, гаденыш мерзкий, – прошипел отец.

– Сейчас я тебе вторую руку сломаю. – Игорь сделал вид, что подходит к отцу. Тот с визгом отполз от дивана подальше, к окну.

– Гараж я продал, понял? Мой это гараж был! На меня записан! Зачем нам гараж? Мне деньги нужны. Или от тебя подачек ждать? Так не дождешься ведь. А я жить хотел. Мать все время экономила.

– Она на себе экономила.

– У тебя что, машина есть? Нет! И не будет никогда! Ты лентяй! Эгоист, лентяй и бездарь. Только мать с тобой цацкалась, верила в тебя. Говорила, что у тебя талант. Да ты ноль без палочки! Пустое место. Говно ты, а не талант. Даже бабы у тебя нет. Недоделок, вот ты кто!

– А у тебя баба – есть.

– А что? Если и есть? То что? – с вызовом спросил отец.

– Ничего. Сейчас я отвезу тебя в травмпункт, за твои же деньги, потом похороним маму, на твои же, как ты говоришь, деньги. Сделаем все как полагается, с поминками. На памятник деньги – твои же – дадим. И вот все, что после этого останется, ты можешь забрать себе, в свою новую светлую жизнь. Соберешь свои рубашки и свалишь отсюда к своей бабе, если она будет готова тебя принять.

– Не имеешь права! Это моя жилплощадь! Я тут прописан! – верещал отец.

Игорь медленно подошел к отцу, схватил его за сломанную руку и стал ее выворачивать – медленно, с наслаждением, с расстановкой… Услышал, как хрустит кость, увидел, как она выперла сквозь кожу в месте перелома и теперь торчит, окровавленная… От боли отец начал орать. Игорь слушал, как он вопит, и эти вопли были для него слаще всего на свете. Давно он не получал такого наслаждения!..

Потом Игорь отвез отца в травмпункт, где ему наложили гипс. Вернулись вместе. Звонил домашний телефон, не переставая. И тогда Игорь просто выдернул штепсель.

…С похоронами помог Сашка – договаривался, организовывал, доставал продукты для поминок. За все платил Игорь – из отцовской заначки. Сашка если и удивился, то виду не подал.

– Гараж продали, чтобы маму похоронить, – объяснил Игорь, и Сашка в ответ кивнул: мол, правильно сделали.

Сидели на кухне – пили водку, закусывали какой-то редкой копченой колбасой и семгой. Игорь плохо помнил, что было в те дни – как в тумане… Но семгу запомнил хорошо, отчетливо. Было вкусно. Блины тоже были – откуда только появились? И икра красная. Игорь сожрал тогда почти все блины с икрой и семгой – никак не мог наесться.

Отца он вообще не помнил в те дни. Поскольку телевизор Сашка отволок на помойку и в квартире стало непривычно тихо, Игорь не знал – дома отец или нет. Дверь хлопала, но кто приходил, кто уходил – Игорю было наплевать. Вроде соседка, которая родственница дяди Коли и тети Зины, появлялась. Пират лаял.

Игорь очнулся где-то через неделю, решив, что еще один день – и все, сам скопытится. Голова болела так, что аж взрывалась. Игорь протопал на кухню – хотел достать таблетку. Там около мойки крутилась какая-то девушка.

– Водки больше нет, – сказала она. Лицо девушки показалось Игорю знакомым.

– Мне таблетка нужна, а не водка, – сказал он.

Девушка вытерла о передник руки и достала ему таблетку аспирина.

– Вы одна тут?

– Да, одна.

– Вас Сашка вызвал?

– Да, Александр.

– Хорошо, спасибо.

Игорь заставил себя дойти до большой комнаты – отца там не было. Он открыл тумбочку – остатки денег лежали на прежнем месте. Он выгреб все, оставив десятку, и вернулся на кухню.

– Вот.

– Зачем? – ахнула девушка.

– Не знаю. Пусть у вас будут. Возьмите столько, сколько я вам должен за работу. Остальное спрячьте.

– Куда?

– Да хоть в крупу. Мама иногда деньги в крупу прятала.

– А в супницу можно?

– Можно и в супницу. Вы отца моего не видели? Хотя какая разница? Не важно. Я пойду, посплю еще. Не волнуйтесь – пить больше не буду. И Сашке передайте, что я в понедельник выйду на работу. Сегодня что?

– Среда.

– Тогда точно к понедельнику оклемаюсь.

– Я передам. Может, вы есть хотите?..

– Нет, ничего не хочу.

Игорь ушел в комнату и заснул уже без головной боли.

В понедельник он вышел на работу. Сашка, оказывается, и тут успел обо всем договориться, даже выторговал материальную помощь и отпуск за свой счет – Игорю все выражали соболезнования. Бухгалтерша лично зашла к нему в кабинет, чтобы он поставил подпись и получил деньги.

– Ну, ты как? – обеспокоенно спросил Комаровский.

– Нормально. Спасибо тебе. И за эту помощницу тоже. Ты где ее нашел? В фирме «Заря» или в похоронном бюро? Ты не волнуйся, я ей заплатил.

– Какая помощница? – удивился Сашка. – Я никого не нанимал.

– А кто у меня в квартире посуду моет?

– Не знаю…

– Как не знаешь? Деваха такая, молодая. Крепкая. Лицо круглое, скуластое. Когда улыбается – глаз не видно. Высоченная. Баба-гренадер.

– Похожа на твою соседку, – ответил Сашка. – Я столкнулся с ней на лестничной клетке. Она сказала, что знает тебя, и вызвалась помочь. Она сказала, что помогала убрать квартиру перед выпиской Елены Ивановны. На поминки она готовила. От денег отказалась наотрез. Ты что, не узнал свою соседку?

– Значит, не узнал. Ладно, не важно. Слушай, а где мой отец, ты не знаешь?

– Знаю. Вот телефон, – ответил Сашка. – Только если ты еще не в норме, не звони туда.

– Разберусь.

Игорь каждый день хотел разобраться, но сил не было. Он даже не думал, что смерть матери так сильно его подкосит. Он не пил, совсем, но голова была дурная, гулкая. Работать толком не мог. Сидел, штаны протирал. Все вроде бы входили в положение, но долго так продолжаться не могло.

Игорь приходил домой и сразу ложился спать. Ему казалось, что проснется и услышит шаги матери на кухне. Она вернется с дачи, и все будет как прежде. Игорь ждал возвращения матери. Открывал глаза, видел перед собой круглолицую скуластую девушку и снова проваливался в сон. Вставал по будильнику, мылся, одевался, ел яичницу, которая появлялась у него перед носом, и шел на работу. Эти дни были даже хуже запойных. Легче не становилось. В квартире по-прежнему было тихо, только слышно, как девушка, которая практически поселилась у него, а может, и поселилась – Игорю было все равно, – шлепает тапочками.

В те дни было все так, как он хотел. На кухне пахло едой, было чисто. Постели убраны, полы помыты. Не было отца. Не было галдящего телевизора – на тумбочке зияла пустота. Радио не работало. Стало тихо так, что Игорь слышал соседей – как те встают, говорят по телефону, ругаются, принимают гостей, снова ругаются, пьют, поют песни. Он и не знал, что у них такие шумные соседи сверху. Зато дома – чистота, тишина, пустота. Но не было матери. Прежде он не замечал ее присутствия, когда приходил домой. А сейчас вдруг остро почувствовал – ее больше нет, она не встретит его на кухне, он не чмокнет ее в щеку, уходя на работу. Запахи в квартире стали другими, от матери ничего не осталось. Удивительно, как быстро все исчезает… Даже духу не остается. Да, именно духу. Игорь остро стал чувствовать запахи – даже яичница пахла по-другому, не говоря уже о борще. Да, вкусно, но не так.

Прошла еще неделя.

– Игорь, скоро сороковины, мне приготовить? – спросила девушка, ставя перед ним тарелку с яичницей.

– Простите, я совсем выбит из колеи. А вы кто? – спросил он.

– Лариса, – ответила девушка и, отвернувшись к мойке, принялась надраивать сковородку. Обиделась…

– Лара, – красивое имя, – Лялечка, Люсенька. Нет, Люся – это Люда. Тогда Ляля, Ларик, Лорик. Как вас называли в детстве?

– Ляля.

– Тогда я тоже буду звать вас Лялей.

– Вы меня совсем не помните? – все еще сердито спросила Лариса, но Игорь отметил, что она уже оттаяла и не злится.

– Нет, простите. Лицо, конечно, помню – у вас глаза красивые, удивительные. Глаза помню. И то, что вы все время были рядом. Если бы не вы, я бы не справился. Спасибо! Даже не знаю, как благодарить… Без мамы дом совсем другой стал. А вы… ей бы понравилось, как вы моете посуду. Мама все сваливала в мойку и мыла одну тарелку за другой. Отец ей всегда говорил, что она неправильно моет – надо сначала намылить, сложить, а потом ополаскивать. Странно, что я это вспомнил. А вы моете как она.

– Я племянница ваших соседей. Дяди Коли и тети Зины. Тетя Зина – мне тетка, вроде как двоюродная или троюродная. Я квартиру убирала, когда мама ваша еще жива была и вы ее из больницы должны были забрать. Помните? Мы на площадке случайно столкнулись, а потом я у вас пережидала. Вы еще на Пирата ругались, что он лает.

– Помню, конечно, помню, – соврал Игорь.

– Нет, не помните, не обманывайте. Потом мы еще раз виделись. То есть я вас видела. На площадке. А вы меня не узнали.

– Лариса, не обижайтесь. Я себя-то не помню. Очень за маму переживал. Еще отец… он ведь даже в больницу ни разу не приехал. А вы… вы… настоящая… верная, добрая, искренняя, удивительная. Сама судьба нас свела на одной лестничной площадке, а я этого не понял. Только сейчас понимаю, – проникновенно произнес Игорь и на долю секунды даже поверил в то, что говорит.

– Ну что вы, это просто случайность, я же видела, что нужна помощь… – зарделась девушка.

– Можно я поцелую вашу руку? У вас удивительные руки. Вам кто-нибудь это говорил? Потрясающие пальцы – сильные, длинные. – Игорь болтал и внутренне морщился – неужели она поведется на эту жалкую, примитивную лесть? – Лариса, Лялечка, Лара, налейте мне чайку. Очень хочется чаю из ваших рук.

– Сейчас, сейчас… – Лариса кинулась ставить чайник.

Игорь отхлебнул чаю, поцеловал ее руки, потом губы… Так Лариса стала его женой. Он вообще не помнил, как такое произошло, но помнил, что рядом был Сашка. Свидетелем. А оставшихся денег, которые Лариса спрятала в супницу, хватило на белые туфли. А может, и правда так надо было? Может, Лариса и вправду его к жизни вернула?

Но это было позже. А до этого Лариса наготовила еды на сороковины. Отметили втроем – пришел еще Сашка.

– Может, обзвонить кого? – Лариса, уже на правах хозяйки и почти невесты, стала побойчее. А Игорь отметил, что в ванной появились новый флакон с шампунем, другое полотенце, халат, зубная щетка. Значит, переехала.

– Кого? – не понял Игорь.

– Ну неужели у твоей мамы совсем не было подруг? Так ведь не бывает. У меня с детского садика две подружки, со школы, потом с училища…

– Училища? – удивился Игорь. – Какого?

– Музыкального.

– Ты поешь, что ли? – еще больше удивился Игорь. Только певички ему не хватало.

– Да, я пою, немного, – зарделась Лариса.

– И что ты поешь?

– Народные.

– Спой, пожалуйста.

– Не надо, потом, я стесняюсь.

– Спой, я очень люблю народные. И мама любила.

Лариса начала петь «по морозу босиком к милому ходила». Игорь едва удерживался от желания заткнуть уши. Может, на сцене, в общем хоре, это и звучало хорошо, но в квартире, от гортанных выкриков, ахов, охов и взвизгиваний у него начало стучать в затылке. Голос у Ларисы был громкий, сочный, но, как бы это сказать… противный. Игорю никогда не нравились «народники», которых так трепетно любила мама. Ему казалось это чересчур манерным, показушным – с этими позами, руками вразлет, неестественно повернутыми головами. Мама всю жизнь мечтала попасть на концерт ансамбля Моисеева – так и не попала. Она мечтала увидеть «живую» Людмилу Зыкину. Если по радио передавали «Течет река Волга», мама всегда плакала.

Когда Лариса запела «Валенки», Игоря скрутило – ему захотелось заткнуть ей рот. Лариса старательно горланила, поводила рукой и эхала. Ему хотелось плакать оттого, что мать любила именно такую музыку, и умереть, потому что он вдруг понял – его жизнь определилась, а он и не заметил. Теперь он будет рядом с Ларисой или Лариса – рядом с ним. Нельзя же бросить девушку, которая помогала хоронить его маму. И он будет подлецом, если на ней не женится. Ведь она пережила его запой и покорно жарила яичницу по утрам. Да, не красавица. Но нужна ли ему непременно красавица? Или ему нужна именно такая, как Лариса? Игорь вдруг понял, что уже ничего не решает, что от него ничего не зависит. Что за него уже давно все решено – на небесах или им самим, – когда его вдруг понесло на лестничную площадку, где он столкнулся с Ларисой.

Удивительное у нее лицо – вроде бы яркое, крупное, глаза раскосые, скулы высокие, а все равно блеклое. Он ее никак не мог запомнить. Вглядывался, всматривался, но стоило ей поменять прическу или переодеться в другой халат – все! Новый, незнакомый человек. Просто хамелеон, а не женщина – умеет быть незаметной, а тут вдруг подала голос, спросила про подруг. То шуршит тапочками, то вдруг, как сейчас, убирает бутылку со стола, давая понять, что вечер окончен. И что он о ней знает? Ничего. Суп варит вполне приличный, пусть и из синюшной курицы, которую сначала надо обуглить над газом, и по всей квартире еще долго пахнет жженой кожей. Поставила искусственный цветок в мамину любимую вазу на холодильник. Игорь хотел сказать, чтобы убрала, но не стал – ну стоит искусственный букет, ему не мешает. Так, раздражает слегка. Странно просто – зачем ей искусственные цветы? Может, намекает, что нужно подарить букет? Дура. Его такими намеками не возьмешь.

Сашка попрощался и ускакал – под окнами его ждала очередная пассия. Игорь выглянул, ради интереса, – красотка, как всегда. Тонкая, струящаяся, смешливая. Сашка только поднял руку, и тут же нарисовалось такси, которого сроду у их дома не появлялось. А тут отъехало от соседнего подъезда. Как всегда, Сашке везло. А ему, значит, оставаться со скуластой Ларисой. Ладно бы просто скуластая, так еще и здоровенная. Дылда, как есть дылда!

Ну да ему не привыкать! Еще в школе Сашка считался красавчиком, а Игорю доставались неприметные, неказистые подружки-прилипалы главных красавиц, которые, конечно же, все как одна были Сашкины. Но Игорь не брезговал, довольствовался тем, что само шло в руки. А если под портвейн, то и вообще нормально – любая сгодится.

Игорь регулярно таскал из материнского кошелька деньги. Мать сокрушалась: думала, что перепутала на кассе в магазине, а кассирша оказалась непорядочной. Грешила на то, что выронила, когда мелочь в метро доставала. Очень переживала, но ни разу на сына не подумала.

Он, Игорь, по сути был такой же невзрачной подружкой при красавце-друге. И тоже что-то рыпался, пытался, тщился доказать, выпрыгнуть, да хотя бы допрыгнуть. Из-за Сашки он даже записался в школьный кружок художественного слова. Сашка, конечно же, был звездой кружка – читал блестяще, на всех праздниках его выставляли читать стихи про партию и Ленина. Удивительно, но у Сашки получалось искренне, через душу, да так, что весь зал рыдал. Игорь оказался бездарным.

Однажды силами кружка решили поставить спектакль. Остановились на «Бременских музыкантах». Сашке, естественно, досталась роль Трубадура. Принцессу играла первая красавица школы – Ленка Купленова. Естественно, по уши влюбленная в Сашку. Они даже целовались тайком.

– Давай ты тоже будешь играть! – предложил Сашка Игорю, тренькая на гитаре. Да, у него была тогда своя, личная гитара – неимоверная роскошь!

– Не, я не хочу. Что я дурак – кривляться?

– Дурак, – засмеялся Сашка. – У тебя по физике трояк выходит? А примешь участие в школьной самодеятельности – завуч тебе четверку поставит. За активное, так сказать, участие в жизни школы.

И Игорь согласился, в обмен на гитару – Сашка учил его блатным аккордам, но у Игоря ничего не получалось. Руки кривые, пальцы кривые…

Игорь попросил у Сашки роль. И какая роль ему досталась? Кто бы сомневался – конечно, Осла. Игорь ходил обиженный и злой. На Сашку. Комаровский хохотал и говорил, что сам бы с удовольствием сыграл Осла. Изображал, как ходит Осел, как танцует, как кричит «и-а». Ленка Купленова хохотала и покорно шла целоваться в закуток, за декорациями. Игорь тоже кричал «и-а», но у него не получалось так, как у Сашки. И Ленка не смеялась. Зато гоготал Комаровский и говорил, что все просто отлично!

Сашка всегда смеялся. Если не смеялся, то улыбался во весь рот. Игорь, у которого зубы были кривые, длинные, как у кролика, с неправильным прикусом, выдающиеся вперед, привык корчить гримасу.

После смерти матери Игорь ходил по квартире и видел ее по-новому. Занавеску на кухне мама вязала сама, крючком. Она ее очень любила. Рассказывала, что нитки ей отдала соседка, ей они были не нужны, а нитки оказались хорошими, прочными, такие и не достать, не купить. Редкие нитки – толще, чем ирис, прочнее. И не белые, и даже не бежевые, а вроде как серые, но не серые.

Мать вязала, пока ходила беременная Игорем. Тогда пол младенца не умели определять. И по приметам выходило, что точно будет мальчик и точно так же определенно – девочка. Живот у будущей матери то шел огурцом вперед, что однозначно говорило о мальчике, то вдруг расплывался по талии – девочка, значит. Еще одна примета тоже не давала стопроцентного результата. Беременная должна была сесть на пол, а потом встать, опершись на правую или левую руку. А мать взяла и оперлась сразу на две – так ей было легче подняться, встав сначала на карачки. Отчаявшись определить пол, она не стала вязать пинетки, распашонки, а сосредоточилась на занавеске. По низу шли узоры – цветы, листья. Мама говорила, что никак не могла угадать с длиной и все время распускала. Но отчего-то распускала не верх простой вязки, а низ – с узорами, которые вывязывала долго, высчитывая петли. И только довязав наконец до нужной длины, догадалась, что можно было не жалеть верх.

Занавеску она стирала редко, боясь повредить нить. Но и заменить на что-то простое, легкостирающееся, убрать дорогую ее сердцу вещь подальше в шкаф она не хотела. Занавеска была напоминанием о самом счастливом времени в ее жизни.

Из тех же времен осталась еще подушка – большая, пуховая, огромного размера, мать сшила наволочку сама, а пух собрала из двух маленьких подушек. На этой огромной подушке, по рассказам матери, Игорь засыпал сразу, а в кроватке – хныкал. На подушке же он ел и любил лежать, отчего начал переворачиваться на живот с большой задержкой. Да и на животе он не любил лежать – мать выкладывала, но Игорь плакал и успокаивался, только оказавшись на своей подушке.

Пух со временем полез из наволочки, и мать сшила еще одну, верхнюю. От стирок и просушек подушка немного уменьшилась в размерах и пух пошел комками. Но мама ее трепетно хранила, не позволяя пользоваться.

Игорь открыл шкаф – два платья, водолазка в катышках. Мать ему всегда казалась некрасивой. Он ее стеснялся. И ненавидел за нищету, за стойкую привычку к нищете, которую мама и не замечала и из которой так хотел вырваться он, но так и не смог. Сколько он себя помнил, они всегда экономили. И всегда не хватало денег. Ни на что.

Игорь рано начал завидовать. Не новому велосипеду соседского мальчика, а новым штанам Сашки, его новому пиджаку. Одежде. И не понимал, почему у Комаровского есть новая куртка, а у него нет. Сашка живет в рабочем районе, в однушке – откуда у него куртка? Не положена ему куртка. По статусу не положена. А ему, Игорю, она просто необходима. Но нет. Комаровский форсит в обновке, а Игорь подкатывает ставшие короткими рукава.

На выпускной в школе мать купила ему костюм, который считала шикарным. В нем же, как планировалось, Игорь должен был поступать и в институт. Костюм взяли с запасом, на вырост. На выпускном Игорю было стыдно – рукава слишком длинные, брюки волочатся. Он был похож на оборванца, которому перепала вещь с чужого плеча.

За какой-то месяц Игорь резко вытянулся, у него тогда часто шла носом кровь. Белая рубашка была в желтых невыводимых пятнах, хотя мать застирывала холодной водой, выводила нашатырем, но все бесполезно. А костюм стал мал. На вступительных экзаменах он опять чувствовал себя уродом, нищим. Брюки коротки, оголяют щиколотку. Рукава он поддергивал, чтобы не задирались. Мать плакала: она все видела и расстраивалась не потому, что не может купить сыну новый костюм, а потому что прогадала с этим – надо было брать еще на размер больше. Впрочем, в плечах Игорь так и не раздался, оставшись тщедушным задохликом.

Они с Сашкиными барышнями ездили в Серебряный бор купаться, и Игорь стеснялся раздеться – похвастаться было решительно нечем. Он предпочитал сидеть на берегу, привычно скорчив гримасу, чтобы не было видно кривых зубов. Говорил, что не любит плавать в реке, вот если бы на море – тогда другое дело. Зато Комаровский всегда раздевался с легкостью. И этой его легкости в демонстрации своего тела Игорь тоже завидовал. Как и модным плавкам Сашки. У него были накачанные ноги футбольной звезды местной дворовой команды. Бицепсы гимнаста – он легко мог сделать «солнышко» на турнике и подтягивался на спор. На Комаровском любая тряпка смотрелась отлично, а Игорь сидел на берегу и пыхтел от жары: расстегнуть рубашку он не решался – на спине краснели и зрели многочисленные прыщи.

Но даже не в этом было дело. Игорь не был идиотом и прекрасно понимал, что еще его отличает от друга. Способность к благородным поступкам, широкие жесты, харизма, внутренняя свобода. Комаровскому было море по колено. Он вел девушку в кафе, всех кормил мороженым, свистел такси, не считая денег. Игорь же от природы был скрягой. Ему было жаль тратиться на девиц, на такси. В этом он винил мать – она приучила его экономить. Она заставляла сына чувствовать себя виноватым за каждую потраченную на него копейку. Мать варила борщ на четыре дня и всегда просила доесть оставшиеся полтарелки – жаль выливать.

– Откуда у тебя деньги? – однажды спросил Игорь у Комаровского, вроде как без особого интереса.

– Бабуля подбрасывает. У меня бабуля – мировая, – ответил Сашка, и Игорь опять скорчил гримасу. Бабуля – тоже мне словечко. Выпендривается. Сказал бы просто «бабка». – И еще подрабатываю.

– Почту, что ли, разносишь? – хмыкнул Игорь.

– Да нет. В художественных мастерских в основном – перетащить, перенести, прибить – так, по мелочи. А ты что? Тоже хочешь подработать?

– Вот еще. Много не натаскаешь.

Игорь не поверил Комаровскому. Тоже мне, грузчик выискался. Да наверняка на бабкины деньги шикует. Была бы у него такая бабка, он бы тоже забот не знал.

Когда они учились на первых курсах, мать решила купить новый холодильник, о котором мечтала несколько лет. И все вроде бы сложилось: скопили денег, подошла очередь, надо было брать. Но тут Сашка появился в новом пиджаке – желтом, в полоску. Он шел по коридору университета, а Игорь плелся следом. И вдруг отчетливо понял, что все зависит от этого пиджака, от яркого пятна, на которое все пялятся. И если у тебя есть такой пиджак, то ты герой, тебе позволено многое. А если ты в старом, лоснящемся на локтях, то ты для всех – пустое место. Как это мать всегда повторяла? «Встречают по одежке, провожают по уму»? Да хрень это все! Встречают действительно по одежке, а ум вообще не нужен в таком пиджаке. Вот Комаровский еще и рот не успевает открыть, как все заранее от него млеют. И что бы ни сказал – все умным кажется.

Дома Игорь устроил истерику. Он кричал на мать, обвиняя ее в том, что они живут в дерьме и умрут в дерьме. Что он ходит в обносках. А ведь он поступил в университет, сам. И что?

Мать заплакала и зашла в комнату к отцу.

– Это он в тебя, – сказала она.

Отец даже головы не повернул.

– Вот, возьми. – Мать отдала Игорю деньги, отложенные на холодильник. Она, наверное, как сейчас понимал Игорь, надеялась, что он не возьмет, откажется. Но он взял. И купил себе пиджак. Тоже желтый. И штаны в полоску. Целый вечер крутился перед зеркалом и страшно себе нравился. Так нравился, как никогда. Утром убежал в университет, приехал намного раньше, предвкушая восторг, который непременно вызовет. Но вместо восхищенных возгласов слышал, как за его спиной смеются – он опять выглядел как нищеброд, которому дорогие вещи перепали по случаю. Игорь не умел их носить так, как Сашка. Пыжился, изображал, выкатывал колесом грудь, но все это было смешным, нелепым, дешевым.

Игорь больше ни разу не надел ни пиджак, ни брюки. Мать если и заметила это, то промолчала.

Комаровский шел в гору – был комсоргом курса, старостой, отвечал за культмассовые мероприятия. Он перешел уже на пятый курс, Игорь – на четвертый. Видеться стали реже. После лекций Сашка не задерживался.

– Роман или как? – поинтересовался Игорь.

– Да нет, работа. Пишу за одного деятеля, – легко признался Комаровский.

– Какого деятеля? – удивился Игорь, который и предположить не мог, что и такая работа тоже существует.

– Лаврова.

– Какого Лаврова?

– Ты чего? Центральную прессу не читаешь? – рассмеялся Комаровский. – Святой ты человек…

Сашка писал статьи за самого Лаврова, живого классика советской журналистики. Нет, конечно, не писал. Подрабатывал младшим редактором. Классик давал материал, надиктовывал канву, после чего со спокойной душой уходил в запой. В обязанности Сашки входила редактура – приглаживать, приклеивать, соединять разрозненные мысли гения и сдавать готовый текст. Статья – естественно, блестящая – выходила за подписью Лаврова. И всем было хорошо – классик мог спокойно пить, Сашка получал деньги за труды.

– А меня ты можешь пристроить? Мне деньги нужны. Матери на холодильник. Очередь подошла, а денег нет, – попросил Игорь.

– Если болтать не будешь, – предупредил Сашка.

– Не буду! – пообещал Игорь.

Сашка отправил его к Лаврову, тот что-то надиктовал, и Игорь приступил к работе. Хотел сделать так, чтобы переплюнуть Комаровского и занять его место при классике. Ну, в конце концов, что он – не напишет так же, как Сашка? Да в сто раз лучше сделает!

Игорь писал долго, мучительно. Статья была про Тулу, и Игорь поехал туда, чтобы «добрать материал» для правдоподобия. И написал, с его точки зрения, блестящую зарисовку. Просто грандиозную. Лавров ее просмотрел похмельным взглядом и махнул рукой – мол, сойдет. Игорь даже обиделся – неужели классику совершенно все равно? Ну, мог хотя бы похвалить – Игорь ведь даже тульские пейзажи описал. Опросил местных жителей, вставил цитаты. Лавров-то, поди, до такого не снизойдет – чтобы в электричке трястись да жителей опрашивать.

Статья ушла в печать. Но Игорь не сдержался. Он был так горд собой, что всем в редакции, до последней машинистки, рассказал, что именно он ездил в Тулу, именно он – настоящий автор статьи. А классик в это время лежал на диване с тяжелого похмелья и уже лыка не вязал. Еще бы чуть-чуть, и Игорь бы разболтал про Сашку, который уже давно пишет тексты за Лаврова. Но что-то его остановило. Возможно, вид ножек секретарши…

Несколько дней прошли в эйфории. Игорь купил три экземпляра газеты, снова и снова перечитывал свой текст, находя его гениальным. Ему нравилось каждое слово. И чем больше он его перечитывал, тем более несправедливым казался ему тот факт, что под заметкой стоит не его фамилия. Игорь потерял сон и наконец решился – записался на прием к главному редактору. Он хотел, чтобы… да, славы, почета, признания хотел. Хотел, чтобы все узнали, кто написал эту статью.

В назначенный день Игорь вошел в редакцию, и сразу стало понятно – что-то случилось. Секретарши бегали как заполошные. Штатные журналисты носа не показывали из кабинетов.

– Ждите, – осадила Игоря секретарша, хотя в мечтах он представлял, как ногой откроет дверь, гордо войдет в кабинет и скажет, что именно он – автор этой гениальной статьи. Именно его перу принадлежат уникальные зарисовки тульских переулков. Что именно он ездил в этот славный город, пока великий Лавров прикладывался к бутылке.

Игорь всю ночь, мучаясь без сна, репетировал речь и решил непременно сказать, донести до руководства, что старые, пусть и заслуженные, работники выезжают на горбу у молодежи. И талантливые молодые авторы – Игорь, в частности, – вынуждены прозябать в неизвестности. Разве это справедливо? Разве это по-советски? Разве не молодым нужно помогать, готовить новую смену? Про «по-советски» Игорь размышлял мучительно – стоит ли придавать речи политическую окраску или нет? Решил, что стоит. Если Комаровский довольствуется положением бессловесной тени при классике, то он, Игорь, точно не будет.

– Мне назначено, – строго и гордо сказал Игорь.

– Там… он… – с испугом сообщила секретарша.

В тот же момент Игорь подскочил на диванчике в приемной и ворвался в кабинет главного редактора – его что-то дернуло, понесло. Возможно, адреналин, который зашкаливал. Возможно, легкое помешательство от нескольких бессонных ночей. А возможно, и мочевой пузырь – Игорь решил, что долго не вытерпит. Секретарша что-то кричала, пыталась не пустить к двери, но Игоря было не остановить.

В кабинете было тихо, стоял устойчивый запах дорогого коньяка и дорогих сигарет. За столом главного редактора развалился в кресле сам Лавров. Главный редактор мельтешил между столом и окном.

– Гера, я все понимаю, но так же нельзя! – тихо возмущался главный редактор.

– Да перестань валандаться! – вальяжно отвечал классик.

– Гера, ты хотя бы это читал? – потрясал газетой главный редактор.

– Нет. Не читал. Но уволю этого писаку к едреней фене. Обещаю, больше такое не повторится.

– Гера, что я скажу на редколлегии?

– Скажи правду. Что у меня запой. Правда нравится людям. А про запой поймут все, – хохотнул Лавров.

– Хорошо, хорошо, как скажешь. Мне даже проще… А вы кто? – главный редактор наконец увидел посетителя.

– Я – автор этой статьи, – гордо объявил Игорь.

– Вон! Чтобы ноги не было! Катя! Катя! – заверещал главный редактор.

Секретарша ворвалась в кабинет и принялась выталкивать Игоря.

– Нет, позвольте, – вывернулся Игорь от секретарши. – Я хочу сказать. У меня есть заявление. Я – настоящий автор статьи. Мне крайне неприятно, что в газете стоит имя другого человека, – Игорь ожидал любой реакции, но не такой. Он испытал настоящее, глубокое унижение. Лавров спокойно налил себе еще коньяка и закурил новую сигарету. Уселся поудобнее и не без интереса смотрел на Игоря, будто видел его впервые и ждал продолжения забавной сценки.

– Гера, родной, – воскликнул главный редактор, не глядя на Игоря, будто его и не было в кабинете, – ну возьми любого мальчика на побегушках из редакции! Возьми любую секретаршу! Что ж ты со мной делаешь?

– Да ладно тебе, – отмахнулся Лавров, – смешно же получилось.

– Тебе смешно? Смешно?! А мне нет! – кричал главный.

Игорь не понимал, что происходит, но его запал куда-то исчез, адреналин выветрился, остался только отчаянно саднящий мочевой пузырь.

– Я просто хотел сказать, что я написал… я специально ездил… на электричке… это моя статья… вы понимаете… не по-советски… надо же молодым талантам… у меня там пейзажи… я вложил в статью… – лепетал Игорь.

– Говно твоя статья, – спокойно сказал Лавров, подливая себе коньяку.

– Да как? Да что вы? Да это же ни в какие ворота! – заверещал главный редактор. – Нет, я, конечно, сразу догадался – другое перо… Но не до такой же степени! Молодой человек! Вам дали шанс! И вы такое себе позволяете!

Следующие полчаса главный редактор верещал, что статья – провал, позор, полный и сокрушительный. Что он бы никогда не поставил ее в номер, если бы не подпись Лаврова, но он сразу заподозрил неладное. Ведь это… Банальная пошлость. Бездарность. Вопиющая бездарность.

– Да вы… как вас там… Игорь… Хорошо, как скажете. Да вы на что замахнулись, что себе думали? Да хоть понимаете, с кем имеете дело?

– Все, обещаю: следующий текст напишу сам. Клянусь! – объявил классик, прервав истерику главного.

– Гера, уж пожалуйста, соизволь. Меня уже вызывали, интересовались… а что я?

– Будет тебе статья.

– И в ближайшее время, Гера! И чтобы каждая буква – твоя! Каждая запятая! А вы – молодой человек… Игорь, да? Впрочем, не важно. Убирайтесь! Подобру-поздорову. Чтобы духу вашего у нас не было. Это ж какой позор! Хорошо, что вы еще всем рассказали, кто автор статьи. Что, решили прикрыться именем известного, уважаемого журналиста, воспользоваться его… добротой и великодушием? Получить незаслуженные лавры? Ох как некрасиво, как недостойно! Еще и товарища подвели! Бросили тень и на его доброе имя! Вы же советский студент! А так себя показали!.. Очень, очень плохо себя показали! Да вы хоть понимаете, что я могу с вами сделать? Да вы близко даже к порогу ни одной редакции не подойдете! Уж я-то вам это гарантирую! И скажу вам откровенно как начальник, как главный редактор: не пишите! Не можете – не пишите! Избавьте читателей от ваших бездарных зарисовок, так сказать. А они, поверьте, бездарны.

Игорь вышел из редакции, внутренне клокоча и взрываясь. Позвонил из автомата Комаровскому.

– Сам виноват, – ответил тот. – Я же тебя предупреждал. Надо было просто сложить слова в предложения и молчать как рыба. Кто тебя за язык-то тянул?

– И тебе не противно этим заниматься? – спросил Игорь.

– Нет. Обычная работа. За которую, кстати, прилично платят.

– Скажи, а он правда сам текст напишет?

– Нет, конечно.

– То есть ты его будешь переделывать?

– Да, я.

– Свинья ты, Сашка!

– Ну, спасибо, я еще и виноват…

Игорь напился в ближайшей пивнушке.

Потом он вспоминал эту историю уже по-другому. В его памяти остался гениальный текст, который был настолько хорош, что классик испугался. И скандал разразился потому, что Лавров увидел в Игоре конкурента. С Комаровским было проще – тот клепал кондовую поделку и молчал. Поэтому и пришелся ко двору. Сашка был ремесленником, которого научили тачать болванку. Он же, Игорь, никогда не был ремесленником.

Но что ж за гадство такое? Ведь вроде бы все должно было сложиться не так, по-другому. Игорь помнил, как тяжело переживал ту неудачу. Да и холодильник матери не купил – Лавров ему, естественно, не заплатил. Игорь даже плакал. Мать промолчала, а отец, увидев его в слезах, высказался:

– То мочился до восьми лет, теперь истерики закатываешь, как баба…

– Мишенька, ну зачем ты так? – воскликнула мать, но больше для виду. Она тоже не понимала, почему сын лежит на кровати и плачет. А мокрые пеленки и бесконечная стирка стояли у нее перед глазами – Игорь непозволительно долго страдал детским энурезом, измучив мать.

После того опыта Игорь поклялся себе, что больше никогда, ни за что не воспользуется связями Комаровского, не примет от него никакой помощи, не возьмет ни копейки.

Игорь уже оканчивал институт. Оставались преддипломная практика и защита диплома. Сашку еще год назад забрали в философский журнал – Лавров составил протекцию, – а Игоря отправили по распределению в «Подмосковную правду». Игорь не стал роптать и писал про передовой колхоз и бабушку, вырастившую самый большой в Подмосковье кабачок. Гонорары были смешные, но стабильные. Редакция оплачивала проезд в наземном транспорте. Игорю перепадали то помидоры с огорода, то банка варенья, то молоко козье от благодарных читателей.

Наверное, это была лучшая работа в его жизни. Он с любовью писал о пропавшей буренке Зорьке, которая сама нашла дорогу домой с пастбища, пройдя рекордное число километров. Рассказывал читателям про кошку Муську, которая разродилась рекордным количеством котят. Он тогда был по-настоящему счастлив. Его любили, ценили, хвалили, называли молодым дарованием и после окончания института ждали у себя, на полную ставку. Главный редактор, милейший Федор Иванович, пузатый коротышка с добрым круглым лицом, доставал из сейфа наливочку – вишневую, особенную. Жена настаивала на вишне с собственного участка. Да еще по секретному рецепту. Не просто на вишне, как у всех, а с косточками. Непременно с косточками. Поэтому и запах, и обманчивая мягкость. Игорь потом вспоминал эту наливку с большой теплотой. Хороша была наливка! Пусть и сладковата. Но крепкая, зараза, сшибала с ног быстро.

– Так не на водке же, – смеялся Федор Иванович, лоснясь подбородком, – на самогоне, тоже домашнем.

Тогда у Игоря появилась идея взять псевдоним. Он придумал быть кем-то красивым и непонятым. Например, Волжским. Или Радищевым.

– Почему? – строго спросил уже пьяненький и раскрасневшийся Федор Иванович.

– Чтобы красиво было, – ответил не менее пьяный Игорь.

– Красиво – это хорошо. Только почему Волжским?

– Река такая.

– У нас Волга не течет. У нас коровы. Тогда Коровин.

– Нет, не хочу быть Коровиным.

– А Радищев? Разве понятно? Непонятно. Понятно – Козлов!

– Почему Козлов?

– У нас козы красивые. Ну, и козлы тоже.

Они сидели за большим столом, пили наливку и закусывали пирожками с мясом. Очень вкусные были пирожки, которые пекла заведующая столовой Аделаида Самуиловна. Лично вставала у печи и пекла. Игорь потянулся за последним пирожком, и Федор Иванович разрешил – забирай, закусывай. С трудом поднялся и подошел к телефону. Снял трубку, сделал строгое лицо и попросил к телефону Аделаиду Самуиловну. Игорь уже привык к этому традиционному звонку. После наливки Федор Иванович не мог выговорить «Аделаида Самуиловна» – ну никак не удавалось. Поэтому он мычал в трубку и в конце концов произносил: «Пирожков еще».

– Вот пока могу выговорить – трезвый, а как не могу – все, пора на боковую. За это ее и держу. Но я тебе скажу – такие пирожки с капустой и яйцом никто не умеет печь. А с потрошками!.. Ты ж не пробовал! С потрошками очень хороши. Но под водочку. Потрошки под водочку непременно. Слушай, ты же Петров – прекрасная фамилия, распространенная.

– Вот именно, что распространенная…

– Так это ж хорошо!

– Это плохо!

Игорь выписывал на листочке варианты псевдонимов и показывал Федору Ивановичу.

– Нет, давай что-нибудь легкое: Синицын, Птицын, Снегирев, Воробьев… Нет? Не нравится? – удивлялся Федор Иванович. – А мне очень нравится. Звучит!

– Волжский. Игорь Волжский, – решительно объявил Игорь.

– Ну чем тебе Петров-то не угодил?

– Петров, Иванов, Сидоров. Как собак нерезаных!

– Людям зато понятно.

– А мне не надо, чтобы понятно! Мне надо, чтобы запомнили! – вспыхнул Игорь.

– Хорошо, хорошо. Ты не волнуйся: если что – поменяешь. Не паспорт ведь…

И Федор Иванович как сглазил. Игорь написал, с его точки зрения, блестящую статью, над которой долго трудился и любовался каждым словом. Статья была про музыканта-ложечника, который сам эти ложки делал, расписывал и играл – двумя, тремя, маленькими, большими. Хороший получился материал, яркий. Этот мужичонка чуть ли не народным достоянием у Игоря получился. Статью напечатали, даже не сократив – Игорь стоял над душой редактора и бился за каждое слово. Ему хотелось, чтобы первая статья под псевдонимом «прозвучала». Хотелось прийти, шмякнуть небрежно газету на стол перед Сашкой и похвастаться.

– А кто этот Волжский? – спросил бы Сашка.

– А Волжский – это я, – ответил бы Игорь.

Свежего номера он ждал с нетерпением. Встал в шесть утра и уже в семь стоял у киоска Союзпечати. Купил сначала один экземпляр, потом еще три. Пролистал, нашел статью. Все было замечательно – подвал, хорошее место, заголовок крупно, дед-умелец крупным планом. Игорь пробежался по первому абзацу, по второму – все хорошо, ни одну запятую не изменили. И тут он наконец посмотрел на фамилию, решив насладиться славой.

Раньше у него руки тряслись только с похмелья. А сейчас он был трезв как стекло. Но руки ходили ходуном. То ли в наборе случилась ошибка, то ли корректор не углядела, но под статьей значилось: «Игорь Вожский». Но хуже всего было то, что фамилия, если ее произнести вслух, звучала как Вошский.

На слабых ногах Игорь доплелся до редакции, где его, естественно, встретили смешками: «Ну, Петров, теперь ты Вошский! Вши, что ль, покоя не дают? Или предки у тебя Вошские были? Может, у тебя Петров – псевдоним, а Вошский – настоящая фамилия?» Коллеги упражнялись в остроумии, как могли.

Игорь ворвался в кабинет редактора, который сумрачно шелестел газетой.

– Не сейчас, голова болит, – сказал Федор Иванович.

– Это катастрофа!

– Что, предлог тебе поменяли? Или запятую поставили?

– И вы еще шутите? – обиделся Игорь.

– Да какие уж тут шутки. Я ж сто раз зарекался – не жрать самогон после наливки. Так нет, не удержался. Не ори – голова болит.

– Вы видели мою статью? – заорал Игорь.

– Нет.

– А вы посмотрите! Я требую, чтобы виновные за это ответили. Чтобы было проведено служебное расследование.

– Да что ты вопишь-то так? Нормально все вроде. – Федор Иванович прошуршал листами и уставился в полосу.

– Фамилию! Фамилию прочтите!

– Ну, Волжский, как ты и хотел.

– Вошский! Вошский! Да надо мной уже вся редакция смеется!

– И вправду, Вошский, – захихикал Федор Иванович.

– И вы туда же?!

– Ну перепутали. В наборе слетело. Все же люди. И не такие опечатки бывают. А то ты не знаешь…

– Я требую, чтобы было опубликовано опровержение. Чтобы написали, что автор статьи Волжский!

– Игоряша, не ори! Как человека тебя прошу. Ну хочешь, мы в следующем номере тебя по-другому подпишем? Хочешь быть Задунаевым? Или Приволжским?

– Я не хочу по-другому. Я хочу быть Игорем Волжским!

– Хорошо, хорошо… Напишешь статью и будешь Волжским. А сейчас, будь добр, скажи Аделаиде, чтобы чайку мне заварила, да покрепче.

Игорь написал статью, снова подписался Волжским. И снова с нетерпением ждал выхода номера. Но в этот раз случился производственный брак: краска потекла и фамилия автора стала такой черной, что не разобрать. Федор Иванович пожал плечами – ну он-то не виноват!

– Бог троицу любит, – пошутил Федор Иванович.

Но Игорь подписался Петровым, и все прошло как по маслу – никакого брака. Так он и остался Петровым. Правда, из газеты уволился. Федор Иванович, впрочем, его не удерживал.

Прошла целая жизнь, а Игорь и не заметил. Будто не он прожил, а за него. Комаровский, получается, за него жил, решал. Ведь если бы не Сашка, Игорь бы не стал писать. Был бы у него другой друг детства, может, он бы инженером стал. И ведь всю жизнь будто приклеенным к Комаровскому был. Клялся, обещал, что дорогу к его дому забудет, и все равно приползал, просил. А потом вдруг – раз, и отрезало. Сашка у него поперек горла уже стоял. Везде он, куда ни плюнь: Лариса – с его подачи, работа – с его протекцией. Все через него.

Как же Игорь надеялся, что смерть Надежды подкосит Сашку!.. Да так, что тот не выкарабкается. Больше всего на свете Игорь мечтал о том, чтобы Комаровский опустился до его уровня, упал ниже плинтуса. Все к тому и шло. Да, это Игорь точно понял.

Комаровский носился с больной женой. Он подарил ей два года, два лишних года, как считал Игорь. Два года, которые Надежде не были нужны. Она ведь уже даже человеком не была. Растением. Зачем жить растению?

Игорь помнил, что это был единственный раз, когда Комаровский его ударил – зло, со всей своей силы. Влупил в челюсть. Ну, и сломал, конечно же. Потом выпихнул поджопником из дома и сказал, что видеть его больше не желает. А что такого Игорь тогда сказал? Правду, которую Комаровский и без него знал. Врачи ему то же самое говорили, но им же Сашка челюсти не ломал…

– Отправь ее в больницу и живи спокойно, – сказал Игорь, приехав к другу за очередной подачкой – пятеркой или хотя бы трешкой взаймы.

– Не могу, все на Надежду уходит, – отказал Сашка.

– Да ей зачем? Деньги на ветер. Сколько она еще протянет? Разве это жизнь? Ты бы себе такую жизнь пожелал?

– Надо верить.

– Да дай ей умереть спокойно! Договорись с сиделкой – пусть ей дозу вколет. Всем легче станет…

Вот тогда Сашка и засветил ему в челюсть. Игорь две недели ходил в фиксирующей повязке. И не понимал – за что? Да никогда Игорь не поверит в то, что Комаровский – такой прямо герой: и за женой ухаживает, и супчиком ее кормит, и лучше всякой сиделки. Не бывает такого! Он мужик, ему нормальная, живая баба нужна, а не без пяти минут труп! И что, за все это время Сашка ни разу на другую не посмотрел? Да наверняка с сиделкой в соседней комнате стресс снимает. Ладно, перед другими выделывается, но с ним-то, с Игорем, чего из себя святого строить?

Надежда умерла. Комаровский звонил и звал на похороны – сдержанно: назвал адрес, время. Видимо, обзванивал всех знакомых без разбору. Игорь не пошел. Пообещал, но не пришел. Кто ему та Надежда? Да она терпеть Игоря не могла, на дух его не переносила. И что он на ее похоронах забыл?

Вот тогда Игорь думал, что все – не увидит, не услышит больше Сашку Комаровского. Да и какие, если уж по совести, они друзья? У Игоря теперь своя дорога – сборник его рассказов вышел. Он пишет роман. В издательство заходит смело. Все, до свидания, друг Сашка! Разошлись наши пути-дорожки. Пока ты со своей Надеждой время терял, Игорю удача улыбнулась. Все, теперь ты, Комаровский, догоняй! Беги хоть во всю силу – не догонишь. Потому что ты кто? Писатель без книги. А Игорь Петров – автор. Понятно? Автор! Писатель. Вот и книжка в доказательство – накося-выкуси! Да, пусть рассказы про детей, пусть легковесные, а у тебя, Комаровский, и того нет. Вот сейчас, пока горячо, пока имя на слуху, Игорь быстро роман напишет. Взрослый. И пусть только попробуют рукопись отвергнуть! Нет уж, не с начинающим имеют дело, а с автором!

Игорю очень нравилось говорить о себе именно так – автор. Не писатель, а автор. Вроде бы и скромно, но в то же время достойно и предполагает встречный вопрос: автор чего? А вы не читали? Да-да, я пишу для детей. Детский писатель. Книжку видели? Ну что вы! Обязательно приобретите. Да, для взрослых тоже пишу. Да, скоро рукопись сдам в издательство.

Игорь тогда ходил гоголем. И впервые чувствовал, что ходит гордо, грудь выкатывает как надо, сидит с достоинством, ногу на ногу закинув. И все у него выходит естественно, не как раньше, а как у Комаровского.

Когда его с супругой пригласили в ЦДЛ – отмечать Новый год, – Игорь принял приглашение спокойно. Еще и посмел сказать, что постараются быть, но не обещает. Мол, надо с супругой посоветоваться.

– А я хотела к Наташе пойти. Она звала. Да и детям там будет весело, – расстроилась Лариса.

Арфистка Наташа так и осталась ее близкой подругой. Почти под занавес своего женского расцвета она вышла замуж и родила близнецов. От внезапно свалившегося счастья в виде мужа – он был гостем на чужой свадьбе, увидел Наташу за арфой, обомлел и через месяц ежедневного дежурства под дверями ЗАГСа сделал ей предложение. И даже придраться было не к чему – не женат, хорош собой, зарабатывает прилично, трудится начальником отдела. Наташа, обалдев, сказала «да», вышла замуж в родном ЗАГСе и через некоторое время прибежала к Ларисе с сообщением, что беременна.

Подарки судьбы на этом не закончились – родилась двойня, мальчик и девочка. Наташа сошла с ума от счастья, забросила подальше арфу и с головой погрузилась в семью, оказавшись идеальной женой и заполошной матерью.

Игорь на всех этапах этой странной истории говорил Ларисе, что «так не бывает».

– У тебя не бывает, у других – бывает, – злилась Лариса.

И, в общем-то, была права. Это у него ничего не было, а у других – пожалуйста. И кто в этом виноват? Комаровский. Если бы он не стоял на пути…

– Ты не понимаешь? – заорал Игорь. – Меня пригласили на празднование Нового года! Там будут все! Ты думаешь, туда каждого зовут?

– Ну иди один, а я пойду к Наташе, – равнодушно ответила Лариса.

– Тебе совсем наплевать? Ты не хочешь быть рядом? Ты мною не гордишься? – Игорь сорвался на визг.

– Что ты разорался? А детей куда?

– Пусть Наташа посидит. Этот прием… ты не понимаешь, как это важно! Там же все дела решаются!

– Хорошо, пойдем, только прекрати истерику. Я позвоню Наташе.

Лариса надела рабочее платье – другого, подходящего, не нашлось. Игорь поймал себя на мысли, что хотел бы иметь рядом другую женщину – помоложе, покрасивее, а не Ларису. Но ничего, зато она музыкант, надо будет только предупредить, чтобы не говорила, что играет в ЗАГСе. Надо говорить, что виолончелистка. Этого будет достаточно. Но все же хотелось иметь рядом красавицу. Очень хотелось…

Перед самим вечером Игорь занервничал. Зачем он тащит с собой жену? Да еще такую! Здоровенная тетка с торчащей дыбом завивкой. Позор, да и только! Но отступать уже поздно – Лариса отвезла детей Наташе и убирает в сумку туфли, чтобы переобуться. Ладно, зато она музыкант, творческий работник, и не пианистка какая-нибудь, а виолончелистка. Ну как же хочется появиться с длинноногой красоткой, чтобы все мужики головы посворачивали! Как делал Комаровский. На Ларису головы не повернешь… Надо будет ее от Аркадия Леонидовича держать подальше. Лариса его на две головы выше – редактор ей аккурат в декольте макушкой придется. Нет, он идиот! Пошел бы один. Ну какая из Ларисы жена писателя?

Игорь уже сам не хотел никуда ехать. И, конечно, все было совсем не так, как он себе представлял.

Они с Ларисой доехали на метро, шли пешком – гости же приезжали на такси, а то и на собственных автомобилях. Все здоровались друг с другом, поздравлялись уже на ступеньках, а жены обнимались, целовались, как давние приятельницы. Все были в лучших платьях, прическах. Но никто не подошел к Игорю.

– Ты здесь вообще кого-нибудь знаешь? – удивленно спросила Лариса, ведь он ей рассказывал, что на короткой ноге с главным, с остальными – приятельствует. Да его каждая собака в издательстве знает! Он думал, что жена начнет комплексовать по поводу платья или туфель, но Лариса совершенно не чувствовала дискомфорта. Игорь давно понял: жена, несмотря на музыкальный слух, совершенно не чувствительна к окружающим, бытовым диссонансам. Или ему так казалось? Да нет, она не чувствовала его, Игоря, перемен настроения, дискомфорта, когда оказываешься в незнакомом месте и выглядишь неподобающе. Лариса уселась за стол и не без интереса рассматривала выставленные закуски. И ведь не заметила того, что так задело Игоря, – им выделили самый дальний столик, втиснутый в угол. Будто показывали – мы вас пригласили, но знайте свое место. Вам до центральных столов – как до луны. Так что радуйтесь тому, что не под лестницей.

У Игоря еще дома испортилось настроение, сейчас же он был зол как собака. Лариса пила шампанское и закусывала пирожками. Крошки падали на объемную грудь. Она совсем не походила на остальных жен или любовниц – тонких нимф, которые не смели есть, чтобы не стереть помаду. Они танцевали, кружились, а Лариса – сидела и ела.

– Ты сюда есть, что ли, пришла? – Игорь едва сдерживал ярость. Последней каплей стал тот факт, что подсевших к ним припозднившихся гостей – пожилую супружескую чету – быстро пересадили за другой столик. Сам Аркадий Леонидович помахал им рукой, дал знак официанту, и гости были препровождены к центральному столу, к руководству. Аркадий Леонидович расшаркивался, приносил извинения, целовал ручку пожилой даме и обнимал, как старого друга, мужчину.

– Кто это? – спросила Лариса.

– Не знаю.

– Ну и хорошо, нам больше достанется. Салатику положить?

– Сама ешь.

Лариса не заметила, как Игорь швырнул вилку, и выложила себе на тарелку весь салат.

Прошел час, два, говорили тосты, гости перемещались между столиками, целовались, подсаживались, менялись местами, только Игорь с Ларисой оставались за своим столом. К ним никто не подходил, даже официант, опытным взглядом быстро оценив обстановку. Горячее им подали последним. Мясо было уже холодным…

– Пойдем, потанцуем? – предложила Лариса, которая уговорила в одиночку бутылку шампанского. Игорь не пил. Ему не хотелось. Назло. Он оставался трезвым, когда вокруг градус уже повысился – разговоры стали громче, мужчины сняли пиджаки и распустили галстуки. Женщины уже не волновались за помаду.

– С ума сошла? – Не хватало Игорю еще большего позора. Выйти танцевать с бабой-гренадером.

И тут к их столу подошел Аркадий Леонидович. Игорь замер, ожидая самого худшего.

– Вы позволите? – Редактор хотел пригласить Ларису на танец.

– Конечно, позволю! – Лариса встала и гордо прошествовала к сцене.

Игорь налил себе водки. Все, это провал! Позорище! Зачем Лариса согласилась?

Но он с удивлением отметил, что Аркадий Леонидович ведет Ларису в вальсе и делает это не без удовольствия. А Лариса смеется, танцует легко – лучше многих молодых девиц. И эти двое удивительно друг другу подходят. Мало того, остальные пары расступились и отдали право сольного танца этой странной, чудной, но удивительно слаженной парочке.

Они сорвали аплодисменты, и Аркадий Леонидович подвел Ларису к своему столу, усадил рядом. И Лариса смеялась, что-то говорила. Игорь был готов сползти от стыда под стол, порывался уйти немедленно, но сидел, как истукан, только подливал сам себе водку. Надо было набраться смелости – подойти и объявить, что Лариса – вообще-то его супруга. И он имеет право сидеть рядом с ней. И вообще-то это он автор, приглашали его, а не Ларису.

Как только Игорь дошел до нужной кондиции, накрутил себя и поднялся со стула, все остальные гости тоже начали вставать – часы отбивали полночь, наступал Новый год. Все чокались, поздравляли друг друга. Едва пробившись сквозь толпу, Игорь чокнулся с женой и с Аркадием Леонидовичем, но они оба даже не заметили этого.

Игорь вернулся к своему столу. Лариса разговаривала с супругой Аркадия Леонидовича и пожилой супружеской парой, которых пересадили от их стола.

– Нам пора домой, – объявил Игорь, когда наконец Лариса соизволила вернуться к нему за стол.

– Так рано? Почему? – удивилась она.

– Потому что пора.

Лариса не стала спорить. Они вышли на улицу, и Игорю пришлось ловить машину. Пожилая супружеская чета тоже решила вернуться домой, и Лариса прощалась с новой знакомой.

– И кто это? – спросил Игорь уже в такси.

– Светлана Георгиевна и Василий Петрович, – ответила Лариса.

– Кто они? – Игорь готов был убить Ларису.

– Писатели, наверное, кто же еще? Это я у тебя хотела спросить.

– А о чем ты с женой Аркадия Леонидовича говорила? Что у вас общего?

– Как что? Дети. У них же внуки, двое. Ты не знал? Младшая внучка – ровесница нашего Пети.

– И все?

– Что – все? – не поняла Лариса.

– Обо мне вы не говорили?

– Нет, а зачем?

Игорь не понимал, как мог жениться на Ларисе. Она ему не помогала. Совсем. Мало того что дома – невыносимая обстановка для работы, так еще и на важном вечере жена болтала о чужих внуках, вместо того чтобы говорить о нем, о муже. Ну не дура ли? Комаровский будто специально ему такую жену устроил, подложил, можно сказать. Гад он все-таки! Знал ведь, что Игорь бухал тогда по-черному, да он бы на кривой козе женился в тот момент. Как же он раньше этого не понимал? Всем выгодно – Ларисе, Комаровскому, только Игорю – ни холодно, ни горячо. Профукал все. А ведь мог бы жениться на Люсе. Люся хоть и не красавица, а моложе Ларисы.

Лариса задремала в машине. Чуть подхрапывала. Забыть бы этот Новый год, как страшный сон. Игорь поклялся больше не ходить. Даже если умолять будут – не пойдет!

На Ларису он злился еще долго. Роман, как назло, не писался. Ни строчки. Игорь решил, что имеет право отдохнуть.

– Аркадий Леонидович пригласил меня на Восьмое марта, – объявила Лариса. Игорь в этот момент выжигал с Герой цифру «восемь» – подарок маме.

– Куда пригласил? – не понял Игорь.

– В издательство, куда же еще?

– А ты тут при чем?

– При том, что я – женщина. А в издательстве устраивают праздник.

– И ты пойдешь?

– Конечно!

– А я?

– Что ты?

– Мне идти с тобой?

– Если хочешь, пойдем, но ты же говорил, что тебе все это не надо, что ты больше на такие мероприятия ни ногой.

– Пойду. Мне вот интересно, с чего вдруг тебя позвали? Ты что – автор?

– Там всех жен позвали. Светлана Георгиевна с Василием Петровичем тоже будут. И Клавдия Андреевна.

– Кто такая Клавдия Андреевна?

– Как кто? Жена Аркадия Леонидовича! Ты знаешь, у них третий внук родился, Володей назвали. Четыре сто – богатырь! Это от дочки.

– Откуда ты знаешь?

– Как откуда? Клавдия Андреевна звонила, я ее поздравляла.

– Она тебе звонила?

– Ну да, а что?

– Ты общаешься с женой Аркадия Леонидовича?

– Что ты опять орешь? Общаюсь. Аркадий Леонидович, кстати, на пенсию собрался. По здоровью. Они в пансионат уезжают сразу после праздника. В Кисловодск.

– Как на пенсию? Ты знала и молчала? Почему мне не сказала?

– Ты не спрашивал.

– А кто вместо Аркадия Леонидовича?

– Откуда я знаю?

– Ты не спросила?

– Нет, а зачем?

– Тебе незачем, а мне надо знать! Ты хоть понимаешь, что от этого зависит мое будущее, моя жизнь!

– Да перестань. Какая разница?

– Как какая разница? Кому мне роман сдавать?

– Так ты же ничего не написал…

Игорь вздохнул, поперхнулся слюной и закашлялся. Лариса подошла и шваркнула его по спине.

Игорь не спал всю ночь, ворочался. Думал, что надо непременно пойти с Ларисой – узнать, что происходит. Но почему она все знает, а ему никто не сообщил? Хоть бы Регина Ромуальдовна позвонила. Ее-то оставят? Или тоже поменяют? Нет, надо непременно идти с Ларисой. Но ведь что за дура! Такие события, она первая обо всем узнала и молчала! Он ведь и не предполагал, что Лариса настолько сдружилась с Клавдией Андреевной, что поздравляет ее с рождением внука. Нет, это просто невозможно! После одного-единственного вечера? И если Лариса знает, что рукописи романа у него нет, значит, об этом знает и Клавдия Андреевна, а значит – и Аркадий Леонидович! Ларисе нужно было язык отрезать – болтает, о чем не знает, в чем не понимает совсем. Он-то собирался сказать, что заканчивает роман, мелкая правка осталась. И что он должен теперь говорить? Опять будет выглядеть полным дураком – спасибо родной жене!

Нет, надо было тогда к Люсе уходить. Или сейчас уйти – пусть живут, как хотят. Ему нужна другая женщина. Он ведь прекрасно помнит, как принес книгу домой. Положил на стол, чтобы Лариса увидела. Она взяла, полистала, прочитала, может, один рассказ.

– Ну и как тебе? – спросил Игорь, делая вид, что ему безразлично ее мнение.

– Не знаю. Я же в этом не разбираюсь, – ответила Лариса. – Только дети так не говорят… И родителей таких не бывает. Слишком они идеальные…

– Ты хочешь сказать, что написала бы лучше только потому, что знаешь, как говорят дети и какие бывают родители?

– Нет, я бы не стала писать, – спокойно ответила Лариса, – потому что я знаю, как бывает на самом деле.

– Ты считаешь меня бездарным? Скажи честно!

– Сложно судить по одной книжке.

– У меня будет не одна книжка. Это я тебе гарантирую!

– Если ты так бесишься – зачем спрашиваешь?

Игорь подскочил к Ларисе и втиснул ее в подоконник. Она опешила, потому что не ждала от него такой ярости.

– Ты ведь говорила с ними обо мне! Признайся! Что ты им сказала? Что они тебе сказали? Отвечай!

Игорь брызгал слюной, задыхался. Лариса смотрела на него как на больного.

– Он сказал, что ты автор одной книги, – ответила Лариса.

Игорь тут же осел, опустил руки, задохнулся, схватился за грудь – ему стало плохо, голова кружилась, сердце болело, он не мог вдохнуть – все тело отзывалось болью.

– Я вам покажу, я вам всем покажу… – прошептал Игорь. – Ненавижу вас всех, тебя ненавижу – все здесь ненавижу!

– Уходи, – спокойно ответила Лариса. – Хочешь – уходи. Я тебя не держу.

– А ты будешь жить на всем готовеньком? В моей квартире, на моей даче?

– Не я. Твои дети. Твои дети будут здесь жить.

На празднование Восьмого марта Игорь собирался как на собственные похороны – побрился, надел единственный парадный костюм. Он был готов ко всему. Уговорил себя держаться достойно, сказать слова благодарности Аркадию Леонидовичу, познакомиться с новым главным редактором, кем бы он ни был, и заверить его, что рукопись романа почти готова, а жена все перепутала – женщина, что с нее взять? Да и не посвящает он ее. Она же кроме своего ЗАГСа да марша Мендельсона ничего не знает и не видит. Виолончелистка. Да, консерватория за плечами, а вот на потребу пьяных молодоженов пиликает уже сколько лет. Что закажут, то и сбацает. Променяла профессию на дешевую попсу. Ну что она понимает в литературе?

В издательстве в главном парадном зале Лариса сразу от него отлепилась и ушла общаться с женщинами. Вела себя так, будто знала их всю жизнь. Аркадий Леонидович поцеловал ей руку. Игорь стоял опять на заднем фланге, прилипнув к стене. Поздравляли женщин, говорили тосты, дарили гвоздики. Игорь немного расслабился – все шло как обычно, а он себя просто накрутил. Лариса наверняка что-то перепутала, не так поняла – вон все подходят к Аркадию Леонидовичу, поздравляют его супругу. Он – на своем, почетном месте. Какая пенсия? Живчик! Даже лоснится от жира. Костюмчик вон новый, с иголочки, и живот не так торчит. Коньячок пьет. Игорь уже был уверен – Лариса болтает о том, чего не знает.

Гости расселись за столами, выпивали, закусывали. Игорь набирался водочкой, чтобы снять напряжение. Встал Аркадий Леонидович, постучал ножом по бокалу и глубоко вдохнул, собираясь сказать речь.

– Дорогие товарищи женщины… – начал главный.

В этот момент дверь открылась, и в зал вошел Сашка Комаровский. Игорь хлопнул рюмку и закашлялся.

Аркадий Леонидович очень обрадовался, прервал речь и начал суетиться – махать руками Регине Ромуальдовне, и рядом с ним образовалось два места, с чистыми тарелками.

Комаровский – красивый как бог, как ударник с агитационного плаката – жал всем руки, обнимал Регину Ромуальдовну, которая вдруг в ответ начала улыбаться, целовался с Аркадием Леонидовичем, как родной сын, повис на груди Клавдии Андреевны, раскланялся, обращаясь сразу ко всем, и наконец сел. Аркадий Леонидович еще раз постучал ножом по бокалу и продолжил.

Игорь не слышал, что говорил главный. Он смотрел на Комаровского. Видел ли Сашка его, Игорь не знал. Лариса сидела по левую руку от Василия Петровича, а Игорь оказался на краю стола. Место рядом с ним пустовало, поскольку Регина Ромуальдовна даже в этот день несла трудовую вахту. Игорь поначалу решил, что его посадили рядом с секретаршей, опять указав ему на его место, но потом подумал, что, возможно, учли – они ведь с Региной Ромуальдовной работали вместе. Так что рассадили не по чинам, а по интересу. Ну, и подумаешь, что в конце стола!

Игорь почувствовал, что ему сейчас станет нехорошо. Наверное, оттого, что пил водку, не закусывая. В груди запершило, он взмок, усилием воли заставлял себя не смотреть на середину стола, но не мог не смотреть.

Аркадий Леонидович говорил о том, что женщины – музы, без них, без их поддержки, служения… и так далее. Комаровский кивал и держал за руку девушку, которая сидела рядом.

Девушка оказалась беременной, живот отчетливо заметен, но беременность никак не отразилась на ее красоте. Девушка была молода и прекрасна. Черные волосы, тонкий нос, огромные глаза испуганной лани. Игорь видел, как Лариса, оказавшаяся рядом с этой девушкой, подкладывает ей на тарелку лучшие кусочки и что-то шепчет на ухо.

Нет, этого не может быть! Комаровский ведь только похоронил свою Надежду. И года не прошло. Откуда эта красавица? Да еще и беременная? Он держит ее за руку, придвигает стул, накидывает палантин. Лариса щебечет. Аркадий Леонидович… что он такое сейчас сказал? Нет, этого не может быть… показалось… послышалось… галлюцинации. Но нет, не послышалось. Вот Комаровский встает и произносит ответный тост.

Аркадий Леонидович объявил о том, что выходит на пенсию – решил посвятить себя внукам. Да и жена давно просит. Ну как он может отказать? Да и здоровье уже не то… Но на его место приходит талантливый, молодой, современный редактор – Александр Комаровский, которого все знают и любят. И он, Аркадий Леонидович, со спокойной душой уходит на покой. Потому как редакция остается в надежных руках, лучших и не пожелаешь!

Все начали хлопать. Лариса тоже аплодировала и улыбалась.

Нет, этого просто не могло быть! Откуда взялся Комаровский? Как он стал главным редактором? Как такое вообще возможно? У Игоря перед глазами плясали мухи. Регина Ромуальдовна, оказавшаяся рядом, вывела его за дверь, воспользовавшись тем, что к Комаровскому все подходили, жали руку, поздравляли. Игорь доплелся до туалета, где его вырвало.

Он вышел на улицу подышать. Постоял на ступеньках и поехал домой, на метро. Доплелся до дома и упал на кровать. Даже не слышал, как вернулась жена.

Утром зазвонил телефон – подошла Лариса и передала ему трубку. Звонил Комаровский.

– Старик, ты куда пропал вчера? Я хотел пригласить вас с Ларисой к нам в гости. Ты прости, что я исчез так надолго. Сам понимаешь… Приходите в субботу, посидим. Маше рожать через два месяца, тогда не до гостей будет.

– Куда? На Сокол? – выдавил из себя Игорь.

– Нет, мы там ремонт затеяли. На Тверскую. Лариса адрес знает. Ждем!

Игорь положил трубку и замер.

– Ты чего? Ты завтракал? Яичницу тебе пожарить? – спросила Лариса.

– Нет. Комаровский позвал в гости.

– Да, я знаю. Поедем?

– Нет, не хочу. Ты знала, что он станет главным?

– Знала.

– Почему мне не сказала?

Лариса пожала плечами.

– Он позвал на Тверскую.

– Да, это бывшая квартира Надежды.

– Почему он стал главным?

– Бывший тесть помог. В память о дочери…

– То есть Сашка все правильно рассчитал… Теперь у него и место под солнцем, и квартира на Тверской. Плюс дача на Соколе.

Лариса не ответила.

– А откуда взялась Машенька?

– Она чудесная! Совсем девочка.

– Это я понял.

– Она из очень хорошей семьи. Новый тесть Саши – генерал.

– Кто бы сомневался…

– Она хорошая девочка. Очень переживает. Первая беременность… Ей страшно. Саша очень за нее беспокоится. Он будет замечательным отцом!

– Кто бы сомневался… Это же Комаровский.

– Ты не сможешь с ним работать, да?

– Не смогу.

– Он тоже так мне сказал. Но ты не волнуйся, я сказала, что ты почти закончил роман.

– Зачем?

– Не знаю… Мне показалось, что ты от меня этого ждал.

Игорь больше не писал. И ему было хорошо. Жизнь шла спокойно и тоскливо. Утро, вечер. Вечер, утро. Опять вечер. И он думал, что так будет и дальше. Успокоился. Лариса, дети, дача по выходным. Игорь даже начал поливать помидоры и находил в этом удовольствие. От Ларисы он узнал, что Машенька родила чудесную дочку. Сейчас в Малаховке, где дача ее родителей. Звали в гости. Саша передавал приветы.

Игорь Комаровскому не звонил – не хотел с ним разговаривать. Отрезал, раз и навсегда отрезал бывшего друга. Точно так же он раз и навсегда отрезал отца. Вычеркнул. Замарал жирно, наверняка, чтобы даже следа не осталось. Продрать бумагу ручкой, «замалевать» – как говорили в школе.

Игорь прекрасно помнил, как разбирал ящик письменного стола – Лариса настояла. Он категорически запретил ей выбрасывать бумаги. Она уступила, как уступила подросшим сыновьям – те тоже заваливали ящики выдранными из тетрадей листками, шпаргалками, записями. И, конечно, все было нужно. Лариса устраивала генеральную уборку под Новый год и на майские праздники. Заставляла сыновей выгребать мусор из ящиков. Игорю тоже было велено «разобрать стол», без разговоров.

Игорь вяло пересматривал записи, наброски и с уборкой продвигался вяло. На самом дне ящика валялся сложенный вдвое листок – почерк не его: телефон, имя – Анфиса Ивановна. Игорь даже улыбнулся: Анфиса Ивановна, это же надо!.. И кто такая? Он застыл с запиской в руках, пытаясь вспомнить, откуда она у него взялась. Но если лежит в ящике – значит, точно его бумажка. Почерк вроде бы знакомый. Да, точно знакомый. Ну, конечно! Только у Комаровского могут быть такие завитушки над заглавными буквами. Каллиграфический почерк. Его всегда в пример ставили в школе, будь он неладен. Игорь писал как курица лапой – по-другому не скажешь, – держал ручку четырьмя пальцами, средний укладывался тоже сверху, за что его ругали мать и учительница. Но не переучили. Уже в старших классах русичка отказывалась читать его сочинения – «глаза сломаешь, это неуважение к учителю, да как ты жить будешь с таким почерком…».

Игорь уставился на бумажку – ну, и кто такая Анфиса Ивановна, телефон которой записал Сашка? Хоть убей – не помнит. Звонить Комаровскому, спрашивать? Да ну его! Игорь быстро разобрал ящики – вытащил все из верхних и запихал в нижний. «Потом закончу…»

Ночь он спал плохо. Беспокойно, что ли. Вроде как в полудреме. Теперь это случалось часто. А если проваливался в сон – то обязательно виделся кошмар, хоть не засыпай!

Этой ночью он тоже мучился, ворочался, вставал, ходил в туалет, открывал и закрывал форточку на кухне, пока Лариса на него не прикрикнула:

– Ты дашь мне поспать? Хватит ходить уже!

Игорь послушно лег и старался не двигаться. Очень хотелось покашлять, чихнуть, высморкаться, но он боролся, терпел – Лариса бы его точно прибила. Хотя что значит «прибила»? Опять из детства, про мать. «Мать меня прибьет», – говорили ребята в школе, если не хотели лезть через забор и драть штаны. «Мать меня прибьет» – аргумент железобетонный, на все случаи жизни. Игорь тоже говорил: «Мать меня прибьет», хотя представить этого не мог. Или вот сейчас: Лариса, как она может его прибить?

Не выдержав неравной борьбы с желанием кашлянуть, шевельнуться, встать попить водички, Игорь уснул.

Проснулся, как выдернули – он вспомнил: Сашка давал ему номер телефона этой Анфисы Ивановны, когда Игорь спросил про отца. Отец исчез, будто его и не было. Сашка знал, где он, и дал телефон.

Игорь тут же вспомнил ту сцену на улице: его отец в обществе какой-то отчаянно молодящейся пошлой тетки ест мороженое и мерзко хихикает. Что ж, раз он хотел иметь рядом такую грудастую Анфису, то так ему и надо. И где он теперь живет? Игорь представил себе засранную квартирку, пропитанную запахом дешевых духов. Отец, который наверняка пьет. А как не пить от такой жизни? Жив, поди. Что с ним сделается? Если бы помер, так Анфиса эта позвонила бы, сообщила. Или если бы оказался в больнице, тоже нашли бы по прописке. Значит, отцу ничего не нужно. Ни единственный сын, ни память о покойной жене. Наверняка Анфиса эта настояла.

Еще два дня Игорь боролся с собой, с собственной памятью, с детскими обидами, жалостью к себе, эгоизмом и острым желанием убедиться в том, что его отец живет плохо, в дрянной квартире, с пошлой женщиной, пьет беспробудно. Вот и правильно! Столько лет над матерью издевался… Расплатился. Отольются кошке мышкины слезки! – мать так всегда говорила. Она верила в неминуемую расплату, в высшую справедливость. Игорь не верил, но сейчас заранее радовался, ликовал – пусть отцу будет так же плохо, как было плохо все эти годы матери. Пусть на собственной шкуре узнает, каково это. Пусть сдохнет на грязной постели. Или нашел себе очередную дуру, которая ему рубашки наглаживает? Ведь весь шкаф выгреб – все рубашки вынес, все вещи, вплоть до любимой чашки. Ничего не оставил. Уходил навсегда. Ну и пусть! Позвонить ему, что ли? Хоть бы раз сам позвонил – спросил бы, как дела? Нет, ему и дела нет!

Надо позвонить, узнать. Надо. Кому надо? Ему, Игорю, не надо. Ларисе не надо. Детям, которые про дедушку знать не знали, – не надо. Или позвонить? Приехать, посмотреть – каково ему там? Насладиться местью. Или не звонить, не теребить, не тормошить? Жить спокойно. Вдруг отец денег попросит? А денег нет, самим не хватает. Может, с Ларисой посоветоваться? Но она точно скажет, что надо ехать – с Сашкой же она общалась. Про его Машеньку все знала. Лариса такая – будет молчать, пока не спросишь. А он и не спрашивал. Вдруг она и эту Анфису прекрасно знает? Нет, не может быть. Ларисе он ничего про отца не говорил. Так звонить или нет?

У Игоря на нервной почве открылась экзема – чесались локти и ноги. Выступили мокнущие, саднящие язвы. Он уже знал: пока не выяснит точно – экзема не пройдет. Так с детства было.

– Анфиса Ивановна? – строгим голосом спросил он.

Чего ему стоило набрать номер – никто не знал. Руки были мокрые, он сжимал трубку изо всех сил, чтобы не выронить. И трубка тоже была мокрая.

– Да, – ответил женский голос, и вовсе не пошлый, не развязный, а даже вежливый и приятный.

– Это из инспекции. Сверяем адреса, – зачем-то начал врать Игорь. – Продиктуйте ваш полный адрес.

Он правильно рассчитал – Анфиса оказалась полной дурой. Не стала спрашивать, из какой инспекции, и послушно продиктовала адрес, который Игорь записал на той же бумажке, карябая под каллиграфическим почерком Комаровского.

Теперь у него был адрес. Так ехать или не ехать? Предупредить? Или заявиться внезапно? Надо было сказать, что он сын. Тогда бы сразу стало понятно настроение.

Может, с Ларисой посоветоваться? Зачем? В конце концов, это его отец. При чем тут Лариса? Игорь решил заявиться без предупреждения. Тортик покупать? А цветы? Зачем цветы? Этой Анфисе? А тортик – отцу? Который изменял жене? Сколько лет, интересно, он изменял? А мать знала? Или догадывалась? Нет, точно не догадывалась. Игорь не помнил ни одного скандала. Значит, отец изменял умело. Что ж за женщина, что согласилась его принять со всеми потрохами? Да с ним же невозможно жить!

Игорь метался в раздумьях, но выход нашелся с той стороны, с которой он не ждал, – столкнулся с отцом в магазине. Случайность? Как можно не видеть человека столько лет и вот так, неожиданно, столкнуться с ним в магазине? Игорь разозлился. Так не бывает. Да, это хорошо для литературы, но в жизни так не бывает!

Игорь с удивлением следил за отцом – тот его не замечал. Деловитый старичок, в хорошей форме. Выбивает в кассе молоко, кефир, колбасу – сверяется со списочком. Вглядывается в написанное. Бодренько шкандыбает от отдела к отделу. Просто удивительно! Да он должен уже на ходунках передвигаться, а вон – бегает, очередь занимает.

Игорь рассматривал отца, как рассматривают незнакомого человека. Аккуратно подстриженный, рубашка мятая, зато на ногах кроссовки – где только достал?..

– Папа, здравствуй!

– Игорь? Как хорошо, что ты здесь! Вот посмотри, что здесь написано, не могу разобрать. – Отец показал ему список.

– Масло сливочное, – прочел Игорь.

– Взял, а ниже?

– Мука блинная.

– Да, конечно! Анфиса просила муку. Там точно написано «блинная», не пшеничная?

– Блинная, – покорно читал записку Игорь, а потом, будучи в каком-то ступоре, помог отцу нести сумки.

Отец не удивился встрече – говорил спокойно, будто они расстались утром и сейчас идут домой с покупками. Но даже не это поразило Игоря – отец покупал муку. Да он никогда в жизни не покупал муку, считая это делом жены. Что, мужик будет муку покупать? Ну, колбасу может, соль может, а всякое там бабское – масло, мука, сахар, яйца – нет.

Игорь шел за отцом. Тот говорил, что Анфиса затеяла блины. Очень у нее вкусные блины получаются. Тоненькие, с дырками. Просто удивительно, какие блины!

Они дошли до дома, поднялись на лифте – отец продолжал говорить про блины, про погоду, про то, что два дня назад купил арбуз, а он оказался розовым и несладким. Вот ведь обидно! Вроде бы выбирал, стучал по нему, смотрел на попку – а все равно розовый. Продавец не захотел вырезать уголок, а надо было настоять. И непонятно: все теперь арбузы такие или один попался? С виду – одинаковые, как разберешь? Или вот утюг надо новый купить. А как понять, какой хороший? Купили один, так тот почти не гладит, а отпариватель – одно название. Хотя продавец рекомендовал эту модель. Вроде бы легкий, а лучше, оказывается, тяжелый. Пока белье постельное погладишь, так семь потов сойдет. Нужен новый утюг. Как узнать, какой хороший, пока не попробуешь?

– Ты сам, что ли, гладишь? – очумело спросил Игорь.

– Ну конечно, – удивился отец. – Вот утром погладил большое, постельное, и полотенца, а сейчас надо мелкое – рубашку ночную Анфиса попросила погладить.

Ночная рубашка, которую должен погладить отец, окончательно выбила Игоря из колеи. Он уже ничего не соображал, все заготовленные фразы вылетели из головы. Да и не было у него фраз для подобного случая. Были для другого – для немощного и несчастного отца. А для этого мужчины – незнакомого, чужого, неузнаваемого, который про арбузы и про утюги говорит, беспокоится, – не было.

Они вошли в квартиру. Отец переобулся в тапочки. Там был легкий беспорядок, но в целом – чистенько, аккуратненько. Две комнатки. Отец потопал на кухню, стал разгружать сумки, хлопал дверцей холодильника.

– Ты проходи, проходи, – пригласил он Игоря.

Игорь застыл на пороге. Он не хотел проходить, но и уйти не было сил. Ноги не слушались. Он стоял у двери, не зная, что делать. Если бы не дверь, которую кто-то открывал с другой стороны, Игорь бы прирос к месту. Но пришлось отодвинуться – в дверь вошла женщина. Пожилая, миловидная, аккуратная.

– Здравствуйте, – поздоровался Игорь.

– Здравствуйте, – улыбнулась женщина, как улыбаются на всякий случай незнакомцам, которые могут оказаться важными людьми. – Из ЖЭКа или еще откуда?

– Я все купил! – прокричал из кухни отец. – Если бы не Игорь, я бы забыл блинную муку. Никак не мог разобрать, что ты написала. Белье погладил, доску не убрал – сейчас мелочовку доглажу и уберу.

– Хорошо, – улыбнулась на всякий случай женщина. – Вы – Игорь?

– Да.

– Вы сын Миши? – догадалась женщина.

– Да.

– Вы очень похожи на отца.

– Нет, я похож на маму.

Женщина кивнула, решив не спорить. Но смотрела удивленно, не переставая улыбаться. Она ждала, что скажет Игорь.

– Мы случайно столкнулись, в продуктовом, – объяснил Игорь.

– Конечно, – все еще улыбалась женщина.

– Фисочка, мне картошку пожарить или сделать овощное рагу? – прокричал из кухни отец обеспокоенно, будто это был вопрос жизни и смерти.

– Пожарить, – ответила спокойно женщина, которой отец собирался жарить картошку, гладил ее ночные рубашки и бегал для нее в магазин.

– А блины – завтра? – крикнул отец.

– Завтра.

Отец продолжал суетиться на кухне, а Анфиса с Игорем так и стояли в прихожей. Она не предлагала пройти, а Игорь не знал, как себя повести в этой ситуации.

– Мне пора, рад был познакомиться, – наконец выдавил из себя он.

– Мишенька, Игорь уходит, – позвала Анфиса.

– Да? Хорошо, – отец вышел в женском фартуке, вытирая руки полотенцем. Он пожал руку Игорю.

– Фисочка, я что думаю: может, дыньку купить? Может, окажется сладкой?

– Купи.

Игорь вышел из квартиры. Его никто не задерживал. Отец ни о чем не спросил – он продолжал беспокоиться о дыне: окажется ли она лучше арбуза.

– А если нет? Как узнать? Как выбрать? А какую лучше брать – торпеду или колхозницу? – все суетился отец.

– Колхозницу, – ответила Анфиса.

– Да, колхозницу лучше. Она меньше. А если торпеду и она окажется не сладкой, то выбрасывать жалко будет…

При этих словах Игорь вышел из квартиры. Анфиса, продолжая улыбаться, закрыла за ним дверь и заперла на все замки.

Домой Игорь шел на ватных ногах. Что это было? Как такое возможно? Так не бывает?! Это его отец? Или он обознался? Сказать Ларисе? Интересно, что она об этом думает? Нет, лучше не говорить. Но почему он не попросился остаться? Не стал рассказывать про внуков? Почему Анфиса его, можно сказать, выпроводила? Что отец ей рассказывал про сына? Да что он вообще мог рассказать? По всему выходит, что у отца все хорошо. Лучше не бывает. Лучше, чем было с покойной женой. Получается, что у всех все хорошо, даже у отца. Только у него, у Игоря, плохо? У всех новые Машеньки, Анфисы, квартиры… А у него что? Почему всем все, а ему ничего? Разве не он достоин? Не ему положено?

* * *

Таня с Андреем были приглашены на дачу – давние друзья, Леша с Мариной, устраивали новоселье.

– Не хочется мне ехать… – сказала Таня.

– Почему? Завидовать будешь? – рассмеялся Андрей.

– Буду, конечно…

А завидовать было чему. Леша с Мариной купили дом в стародачном месте, где жила, как говорила с нескрываемым восторгом Марина, «творческая интеллигенция». Очень хорошее место! Повезло несказанно! Марина еще по телефону сообщила, что это просто счастье им свалилось. Они и не думали, даже мечтать не могли. Да еще за такую цену! Дом старый, но добротный, крепкий, зато участок – с ума можно сойти! Сосед справа – художник, член академии, сосед слева – сын писателя.

– Надо ехать, они нас ждут. Подышим воздухом, шашлыки пожарим. Это же недалеко. Надоест – быстро вернемся, – убедил Андрей жену.

– Я тоже хочу дачу… – сказала Таня.

– Ты же не любишь Подмосковье и никогда не хотела дачу!

– Не люблю, не хотела, но все равно… завидую.

Участок и вправду оказался чудесным – со старыми яблонями, кустами малины, врытыми в землю бревнами-скамейками, покосившейся халупкой для дачного хлама… И тропинка к дому от ворот – старая, протоптанная несколькими поколениями. Сам дом сиял свежим, но не капитальным ремонтом. Леша с Мариной, что могли, подлатали, подправили, поменяли на скорую руку, занавесочки свежие повесили.

Леша проводил экскурсию. Показывал старую лестницу, ведущую на чердак, где он планировал сделать мансарду. Демонстрировал вид из окна на забор, за которым жил известный художник. Даже не скажешь, что известный – за водочкой в местный магазин на велосипеде ездит, скумбрию холодного копчения очень уважает. Леша однажды принес – по-соседски, так сказать, за знакомство, – и они очень даже хорошо посидели!

А по дорожкам, вот прямо здесь, какие только люди не ходили! Тут же что ни шаг – история! То есть их дом вроде как на отшибе, сам знаменитый поселок рядом. Но какая теперь разница? Хозяева сменились, владельцы новые…

Марина с восхищением рассказывала, как здесь было красиво осенью: листья, закаты, бутылка красного вина… Тихо… и только шорохи, птицы поют по утрам… Когда снег выпадет – будет вообще прекрасно! Они даже и не мечтали о такой даче! И не собирались покупать. Просто на голову свалилась – через давних, давно забытых знакомых. Позвонили, спросили – не надо ли? Покупателей искали через своих, чтобы в добрые руки, чтобы соседи были довольны и новые хозяева чтобы дом сохранили и старые яблони не вырубили.

Марина с Лешей сначала отказались, хотя цена была – просто бросовая, можно сказать, задаром такой дом отдавали. Правда, им все равно никакой заначки бы не хватило… Но так совпало, что умер Маринин дед и именно ей завещал свою квартирку. Крошечную, но все-таки недвижимость! Марина этого деда видела раза два в жизни, и то в бессознательном еще, младенческом возрасте. Когда о смерти сообщили, она и не сразу поняла, о ком идет речь. Но на похороны съездила, попрощалась. Никого не узнала – стояли какие-то бабулечки, сморкались в платки. Марина удивилась, что квартира ей досталась: она вроде как и не претендовала… Даже подумывала отказаться – в пользу внучки дедовой родной сестры, которая вроде как имела претензии и расчет – за дедом ухаживала. Но на похоронах ее не было – уехала сразу же, как дед ей сказал, что завещание он давно написал, у нотариуса все честь по чести заверил и квартира отойдет Марине. Бабули на похоронах ей сообщили, что сестра не для себя хотела, а для внучки, которая уж очень несчастная и неудачная случилась – ни работы, ни мужа, да еще больная… Чем больная – непонятно. Но работать не может никак.

– И что делать? – спросила Марина у бабулек и мужа.

– Дают – надо брать! – рассудил супруг.

Квартирку деда они быстро продали. Думали потратить деньги на отпуск и отложить немного, а потом еще раз на отпуск. Но тут снова позвонили давние знакомые и поинтересовались: не надумали дом покупать? Покупатели так и не нашлись пока.

Ну, тут уже все звезды и сошлись! И Леша с Мариной согласились на покупку дома. Отпуск – он все равно забудется, как и не было его. А дом останется. Да и Лизоньке, пятилетней дочке, будет где воздухом дышать.

– В следующем году яблоки должны уродиться, – мечтательно сказала Марина. – В этом не было, значит – на следующий год. А малина хоть и старая, но ягод очень много! Буду варенье варить и компоты.

– Но все равно – как вам это удалось? Да за такую цену!.. – недоумевал Андрей, и хозяева дома загадочно улыбались, довольные произведенным эффектом.

Они погуляли по окрестностям, посмотрели на чужие заборы, восхитились тишиной, воздухом. Пожарили шашлыки. Потом вернулись в дом – готовить чай и греться.

Таня пошла в ванную и в коридоре запнулась за оторванный линолеум. Причем пребольно. И вдруг вспомнила, как много лет назад точно так же запиналась ногой. Те же ощущения.

В ванной висели знакомые прищепки. Таня решила, что сошла с ума. Однако у нее всегда была плохая память на лица, на местность, но очень хорошая на мелочи – она могла вспомнить, какая сковородка стояла на плите у знакомой или какой узор был на чайнике у другой знакомой. Так вот эти прищепки с обглоданными краями она точно уже видела! Раковина была новой, а вот ящик под ней, с необычными ручками, Таня уже точно примечала. Прекрасный ящик, ручки можно было бы натереть. Но ни в коем случае не менять! А дерево – покрыть лаком. И эта мысль уже приходила ей в голову. Таня решила, что больше не будет плотно есть вечером и четвертый бокал вина точно был лишним.

Когда она вышла из ванной, ее уже поджидала Лизонька.

– Пойдем, я тебе игрушки покажу, – она взяла Таню за руку и повела в комнату.

Они пошли на удивление длинным коридором. Даже странно, что этот небольшой с виду дом мог иметь такие большие комнаты и такой внушительный проход!..

За стеной явно послышались шорохи. Одна из комнат была закрыта, и Лизонька прижала палец к губам – мол, тихо!..

– Там кто-то есть? – спросила Таня.

– Домовой… – прошептала Лиза. – Если я не буду есть суп, он заберет мои конфеты, – пожаловалась девочка.

– Настоящий домовой? А ты его видела?

Таня решила, что девочке просто страшно на новом месте. Все-таки дом старый, половицы скрипят, на улице шорохи – не городская квартира.

– Конечно, видела! – оживилась Лизонька. – Обычный старичок. Немножко страшный. Не такой, как в мультфильме, но тоже хороший. Очень любит конфеты шоколадные. Я ему под дверь кладу конфетку, а потом суп не ем. Только ты маме не говори!..

За дверью послышались шаги и скрип кровати.

– Он спать ложится. А встает – когда я еще сплю, – объяснила Лизонька.

Таня с ужасом посмотрела на закрытую дверь и чуть ли не пулей влетела в комнату, отведенную под детскую.

Лизонька рассаживала кукол в игрушечном дворце, а Таня оглядывала комнату. И восхитилась подоконником – необычайно широким. На него можно было бы положить красивые, яркие подушки или сделать топчан. Сидеть на подоконнике и читать книжки, глядя в окно. И тут Таня вздрогнула. Она все вспомнила! И про этот шикарный подоконник тоже…

Лет восемь назад они с Андреем искали дачу на лето. Хотелось, чтобы недалеко, чистенько, соседи тихие и приличные, инфраструктура в виде станции электрички и не совсем баснословные деньги. И знакомый художник привез Таню с Андреем к своему другу – сыну известного советского детского писателя. И этот сын сдавал дачу.

Тане мгновенно вспомнились и сад, и кусты малины, и оторванный линолеум, и ручки на шкафчике в ванной. И те же шорохи за дверью. Изменился только сам дом – он стал чище. Тогда для прохода была выделена одна тропка, а весь коридор был завален книгами, рамами, банками с засохшими красками, бутылками с растворителями. А в самой ванной стоял застарелый запах плесени. Таня, чувствительная к чистоте, подумала, что ей месяц придется отмывать дом, прежде чем там можно будет жить, и решила, что эту дачу они точно не снимут.

– Папа вам совсем не помешает, – говорил тем временем сын писателя, – он все время в своей комнате. Работает. Он очень тихий. Выходит только в туалет и иногда во двор. Только вы ему конфеты шоколадные покупайте. Очень он их любит.

– Так вы дачу вместе с папой сдаете? – уточнила Таня.

– Нет, конечно, – возмутился сын. – Папа здесь живет в одной комнате, а мы сдаем все остальные.

Снимать дачу вместе с папой Таня с Андреем не стали. Сын писателя тогда очень обиделся – ведь и цена хорошая, и участок приличный, и за забором соседи известные…

Таня тогда очень возмущалась – как можно сдавать дачу с живым человеком? А этот папа хотя бы знал, что его дети собираются дом сдавать?

Доиграв с Лизонькой в принцесс, Таня вышла к общему столу и спросила у хозяев напрямую:

– Вы дачу вместе с папой купили?

Алексей замахал руками.

– Да, – призналась Марина, – их семье очень нужны были деньги, срочно. Они сначала дачу сдавали, а потом решили продать. А папу некуда девать. Но он очень тихий… Он, между прочим, очень известным был! Моя мама на его книжках выросла. Он сейчас тоже работает – пишет роман. Ему уже за семьдесят. Нас попросили за ним приглядеть. Не на улицу же его выставлять! Да и он не знает, что дом продан. Думает, что мы гости. Раньше, когда жильцы на лето приезжали, он тоже так думал. Он очень доброжелательный.

– А его дети? – спросила Таня.

– Там сложная ситуация… Жена умерла. Два сына. Московская квартира старшему сыну отошла. А младший развелся с женой и снова женился. Работы нет, деньги нужны. Он нам и продал дачу. Но с документами все в порядке! Мы проверяли.

– Как же вы согласились? – недоумевала Таня.

– Лучше мы, чем кто-то другой… – пожала плечами Марина. – Другие бы вообще на улицу старика выбросили. Это ведь все только на словах. Ни в каком контракте не записано, что старик может здесь жить, – словно оправдывалась Марина. – …Он Лизоньку очень любит – сказки ей пишет. И книжки разрешает смотреть. У него в комнате много книг. В одну кучу свалены. Леша говорит, что лет через десять одна такая книжка будет стоить как весь этот дом! Я думаю, это даже хорошо, что он с нами – Лизонька читать начала! Ну а что такого? Разные ситуации в жизни бывают… А нам совсем он не мешает. У меня, между прочим, в детстве была его книга. Помню, я даже подписать его попросила. А книгу с автографом потом дороже продать можно будет. После его смерти. Хотите – он и вам подпишет! Он очень любит автографы раздавать… Лизоньке на каждой страничке в тетрадке расписался – она думает, что это игра такая.

Иногда старик что-то бормочет, но ничего не разобрать. А Лизонька решила, что он – ее дедушка, и всем в садике рассказывает, что у нее дедушка – писатель. Хорошо тогда писатели жили – им дачи, квартиры давали…

Content

Маша Трауб
Продается дом с дедушкой