Стивен Кинг

•

СБОРНИК

Прыгающий

(Jumper, 1959)

рассказ

Рассказ двенадцатилетнего Стивена Кинга о человеке который уже не первый раз пытается спрыгнуть с крыши здания….

ИСТОРИЯ В ТРЕХ ЧАСТЯХ

Я решил писать статью в каждый выпуск Dave's Rag, и на этой недели решил написать вступление. Надеюсь, когда вы приготовитесь читать статью, вы запомните одно слово: «Разнообразие». На этой неделе и в последующих двух выпусках, я подготавливаю историю в трёх частях под названием «Прыгающий». Может быть вы будете читать отредактированный материал, а может отчёт о ходе работы. Как бы то ни было, надеюсь вы взгляните на Статью Стива.

Спасибо, Стив

Часть первая

Меня зовут Джефф Дэвис. Я живу и работаю в Нью-Йорке. Я полицейский консультант, или проще говоря, я пытаюсь определить, что не так с людьми, пытающимися убить кого-то… или себя.

Роберт Степпс был заядлым прыгуном. Он пытался спрыгнуть уже с шести разных зданий. Он был твёрд в своём намерении, но демонстрировал невероятную способность к побегу. Непризнанный гений.

Он снова ускользнул, и теперь стоял на карнизе высоко над улицей. На пятнадцатом этаже Крайслер Билдинг, если быть точным. Так как я уже имел с ним дело, они привели меня сюда, чтобы я попытался уговорить его спуститься.

Когда я высунулся из окна, через которое он выбрался на карниз, он сдвинулся с места и посмотрел вниз, вниз, вниз. Собиралась взволнованная толпа, но для меня люди выглядели булавочными головками.

Степпс восстановил равновесие, а потом он увидел меня. Он начал болтать без умолку. — Привет, доктор Касл. Вижу, вы пришли увидеть, как я прыгну. Зачем? сказал Роберт. — Зачем вы пришли?

— Почему вы хотите прыгнуть? спросил я. Хотя мы проходили это уже много раз, я отчаянно пытался отвлечь его внимание. Я неоднократно спрашивал его, он признавал, что не знает. Это разочаровывало… в какой-то степени.

В его взгляде появилась озадаченность. Он нахмурился, но решил проигнорировать вопрос. И снова сумасшедший огонёк заплясал в его глазах.

— В этот раз вы меня не получите, — крикнул он, и на бесконечный миг он завис над краем.

Он отпрянул.

— Не сейчас, — сказал он. — Не сейчас, доктор Касл. Но скоро.

Сразу после этого полицейский вызвал меня в комнату, и прошептал: «Мы спускаем трос с тяжёлым железным крюком на конце. Мы надеемся поймать его в ловушку. Но вы должны отвлечь его», сказал он.

— Хорошо.

Не помню, о чём мы говорили, но это была утомительная и напряженная работа. Помню только, что неоднократно говорил ему не прыгать. Я был и физически и морально истощён, когда увидел трос с чугунным крюком, свисающий из окна этажом выше.

Я заговорил быстрее. — Давай заходи, Роберт. На самом деле ты же вовсе не хочешь прыгать, не так ли?

Крюк был почти на месте, и я был уверен, что скоро всё закончится.

Ниже-ниже.

Затем что-то пошло не так!

Степпс повернулся к стене, как только трос вышел из-под контроля. Он закричал, когда трос, теперь полностью неуправляемый, качнулся к нему, и сбил его с карниза.

Часть вторая

С диким криком он перевалился через край… и вцепился в карниз. Как-то, каким-то образом, он удержался за него. Он подтянулся, но потные пальцы соскользнули, и ему пришлось вцепиться мёртвой хваткой. Он сделал это, и подтянулся. Крюк подъёмного крана уже вернулся. Он обнажил зубы в волчьем оскале.

— Время ещё не пришло, доктор… ещё рано… но уже скоро. Скоро.

— Роберт, сказал я тихо, Ты не хочешь прыгать. Ты не хочешь. Ты это знаешь. Давай заходи, и мы все разойдёмся по домам.

Он дико расхохотался. «Вам это понравится, не так ли, доктор? Вам понравится удовлетворение, которое вы от этого почувствуете». Он уставился на игрушечных людей внизу, смотрящих на нас. «Нет, доктор. Я прыгну. Скоро».

В моём мозгу сформировалась идея, но было всё ещё слишком рано, чтобы с уверенностью сказать, что она сработает. У меня выступил пот, но я не мог его вытереть. Прежде, чем испытать мою идею, я должен был ещё раз попытаться уговорить его вернуться. Я высунулся из окна.

На этот раз я решил попробовать по-другому. Я сделал свой голос как можно более бессердечным. — ОК, приятель. Повеселился и хватит. Теперь иди сюда, ты *#%//-*#. Ты дурак. Иди сюда, пока я тебя не столкнул.

— Думаешь, кому-то будет не всё равно, если ты прыгнешь? Я буду рад избавиться от тебя. Прыгнешь? Давай! В нерешительности он посмотрел на меня. — Чего ты боишься, дохляк? Прыгай! Ты прыгнешь? Ты не сможешь. Так что заходи! Я устал на тебя смотреть.

— Я сделаю это, прорычал он. Ровно через пятнадцать секунд.

Он посмотрел на свои часы.

15. 14. 13. 12. 11. 10. 9. 8. 7. 6.

Часть третья

5. 4. 3. 2. 1!

Роберт выглянул, и на мгновение повис над бесконечностью. Он втянул себя обратно. «Я подожду. Всего десять минут, доктор. Десять минут, чтобы посмотреть, как вы тут корчитесь».

Пришло время воспользоваться моим планом! Я выскочил на карниз, и начал приближаться к нему.

В первый раз он испугано посмотрел на меня.

— Убирайтесь, говорю вам! Я… Если вы приблизитесь еще на три шага, я спрыгну и моя смерть будет на ваших руках! Я… сделаю это, Доктор.

Я продолжал идти, не осмеливаясь смотреть вниз.

Он начал пятиться от меня, и я был уверен, что делаю всё правильно. Хотя теоретически, любой человек может лишить себя жизни, некоторые действительно могут совершить самоубийство, но Роберт не был одним из них. Потом он достиг края, карниз закончился. Минуту он с вызовом смотрел на меня, а потом начал неудержимо рыдать. Я повёл его внутрь. Это было одним из самых душераздирающих дел о самоубийце-прыгуне, которое я когда-либо вёл… «Дело Прыгуна, Который Не Мог Прыгнуть».

Спешный звонок

(Rush Call, 1959)

рассказ

Маленький рассказ о старом докторе, который единственный в своей смене вызвался ехать добровольцем на место аварии…

Доктор Торп был не в духе. Хотя в тот день он и поработал за двоих, он старел и от него было мало пользы.

Прошёл слух, что в конце года его отправят на пенсию. Доктор Спикермен щёлкнет языком и скажет: «Он был одним из лучших… в своё время. Но теперь…», и замолчит.

Торп дежурил в ночь с 24-го на 25-е.

Канун Рождества. Пока он проходил по больничному коридору, эхо его шагов возвращалось к нему через полутемное пространство. Он невесело рассмеялся. «Счастливого Рождества, доктор Торп. Счастливого, Счастливого Рождества. Вы старый уставший человек и единственное, что вам светит — это ещё один пациент. Ха-ха! А вот и первый счастливчик!»

Он постучался в дверь комнаты 472. Он знал каждое дело. Мозг считывал как с карточки: «Миссис Карл Симмонс. Возраст, 43. Перелом ноги; множественные трещины. Немного повреждён спинной мозг. Упала с лестницы. Поправляется.»

Вздохнув, он мягко постучал.

— Войдите, — пригласила его миссис Симмонс. «Мне не спится, — сообщила она ему. — Я продолжаю думать о моей Кэрол, вышедшей замуж за того бродягу. Охотник за приданым! Я просто не могу…»

Она говорила и говорила, и, хотя доктор Торп улыбался, кивал и соглашался, её голос стал всего лишь приглушенным жужжанием на заднем плане.

— Всё нормально, — сказал он.

— Увидимся завтра.

Он повернулся, чтобы уйти.

— О, Доктор.

— Да?

— Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества, — отозвался он без эмоций. — Счастливого Рождества, миссис Симмонс.

Он пошёл дальше по коридору и открыл дверь в соседнюю палату, но прозвучал резкий и оглушительный сигнал срочного вызова. Чрезвычайная ситуация. Сигнал говорил, «Немедленно иди к главному врачу». Он прикрыл дверь и заспешил по коридору. В кабинете главного врача его ввели в курс дела.

Разумеется, в комнате были и другие доктора, но Торп сконцентрировался на главном враче. «Мальчика зажало под машиной, — начал тот. — В момент аварии он был со своими мамой и папой. В них врезался какой-то слепой тупица. Авария несерьёзная, но мальчика зажало под машиной, что привело к разрешению поздней стадии аппендицита, нараставшего в течение некоторого времени».

— О нём нужно позаботиться, но двигать нельзя — это может привести к смерти. Короче говоря, мне нужен доброволец, чтобы заползти в машину и провести операцию — удалить аппендикс мальчика. Есть доброволец?

На десять секунд воцарилась тишина. Затем доктор Торп шагнул вперёд. — Я сделаю это, сказал он. — Пойдемте.

Завывая сиренами, машина скорой помощи пронеслась по улице, пока с визгом тормозов, не остановилась рядом с перевёрнутым автомобилем. Медленно и мучительно Торп вполз в практически развалившуюся машину.

Мальчик был плох, но всё ещё в сознании. Кто-то вручил ему его сумку, и он автоматически взял её.

— У тебя болит животик? — спросил он.

— Да, — ответил малыш. — Здесь. Он указал на место над своим аппендиксом. «Я хочу к маме. Больно… больно».

— Ты скоро будешь со своей мамой, — пообещал он.

Он приступил к работе, и время остановилось. Было тяжело двигаться. Ему пришлось работать, стоя на коленях, согнувшись пополам. На мальчике были одеяла, но он всё равно дрожал. Согнутого в три погибели доктора Торпа, всё время кто-то отвлекал.

— Как он?

— Мальчик всё ещё жив?

— Устали, доктор?

Он дважды порезался о выступающие острия металла, но он даже не обратил на это внимания. Порезы на его руке болезненно пульсировали. Пот стекал по его лбу в глаза, но он боялся смахнуть его.

И он молился. Он молился за мальчика. И за себя. Молился, чтобы у него хватило мужества, чтобы пройти через это испытание, и как-то, каким-то образом он победил.

Мальчик будет жить.

После фанфар, репортеров, рыданий, благодарностей и похвалы, он шёл домой. Смена закончилась. Теперь небо розовело, предвещая великолепно прекрасное Рождественское утро. И, каким-то образом, он больше не был тем же человеком, каким был четыре часа назад. Что-то произошло в той машине… что-то в ранние часы Рождественского утра. Что-то было вымыто из него. Можете назвать это горечью. Можете назвать это иронией.

На морозном воздухе ему вспомнилась мелодия «Тихая Ночь». Но он слышал её… впервые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО слышал. Он слышал её смысл. Потом, он остановился и на мгновение всмотрелся в предрассветные небеса, теперь розово-красные. Бог послал своего сына для миллиона испытаний как то, с каким он сам столкнулся тем утром. Внезапно, он стал счастливее, чем когда-либо прежде.

И, когда солнце засияло над горизонтом во всей своей красе, доктор Торп знал смысл Рождества.

НАЧАЛО.

Другая сторона тумана

(The Other Side of the Fog, 1960)

микрорассказ

Мог ли Пит Джэйкобс предположить, что зайдя в туман и выйдя с него с другой стороны, он окажется в будущем? Вряд ли. Но какое его ждало удивление, когда он попытался вернуться домой.

Как только Пит Джэйкобс вышел наружу, туман мгновенно поглотил его дом, и он не видел ничего, кроме белого покрова вокруг себя. Появилось странное чувство, что он — единственный человек на земле.

Внезапно Пит почувствовал головокружение. Его желудок перевернулся. Он почувствовал себя как человек в падающем лифте. Затем все прошло, и он пошел дальше. Туман начал рассеиваться и глаза Пита широко открылись с испугом, трепетом и удивлением.

Он был в самом центре города.

Но до ближайшего города было сорок миль!

Но что за город! Пит никогда не видел ничего подобного.

Красивые здания с высокими шпилями дотягивались прямо до неба. Люди передвигались по движущимся конвейерным лентам.

На угловом камне здания была надпись: 17 апреля 2007. Пит попал в будущее. Но как?

Внезапно Пит испугался. Страшно, ужасно испугался.

Он не принадлежал этому месту. Он не мог здесь остаться. Он побежал за удаляющимся туманом.

Полицейский в странной форме зло окликнул его. Странные автомобили, которые ехали на высоте 6 дюймов (~15 см — прим. переводчика) или около того над землей, едва не задели его. Но Питу повезло. Он вбежал обратно в туман и скоро все помутилось.

Потом опять пришло это чувство. Это странное чувство падения… затем туман начал рассеиваться.

Было похоже, что он дома…

Внезапно раздался оглушительный визг. Обернувшись, он увидел огромного доисторического бронтозавра, тяжело ступающего в его сторону. В его маленьких глазах-бусинках читалось желание убивать.

В ужасе он побежал обратно в туман…

* * *

В следующий раз, когда туман скроет тебя и ты услышишь торопливые шаги, бегущие через белизну… крикни в их сторону.

Это может быть Пит Джэйкобс, пытающийся найти свою сторону Тумана…

Помоги бедному парню.

Незнакомец

(The Stranger, 1960)

микрорассказ

На этот раз Келсо Блэк взял большой куш. Копы остались не у дел — 50 тысяч в кармане…можно спокойно уйти на покой. Но Келсо совсем забыл, что у него назначена встреча. И тут в дверь постучали…

Келсо Блэк рассмеялся.

Он смеялся до тех пор, пока у него не заболели бока и из бутылки с дешевым виски, которую он сжимал в руках, не полилось на пол.

Тупые копы! Это было так просто. И теперь у него в кармане было 50 штук баксов. Охранник был мертв, — но это была его вина! Так уж получилось…

Все еще смеясь Келсо Блэк поднес бутылку к губам. Тогда он и услышал их. Шаги на лестнице, ведущей на чердак, на котором он отсиживался.

Он вытащил свой пистолет. Дверь распахнулась.

На незнакомце было черное пальто и надвинутая на глаза шляпа.

— Привет, привет, — сказал он. — Келсо, я следил за тобой. Ты весьма меня радуешь.

Незнакомец рассмеялся, и волна ужаса захватила Келсо:

— Кто ты?

Человек вновь рассмеялся.

— Ты знаешь меня. Я знаю тебя. Мы заключили договор около часа назад, в тот момент, когда ты застрелил того охранника.

— Убирайся! — голос Блэка переходил на визг. — Убирайся! Убирайся!

— Пришло твое время, Келсо, — мягко сказал незнакомец. — Как-никак, нам предстоит долгий путь.

Незнакомец снял свое пальто и шляпу. Келсо Блэк вгляделся в его Лицо.

Он закричал.

Келсо Блэк кричал и кричал и кричал.

Но незнакомец всего лишь рассмеялся, и в тот же момент в комнате воцарилась тишина. И пустота. Остался лишь сильный запах серы.

Никогда не оглядывайся

(Never Look Behind You, 1960)

микрорассказ

Соавтор: Крис Чесли

Люди ненавидели Джорджа Джэйкобса, ведь пятнадцать лет он очищал их кошельки от денег. И вот, в один прекрасный день, к нему в офис зашла странная женщина.

Джордж Джэйкобс закрывал свой офис, когда пожилая женщина свободно зашла внутрь.

В эти дни мало кто входил в его дверь. Люди ненавидели его. В течение пятнадцати лет он очищал чужие кошельки от денег. Никто не был способен поймать его на этом. Но вернемся к нашему небольшому рассказу.

У пожилой женщины, вошедшей в офис, был уродливый шрам на левой щеке. Ее одежда была, по большей части, грязными лохмотьями из грубого материала. Джэйкобс считал деньги.

«Вот! Пятьдесят тысяч девятьсот семьдесят три доллара и шестьдесят два цента».

Джэкобс всегда любил точность.

«В самом деле, большие деньги», — сказала она. «Жаль, что ты не сможешь их потратить.»

Джэйкобс обернулся.

«Почему… Кто ты такая?» спросил он полуудивленно. «Какое право ты имеешь шпионить за мной?»

Женщина не ответила. Она подняла свою костлявую руку. В его горле вспыхнул огонь, и он закричал. Затем, в последний раз булькнув горлом, Джордж Джэйкобс умер.

* * *

«Интересно знать, кто — или что — могло убить его?» сказал молодой человек.

«Я рад, что его больше нет.» сказал другой.

Ему повезло.

Он не оглянулся.

Отель у конца дороги

(The Hotel at the End of the Road, 1960)

микрорассказ

Келсо Блэк и Томми Ривьера на огромной скорости удирали от полиции. Копы преследовали их по пятам. Стоило преступникам свернуть на боковую дорогу, как впереди внезапно показался отель. Это всё решает! Ведь полиция никогда не додумается искать их здесь!

— Быстрее! — сказал Томми Ривьера. — Быстрее!

— Я и так уже еду на 85-ти, — сказал Келсо Блэк.

— Копы прямо за нами, — сказал Ривьера. — Жми под 90.

Он высунулся из окна. Позади удирающей машины пристроилась полицейская, со включенной сиреной и мигалкой.

— Я сворачиваю на боковую дорогу, — буркнул Блэк.

Он повернул руль, и машина съехала на извилистую дорогу, покрытую гравием.

Полицейский в форме почесал свою голову:

— Куда они подевались?

Его напарник нахмурился.

— Я не знаю. Они просто исчезли.

— Смотри, — сказал Блэк. — Впереди свет.

— Это отель, — удивленно сказал Ривьера. — Черт побери, отель! Это же все решает! Полиция никогда не додумается искать нас здесь.

Блэк не щадя покрышек с силой нажал на педаль тормоза. Ривьера дотянулся до заднего сиденья и достал черную сумку. Они вошли внутрь.

Отель выглядел как декорации к началу века.

Ривьера нетерпеливо позвонил в колокольчик. Шаркая ногами, из отеля вышел старик.

— Нам нужна комната, — сказал Блэк.

Мужчина безмолвно уставился на него.

— Комната, — повторил Блэк.

Мужчина развернулся, чтобы уйти назад в свой офис.

— Слушай, старик, — произнес Томми Ривьера. — Я не потерплю этого ни от кого.

Он вытащил свой тридцать-восьмой:

— А теперь ты дашь нам комнату.

Мужчина все еще собирался уходить, но, наконец, произнес:

— Комната 5. В конце коридора.

Он не дал им журнала, чтобы расписаться, поэтому они вошли внутрь. Комната была пустой, если не считать железной двуспальной кровати, разбитого зеркала и грязных обоев.

— Аа, что за убогий притон, — с отвращением сказал Блэк. — Готов поспорить, тараканов здесь хватит, чтобы наполнить пятигаллоновую банку (~23 литра — прим. переводчика).

Когда Ривьера проснулся на следующее утро, он не смог встать с постели. Он не мог пошевелить ни одним мускулом. Его парализовало. В это же время появился старик. У него была иголка, которую он воткнул в руку Блэка.

— Проснулся, значит, — сказал он. — Ну надо же, вы двое — первое прибавление к моему музею за 25 лет. Но я хорошо вас законсервирую. И вы не умрете. Вы присоединитесь к остальным экспонатам моего живого музея. Отличные экземпляры.

Томми Ривьера не смог даже выразить весь свой ужас.

Проклятая экспедиция

(The Cursed Expedition, 1960)

микрорассказ

Когда Джимми и Хью прилетели на Венеру, то планета показалась им Раем. Но уже на утро Джимми был мертв.

— Итак, — сказал Джимми Келлер, глядя на платформу, на которой покоилась ракета посреди пустыни. Одинокий ветер дул через пустыню, и Хью Буллфорд сказал:

— Ага. Пришло время отправляться на Венеру. Зачем? Зачем мы хотим попасть на Венеру?

— Я не знаю, — сказал Келлер. — Я просто не знаю.

Ракета коснулась Венеры. Буллфорд проверил атмосферу и изумленно сказал:

— Да ведь это старая добрая атмосфера Земли! Совершенно пригодная для дыхания.

Они вышли наружу, и настала очередь Келлера удивляться:

— Да здесь как весной на Земле! Все так пышно и зелено и красиво. Это же… Рай!

Они побежали. Фрукты были экзотическими и восхитительными, температура безупречной. Когда пришла ночь, они заснули на улице.

— Я назову это место Садом Эдема, — сказал восторженно Келлер.

Буллфорд уставился на огонь.

— Не нравиться мне это место, Джимми. Здесь все не правильно. Здесь есть что-то… злое.

— Ты космический счастливец, — усмехнулся Келлер. — Выспись, и все пройдет.

На следующее утро Джеймс Келлер был мертв.

На его лице читался такой ужас, что Буллфорд не хотел бы увидеть его снова.

Похоронив Келлера, Буллфорд позвонил на Землю. Ответа он не получил. Рация была мертва. Буллфорд разобрал ее и собрал снова. С ней все было в порядке, но факт оставался фактом: она не работала.

Тревога Буллфорда возросла в два раза. Он выбежал наружу. Пейзаж оставался таким же радостным и счастливым. Но Буллфорд видел в нем зло.

— Ты убил его! — закричал он. — Я знаю это!

Внезапно земля раскрылась и заскользила к нему. Почти в панике он побежал назад к кораблю. Но в него попал кусочек земли…

Он проанализировал землю, и паника захватила его. Венера была живой.

Внезапно корабль накренился и опрокинулся. Буллфорд закричал. Но земля поглотила его, и было похоже, что она облизнулась.

Затем она успокоилась, поджидая следующую жертву…

Тварь на дне колодца

(The Thing at the Bottom of the Well, 1960)

микрорассказ

Маленький Оглторп любил мучить животных. Потом он добрался и до людей. Но со временем и охотник может стать добычей.

Оглторп Крэйтер был уродливым, маленьким жалким человеком. Он до нежности любил мучить собак и кошек, выдергивать крылья у мух и наблюдать, как извиваются черви в его руках, когда он разрывал их на части. (Это перестало быть забавным, когда он узнал, что черви не чувствуют боли).

Но мать его, по глупости, закрывала глаза на его недостатки и садистские наклонности. Однажды повариха раскрыла дверь почти в истерике, когда Оглторп и мама пришли домой из кино.

— Этот ужасный маленький мальчик натянул веревку поперек лестницы в подвал, и когда я спускалась туда за картошкой, я упала и чуть не убилась на смерть! — закричала она.

— Не верь ей! Не верь ей! Она ненавидит меня! — завопил Оглторп со слезами на глазах. И бедный маленький Оглторп начал рыдать, как будто его маленькое сердце было готово разорваться.

Мама уволила повариху и Оглторп, дорогой маленький Оглторп, отправился в свою комнату втыкать иголки в своего пса, Спотти. Когда мама спросила, от чего кричит Спотти, Оглторп ответил, что ему в лапу попали осколки стекла. Он сказал, что вытащит их. Мама подумала, что дорогой маленький Оглторп был добрым самаритянином.

Однажды, когда Оглторп был в поле в поисках очередных жертв для пыток, он обнаружил глубокий, темный колодец. Он крикнул в низ, в надежде услышать эхо:

— Привет!

Но ему ответил мягкий голос:

— Привет, Оглторп.

Оглторп посмотрел вниз, но ничего не увидел.

— Кто ты? — спросил Оглторп.

— Спускайся, — сказал голос. — И мы здорово повеселимся.

И Оглторп спустился вниз.

Прошел день, а Оглторп не возвращался. Мама позвонила в полицию, и были организованны поиски. Больше месяца они искали дорогого маленького Оглторпа. Они нашли его, когда уже почти сдались, в колодце, мертвого как дверной гвоздь.

Но как же он умер!

Его руки были выдернуты как крылья у мух. Иголки торчали из его глаз, и было еще много ужасного, о чем лучше не говорить.

Когда они накрыли его тело (то, что осталось от него) и унесли его прочь, им казалось, что они слышали смех, доносящийся со дна колодца.

Я должен выбраться отсюда!

(I've Got to Get Away, 1960)

микрорассказ

Когда он очнулся, то ничего не помнил. Единственно что он знал, так это то, что он должен выбраться отсюда. Но как это сделать — ведь кругом охрана.

Один из первых рассказов С. Кинга, который позже он переделает в рассказ «Убийца».

«Что я здесь делаю?» — внезапно удивился я. Я был ужасно напуган. Я ничего не помнил, но я был здесь, на сборочном конвейере атомного завода. Все что я знал, было моим именем — Дэнни Филлипс. Было такое ощущения, что я только что пробудился ото сна. Это место охранялось, и у охранников было оружие. Они выглядели так, словно были готовы ко всему. Здесь также были и другие работники, и они выглядели как зомби. Они выглядели как пленные.

Но все это не имело значения. Я должен был выяснить, кто я… что я делал.

Я должен был выбраться отсюда!

Я рванул с места. Один из охранников пронзительно крикнул: «Вернись сюда!»

Я пробежал на тот конец помещения, сбил с ног охранника и выбежал из двери. Я слышал выстрелы оружия и знал, что стреляли по мне. Но настойчивая мысль не покидала меня: Я должен выбраться отсюда!

Другую дверь тоже блокировали охранники. Было похоже на то, что я в ловушке, но тут я увидел, как опускается стрела крана. Я схватился за нее и был перетянут на расстояние в 300 футов (~ 90 метров) на следующее место посадки. Но ничего хорошего в этом не было. Там был охранник. Он выстрелил в меня. Я почувствовал слабость и головокружение… Я провалился в огромную черную яму…

Один из охранников снял свою шляпу и почесал голову.

«Я не знаю, Джо, я просто не знаю. Прогресс — великая штука… но эти 'x-238A'… Дэнни Филлипс зовут… они отличные роботы… но выходят из строя, как сейчас, так и тогда, и такое ощущение, что они ищут что-то… совсем как люди. А, ладно».

Грузовик уехал прочь, и надпись на его боку гласила: «АКМЭ. РЕМОНТ РОБОТОВ».

Двумя неделями позже Дэнни Филлипс вернулся на работу… с бессмысленным, ничего не выражающим взглядом. Но внезапно…

Его глаза прояснились… и непреодолимая мысль пришла к нему: Я ДОЛЖЕН ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА!!

Я был подростком, грабившим могилы

(I Was a Teenage Grave Robber, 1965)

рассказ

Главный герой рассказа попадает в почти безвыходную ситуацию: срочно нужно раздобыть немалую сумму денег, иначе его вышвырнут из колледжа. Вот тут и появляется некто Рэнкин с предложением поработать на одного учёного.

1

Это было подобно кошмару. Подобно нереальному сновидению, после которого просыпаешься на следующее утро. Да только этот кошмар происходил на самом деле. Впереди себя я видел фонарик Рэнкина; большой жёлтый глаз в душной летней темноте. Я запнулся о надгробный камень и чуть не растянулся. Рэнкин подлетел ко мне, шипя проклятия.

— Хочешь разбудить смотрителя, дурак?

Я что-то пробормотал в ответ, и мы поползли дальше. Наконец Рэнкин остановился и осветил фонарём свежую могилу. На ней было написано:

«ДЭНИЭЛ УИТЕРБИ

1899–1962

Он присоединился к своей возлюбленной жене в лучшем месте».

Я почувствовал черенок лопаты в своих руках и внезапно понял, что я не смогу сделать этого. Но я вспомнил, как казначей тряс головой и говорил: «Я боюсь, мы не можем дать тебе больше времени, Дэн. Тебе придётся уйти сегодня. Если бы я хоть как-то смог бы помочь, я бы помог, поверь мне…»

Я начал копать мягкую податливую землю и перебрасывать её через плечо. Наверно, минут через пятнадцать моя лопата соприкоснулась с деревом. Вдвоём мы быстро начали раскапывать дыру, пока гроб полностью не был виден под светом фонаря Рэнкина. Мы спрыгнули и подняли гроб.

Онемев, я наблюдал, как Рэнкин замахивается лопатой, чтобы сбить замки. После нескольких ударов всё было готово, и мы подняли крышку. Труп Дэниэла Уитерби смотрел на нас безжизненными глазами. Я почувствовал, как ужас охватывает меня. Я всегда думал, что людям закрывают глаза, когда они умирают.

— Не стой столбом, — прошептал Рэнкин. — Уже почти четыре. Пора выбираться отсюда!

Мы завернули тело в простыню и опустили гроб назад в землю. Мы быстро засыпали яму и аккуратно закрыли её дерном.

К тому времени, как мы подняли труп в простыне, первые лучи солнца освещали небо на востоке. Мы пролезли через ограждение, которое окружало кладбище, и вошли в лес, находившийся на западной стороне. Рэнкин со знанием дела выбирал путь через лес в течение четверти мили, пока мы не подошли к машине, припаркованной там, где мы её и оставили — на заросшей и неиспользуемой тропинке, которая когда-то была дорогой. Труп мы положили в багажник. Вскоре после этого мы присоединились к потоку пассажиров, торопящихся на шестичасовой поезд.

Я посмотрел на свои руки так, будто никогда не видел их раньше. Грязь под ногтями менее двадцати четырёх часов назад была на крышке последнего пристанища человека.

Рэнкин полностью сосредоточился на вождении. Я посмотрел на него и осознал, что он выбросил из головы наш омерзительный поступок. Для него это была лишь очередная работа. Мы свернули с шоссе и начали взбираться по извилистой узкой грунтовой дороге. Потом мы выехали на открытое пространство, и я увидел его, огромный особняк в викторианском стиле, который находился на вершине крутого холма. Рэнклин молча подъехал к отвесной скале, поднимавшейся вверх на сорок футов[77], справа от дома.

На участке холма, достаточно большом для того, чтобы разместить въезд для машины, стоял отвратительный скрежещущий шум. Рэнкин заехал и заглушил двигатель. Мы находились в маленьком, кубической формы помещении, используемом в качестве скрытого гаража. Тут же открылась дверь в дальней стороне гаража, и появился высокий суровый мужчина.

Лицо Стеффена Вейнбаума во многом было подобно черепу; его глаза были глубоко посажены, а кожа так туго обтягивала скулы, что казалась почти прозрачной.

— Где он? — его голос был глубоким и зловещим.

Рэнкин молча вышел из машины, и я последовал за ним. Рэнкин открыл багажник, и мы вытащили завернутое в простыню тело наружу.

Вейнбаум медленно кивнул.

— Хорошо, очень хорошо. Несите его в лабораторию.

2

Когда мне было тринадцать, мои родители погибли в автокатастрофе. Я стал сиротой и должен был попасть в сиротский приют. Но отец завещал мне крупную сумму денег, и я был уверен в своих силах. Люди из департамента социального обеспечения никогда не беспокоили меня, и я остался единственным обитателем своего собственного дома в тринадцать лет. Я выкупил закладную у банка и пытался растянуть трату денег на как можно более долгий срок.

К тому времени, как мне стукнуло восемнадцать, и я окончил школу, деньги подходили к концу, но я хотел поступить в колледж. Я продал дом за 10.000 долларов скупщику недвижимости. А в начале сентября всё и произошло. Я получил очень милое письмо от фирмы «Эрвин, Эрвин и Бредстрит», адвокатской конторы. Говоря простыми словами, в нём было сказано, что в универмаге, в котором работал мой отец, устроили бухгалтерскую ревизию. Как оказалось, не хватало 15.000 долларов, и у них были доказательства, что мой отец украл их. Дальше указывалось, что если я не оплачу 15.000 долларов, они подадут в суд и попытаются отсудить сумму, превышающую эту вдвое.

Это настолько шокировало меня, что те несколько вопросов, которые должны были прийти мне на ум, так и не пришли. Почему они не обнаружили ошибку раньше? Почему они предложили урегулировать спор без судебного разбирательства?

Я отправился в офис Эрвина, Эрвина и Бредстрита и всё обсудил. Короче говоря, я уплатил запрошенную сумму, и теперь у меня не было денег.

На следующий день я поискал компанию «Эрвин, Эрвин и Бредстрит» в телефонном справочнике. Их там не оказалось. Я сходил в их офис и обнаружил табличку «Сдаётся» на двери. Тогда я и понял, что меня надули, как простака — кем я и был, как это ни печально.

Я блефовал первые четыре месяца обучения в колледже, но, в конце концов, они обнаружили, что меня нет в списках.

В тот же день я встретил в баре Рэнкина. Я впервые был в баре. У меня были поддельные права, и я купил достаточно виски, чтобы опьянеть. Я выяснил, что для этого нужно две рюмки неразбавленного виски, потому как до того вечера я ни разу не выпил ничего, кроме бутылки пива.

От одной рюмки сделалось хорошо, после второй моя проблема показалась мне весьма несущественной. Я нянчился с третьей рюмкой, когда Рэнкин вошёл в бар.

Он сел на стул рядом со мной и внимательно посмотрел на меня.

— У тебя проблемы? — грубо поинтересовался я.

Рэнкин улыбнулся.

— Да, я ищу помощника.

— Серьёзно? — спросил я заинтересовавшись. — Ты имеешь в виду, что хочешь нанять кого-нибудь?

— Да.

— Ну, я тот, кто тебе нужен.

Он начал что-то говорить, затем передумал.

— Пошли сядем в отдельную кабинку и всё обговорим.

Мы направились к кабинкам, и я понял, что меня слегка штормит. Рэнкин задёрнул занавеску.

— Так лучше. Итак, тебе нужна работа?

Я кивнул.

— Для тебя имеет значения, что это за работа?

— Нет. Только то, сколько я за неё получу.

— Пять сотен.

Пьяный туман, окружавший меня, немного рассеялся. Что-то здесь было не так. Мне не нравилось, как он говорил слово «работа».

— Кого мне придётся убить? — спросил я с улыбкой, далёкой от юмора.

— Никого. Но перед тем как я скажу тебе, что это за работа, тебе нужно поговорить с мистером Вейнбаумом.

— Кто он?

— Он… он учёный.

Туман рассеялся ещё больше. Я встал.

— Угу. Не собираюсь быть подопытным кроликом ни для кого. Придётся тебе подыскать другого парня.

— Не глупи, — сказал он. — Тебе не причинят вреда.

Против воли я сказал:

— Хорошо, пошли.

3

Вейнбаум перешёл к сути дела после экскурсии по дому и лаборатории. Он носил белый рабочий халат, и что-то в нём было такое, что заставляло меня внутренне содрогаться. Он расположился в гостиной и указал мне на стул. Рэнкин куда-то исчез. Вейнбаум уставился на меня неподвижным взглядом, и снова я ощутил ледяную дрожь.

— Ты слишком туп, — сказал он. — Ты слишком туп, чтобы объяснять тебе в деталях мои эксперименты, но они имеют отношение к человеческой плоти. Мёртвой человеческой плоти.

Я начал осознавать, что его глаза горят мерцающим огнём. Он выглядел, как паук, собирающийся проглотить муху, и весь этот дом был его паутиной. Солнце заходило, вся комната была в тенях, скрывающих его лицо, но его бегающие сверкающие глаза были по-прежнему видны в устрашающей темноте.

Он продолжал говорить.

— Часто люди завещают свои тела различным научным институтам. К сожалению, я занимаюсь этим в одиночку, поэтому мне приходится прибегать к несколько другим методам.

Ужас охватил меня, у меня в мозгу появилось видение двух мужчин, копающих землю под слабым светом луны. Лопата ударяла по дереву, — этот звук леденил мою душу. Я быстро встал.

— Думаю, что сам найду отсюда выход, мистер Вейнбаум.

Он тихо засмеялся.

— Рэнкин сказал тебе, сколько стоит эта работа?

— Меня это не интересует.

— Плохо. Я думал, ты поймёшь меня. Не пройдёт и года, как ты сможешь заработать достаточно денег для возвращения в колледж.

Я вздрогнул. У меня появилось жуткое ощущение, будто этот человек изучает мою душу.

— Что вы знаете обо мне? Откуда вы это узнали?

— У меня свои способы, — он снова тихо засмеялся. — Ты передумал?

Я колебался.

— Попробуй один раз, а там посмотрим, — мягко сказал он. — Я уверен, мы получим обоюдное удовлетворение.

У меня появилось зловещее ощущение, что я разговариваю с самим дьяволом и продаю ему душу.

— Будь здесь ровно в 8.00, через две ночи, — сказал он.

Так всё и началось.

Как только Рэнкин и я положили завёрнутое в простыню тело Дэниела Уитерби на лабораторный стол, зажёгся свет.

— Вейнбаум… — я забыл сказать мистер при обращении. — Я думаю…

— Ты что-то сказал? — спросил он. Его глаза сверлили меня насквозь. Лаборатория отдалилась от меня. Остались только мы, скользящие в полумире ужаса.

Вошёл Рэнкин в белом халате и разрушил чары, сказав: «Всё готово, профессор».

У двери Рэнкин остановил меня: «Пятница, в восемь».

Дрожь, холод и ужас охватили меня, когда я оглянулся. Вейнбаум достал скальпель, в тело было уже без простыни. Они странно смотрели на меня, и я в спешке вышел.

Я сел в машину и быстро покатил по узкой грунтовой дороге. Я не оглядывался. Воздух был свежим и тёплым, с намёком на приближающееся лето. Небо было голубым, с пушистыми облаками, плывущими на волнах тёплого летнего ветерка. Прошлая ночь казалась кошмаром, смутным сном, который, как и все кошмары, кажется нереальным при ярком свете дня. Но когда я проезжал мимо изящных железных ворот Крествудского кладбища, я осознал, что это был не сон. Четыре часа назад моя лопата извлекала землю, покрывавшую могилу Дэниела Уитерби.

Впервые меня посетила новая мысль. Что сейчас происходило с телом Дэниела Уитерби. Я затолкал эту мысль в самый дальний конец моего сознания и нажал на газ. Я был рад хоть на время выбросить из головы те ужасные вещи, которые сделал, сосредоточившись на дороге.

4

Я попытался достигнуть максимальной скорости, и сельская местность Калифорнии слилась в одно пятно. После поворота, от которого завыли покрышки, в быстрой последовательности произошло несколько событий.

Я увидел грузовик, бешено остановленный прямо на разделительной полосе, девушку лет восемнадцати, несущуюся на мой автомобиль, и взрослого мужчину, бегущего за ней. Я вдарил по тормозам, отчего они взорвались подобно бомбе. Я крутанул руль, и неожиданно калифорнийское небо оказалось подо мной. Затем всё встало на свои места, и я понял, что перевернулся. В течение момента я был ошеломлён, затем резкий крик проник мне в голову, раскалывая её.

Я открыл дверь и рванулся по дороге. Мужчина схватил девушку и потащил её к грузовику. Он был сильнее её, но за каждый фут, пройденный им, она сдирала дюйм его кожи.

Он заметил меня.

— Тебя это не касается, приятель. Я её законный опекун.

Я остановился и тряхнул головою для прочистки мозгов. А ему только этого и надо. Размахнувшись, он врезал мне по подбородку, от удара я повалился. Он схватил девушку и швырнул её в кабину. Когда я поднялся на ноги, он уже добежал до водительской стороны и садился внутрь. И как только он тронулся, я подпрыгнул и забрался на крышу. Я чуть было не свалился, но, процарапав около пяти слоёв краски, всё-таки удержался. Затем я подполз к открытому окну и дал ему по шее. Он чертыхнулся, схватил мою руку и дёрнул. Грузовик бешено завилял в сторону ограждения, защищающего от падения с крутой насыпи.

Последнее, что я помню — нос грузовика, смотрящий вниз. Затем противник со злостью дёрнул мою руку, чем спас мне жизнь. Я свалился с грузовика в тот момент, когда он сорвался с утёса.

Я крепко ушибся, а булыжник, на который я приземлился, оказался ещё крепче. И я отрубился.

Что-то холодное коснулось моего лба, когда я пришёл в сознание. Первое, что я увидел — мигающий красный свет на крыше представительно выглядящей машины, припаркованной рядом. Я попытался сесть, но нежные руки уложили меня обратно. Приятные руки, руки девушки, которая впутала меня в эту историю.

Затем надо мною склонился Дорожный Патрульный и представительным голосом заявил: «Скорая помощь на подходе. Как ты себя чувствуешь?»

— Ушибенно, — ответил я и сел снова. — Но скорую можете отправить обратно. Я в порядке.

Я пытался говорить безразличным тоном. Последнее, в чём я нуждался после ночной «работы», так это полиция.

— Как насчёт того, чтобы рассказать мне об этом? — сказал полицейский, доставая блокнот. Прежде, чем отвечать, я прошёлся по насыпи. Мой желудок вывернуло наизнанку. Грузовик врылся носом в калифорнийскую грязь, и мой спарринг партнёр превратился в смесь этой добротной калифорнийской почвы и собственной крови. Он лежал нелепо: половина внутри кабины, половина снаружи. Фотографы делали снимки. Он был мёртв.

Я отвернулся. Патрульный смотрел на меня, ожидая, когда меня стошнит, но мой желудок окрепчал на новой работе.

— Я ехал из округа Белвуд, — начал я. — И когда появился из-за того поворота…

С помощью девушки я рассказал ему, что произошло. Как только я закончил, появилась машина скорой помощи. Несмотря на наши протесты, меня и мою так и не представившуюся подругу затолкали в кузов.

Через два часа мы получили уведомительное свидетельство от патрульного, мы и медики были назначены свидетелями в следствии, назначенном на следующую неделю.

На обочине я увидел свою машину. Она была потрёпана, но кое-что в ней заменили. К приборной доске был прикреплён счёт за устранение повреждений, замену покрышек и ряд других мелочей. Это обошлось почти в 250 долларов — половина ночного заработка!

— Ты выглядишь озадаченным, — заметила девушка.

Я повернулся к ней.

— Да уж. Кстати, сегодня утром мы чуть было не погибли, может быть уже пора представиться и пообедать?

— Окей, — сказала она. — Вики Пикфорд. А ты?

— Дэнни, — безразлично ответил я, и мы съехали с обочины. Я быстро сменил тему разговора. — Что случилось сегодня утром? Я слышал, тот мужик назвался твоим законным опекуном.

— Да, — короткий ответ.

Я засмеялся.

— Дэнни Герад. Ты могла узнать об этом из дневных газет.

Она мрачно улыбнулась.

— Всё в порядке. Он был моим опекуном. А ещё он был пьяницей и эдаким крушителем-ломателем.

Её щёки запылали. Улыбка исчезла.

— Я его ненавидела и я рада, что он умер.

Она резко взглянула на меня и в этот момент я заметил блеск страха в её глазах; затем она обрела над собой контроль. Мы остановились и пообедали.

Спустя сорок минут я расплатился моими новоприобретёнными наличными и вернулся в машину.

— Куда теперь? — спросил я.

— Мотель «Бонавенчур», — ответила она. — Я остановлюсь там.

Она заметила любопытство в моих глазах и вздохнула.

— Я хотела сбежать. Мой дядя Дэвид поймал меня и попытался затащить обратно в дом. Когда я сказала ему, что не хочу возвращаться, он поволок меня в грузовик. Мы уже заезжали за тот поворот, когда я выдернула руль из его рук. А потом появился ты.

Она вся сжалась как моллюск, и я не стал пытаться вытянуть из неё ещё что-нибудь. Чего-то недоставало в её истории. Но я не давил на неё. Заехав на стоянку, я заглушил двигатель.

— Когда я смогу увидеть тебя снова? — спросил я. — Сходим завтра в кино?

— Конечно, — ответила она.

— Я заеду за тобой в 7.30, - уточнил я и уехал, внимательно обдумывая события, обрушившиеся на меня за последние двадцать четыре часа.

5

Когда я вошёл в квартиру, звонил телефон. Я поднял трубку, и Вики, авария, яркий будничный день калифорнийского пригорода растворились в полумире призрачных теней. Холодный голос, прозвучавший из трубки, принадлежал Вейнбауму.

— Проблемы? — Он говорил мягко, но со зловещим оттенком в голосе.

— Я попал в аварию, — ответил я.

— Я прочитал об этом из газеты… — Вейнбаум запнулся. Между нами повисла тишина, и я спросил:

— Вы ещё нуждаетесь во мне?

Я надеялся, что он скажет «да»; у меня не было желания лишиться работы.

— Нет, — мягко ответил он, — Я звоню не поэтому, — хочу убедиться, что ты не сообщил кому-либо о работе, которую выполняешь для меня.

— Я не делал этого, — сказал ему кратко.

— Следующей ночью, — напомнил он, — В восемь.

Послышался щелчок, а затем гудки. Я вздрогнул и положил трубку. Ощущение такое, будто я только что разъединился с могилой.

На следующее утро, ровно в 7.30, я прибыл в мотель «Бонавенчур» и поднялся к Вики. Она приукрасилась и выглядела потрясающе. Я тихо присвистнул; она смутилась. Мы не разговаривали об аварии.

Фильм был хорошим, и часть времени мы провели держась за руки, часть — уплетая попкорн и даже целовались раз или два. В общем, славный вечерок.

Продолжение действа началось, когда вошёл билетёр.

Он останавливался возле каждого ряда и выглядел раздражённым. Наконец, он подошёл к нам. Посветил фонариком и спросил:

— Мистер Герад? Дэниэл Герад?

— Да, — ответил я, ощущая чувство вины и страха, зарождающиеся внутри.

— Вас просит подойти к телефону один джентльмен, сэр. Он говорит, что это вопрос жизни и смерти.

Вики беспокойно посмотрела на меня, и я поспешно последовал за билетёром. Звонить могли из полиции. Я подумал о моих родственниках. Тётя Полли, бабушка Фиббс и двоюродный дедушка Чарли. На сколько мне было известно, все они были здоровыми.

Меня передёрнуло, и я покрылся мурашками, услышав в трубке голос Рэнкина.

Он говорил быстро, и нотки страха были слышны в его голосе.

— Езжай сюда немедленно! Нам надо…

Послышались звуки борьбы, сдавленный крик, затем щелчок и длинный гудок.

Я бросил трубку и поспешил к Вики.

— Пойдём, — сказал я.

Не задавая вопросов, она последовала за мной. Сначала я хотел отвести её обратно в мотель, но тот сдавленный крик дал мне понять, что ситуация критическая. Рэнкин мне не нравился, как и Вейнбаум, но я знал, что должен помочь им.

Мы отъехали.

— В чём дело? — нетерпеливо спросила Вики, когда я надавил на педаль газа и развернул автомобиль.

— Послушай, — начал я, — Что-то подсказывает мне, что у тебя есть свои секреты на счёт твоего опекуна. У меня тоже свои секреты. Так что, пожалуйста, не спрашивай.

Она замолчала.

Я сосредоточился на дороге. Стрелка спидометра перешла с семидесяти пяти на восемьдесят пять, продолжила подниматься и задрожала около девяноста. Я развернул колеса, и машина запрыгала, затряслась и загремела.

Мрачный и ветхий передо мной появился особняк на фоне неба. Я остановил машину и сразу же вышел.

— Жди здесь, — крикнул я Вики через плечо.

В лаборатории горел свет, я открыл дверь. Внутри было пусто, но всё перевёрнуто. Вокруг валялись разбитые пробирки, поломанные приборы, а через приоткрытую дверь, которая вела в тёмный гараж, тянулся кровавый след. Я обратил внимание на липкие ручейки зелёной слизи. Я предположил, что это повреждена оболочка одной из капсул. Я обошёл все три. Свет внутри них был выключен, и покрывающие их оболочки не давали узнать, что могло быть под ними, или возможно, что было под ними.

У меня не было времени разглядывать их. Мне не нравилось, как выглядит кровь: ещё свежая и несвернувшаяся. Я распахнул дверь и вошёл в гараж. Здесь было темно, а я не знал, где находится выключатель. Я обругал себя, за то, что забыл прихватить фонарик из бардачка. Сделав несколько шагов, я ощутил холодный ветерок, дующий мне в лицо. Я направился в его сторону.

От света из лаборатории на полу получилась золотая полоска, но в кромешной тьме гаража это было совсем ничего. Ко мне вернулась моя детская боязнь темноты. Я снова вступил в мир ужаса, который известен только детям. Я вдруг подумал, что тень, уставившаяся на меня из темноты, может не рассеяться при свете. Внезапно моя правая нога ушла вниз. Я понял, что сквозняк шёл с лестницы, по которой я спускался. На момент я задумался, затем развернулся и поспешил вернуться в машину.

6

Вики набросилась на меня, как только я открыл дверь.

— Дэнни, что ты здесь делаешь?

Тон её голоса заставил меня взглянуть на неё. В болезненно жёлтом свете её лицо выглядело напуганным.

— Я здесь работаю, — коротко ответил я.

— Сначала я не поняла, где мы, — тихо сказала она. — Но до этого я уже была здесь однажды.

— Ты была здесь? — воскликнул я. — Когда? Почему?

— Однажды ночью, — также тихо продолжила она. — Я приготовила дяде Дэвиду ленч. А он его забыл.

Она заметила моё нетерпение.

— Мой опекун, — сказала она. — Возможно, мне лучше рассказать тебе всю историю. Ты, наверное, знаешь, что людей не назначают опекунами, если они пьяницы. Дядя Дэвид не всегда был таким. Четыре года назад, когда мои мать и отец погибли при крушении поезда, дядя Дэвид был добрейшим человеком. Суд назначил его моим опекуном с полной ответственностью, пока я не повзрослею.

На миг она замолчала, живя воспоминаниями, и выражение, быстро промелькнувшее в её глазах, было неприятным. Затем она продолжила.

— Два года назад было проведено сокращение рабочих мест, и мой дядя вылетел с работы. Он был безработным почти полгода. Мы были в отчаянии, на пособие по безработице можно было только приобретать еду, а впереди у меня был колледж. Затем он получил работу. Она была хорошо оплачиваемой и приносила невероятную прибыль. Обычно я шутила, что он, мол, банки грабит. Однажды ночью он посмотрел на меня и сказал: «Нет, не банки».

Я ощутил как страх и чувство вины прикасаются к моим плечам холодными пальцами. Вики продолжала.

— Он начал превращаться в ничтожество. Стал приносить домой виски и напиваться. Он уклонялся от моих вопросов о его работе. Одной ночью сказал, что решительно возражает против моего собственного дела. Он разлагался прямо на моих глазах. Затем, тоже ночью, он назвал имя — Вейнбаум, Стеффен Вейнбаум. А через пару недель он забыл взять тот ленч. Я отыскала имя в телефонной книге и передала его ему. Тогда он взбесился так, как я никогда не видела. С каждой неделей он пропадал в этом ужасном доме всё больше и больше. А одной ночью, по возвращении, он избил меня. И я решила сбежать. Для меня дядя Дэвид уже был мёртв. Он поймал меня, но появился ты.

Она замолчала.

Я был потрясён до самых пяток. У меня появились мысли, о том, как дядя Вики добывал средства к существованию. Рэнкин встретил меня как раз в то время, когда опекун Вики превратился в ничтожество. Я решил уехать, несмотря на разгром в лаборатории, несмотря на таинственную лестницу, несмотря на кровавый след на полу. Но когда мы отъезжали, наших ушей достиг слабый крик. Я открыл бардачок и, пошарив внутри, нащупал и достал фонарик.

Вики схватила мою руку:

— Нет, Дэнни. Пожалуйста, не надо. Я знаю, там происходит что-то ужасное. Давай уедем отсюда!

Крик повторился, на этот раз слабее, и я решился. Я захватил фонарик. Вики увидела моё намерение.

— Отлично, я пойду с тобой.

— Ну-ну, — произнёс я. — Ты останешься здесь. У меня чувство, что там что-то… высвободилось. Ты останешься здесь.

Она неохотно села на место. Я захлопнул дверь и побежал в лабораторию. Не останавливаясь, я отправился в гараж. Фонарь осветил тёмное отверстие, где стена отходила и открывала лестницу. Моя кровь быстро колотилась в висках. Я осмелился спуститься вниз. Я считал шаги, фонарик освещал стены, а ниже была непроницаемая тьма. «Двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три…»

На тридцатом лестница неожиданно закончилась коротким коридором. Я осторожно прокрался по нему, как бы мне хотелось иметь револьвер, или хотя бы нож, чтобы не чувствовать себя таким беззащитным и уязвимым.

Внезапно ужасный и громкий крик послышался из темноты впереди меня. Он звучал кошмарно, так кричит человек, столкнувшийся лицом к лицу с чем-то страшным. Я побежал. И пока я бежал, моё лицо обдувал прохладный ветерок. Я подумал, что туннель должен выходить на открытый воздух. Вдруг я обо что-то споткнулся.

Это оказался Рэнкин, лежащий в луже собственной крови, его глаза в ужасе уставились на потолок. Его затылок был разбит.

Я услышал выстрел, проклятие, опять крик. Я вновь побежал, но упал, и чуть было не ударился лицом, так как споткнулся о ступеньки. Я поднялся и смутно разглядел, что лестница ведёт к отгороженному отверстию, расположенному чуть выше меня. Расчистив его и выбравшись наружу, я увидел такую картину: высокий силуэт на фоне неба, который мог принадлежать только Вейнбауму, револьвер в его руках, нацеленный куда-то в землю. Свет звёзд нельзя было разглядеть из-за нависших облаков, которые то разъединялись, то соединялись снова.

Он услышал меня и быстро обернулся, его глаза в темноте были похожи на красные фонари.

— А, это ты Герад.

— Рэнкин мёртв. — Cказал я ему.

— Я знаю. — Промолвил он. — Ты мог бы предотвратить это, появившись чуть быстрее.

— Лучше помолчи, — разозлился я. — Я торопился…

Меня прервал звук, вгоняющий в кошмар даже сейчас, уродливый мяукающий звук, будто гигантская крыса испытывает боль.

В течение нескольких секунд на лице Вейнбаума я наблюдал размышление, страх, и, наконец, решительность. Я в ужасе отступил назад.

— Что это? — Выдохнул я.

Он небрежно направил свет в яму, небрежность для него неестественна, я заметил, что что-то привлекло его внимание.

Тварь снова мяукнула, и я опять испытал приступ страха. Я вытянул шею, чтобы взглянуть на этот кошмар в яме, кошмар, заставивший кричать в жалком испуге даже Вейнбаума. И прежде, чем я увидел, где-то за пределами дома поднялась и стихла волна ужаса.

Вейнбаум отвёл свой фонарик от ямы и направил его на моё лицо.

— Кто это? Ты кого-то привёл с собой?

Я выхватил свой фонарик и побежал к отверстию, Вейнбаум прикрывал сзади. Я узнал этот крик. Я слышал его раньше, когда напуганная девушка бежала к моему автомобилю, спасаясь от сумасшедшего опекуна.

Вики!

7

Когда мы очутились в лаборатории, Вейнбаум выдохнул. По полу растеклась зелёная жидкость. Две другие капсулы были разбиты! Не останавливаясь, я пробрался через погром и пустые капсулы и выбежал за дверь. Вейнбаум не последовал за мной.

Машина была пустой, дверь со стороны пассажира открыта. Я посветил фонариком на землю. Кое-где виднелись следы высоких каблуков, их оставила Вики. Остальные полосы — их трудно назвать следами — принадлежали чему-то чудовищному. Похоже, что-то огромное уползло в лес. Об огромных размерах свидетельствовали и поваленные молодые деревья.

Я забежал в лабораторию, Вейнбаум сидел с бледным, понурым лицом, уставившись на три разрушенные капсулы. Револьвер лежал на столе, я схватил его и направился к двери.

— Куда это ты собрался с этим? — поинтересовался он, поднимаясь.

— Искать Вики, — прорычал я. — И если она ранена или…

Не закончив, я поспешил в бархатную темноту ночи. С пушкой в одной руке и фонариком в другой, я направился в лес, идя по следу, оставленным чем-то таким, о чём я не хотел думать. Главный вопрос, занимающий мои мысли, — приведёт ли он меня к Вики. Если приведёт…

На мой вопрос ответил пронзительный крик недалеко от меня.

Я ускорился и неожиданно выбежал на поляну.

Возможно, оттого, что я хочу забыть, или, возможно, оттого, что вокруг было темно и туманно, я только помню, как Вики, заметив свет моего фонарика, бросилась ко мне, уронила голову на плечо и зарыдала.

Гигантская тень двинулась ко мне, отвратительно мяукая, чуть не сведя меня с ума от ужаса. Спотыкаясь, мы побежали от этой невидимой мрази, скрывающейся в темноте, обратно к утешительным огням лаборатории. Мой спятивший от страха мозг, прибавляя к двум два, получал пять.

В трёх капсулах находилось три производных от тёмных глубин больных мыслей. Одно выбралось на свободу. После этого появились Рэнкин и Вейнбаум. Оно убило Рэнкина, но Вейнбаум выловил это в тайном подземелье. Ещё одно только что ползало по лесу, и я вдруг вспомнил, что независимо оттого, что оно было огромным, оно всё время передвигалось. Затем я осознал, что за Вики оно гналось по оврагу. И делало это довольно шустро! Но выбраться? Я был уверен, что не сможет.

Двое выбыло из игры. Но где было третье? Ответом на мой вопрос послужил неожиданный крик из лаборатории. И… мяуканье.

8

Мы подбежали к двери лаборатории и распахнули её. Внутри никого. Крики и противные мяукающие звуки послышались из гаража. Я вбежал туда, и даже был рад, что Вики осталась в лаборатории и не могла видеть то, что пробудило во мне тысячи кошмаров.

Из лаборатории поступало мало света, и всё, что я смог заметить — вяло двигающаяся гигантская тень. И крики! Крики ужаса, крики человека, столкнувшегося с чудовищем из глубин ада. Оно противно мяукало и, казалось, задыхалось от удовольствия.

Моя рука зашарила в поисках выключателя. Я нашёл его! Свет затопил комнату, освещая устрашающую картину — результат могильных дел, которыми я занимался, я и мёртвый дядя.

Огромная белая личинка скрутилась на полу гаража, удерживая Вейнбаума длинными присосками и затаскивая его в свой жирный розовый рот, из которого и исходили те ужасные мяукающие звуки. Вены, красные и пульсирующие, виднелись под слизистой плотью, внутри извивались миллионы небольших личинок, также было некое подобие глаза, уставившегося на меня.

Гигантская личинка, породившаяся из сотен миллионов личинок, вскормленных мёртвой плотью, которую так свободно использовал Вейнбаум.

В полумире ужаса я выстрелил из револьвера, и снова, и снова. Она замяукала и задёргалась.

Вейнбаум что-то кричал, ещё бы, жаждущий рот неумолимо заглатывал его. Невероятно, я смог проделать это при этих отвратительных звуках, которые производила тварь.

— Пристрели это! Во имя небес, пристрели это!

Затем я заметил липкие лужи зелёной жидкости, просочившейся из лаборатории. Я нащупал свою зажигалку, вынул её и стал лихорадочно чиркать. Вдруг я вспомнил, что забыл вставить кремень. Тогда я достал спички, вытащил одну и поджёг остальные. Вейнбаум вскрикнул последний раз, и я бросил коробок. Его тело было видно сквозь прозрачную кожу существа, оно всё ещё дёргалось — тысячи личинок присосались к нему. Меня стошнило, горящие спички упали в зелёную жидкость. Как я и думал, она оказалось возгораемой. Разгорелось яркое пламя. Тварь скрутилась, её гнилую плоть поглотили языки пламени.

Я развернулся и вывалился к Вики, которая стояла с белым лицом и дрожала.

— Пошли! — сказал я, — Пора выбираться отсюда! Скоро здесь всё сгорит!

Вы добежали до автомобиля и немедленно уехали прочь.

9

Осталось сказать совсем немного. Я уверен, вы читали о пожаре, который уничтожил целый жилой округ Белвуд в Калифорнии, сравняв с землёй пятнадцать квадратных миль лесов и жилых домов. А меня это не сильно то и расстраивает. Я чётко осознаю, что сотни человек могли бы быть убитыми теми громадными личинками, которых выращивали Вейнбаум и Рэнкин. После пожара я наведался туда. Остались только тлеющие руины, больше ничего. Не осталось никаких следов, напоминающих о ужасе, с которым нам пришлось столкнуться в последнюю ночь, а после недолгих поисков я обнаружил металлический ящик. Внутри находилось три записных книжки.

Одна из них оказалась дневником Вейнбаума. Я многое выяснил. Он экспериментировал с мёртвой плотью, облучая её гамма-лучами. Однажды он заметил странную вещь. Несколько личинок, ползающих по телу, собрались в группу. В конечном счёте они срослись вместе, образовав три отдельных больших личинки. Возможно, бомбёжка радиацией ускорила эволюцию.

Я не знаю.

Более того, я не хочу знать.

Полагаю, что в какой-то мере я виновен в гибели Рэнкина; тело, которое я украл из могилы, послужило пищей для твари, которая убила его.

И с этими мыслями я живу. Но верю, что прощение можно получить. Я всё для этого делаю. Или, правильнее сказать, мы всё делаем для этого.

Вики и я. Вместе.

Зеркальный пол

(The Glass Floor, 1967)

рассказ

Это первый рассказ Стивена Кинга, который ему удалось продать. Хотя, по его собственному утверждению, он был написан не для денег. Он был написан для того, чтобы получше рассмотреть, на что было бы похоже стоять в комнате с зеркальным полом.

Предисловие

В повести «Освобождение» Джеймса Дики есть сцена, в которой деревенский парень, живущий в самой глуши, бьет себя по руке инструментом, ремонтируя машину. Один человек, ищущий пару ребят, которые пустили бы свои машины вниз по течению, спрашивает этого парня, Гринера, не больно ли ему. Гриннер смотрит на свою окровавленную руку и бормочет: «Неа, это не так плохо, как я думал».

Именно это я чувствовал, перечитывая «Стеклянный пол» — первый рассказ, за который мне заплатили, — спустя все эти годы. Даррелл Швейтцер, редактор «Невероятных историй», предложил мне внести изменения, если я захочу, но я решил, что это, пожалуй, плохая идея. Не считая замены двух-трех слов и дополнительного разбиения на параграфы (вероятно, произошла типографская ошибка), я оставил все как было. Если я действительно начну вносить изменения, результатом будет совершенно новый рассказ.

«Стеклянный пол» был написан, насколько я могу вспомнить, летом 1967, примерно за два месяца до моего двадцать первого дня рождения. Около двух лет я пытался продать рассказ Роберту А. В. Лоундесу, который редактировал два журнала ужасов/фэнтези для Хэлз Кноуледж («Журнал Ужасов» и «Удивительные Таинственные Истории»), а также куда более популярный дайджест «Сексология». Несколько штук он вежливо отверг (один из них, чуть лучший, чем «Стеклянный пол», был в конце концов опубликован в «Журнале Фэнтези и Научной Фантастики» под заголовком «Ночь тигра»), затем принял этот, когда я наконец собрался послать его. Этот первый чек был на тридцать пять долларов. Я получил много больше с тех пор, но ни один не доставил мне такого удовольствия. Кто-то наконец заплатил мне настоящие деньги за то, что я нашел у себя в голове!

Первые несколько страниц рассказа написаны нескладно и плохо — чистый продукт еще не сформировавшегося разума рассказчика — но концовка вознаграждает сполна, то, что поджидает мистера Вартона в Восточной Комнате. Думаю, это по крайней мере часть причины, по которой я согласился перепечатать этот довольно обычный рассказ после стольких лет. И здесь предпринята попытка создать какие-то характеры, не просто бумажные куклы; Вартон и Рейнард противники, но тут нет ни «хорошего парня», ни «плохого парня». Настоящий злодей — за заштукатуренной дверью. И еще я вижу странное эхо «Стеклянного пола» в совсем недавней книге «Библиотечный полицейский». Книга, короткая повесть, выйдет как часть сборника «Четыре после полуночи» этой осенью, и если вы прочитаете ее, то, думаю, поймете, что я имею в виду. Это завораживает: то же изображение, являющееся вновь спустя столько времени!

В основном, я позволил перепечатать рассказ, чтобы отправить послание молодым писателям, которые прямо сейчас выбиваются из сил, стараясь быть напечатанными, и собирают отказы от таких журналов, как «Ф & Ф», «Полночное Граффити», и, конечно, от «Невероятных историй», прадедушки их всех. Послание простое: вы можете учиться, у вас может получаться лучше, и вы можете быть напечатаны. Если здесь есть эта маленькая искра, кто-нибудь наверняка заметит ее рано или поздно, мерцающую в темноте. И, если вы уютно устроите ее среди растопки, она действительно может вырасти в большой, яркий костер. Это произошло со мной, и начиналось отсюда.

Я помню, как родилась идея рассказа. Она просто пришла, как идеи приходят сейчас — случайно, без труб и фанфар. Я шел к другу по грязной дороге, и тут, без всякой причины, мне вдруг захотелось узнать, на что бы это было похоже: стоять в комнате с зеркальным полом. Идея была такой захватывающей, что написание рассказа превратилось в необходимость. Он был написан не для денег; он был написан, чтобы я мог видеть лучше. Конечно, я не увидел так хорошо, как надеялся; существует разница между тем, чего я надеялся достичь, и тем, что в результате получилось. Но я вынес из этого две ценные вещи: проданный рассказ после пяти лет отказов, и немного опыта.

Итак, вот он, и, как сказал тот парень, Гринер, в повести Дики, это действительно не так плохо, как я думал.

* * *

Вартон медленно поднимался по широким ступеням, шляпа в руке, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть Викторианское чудовище, внутри которого умерла его сестра. Это вообще не дом, подумал он, это какой-то мавзолей — огромный, расползающийся мавзолей. Он словно вырастал из холма как гигантская, извращенная поганка, весь в мансардах, фронтонах, выдающхся куполах с пустыми окнами. Крышу, уходящую вниз под восьмидесятиградусным углом, венчал медный флюгер — тусклая фигурка, маленький мальчик с хитрым, злобным взглядом, прикрывающий глаза рукой. Вартон был прямо-таки рад, что он не может видеть.

Затем он оказался на крыльце, и дом как единое целое исчез из поля зрения. Он дернул за старомодный звонок, слушая гулкое эхо. Над дверью было розоватое вееорообразное окно, и Вартон едва мог различить дату 1770, высеченную на стекле. Могила, точно, подумал он.

Дверь внезапно открылась. «Да, сэр?» Экономка уставилась на него. Она была старой, ужасно старой. Ее лицо свисало с черепа, как мягкое тесто, и рука над дверной цепочкой была гротексно перекручена артритом.

«Я пришел к Энтони Рейнарду», — сказал Вартон. Он представил, что может даже ощутить сладковатый запах разложения, исходящий от мятого шелка бесформенного черного платья, которое она носила.

«Мистер Рейнард никого не принимает. Он в трауре».

«Меня он примет», — сказал Вартон. «Я Чарльз Вартон. Брат Джаннин».

«О». Ее глаза немного расширились, и вялая дуга ее рта натянулась, обнажая пустынные десны. «Одну минуту». Она исчезла, оставив дверь приоткрытой.

Вартон пристально вглядывался в смутные тени красного дерева, различая мягкие кресла с высокими спинками, роскошные диваны, вытянутые книжные шкафы, причудливые, цветистые стенные панели.

Джаннин, подумал он. Джаннин, Джаннин, Джаннин. Как ты могла жить здесь? Как, черт возьми, ты могла это выдерживать?

Высокая фигура внезапно материализовалась из мрака, покатые плечи, голова наклонена вперед, глаза глубоко запавшие и подавленные.

Энтони Рейнард вытянул руку и убрал дверную цепочку. «Входите, мистер Вартон», — сказал он вымученно.

Вартон вступил в неясную тусклость дома, с любопытством глядя на человека, женившегося на его сестре. Под впадинами его глаз лежали синие круги. Его костюм был измят и висел бесформенно, словно он существенно потерял в весе. Он выглядит усталым, подумал Вартон. Усталым и старым.

«Моя сестра уже похоронена?» — спросил Вартон.

«Да». Он медленно закрыл дверь, заточая Вартона в разлагающемся мраке дома. «Мои глубочайшие соболезнования, сэр. Вартон. Я очень любил вашу сестру». Он сделал неопределенный жест. «Я сожалею».

Он хотел было что-то добавить, но захлопнул рот с резким треском. Затем заговорил снова, явно обойдя то, что чуть не сорвалось с его губ. «Может, присядете? Я уверен, у вас есть вопросы».

«Да, есть». Каким-то образом все выходило быстрее, чем он расчитывал.

Рейнард вздохнул и кивнул медленно. Он провел его вглубь гостиной и указал на кресло. Вартон погрузился в него, казалось, пожирающее, а не просто служащее сидением. Рейнард сел рядом с камином, роясь в поисках сигарет. Он безмолвно предложил их Вартону, но тот покачал головой.

Он подождал, пока Рейнард зажжет сигарету, затем спросил: «Как именно она умерла? Ваше письмо не много рассказало.»

Рейнард задул спичку и бросил в камин. Она приземлилась на угольно черную подставку для дров, резную горгулью, уставившуюся на Вартона жабьими глазами.

«Она упала», — сказал он. «Она вытирала пыль в одной из комнат, под потолком. Мы собирались покрасить, и она сказала, что сперва надо как следует протереть. У нее была лестница. Она соскользнула. Ее шея была сломана». Он сглотнул со щелкающим звуком.

«Она умерла — сразу?»

«Да». Он опустил голову и положил руку на лоб. «Мое сердце разбито».

Горгулья хитро пялилась на него, приземистое туловище и плоская, покрытая сажей голова. Ее рот изогнулся в странную, веселенькую ухмылку, глаза были обращены вовнутрь, словно смеясь над какой-то тайной шуткой. Вартон с усилием оторвал от нее взгляд. «Я хочу увидеть, где это случилось».

Рейнард погасил сигарету, наполовину выкуренную. «Вы не можете».

«Боюсь, я должен», — сказал Вартон холодно. «В конце концов, она же моя…»

«Дело не в этом», — сказал Рейнард. «Комната была отгорожена. Это надо было сделать давным-давно».

«Если надо просто отодрать несколько дверных досок…»

«Вы не понимаете. Комната была полностью отгорожена и заштукатурена. Там нет ничего кроме стены». Каминная подставка для дров настойчиво притягивала взгляд. Проклятая штуковина, чему она ухмыляется?

«Ничего не могу поделать. Я хочу увидеть комнату».

Рейнард внезапно поднялся, возвышаясь над ним. «Невозможно».

Вартон тоже встал. «Мне начинает казаться, что вы там что-то прячете», — сказал он тихо.

«Что вы имеете в виду?»

Вартон покачал головой, слегка оцепенело. Что он имеет в виду? Что Энтони Рейнард, возможно, убил его сестру в этом склепе времен войны за независимость? Что здесь могло быть нечто более зловещее, чем темные углы и отвратительные каминные стойки?

«Не знаю, что я имею в виду», — сказал он медленно. «Но Джаннин была похоронена в ужасной спешке, и вы, черт возьми, ведете себя очень странно».

На мгновенние сверкнул гнев, но тут же угас, оставляя только безнадежность и немую печаль. «Оставьте меня», — пробормотал он. «Пожалуйста, оставьте меня в покое, мистер Вартон».

«Не могу. Я должен знать…»

Появилась старая экономка, ее лицо выплыло из темной пещеры холла. «Ужин готов, мистер Рейнард».

«Спасибо, Луиза, но я не голоден. Возможно, мистер Вартон…?» Вартон покачал головой.

«Ну что ж, хорошо. Возможно, мы перекусим позднее».

«Как скажете, сэр». Она повернулась, чтобы уйти. «Луиза?» «Да, сэр?»

«Подойдите на минутку».

Луиза медленно зашаркала в комнату, ее вялый язык мокро шлепнул по губам и исчез. «Сэр?»

«У мистера Вартона, похоже, есть вопросы насчет смерти его сестры. Не расскажете ли вы ему все, что знаете об этом?»

«Да, сэр». В ее глазах блеснуло рвение. «Она вытирала пыль, да. Вытирала пыль в Восточной Комнате. Страшно хотела покрасить ее, да. Мистер Рейнард, он, мне кажется, не очень-то этого хотел, потому что…»

«Переходите к сути, Луиза», — прервал Рейнард нетерпеливо.

«Нет», — сказал Вартон. «Почему он не очень-то этого хотел?»

Луиза с сомнением переводила взгляд с одного на другого.

«Продолжайте», — сказал Рейнард устало. «Он все равно выяснит, не здесь, так в деревне».

«Да, сэр». Опять он увидел этот блеск, обвислая плоть вокруг ее рта жадно сморщилась, когда она приготовилась сообщить драгоценную историю. «Мистер Рейнард не любил, чтобы ходили в Восточную Комнату. Говорил, это опасно».

«Опасно?»

«Пол», — сказала она. «Пол стеклянный. Он зеркальный. Весь пол зеркальный».

Вартон повернулся к Рейнарду, чувствуя, как кровь заливает его лицо. «Вы хотите сказать, что позволили ей подняться на лестницу в комнате со стеклянным полом?»

«У лестницы были резиновые подставки», — начал Рейнард. «Дело не в этом…» «Ты, проклятый дурак», — прошептал Вартон. «Проклятый дурак, убийца!»

«Говорю тебе, причина не в этом!» — внезапно закричал Рейнард. «Я любил твою сестру! Никто не сожалеет сильнее, чем я, что она умерла! Но я предупреждал ее! Богу известно, я предупреждал ее насчет этого пола!»

Вартон смутно осознавал, что Луиза жадно таращится на них, запасая сплетни, как белка орехи. «Отошлите ее отсюда», — произнес он хрипло.

«Да», — сказал Рейнард. «Идите, присмотрите за ужином».

«Да, сэр». Луиза двинулась неохотно в направлении холла, и тени поглотили ее.

«Итак», — сказал Вартон тихо. «Мне кажется, вы должны кое-что объяснить, мистер Рейнард. Все это звучит смешно для меня. Здесь что, даже не было расследования?»

«Нет», — ответил Рейнард. Он неожиданно опустился назад в свое кресло и уставился невидящим взглядом во тьму сводчатого потолка. «Они тут знают о Восточной Комнате».

«И что именно надо о ней знать?» — спросил Вартон упорно.

«Восточная комната — несчастливая», — сказал Рейнард. «Некоторые люди сказали бы даже, что она проклята».

«А теперь послушайте», — сказал Вартон. Его болезненное раздражение и неулегшееся горе поднимались, как пар в чайнике. «От меня не удастся отделаться, Рейнард. Каждое слово, вылетающее из вашего рта, укрепляет мою решимость увидеть эту комнату. Итак, вы согласны на это, или мне надо спуститься в деревню и…?»

«Пожалуйста». Что-то в спокойной безысходности слова заставило Вартона поднять взгляд. Рейнард впервые смотрел прямо ему в глаза, и глаза эти были измученные и изможденные. «Пожалуйста, мистер Вартон. Поверьте моему слову, что ваша сестра умерла естественной смертью, и уезжайте. Я не хочу видеть вашу смерть!» Его голос поднялся до крика. «Я не хочу ничьей смерти!»

Вартон почувствовал, что холодеет. Его взгляд перескакивал с ухмыляющейся каминной горгульи на пыльный, пустоглазый бюст Цицерона в углу, на странный орнамент дверных панелей. И у него внутри раздался голос: Уезжай отсюда. Тысяча живых, но безликих глаз, казалось, уставились на него из темноты, и голос произнес снова: «Уезжай отсюда».

Только на сей раз это был Рейнард.

«Уезжайте отсюда», — повторил он. «Ваша сестра теперь вне забот и вне мести. Даю вам слово…»

«К черту ваше слово!» — сказал Вартон резко. «Я иду к шерифу, Рейнард. И если шериф не поможет мне, пойду к окружному судье. И если судья не поможет…»

«Очень хорошо». Слова прозвучали, как отдаленный бой церковного колокола.

«Идемте».

Рейнард провел его через холл, мимо кухни, пустой столовой с канделябром, ловящим и отражающим последний отблеск дневного света, мимо кладовой, к слепому пятну штукатурки в конце коридора.

Вот оно, подумал он, и внезапно что-то странно зашевелилось в желудке.

«Я…» — начал он невольно.

«Что?» — спросил Рейнард, в его глазах сверкнула надежда.

«Ничего».

Они остановились в конце коридора, в полумраке. Здесь, похоже, не было электрического освещения. На полу Вартон мог видеть еще сырой мастерок, которым Рейнард заделывал дверной проем, и обрывок из «Черной Кошки» По звякнул в его мозгу: «Я замуровал чудовище в могиле…»

Рейнард не глядя протянул ему мастерок. «Делайте, что вы там собирались, Вартон. Я не хочу участвовать в этом. Я умываю руки».

Вартон наблюдал, как он удаляется по коридору, с дурным предчувствием, сжимая и разжимая ручку мастерка. Физиономии Маленького-мальчика-флюгера, каминной горгульи, сморщенной служанки смешались перед ним, все смеющиеся над чем-то, непонятным ему. Уехать отсюда… Внезапно он атаковал стену с крепким ругательством, кромсая мягкую, свежую штукатурку, пока мастерок не начал царапать по двери Восточной Комнаты. Он отковыривал штукатурку, пока не добрался до дверной ручки. Он повернул ее и дергал, пока вены не выступили на висках.

Штукатурка треснула, раскололась, и, наконец, отделилась. Дверь тяжело распахнулась, сбрасывая штукатурку, как мертвую кожу.

Вартон уставился в мерцающий ртутный пруд.

Казалось, он светился в своим собственным светом в темноте, бесплотный, сказочный. Вартон ступил внутрь, наполовину ожидая, что погрузится в теплую, податливую жидкость.

Но пол был твердым.

Его собственное отражение висело под ним, прикрепленное только за ступни, словно стоящее на голове в разреженном воздухе. У него закружилась голова при виде этого.

Его взгляд медленно двигался по комнате. Лестница все еще была здесь, уходящая в мерцающие глубины зеркала. Комната была высокой. Достаточно высокой, чтобы при падении — он поморщился — разбиться. Она была обставлена пустыми книжными полками, казалось, наклоняющимися над ним на грани равновесия. Это увеличивало странный, искажающий эффект комнаты. Он подошел к лестнице и посмотрел на ее ножки. Они были обшиты резиной, как и говорил Рейнард, и выглядели вполне устойчиво. Но если лестница не скользила, как могла Джаннин упасть?

Он обнаружил, что снова вглядывается в пол. Нет, поправился он. Не в пол. В зеркало; внутрь зеркала… Он вовсе не стоит на полу, представилось ему. Он балансирует в разреженном воздухе на полпути между идентичными потолком и полом, поддерживаемый только дурацкой мыслью, что он на полу. Это глупо, любому ясно, ведь пол есть, вот он, внизу… «Прекрати это!» — прикрикнул он на себя внезапно. Он на полу, и ничего там нет кроме безвредного отражения потолка. Это был бы пол, только если бы я стоял на голове, а это не так; это другой я стоит на голове… Он почувствовал головокружение, и неожиданно тошнота подступила к горлу. Он старался не смотреть в блистающую ртутную пучину зеркала, но не мог.

Дверь… Где была дверь? Он вдруг очень сильно захотел выйти.

Вартон повернулся неуклюже, но вокруг были только дико наклоненные книжные полки, и выступающая лестница, и ужасная бездна под ногами… «Рейнард!» — закричал он. «Я падаю!»

Рейнард прибежал, с тошнотворным чувством. Это произошло; это снова случилось.

Он остановился на пороге, глядя на сиамских близнецов, уставившихся друг на друга в центре комнаты с двумя потолками, комнаты без пола.

«Луиза», — прохрипел он через сухой ком тошноты в горле.

«Принесите шест».

Луиза, шаркая, вышла из темноты и подала Рейнарду шест с крюком на конце. Он выдвинул его через сияющий ртутный пруд и зацепил распростертое на стекле тело. Медленно подтянул его к двери и вытащил наружу. Посмотрел на искаженное лицо и осторожно закрыл его вытаращенные глаза.

«Мне нужна штукатурка», — сказал он спокойно.

«Да, сэр».

Она повернулась, чтобы уйти, и Рейнард мрачно уставился в глубь комнаты.

Не в первый раз хотелось ему узнать, зеркало ли это вообще.

В комнате маленькая лужица крови виднелась на полу и на потолке, казалось, встречающимися в центре. Кровь, навсегда неподвижно застывшая здесь, и не собирающаяся стекать вниз.

Темный человек

(The Dark Man, 1969)

стихотворение

Стихотворение «Тёмный человек» было впервые опубликовано в осеннем номере журнала Ubris за 1969 год, и в 1970 году было повторно опубликовано в журнале Moth. В 2004 году было издано в антологии The Devil's Wine.

Я прошел миллион закопченных дорог

Беспощадное солнце палило

Пыль и пепел, опавшие с сотен сапог

На обочины тихо валило

По железке катил — сто столетий убил

Но в груди у бродяги нет света

Темный я человек, бесконечен мой век

Словно в джунглях зимы нет — лишь лето

По железке катил — радость я получил

Безысходность домов поглощая

Слышав, как изнутри звон бокалов и быт

Запахнув двери, мир разрушают.

И над всем этим всходит серп старой луны

В бренный саван как — будто одетый

Мне, чьи мысли отравленным ядом полны

По глазам бьет костяшками света.

Засыпал я на мерзких болотах не раз

Там, где запахи мускусной розы

С ароматами от кипарисовых ваз

И стихи навивают и прозу.

Там, где ведьмин огонь — ты его только тронь

Мертвецов под водой поглощает

И ни с чем не сравнимая дикая боль

Души их от греха очищает.

Видел призраков в доме с колонами там,

Принимающих жуткие позы,

Где пиявки, насытившись кровью людской,

Точат старые дикие лозы.

Мелочь скармливал я у машин, хохоча

На заправках всю ночь напролет

Там где пламя струится по трассе Луча

И Король Красный там, в конце, ждет.

Тут подул резкий ветер бескрайних дорог

Указав направленье во мгле

Лица призраков я разглядеть как то смог

Отразились они на стекле.

И подобно той самодовольной луне,

Ту, что монстры сорвали с орбиты,

Лица их расцвели, словно роза в огне,

Заявляя — моя карта — бита.

Но картинку напомнить всем вам я хочу:

Та девчонка на поле пшеничном,

Ту, что в жертву принес, я, друзья, не шучу

И прошу вас запомнить отлично:

Не крадитесь за мной, ни сейчас, ни вовек

Смерть за вами придет. Темный я человек.

Кинг сказал, что стих содержит прототип Рэндалла Флэгга, одного из главных антагонистов кинговского цикла о Тёмной Башне, а также главного антагониста романа «Противостояние».

В интервью в июле 2003 года Кинг рассказывал: «На самом деле Флэгг явился мне когда я написал стихотворение под названием «Тёмный человек», будучи студентом на последних курсах в университете. Появился ниоткуда, такой парень в ковбойских сапогах, движущийся по дорогам, в основном автостопом по ночам, всегда одетый в джинсы и джинсовую куртку. Я написал этот стих, и он получился, в принципе, на страницу. Я сидел в университетском ресторане. Стихотворение я написал на обратной стороне подстилки. Оно было опубликовано без особого замысла, но тот парень мои мысли больше никогда не покидал».

Слэйд

(Slade, 1970)

рассказ

История Слейда, наводящего ужас на городки американского юго-запада, написанная в пародийном стиле.

Кампус университета штата Мэн, июнь-август 1970 года.

«Слэйд» является, в каком-то смысле, самым интересным неопубликованным сатирическим произведением Кинга, своеобразной вспышкой юмора, смесью литературных стилей, пародией, замаскированной под Вестерн — приключения Слэйда в его поисках мисс Полли Пичтри из Падуки. Опубликованная в отдельных летних выпусках студенческой газеты университета штата Мэн, который закончил Кинг, история показывает многогранность таланта писателя и ту радость, которую он испытывает от самого писательского мастерства.

из «Путеводителя по Стивену Кингу», с. 45

Уже стемнело, когда Слэйд въехал в Дэд Стир Спрингс. Это был высокий, угрюмый мужчина, одетый во все черное. Даже рукоятки его двух зловещих кольтов 45-го калибра, которые низко висели на его бедрах, были черного цвета. Еще вначале 1870х, когда одно только имя Слэйда стало наводить ужас на самые отважные сердца, по городам Запада поползли легенды о том, почему же он носит этот цвет. В одной из историй говорилось, что он носил черное, как эмблему вечного траура по своей возлюбленной из Иллинойса, мисс Полли Пичтри из Падуки, которая трагически ушла долиной слез, когда пылающий воздушный шар Монгольфьера упал на хлев Пичтри, в то время, как Полли доила там коров. Но некоторые говорили, что он носит черное потому, что он — агент самой Смерти на Американском Юго-западе — подручный дьявола. Но были и такие, кто думал, что он фальшивее, чем трехдолларовая купюра. Однако никто не смел высказать эту последнюю идею ему в лицо.

Слэйд остановил своего огромного черного жеребца перед салуном «Латунная Плевательница». Затем привязал лошадь, и достал из нагрудного кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар. Закурил и выпустил облако едкого дыма в сумеречный воздух. Из-за дверей «Латунной плевательницы», имевших форму крыльев летучей мыши, слышался шум пьяного загула. Пианино хонки тонк-бара изрыгало «Ох, их золотые туфельки».

До острого слуха Слэйда донесся какой-то слабый шум, он обернулся, и одним резким движением обнажил свои зловещие 45-е.

«Послушайте меня, мистер.»

Слэйд спрятал пистолеты обратно в кобуру с презрительным рыком. Перед ним стоял старик в потрепанной фуражке Конфедератов, пыльных джинсах и подтяжках. Городской пьяница или деревенский идиот, предположил Слэйд. Старик закашлялся, обдав Слэйда зловонным дыханием: «Я уж подумал, что вы собираетесь продырявить меня для начала, незнакомец».

Слэйд затянулся и уставился на него.

«Вы Джек Слэйд, не так ли?» — Старик растянул свой беззубый рот в улыбке. — «Ведь это мисс Сандра из бара наняла Вас? У нее появилась куча проблем с этим Сэмом Колумбайном с той поры, как ее папаша сыграл в ящик и оставил ей это место.»

Слэйд продолжал курить и смотреть на него. — Старик неожиданно закатил глаза, — «Аааа, да ты, наверное, работаешь на Сэма, ведь так? Я слышал, что он нанял целую кучу этих…настоящих плохих парней, чтобы они помогли ему оттяпать у мисс Сандры ее бар. Эт…»

«Послушай, старик» — прервал его Слэйд, — «Я надеюсь, что бегаешь ты так же быстро, как говоришь. Потому что если это не так, то я наделаю в тебе дырок 6 футов длиной и 3 шириной».

Старикан скривился от внезапного страха: «Т…т…ты н… не посмеешь…»

Слэйд достал один из своих ужасных 45-х.

Дедок развернулся и побежал от него вприпрыжку. Слэйд тщательно осмотрел ствол своего 45-го и один раз спустил курок, как говорится, наудачу. Затем опустил револьвер в кобуру, развернулся и направился прямо в «Латунную Плевательницу», широко распахнув двери в форме крыльев летучей мыши.

Весь бар уставился на него. Лица посетителей побелели. Бармен уронил нож, которым он «срезал» пену с пива. Игрок в карты за задним столом выронил из рукава три туза — два из них были крестовыми. Пианист упал со стула, резко поднялся, и выбежал через задние двери. Пес бармена, Генерал Кастер, заскулил, и заполз под стол. А у барной стойки, спокойно попивая виски, стоял Джон «Бэкшутер» Паркмен, одна из правых рук Сэма Колумбайна. По толпе прокатился ужасающий шепот:

«Слэйд!», «Это Джек Слэйд!», «Это Слэйд!»

Все внезапно рванули к дверям. Снаружи кто-то побежал вниз по улице с криками:

«Слэйд в городе! Запирайте двери! Джек Слэйд в городе и да поможет Бог тому, за кем он пришел!» «Паркмен!» — проскрипел Слэйд.

Паркмен повернулся лицом к Слэйду. Между его ужасных, кривых зубов торчала спичка, а одна рука зависла над рукояткой револьвера 41 калибра.

«Что ты забыл в Дэд Стир, Слэйд?»

«Я работаю на добрую леди Сандру Доусон» — кратко ответил он, — «А ты, Бэкшутер?»

«Работаю на Сэма Колумбайна, и пошел ты к черту, если тебе это не нравится, приятель.» «Само собой, не нравится», — прорычал Слэйд и выкинул сигару.

Бармен, который пытался прорыть дыру в полу, простонал.

«Говорят, ты быстрый, Слэйд.»

«Достаточно быстрый.»

Бэкшутер злобно ухмыльнулся. «А еще говорят, что ты фальшивее, чем трехдолларовая купюра.» «А ну-ка поработай руками, ты гнусный злобный сукин сын!» — крикнул Слэйд.

Бэкшутер метнулся за пистолетом, но прежде чем он успел дотронуться до рукоятки, оба 45-х Слэйда уже отрыгнули свинцом. Бэкшутер перелетел через барную стойку, где и затих.

Слэйд перезарядил револьверы и подошел к Паркмену, его шпоры позвякивали. Он посмотрел на тело. Где-то в глубине души Слэйд был очень миролюбивым человеком, а что может быть миролюбивее мертвого тела? Мысли наполнили его тихой радостью, и в то же время тоской по любви его молодости, мисс Полли Пичтри из Падуки, штат Иллинойс.

Бармен обошел стойку и уставился на то, что осталось от Джона «Бэкшутера» Паркмена:

«Это просто невозможно» — выдохнул он, — «Шесть выстрелов прямо в сердце, и ты сможешь закрыть все шесть дырок двадцатидолларовыми золотыми монетами».

Слэйд достал из нагрудного кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар и закурил:

«Лучше позовите гробовщика и уберите его отсюда, пока он не начал вонять».

Бармен нервно кивнул и выбежал за двери салуна. Слэйд обошел барную стойку, налил себе «Диггер Рай» (92 %) и подумал об одинокой жизни убийцы по найму. Каждый настроен против тебя, и не знаешь от кого ожидать пулю в спину или, того хуже, в желчный пузырь. Он был уверен, что трудно делать дела с пулей в желчном пузыре. Неожиданно двери «Латунной плевательницы» распахнулись, и Слэйд одним резким движением вновь выхватил свои револьверы. Но это была всего лишь девушка — красивая блондинка с фигурой, которая могла бы заставить даже Понсе де Леона вспомнить об источниках вечной молодости — Вот это да! — подумал про себя Слэйд. Его тонкие губы растянулись в грустной улыбке, пока он убирал в кобуру свое оружие. Такая девушка была не для него, он был верен памяти Полли Пичтри, своей единственной настоящей любви.

«Вы Джек Слэйд?» — спросила блондинка, разлепив свои очаровательные красные губы, цвета спелой вишни.

«Да, мэм», — сказал Слэйд, опрокидывая стакан «Диггер Рая», и наливая следующий.

«Я Сандра Доусон» — представилась она, подходя к стойке.

«Я догадался» — ответил Слэйд.

Сандра подошла поближе и посмотрела горящими глазами на неуклюже распластавшееся тело Джона «Бэкшутера» Паркмена: «Это один из тех, кто убил моего отца!» — со слезами сказала она, — «Один из тех грязных сволочей, которых нанял Сэм Колумбайн».

«Думаю, да» — подтвердил Слэйд.

Грудь Сандры Доусон вздымалась. Слэйд на секунду опустил на неё взгляд, только ради безопасности. «Это вы убили его, мистер Слэйд?»

«Так точно, мэм. И с большим удовольствием».

Сандра обвила руками шею Слэйда и поцеловала его, ее полные губы обжигали его. «Вы тот человек, которого я искала» — выдохнула она, ее сердце бешено колотилось. «Я сделаю для Вас все, что пожелаете. Абсолютно все.»

Слэйд оттолкнул ее и глубоко затянулся своей знаменитой мексиканской сигарой для того, чтобы вернуть самообладание. «Думаю, Вы меня не правильно поняли, мэм. Я храню верность своей единственной возлюбленной, мисс Полли Пичтри из Падуки. Но если есть что-то, чем я могу помочь Вам…»

«Да, можете!» — выдохнула она, — «Поэтому я и написала Вам. Сэм Колумбайн хочет прибрать к рукам мое ранчо, Бар-Т! Он убил моего отца, и теперь он пытается выкинуть меня с этого места, чтобы выкупить его задешево, и потом продать подороже, когда люди с Великого Юго-Западного пути решат протянуть здесь железную дорогу! Он нанял свору таких сволочей, как этот» — она ткнула Бэкшутера носком своей туфли — «и пытается запугать меня!» — она умоляюще посмотрела на него. — «Вы сможете мне помочь?»

«Думаю, да» — ответил Слэйд — «Только не волнуйтесь Вы так, мэм.»

«Ах, Слэйд» — прошептала она. Она успела упасть в его объятья, когда бармен ворвался в двери салуна, притащив за собой гробовщика. К этому моменту собака бармена, Генерал Кастер, выползла из-под карточного стола и уже жевала жилет Джона «Бэкшутера» Паркмена.

«Мисс Доусон! Мисс Доусон!» — закричал бармен, — «Моисей Харт, Ваша правая рука, только что въехал в город! Он говорит, что амбар в Бар-Т горит!»

Но прежде чем Сандра смогла хоть что-нибудь ответить, Слэйд уже был в пути. Не прошло и минуты, а он уже скакал галопом к горящему ранчо мисс Доусон.

Огромный жеребец Слэйда, Стокели, нес его прямо по Уиндинг Блафф Роад к зловещему зареву на горизонте. По его телу, как мягкое масло, растекалась мрачная решимость. Найти Сэма Колумбайна и разрушить все его коварные планы!

Когда он прискакал на ранчо Сандры Доусон, амбар был полностью охвачен огнем. А перед ним стояли и злобно хохотали трое из наемников Колумбайна — Солнечный Джексон, Увертливый Джек Мьюллой и Док Логан. Док Логан, по слухам, отправил на кладбище двенадцать фермеров в кровавой битве при Абелин. Слэйд в те дни проводил время в прекрасном забвении со своей единственной любовью мисс Полли Пичтри из Падуки. Сразу после этого она погибла при ужасных обстоятельствах, и с тех пор Слэйд стал резким и вспыльчивым, не говоря уже о его шелковом белье с красивыми голубыми цветами.

Он спрыгнул со своего жеребца и достал из кармана одну из своих знаменитых мексиканских сигар: «Что вы здесь делаете, мальчики?» — спокойно спросил он.

«Устроили небольшой пикник!» — сказал Солнечный Джексон, кладя руку на рукоять своего револьвера 50 калибра. «Ха-ха-ха!»

Из мерцающей красным тени выбежал раненый ковбой: «Они открыли огонь по амбару» — сказал он, — «Этот…» — он указал на Дока Логана, — «…сказал, что они выполняют приказ этого грязного убийцы — Сэма Колумбайна!»

Док Логан выхватил револьвер и сделал три новые дыры в раненом ковбое, тот сразу же свалился. — «Я подумал, что от всего этого пожара ему стало жарко, вот и провентилировал его» — сказал Док Слэйду, рассмеявшись. «Ха-ха-ха!»

«Вы всегда можете перевести низкое убийство в якобы смешные вещи,» — сказал Слэйд, опуская руки на рукоятки своих ужасных 45-х.

«Неужели?» — говорит Док. — «Почему же тогда они все смеются?»

«Ха, ха, ха,» — прыснул в ответ Слэйд.

«Доставай стволы, республиканская дешевка!» — Увертливый Джек Маллой крикнул, и потянулся за своим оружием, Слэйд одним взмахом выхватил оба своих зловещих 45-х и расстрелял Увертливого Джека, прежде чем Маллой дотронулся до кобуры своего оружия. Солнечный Джексон выдернул свое оружие и начал палить, Слэйд почувствовал, как пуля побрила ему висок. Слэйд упал на колени и выстрелил в Джексона. Тот сделал два шага назад и упал замертво, как черепаха, пораженная оспой.

Но Дoк Логан уже сбежал. Он запрыгнул в седло индейского пони с бегающими глазками, и ударил его по бокам. Слэйд дважды выстрелил в него, но тот хитро уклонился, пони перепрыгнул через забор и Логан скрылся в темноте — без сомнения, поскакал доложить и происшедшем Сэму Колумбайну.

Слэйд подошел к Солнечному Джексону, взял его за ноги и перевернул. У Джексона обнаружилось отверстие прямо между глаз. Затем он подошел к Увертливому Джеку, который издавал свои последние вздохи.

«Ты сделал меня, дружище!» — Увертливый Джек задыхался. — «Я чувствую себя хуже черепахи, пораженной оспой.»

«Ты не должен был называть меня республиканцем.» — Прорычал Слэйд, глядя сверху вниз. Он показал Увертливому Джеку свой значок Джина Маккарти и затем застрелил его.

Слэйд убрал в кобуру свои ужасные 45-е, и выбросил тлеющий окурок своей знаменитой мексиканской сигары. Он отправился по направлению к погруженному в темноту поместью, чтобы убедиться, там больше не осталось плохишей Сэма Колумбайна. Он уже почти подошел к дому, когда распахнулась входная дверь, и кто-то выбежал из неё.

Слэйд сделал одно молниеносное движение и выстрелил ему в след, вспышки из дула его ужасных 45-х осветили темноту яркими молниями. Слэйд подошел ближе и зажег спичку. На мешках лежал Сонг Лу, повар — китаец.

«Да уж,» — печально произнес Слэйд, убирая в кобуру свои пистолеты, и тут же почувствовал, как большая волна тоски по его одной истинной любви, мисс Полли Пичтри из Падуки накрывает его — «Я думаю, ты не сможешь победить их всех.»

Он потянулся за еще одной знаменитой мексиканской сигарой, но передумал и забил косяк. После того, как он перестал видеть разнообразные интересные синие и зеленые огни в небе, снова вскарабкался на своего зловещего жеребца и направился в сторону Дэд Стир Спрингс.

Когда он вернулся в салун «Латунная Плевательница», оттуда выскочил Moисей Харт, главный управляющий бара-T, держа в руке бутылку «Диггер Рая», которым он успокаивал свои расшатанные нервы.

«Слэйд!» — прокричал он. — «Мисс Доусон была похищена Сэмом Колумбайном!»

Слэйд слез со своего огромного черного жеребца, Стокели, и закурил свою знаменитую мексиканскую сигару. Он по-прежнему раздумывал над судьбой Сонг Лу, повара-китайца из бара-T, которого он застрелил по ошибке.

«Ты не отправишься на их поиски?» — спросил его Харт, закатывая глаза. — «Сэм Колумбайн может попытаться изнасиловать — или даже ограбить ее! Разве ты не собираешься выйти на их след?»

«Прямо сейчас,» — прорычал Слэйд, — «я собираюсь проверить отель Дэд Стир Спрингс и поймать хороший ночной сон. Так как за то время, что я провел в этом проклятом городе, я уже успел пристрелить троих бандитов и одного повара — китайца, и здорово устал.»

«Да,» — сказал Харт сочувствующе, — «ты действительно должен чувствовать себя ужасно, унеся четыре человеческие жизни в течение шести часов.»

«Это верно», — сказал Слэйд, привязывая Стокели к стойке у поилки, и у меня образовались волдыри на пальце от курка. Ты не знаешь, где бы я мог достать какое-нибудь обезболивающее?»

Харт покачал головой, и Слэйд пошел в сторону гостиницы, шпоры его ковбойских сапог Бонанца звенели над каблуками (они как на лифте поднимали его пятки, Слэйд был чувствителен к шуткам по поводу роста). Когда старики и беременные дамы видели его, они переходили на другую сторону улицы. Один маленький мальчик подошел и попросил у него автограф. Слэйд, которые не хотел поощрять такого рода вещи, выстрелил ему под ноги и пошел дальше.

В отеле он спросил свободный номер, дрожащий управляющий сказал, что люкс на втором этаже свободен, и Слэйд пошел наверх. Он разделся, затем снова надел сапоги, и залез в кровать. Он уснул моментально.

Около часу ночи, в то время, как Слэйд видел сладкий сон о любви его молодости мисс Полли Пичтри из Падуки, штат Иллинойс, окно в его комнате бесшумно приоткрылось, не издав даже скрипа, который бы мог оповестить о нежданном визите Слэйда, обладавшего острым слухом. Фигура, которая появилась в огне, могла навести ужас на кого угодно — если Джек Слэйд был самым лучшим стрелком на американском Юго-западе, то Горбун Фред Эгню был самым известным убийцей по найму. Это был карлик ростом два фута и три дюйма, с горбом, похожим на верблюжий, расположенном на полпути между шеей и задницей. В одной руке у него был трехфутовый арабский нож-шкуродер (и хотя Горбун Фред никогда не спускал им шкуру ни с одного араба, он был известен тем, что подпортил эти ножом шкуру трем помощникам шерифа, двум шерифам округа и старушке из Бостона, страдающую от болезни Паркинсона). В другой руке у него была большая коробка, сплетенная из речного тростника.

Он заскользил по полу в полной тишине, держа свой арабский шкуродер наготове, на случай, если Слэйд проснется. Затем он осторожно поставил коробку на стул у кровати. Мерзко ухмыляясь, он снял крышку и вытащил 12 футового питона по имени Сэди Хокинс. Сэди был компаньоном Горбуна Фреда последние двенадцать лет, и много раз спасал от смерти этого страшного маленького человека.

«Делай, что должна, дорогая» — ласково прошептал Фред. Сэди, казалось, улыбнулась ему в то время, как Горбун Фред поцеловал ее черный рот. Змея скользнула на кровать и поползла к голове Слэйда. Злорадно хихикая, Горбун Фред отступил в угол, чтобы посмотреть на веселье.

Сэди приняла соответствующую S-образную позу на кровати, и приготовилась к атаке. В этот миг, слабое шипение, словно шелест листьев, донеслось до слуха Слэйда.

Женщина в его постели! Это была его первая мысль, и тут же он скатился с кровати на пол, хватаясь за небольшой крупнокалиберный пистолет, который всегда был привязан к его правой икре. Сэди ударила в подушку, где двумя мгновениями ранее была его голова. Горбун Фред издал разочарованный крик, и тут же метнул свой арабский шкуродер, который порезав одну из мочек ушей Слэйда, со звоном встрял в пол.

Слэйд выстрелил, и Горбун Фред откинулся на стену, снеся картину с Ниагарским водопадом. Его зловещей карьере пришел конец.

Тщательно избегая питона (который, казалось, заснул на кровати), Слэйд оделся. Пришло время отправиться на ранчо Сэма Колумбайна, и раз и навсегда положить конец этому гнусному койоту.

Нацепив кобуру со своими зловещими 45-ми, Слэйд спустился вниз. Портье посмотрел на него еще более нервно, чем прежде. «Я. я слышал выстрел?» — спросил он.

«Я так не думаю,» — ответил Слэйд. — «Но вам лучше пойти наверх и закрыть окно у кровати. Я оставил его открытым.»

«Да сэр, мистер Слэйд. Конечно. Конечно.»

И затем Слэйд вышел, с мрачной решимостью найти Сэма Колумбайна и раз и навсегда поставить точку в этом деле.

Слэйд отправился в «Латунную Плевательницу», где управляющий бара-Т Сандры Доусон, Moисей Харт, склонился над стойкой бара с бутылкой «Диггер Рая» (96 %) в одной руке.

«Эй ты, гнусный пьяница,» — проскрипел Слэйд, толкнув Харта, и выдернув бутылку из его рук. — «Где находится ранчо Сэма Колумбайна? Я собираюсь поехать и вытряхнуть его гнилой ливер, он послал Горбуна Фреда Эгню, чтобы убить меня».

«Горбуна Фреда?!» — ахнул Харт, побелев как тетрадный лист. — «И вы все еще живы?»

«Я набил его свинцом,» — мрачно сказал Слэйд. — «Он должен был знать, что я не люблю спать со змеей в постели.»

«Горбун Фред Эгню,» — произнес Харт испуганным шепотом, — «поговаривали, что он может стать следующим вице-президентом американского Юго-запада.»

Слэйд издал мрачный смешок, что заставило собаку бармена, Генерала Кастера, съежиться.

«Ну, я так думаю, что теперь он может быть вице-президентом ада!» — объявил Слэйд. Он жестом подозвал бармена, который стоял у дальнего конца стойки и читал какой-то вестерн.

«Бармен! Что у тебя есть из коктейлей?»

Бармен осторожно подошел, спрятав потрепанную копию «Кровавой невесты Сидящего Быка» в свой задний карман.

«Так, мистер Слэйд, у нас все как обычно — «Джеронимо», «Форт Брэгг Спинола», «Пит Самогон», «Вонючие Подмышки» — «как насчет выпить «Диггер Рая» (96 %)» — произнес Моисей Харт со стеклянной улыбкой.

«Заткнись», — проворчал Слэйд. Он повернулся к бармену и извлек один из своих зловещих 45-х.

«Если ты не организуешь коктейль, который я не никогда раньше не пробовал, дружище, ты будешь нюхать ромашки со стороны корней еще до рассвета.»

Бармен побелел, «Н..Ну… у нас есть напиток моего собственного изобретения, мистер Слэйд. Но он настолько мощный, что я даже перестал его готовить. Я уже устал от того, что народ отрубается от него прямо в салуне.»

«Как он называется?»

«Мы называем его «зомби»», — сказал бармен.

«Хорошо сделай для меня три, и сделай их быстро!» — скомандовал Слэйд.

«Три зомби?» — произнес Моисей Харт, выпучив глаза. — «Боже мой, ты с ума сошел?»

Слэйд повернулся к нему и холодно произнес: «Дружище, улыбайся, когда говоришь такое.»

Харт улыбнулся и сделал еще один глоток «Диггер Рая.»

«Ладно,» — сказал Слэйд, когда коктейли были поставлены перед ним. Они были налиты в огромные пивные кружки и пахли, как гнев Божий. Он выпил первый из них за один глоток, задержав дыхание, немного пошатнулся, и подкурил одну из своих знаменитых мексиканских сигар. Затем он повернулся к Моисею.

«Ну и где находится ранчо Сэма Колумбайна?» — спросил он.

«Три мили на Запад, если через брод,» — сказал Моисей — «и называется оно Ранчо Стервятник.»

«Покажешь,» — сказал Слэйд, осушив свой второй напиток с кубиками льда. Он начал чувствовать себя немного ошалевшим. Наверное, уже поздновато для этого, подумал он, и начал работу над своим третьим напитком.

«Скажу Вам,» — произнес робко Моисей — «я не думаю, что Вы сейчас в хорошей форме, чтобы идти против Сэма Колумбайна, Слэйд. Он поставит точку в вашем деле.»

«Не указывай, что мне делать,» — самодовольно сказал Слэйд, нагнувшись, чтобы погладить Генерала Кастера. Он дыхнул в морду собаке, и Генерал Кастер тут же отрубился. «Есть одна вещь, которую я могу делать, это лизать мой держатель, я имею в виду держать мой лизатель. Ho, уйди с моей дороги, или я бле… вам на. ол.»

«Двери в другой стороне», — осторожно сказал бармен.

«Это, да. А вы думаете, куда это я сейчас иду?»

Слэйд, пошатываясь, побрел к выходу, по пути наступил на хвост Генералу Кастеру (собака даже не проснулась), сумел сделать еще пару шагов через двери в виде крыльев летучей мыши, и тут же чуть не упал на тротуар. И вот тут стальные руки схватили его за локоть. Слэйд нерешительно оглянулся.

«Я помощник шерифа Хьюго Кармайкл,» — сказал незнакомец, — «и я арестовываю Вас.»

«По какому обвинению?» — спросил Слэйд.

«Появление в общественном месте в состоянии опьянения. Теперь пойдем.»

Слэйд рыгнул. «Вы сможете помочь мне» — простонал он. И они вдвоем побрели в тюрьму Дэд Стир Спрингс.

Слэйда выпустили из тюрьмы, как только правая рука Сандры Доусон, Moисей Харт, внес за него залог. Слэйд и Харт обнявшись, вышли от помощника шерифа Хьюго Кармайкла (вините в этом свое пьянство). Затем, запрыгнув на своего огромного черного жеребца, Стокели, Слэйд отправился на Ранчо Стервятник, чтобы раз и навсегда разобраться с Сэмом Колумбайном.

Но там не было Колумбайна. Он отправился пытать пограничников, оставив Сандру Доусон под охраной трех доверенных людей — Большого Фрэнка Никсона, Быстрого Джона Митчела и Ловкого Рона Зигфельда. В итоге жаркой перестрелки, Слэйд отправил всех троих в Пустошь по скользкой дорожке и освободил добрую Сандру.

Едкий, удушливый запах сгоревшего пороха наполнил комнату, где прекрасная Сандра Доусон находилась в плену. Когда она увидела гордо стоявшего Слэйда, такого высокого и победоносного, с ужасными 45-и в руках, и знаменитой мексиканской сигарой, зажатой между зубов, ее глаза наполнились любовью и страстью.

«Слэйд!» — воскликнула она, вскочив на ноги и подбежав к нему. — «Я спасена! Слава Богу! Когда Сэм Колумбайн вернется с пыток мексиканских пограничников, он обещал скормить меня аллигаторам! Вы успели как раз вовремя!»

«Черт побери,» — проговорил Слэйд. — «Я всегда так делаю. Спросите Стива Кинга.»

Ее крепкое, податливое, шелковистое тело замерло в его объятиях, а ее пышные влажные губы страстно искали губы Слэйда. Слэйд резко стукнул ее по голове стволом одного из зловещих 45-х, и, выплюнув свою мексиканскую сигару, прорычал, вытягивая губы.

«Осторожней,» — прорычал он, — «моя мама рассказала мне о таких девушках, как Вы.»

И он отправился на поиски Сэма Колумбайна.

Слэйд вышел из двухэтажного дома, оставив Сандру Доусон в прокуренной комнате тереть шишку на голове, куда он ударил её стволом своего ужасного 45-го. Он запрыгнул на своего огромного черного жеребца, Стокели и направился к границе, где Сэм Колумбайн мучил мексиканских пограничников со своим помощником № 1 — «Розовым» Ли. Только два человека на американском Юго-западе, могли найти подход к «Розовому», это Горбун Фред Эгню (которого Слэйд застрелил недавно) и собственно Сэм Колумбайн. «Розовый» получил свое печально известную кличку во время гражданской войны, когда он ехал с капитаном Квантриллом и его солдатами. В то время как они развлекались на кухне в борделе Кровоточащее сердце, Канзас, офицер Южан по имени Рэндольф П. Соргум бросил самодельную бомбу в кухонную трубу. «Розовый» потерял все свои волосы, брови и все пальцы на левой руке, за исключением безымянного и мизинца. Его волосы и брови отросли обратно. Его пальцы — нет. Однако он был по — прежнему быстрее молнии и злее дьявола. Он поклялся найти Рэндольфа П. Соргума, и посадить его на ближайшей муравейник.

Однако Слэйда не волновал Ли, потому что его сердце было чисто, и его сила была удесятеренная.

В скором времени мучительные крики мексиканских таможенников указали ему, что он приближается к границе. Он спешился, привязал Стокели к жердине и пошел вперед через полынь бесшумно, как кошка. Ночь была темная и безлунная.

«Хватит! Амиго!» — кричал пограничник. «Я признаюсь! Я признаюсь! Это — я.»

«Ты разве не Бастид Фергетфул?» — говорит «Розовый». — «Нет, ты трус по имени Рэндольф П. Соргум, только сдулся от такой жизни на 90 %. О… моя рука…тянется к тебе еще с гражданской войны.»

«Я признаю это! Я признаю это!»

Слэйд уже подкрался достаточно близко, что бы видеть, что происходит. Ли допрашивал таможенника, привязанного к стулу с прямой спинкой, его голые ноги лежали на пуфе. Обе ноги были покрыты медом и дрессированный медведь Ли, Вумпер, слизывал его с них своим длинным языком.

«Я не могу это терпеть!» — кричал охранник. — «Я и есть этот чертов Соргум!»

«Попался, наконец!» — злорадствовал Ли. Он вытащил свой Специальный Бантлайн и был готов размазать этого бедолагу по дороге до Тринидада. Сэм Колумбайн стоял позади, в тени, и был готов пристрелить другого охранника.

Слэйд, возник внезапно. «Эй, вы, два дешевых засранца! Оставьте его в покое!»

«Розовый» Ли упал на живот, взводя ударники своего Специальный Бантлайна. Слэйд почувствовал град пуль, жужжащих вокруг него. Он выстрелил два раза, но тут, о проклятие — ударники его зловещих 45-х ударили в пустоту. Он забыл перезарядить их после того, как отправил к праотцам трех плохишей в Стервятнике.

Ли перекатился в укрытие за бочонок с приправами «Тако». Колумбайн присел за гигантскую бутыль майонеза, которая всплыла здесь через месяц после самого разрушительного наводнения в истории американского Юго-запада (почему бутыль майонеза после наводнения? Не твое собачье дело).

«Кто это там?» — крикнул Ли.

Слэйд молниеносно нашелся с ответом. «Это Рэндольф П. Соргум» — прокричал он. — «Настоящий МакКой, Ли! И на этот раз я уйду отсюда больше, чем с тремя пальцами!»

Этот хитрый прием принес желаемый эффект. «Розовый» бросился опрометчиво (или опрометчиво бросился, если вам так удобно) из укрытия со своим Специальным Бантлайном наперевес. «Я порву тебя!» — закричал он — «Я по…»

И в этот момент Слэйд аккуратно положил пулю ему в голову. «Розовый» Ли рухнул, его печальные дни закончились.

«Ли?» — отозвался Сэм Колумбайн. — «Эй «Розовый», как ты там?» Трусливые нотки закрались в его голос.

«Я прикончил его, Колумбайн!» — прокричал Слэйд. — «И теперь это только я и ты… я иду за тобой, Сэм!»

Блестящие ужасные 45-е, мексиканская сигара зажата между зубов, Слэйд начал спускаться с холма вслед за Сэмом Колумбайном.

На полпути вниз по склону, Сэм Колумбайн выдал такой залп, что Слэйду пришлось укрыться за стволом гигантского кактуса. Сам он не мог прицельно выстрелить в Колумбайна, потому что коварный злодей удобно спрятался за гигантскую бутыль с майонезом.

«Слэйд»! — прокричал Колумбайн. — «Пришло время поговорить, как мужчины! Вложим пистолеты в кобуры! Выйдем один на один! Лучший из нас уйдет отсюда живым!»

«Ладно, ты, грязь из-под ногтей!» — прокричал Слэйд в ответ. Он убрал в кобуру свои ужасные 45-е, и вышел из-за ствола кактуса. Колумбайн, вышел из-за бутыли с майонезом. Он был высокий человеком с оливковым цветом лица и зловещей ухмылкой. Его руки зависли над рукоятками Смит & Вессонов, которые висели на его бедрах.

«Ну, вот и ты, приятель!» — усмехнулся Слэйд. Так, с мексиканской сигарой, зажатой между зубов он и начал подходить к Колумбайну. — «Передай привет там всем в аду от меня, Колумбайн!»

«Еще посмотрим,» — Колумбайн усмехнулся в ответ, но его колени дрогнули, когда он остановился для выстрела.

«Вот и хорошо!» — отозвался Слэйд. — «Тащи пистолеты!»

«Подождите», — кто-то кричал. — «Подождите, подождите, подождите!»

Они оба оглянулись. Это была Сандра Доусон! Она бежала к ним со всех ног.

«Слэйд»! — Она плакала. — «Слэйд»!

«Ложись!» — закричал Слэйд. — «Это Сэм Колумбайн — …»

«Я должна сказать Вам, Слэйд! Я не могла позволить вам стреляться, ведь Вас могли убить! И Вы никогда не узнали бы!»

«Узнал что?» — спросил Слэйд.

«Что я Полли Пичтри!»

Слэйд уставился на нее.

«Но Вы не можете быть Полли Пичтри! Она была моей единственной настоящей любовью, и она была убита горящим воздушным шаром Монгольфьера во время доения коров!»

«Я своевременно убежала оттуда, но у меня было амнезия!» — она плакала. — «Память вернулась ко мне только сегодня вечером. Посмотрите!» И она сняла белокурый парик, который был одет на ней. Это была действительно красавица Полли Пичтри из Падуки, она воскресла из мертвых!

«ПОЛЛИ!!!»

«СЛЭЙД!!!»

Слэйд бросился к ней, и они обнялись, Сэм Колумбайн был забыт. Слэйд как раз собирался спросить как ее дела, когда Сэм Колумбайн, злобная крыса, подкрался сзади и три раза выстрелил Слэйду в спину.

«Слава Богу!» — прошептала Поли, и Сэм обнял ее. — «Наконец-то. Он ушел, и мы свободны, мой дорогой!»

«Да,» — прорычал Сэм. — «Как дела, Полли?»

«Вы даже не можете себе это представить,» — прорыдала она, — «он убил их всех, но он был фальшивее, чем трех долларовая купюра.»

«Все кончено,» — сказал Сэм.

«Как мило!» — произнес Слэйд. Он приподнялся и изрешетил их обоих.

«Хорошая вещь, моя пуленепробиваемая одежда,» — сказал он, закуривая новую мексиканскую сигару. Он смотрел на остывающие тела Сэма Колумбайна и Полли Пичтри, и огромная волна печали накрыла его. Он выбросил окурок и подкурил новую сигару. Затем он подошел к месту, где был привязан Стокели, его черный жеребец. Он обнял Стокели за шею и прильнул к нему.

«На конец-то, дорогая,» — прошептал Слэйд. — «мы остались одни».

Спустя некоторое время Слэйд и Стокели ускакали на закат в поисках новых приключений.

КОНЕЦ

Сорняк

(Weeds, 1976)

рассказ

После контакта с метеоритом фермер Джорди начинает покрываться зеленой растительностью.

Джорди Веррил жил у ручья Блуберд. Когда метеорит прочертил на небе огненную линию и упал на восточном берегу ручья, Джорди был один. Смеркалось. Восточная часть небосклона еще светилась пурпуром, а западная уже погрузилась во тьму, в которой, точно драгоценный камень размером с монету в два пенни, сияла Венера. Было Четвертое июля. После возни с кленовым сиропом Джорди хотел отправиться в город и поглазеть на настоящий фейерверк.

Но разве те двухфунтовые заряды, которые планировалось запустить в конце праздника, могут сравниться с метеоритом? Он промчался по небу угрюмым красным плевком, и, когда раздался удар, у Джорди задрожали ноги. Он со всей мочи припустил к ручью, сразу смекнув что к чему — еще до того, как холм озарила яркая белая вспышка. Метеорит! Эти яйцеголовые из колледжа наверняка прилично за него заплатят.

На вершине холма он остановился. Позади Джорди стоял его домик с двумя сараями, впереди, окрашенный заходящим солнцем, бежал извилистый ручей Блуберд. Неподалеку от его берега, там, где в мягкой болотистой почве рос рогоз и копошились мокрецы, виднелся четырехфутовый кратер. Трава на склоне горела.

Джорди развернулся и побежал к сараю. Там он взял большое ведро и старую метлу. Из стены сарая торчала ржавая труба с краном на конце. Во всем дворе трава росла только под ней, земля вокруг была завалена старыми запчастями и больше походила на пустырь.

Он наполнил ведро водой и снова побежал к ручью, радуясь, что сумерки выдались безветренными. Иначе у него могли возникнуть большие неприятности — может, даже пришлось бы звонить в добровольную пожарную дружину. Но коль уж везет — так по-крупному. Огонь, хоть и выполз из кратера, разгорался слабо, рисуя на зеленом берегу ручья черный полумесяц.

Медленно, без лишних движений — ему уже приходилось бороться с такими пожарами — Джорди обмакнул метлу в воду и принялся тушить огонь. Он переходил с фланга на фланг, и огненное пятно сначала уменьшилось до пяти метров, потом до трех, а потом и вовсе исчезло. Слегка запыхавшись, с сажевой бородой на впалых щеках, Джорди обернулся и увидел еще несколько языков пламени, вспыхнувших от искр.

Он подошел к каждому и потушил их мокрой метлой.

Так, теперь метеорит. Джорди подошел к кратеру, поднимая ботинками облачка пепла, и присел на корточки у самого края. На дне кратера лежал светившийся красно-белым камень размером с волейбольный мяч. Джорди поблагодарил небеса за то, что направили метеорит сюда, в болотину, а не на его поле.

Он пнул его ботинком — круглый булыжник, за время своего огненного путешествия из глубин вселенной на ферму Джорди Веррилла в Нью-Хэмпшире покрывшийся оплавленными морщинами.

Джорди взял ведро и вылил на метеорит остатки воды. Раздалось зловещее шипение, поднялся пар. Когда он рассеялся и Джорди увидел, что случилось, то бросил ведро и хлопнул себя по лбу.

— Ну вот, дурацкая твоя голова, все испортил!

Метеорит раскололся пополам. Внутри что-то было.

Джорди наклонился и увидел, что из камня высыпалось какое-то белое вещество, похожее на пшеничные хлопья.

— Чтоб тебя, — пробормотал Джорди. Он опустился на колени и коснулся хлопьев кончиками пальцев. — Елки- моталки!

Он отдернул руку и сунул пальцы в рот, на глазах выступили слезы. Точно будут волдыри, как пить дать.

Что за его спиной взорвалось, и Джорди вскочил на ноги, испуганно глядя на небо. Потом он понял, что это: шутихи, с которых всегда начинался праздничный фейерверк. Он снова наклонился, не обращая внимания на зеленые вспышки.

У него тут свои фейерверки.

Джорди не был умен. Крестьянское лицо, большие, угловатые руки, выдиравшие морковь вместе с сорняками — но он старался как мог: чинил машины, продавал дерево, под рождество возил елки в Бостон. А вот думать ему было сложно. Даже больно, будто где-то внутри случалось короткое замыкание. Чем сильнее он думал, тем больше ему хотелось лечь, заснуть и напрочь все забыть.

Голову Джорди посещали три типа мыслей. Повседневные (что приготовить на ужин, как завести мотор цепным полиспастом), мысли о работе и Серьезные Мысли. Серьезные Мысли — это когда, например, у него сдохли все коровы и он пытался уговорить мистера Уоррена из банка отсрочить платеж по кредиту. Или когда он в конце месяца выбирал, какие счета нужно оплатить. Или что делать с этим метеоритом.

Он решил, что начать лучше всего с фотографий. Джорди отправился домой, вернулся назад со своим «Кодаком» и сделал две фотографии штуковины, лежащей на дне кратера — треснувшей, точно яйцо, только вместо желтка наружу высыпались пшеничные хлопья. Она по-прежнему была раскаленной — не дотронешься.

Ничего страшного. Пусть лежит. Вдруг он отнесет метеорит в колледж, а там ему скажут: «Дурацкая твоя голова, ты все испортил. Взял и сломал!» Да, пусть лежит. Именно так, на его земле. Если кто-нибудь из профессоров попробует стащить метеорит, он натравит на них окружного шерифа. Если захотят забрать его, измерить и скормить своим морским свинкам — пусть сначала заплатят.

— Двадцать пять баксов или никакого метеорита! — заявил Джорди. Он встал, выпрямившись в полный рост, и выпятил грудь. — Слышите меня? Двадцать пять баксов! Деньги вперед!

Небо отозвалось оглушительными раскатами.

Он обернулся. Город озарился яркими вспышками цвета радужной звездной пыли, эхо от пушечных залпов прокатилось по холмам. Финал праздничного шоу. И он впервые за пятнадцать лет не сидит там, с хотдогом в одной руке и сахарной ватой в другой.

— Неважно! — Крикнул Джорди небесам. — Я видел такой фейерверк, какой Кливс-Милс и не снился! Прямо тут, на моей земле!

* * *

Джорди вернулся домой и собрался уже было отправиться в город, как вспомнил, что аптека из-за праздника не работает. Что ж, с проявкой придется подождать до завтра. Похоже, ему не оставалось ничего другого, как лечь спать. Эта мысль его отчего-то расстроила. А что, если ничего не изменилось, и никакое это не везение — просто боги удачи шутки ради приподняли Джорди за шкирку, помахали перед носом двадцатью пятью долларами и снова швырнули носом в грязь. В конце концов, удача в жизни Веррилла всегда существовала лишь с приставкой «не». С чего бы ей меняться? Джорди решил еще раз взглянуть на метеорит, почти уверенный в том, что его там уже нет.

Меторит был на месте, но жар, похоже, превратил пшеничные хлопья в жижу — будто кто-то приготовил овсянку и переборщил с водой. Она просачивалась в почву и, должно быть, тоже была горячей: там, где огонь выжег на траве черный полумесяц, поднимались струйки пара.

В конце концов он решил забрать половинки меторита домой, потом передумал. Джорди твердил себе, что в его неуклюжих руках метеорит может развалиться еще сильнее; твердил себе, что может спалить собственный дом, если эта расплавленная штука прожжет дыру в… в чем бы он его хранил. Да только он кривил душой. На самом деле метеорит ему просто не нравился. Долбаная мерзкая штуковина! Кто знает, где она побывала и что это за белая дрянь внутри?

* * *

Перед тем, как лечь спать, Джорди скинул сапоги.

Он поморщился: обожженные пальцы жутко болели. На них, разумеется, вскочили волдыри. Что ж, это его не остановит.

Завтра он отнесет пленку в проявку, а потом попробует найти кого-нибудь, у кого есть знакомые в колледже. Может, банкир — мистер Уоррен? Но Джорди должен мистеру Уоррену семь сотен и почти наверняка все, что Джорди получит за метеорит, Уоррен заберет себе. Кто еще? Ладно, он подумает об этом утром.

Он расстегнул рубашку — левой рукой, потому что правая была ни к черту — и снял ее. Потом стянул штаны и термобелье, которое носил круглый год, пошел в ванную и взял из аптечного шкафчика кукурузный лосьон. Затем помазал жидкостью жемчужного цвета свои болячки на руке, выключил свет и лег в постель. Он долго ворочался, но в конце концов забылся зыбким, тревожным сном.

Джорди проснулся на рассвете. Ему было нехорошо. Его лихорадило, в горле пересохло, виски пульсировали.

В глазах двоилось.

— Господи боже, — пробормотал он и опустил ноги на пол. Будто грипп подцепил. Хорошо, что у него достаточно рома и мази «Викс». Он намажет грудь, завяжет горло полотенцем, немного полежит — посмотрит телек, выпьет немного рома и хорошенько пропотеет.

— Именно так, — сказал Джорди. — Именно т…

Он увидел свои пальцы.

Истерика прошла лишь несколько минут спустя, и когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит внизу с телефонной трубкой в руке и слушает, как автоответчик говорит ему, что доктор Кондон будет только завтра после обеда. Он оцепенело повесил трубку и снова посмотрел на свои пальцы.

Из них росло что-то зеленое.

Пальцы больше не болели — они чесались. Ночью волдыри лопнули, и теперь на подушечках краснели язвы, из которых, точно мох, росло что-то зеленое.

Маленькие вьюнки, цветом совсем непохожие на свежую газонную траву. Это был темный, хищный зеленый цвет.

«Это все из-за того, что я трогал метеорит, — подумал он. — Лучше бы я никогда его не видел. Лучше бы он упал на чужой земле».

Но, как говорил его папочка, хочется да неможется. Он имел то, что имел, и оставалось только успокоиться, сесть и и все серьезно обдумать. Пришло время Серьезных Мыслей. Он должен…

Господи, он же протирал глаза!

Каждое утро Джорди первым делом протирал глаза — выковыривал соньки. Черт, да ведь каждый так делает! Левый глаз — левой рукой, правый…

Он метнулся в гостиную, где на внутренней стенке шкафа висело зеркало.

Он вгляделся в свои глаза. Смотрел долго, даже оттянул веки (левой рукой), чтобы ничего не упустить.

Все было в порядке.

Разумеется, глаза были испуганными, но, не считая лопнувшего сосуда, это были обычные голубые глаза сорокашестилетного Джорди Веррилла, слегка близорукие — даже приходилось надевать очки, когда он читал каталоги семян, вестерны Луиса Ламура или грязные книжки, что держал в ящике своего ночного столика.

Издав глубокий вздох облегчения, он пошел наверх. Там Джорди осторожно обмотал пальцы пластырем, израсходовав половину упаковки. На это потребовалось некоторое время: ему, правше, работать одной левой рукой было непросто..

Когда он управился, то понял, что прямо сейчас не сможет остаться наедине с Серьезными Мыслями. Джорди решил проведать свой метеорит.

Когда он пришел на место, то застонал — просто не смог ничего с собой поделать.

Белые хлопья исчезли. Пара не было. От выжженной полумесяцем земли не осталось и следа.

Теперь там рос темно-зеленый вьюнок — высотой со стриженый газон. Ночью шел дождь, который, должно быть, все только ускорил.

От увиденного Джорди пробрала дрожь. Пальцы правой руки безумно чесались — больше всего на свете ему хотелось развернуться, побежать к сараю, открыть кран, сорвать с руки пластырь и подставить ее под прохладную струю воды.

Но от этого будет только хуже. Полюбуйтесь, к чему привел легкий дождик.

Джорди подошел чуть ближе к четкой линии, которая отделяла желтую солому от свежих побегов. Он наклонился и посмотрел на них. Он никогда раньше не видел растение, которое росло бы так густо — даже клевер не шел ни в какое сравнение с этим. Даже практически уткнувшись во вьюнок носом Джорди не видел земли. Цветом растение напоминало цветущий, ухоженный газон, только стебли были не плоскими, а круглыми, и на каждом, точно ветви дерева, во множестве висели маленькие завитки.

Только они были подвижнее веток. На самом деле они напоминали ему руки… жуткие зеленые руки без костей.

И вдруг дыхание Джорди перехватило. Если бы кто-нибудь его увидел, то мог бы вспомнить старую присказку: припал ухом к земле. В данном случае именно так и было.

Джорди слышал, как растет эта штука.

Почва слабо постанывала, как в болезненном сне. Он слышал, как она шевелится, слышал, как ее пронзает мощная корневая система растения. Галька терлась о гальку. Комья земли распадались на части. И среди всех этих звуков был еще один: шуршание, с которым круглые стебли понемногу пробивались вверх. Скрежещущий звук, чем-то похожий на визг.

— Милостивый Иисус! — взвыл Джорди и вскочил на ноги. Он попятился. Не то чтобы его напугал звук растущей травы — как-то раз, много лет назад, он слышал, как растет кукуруза. Теперь всякие умники твердят, будто это байка для тупиц — вроде как если подержать в руках жабу, то покроешься бородавками (от которых можно избавиться, если натереть их ликером). Только если лето выдастся удачным — жара днем, ливни по ночам — и вправду можно услышать кукурузу: в августе, пару ночей. Отец вытащил Джорди прямо из кровати, и они, не дыша, стояли вместе на заднем крыльце старого дома. Он точно слышал этот низкий, скрежещущий звук.

Он помнил, как низкая красная луна освещала широкие зеленые листья, как старое пугало болталось и раскачивалось на заборе, точно жуткое украшение на Хэллоуин, помнил стрекот сверчков… и тот, другой звук. Он тогда испугался, хотя отец и объяснил ему, что ничего страшного в нем нет. Он здорово тогда испугался. Но не так, как сейчас.

Этот звук был похож на шепот землетрясения в недрах земли. Оно пробиралось наверх через глубинные породы и разбрасывало в разные стороны вековые булыжники, еще немного — и тарелки в безумном вальсе полетят с полок, а кофейные кружки рухнут со стойки на линолеум. Это был самый слабый и в то же время самый громкий звук, который он когда-либо слышал.

Джорди развернулся и побежал домой.

Умный человек делает что-то, опираясь на факты. Если у умного человека ломается машина, он обращается на станцию обслуживания. Если у него в доме заводятся осы, он вызывает службу дезинсекции. А если умный человек заболевает, он обращается к доктору.

Джорди Веррилл не был умным человеком. Не то чтобы он был немощным или слабоумным, но победа в «Своей игре» ему точно не светила. Когда господь раздает пилюли ума, некоторым достается плацебо, и Джорди оказался как раз в их числе. Сложно предугадать, как поведет себя в той или иной ситуации человек, достигший определенного уровня тупости — потому что такой человек сам не знает, какой будет его реакция: то ли обделается, то ли сунет руку под лопасти вентилятора.

Джорди не стал звонить другому доктору — даже после ланча, когда он посмотрел в зеркало на задней стенке шкафа в гостиной и увидел, что из его правого глаза растет зеленый вьюнок.

В Клив-Милс помимо доктор Кондона были и другой врач. Но Джорди никогда не обращался к доктору Окли, потому что слышал, будто бы доктор Окли тот еще сукин сын. Доктор Кондон не был похож на сукина сына и нравился Джорди. Кроме того, Окли славился тем, что любил назначать уколы, которых Джорди с детства терпеть не мог. Доктор Кондон больше специализировался на таблетках — и чаще всего давал их бесплатно, из рекламных образцов. И еще оплата. Говорили, будто бы на стене приемной доктора Окли висит табличка: «Если услуги не оплачены авансом, готовьте наличные». Сложное условие для человека со случайным заработком вроде Джорди Веррилла, учитывая, каким неурожайным выдался год. А вот доктор Кондон присылал счета только когда вспоминал о них — что случалось довольно редко.

Ни одна из этих причин не мешала обратиться к другому доктору — но у Джорди была еще одна, такая сложная, что он никогда бы не смог выразить ее словами. Он вообще не хотел обращаться к доктору, потому что боялся услышать, что с ним не так. А что если все так плохо, что доктор Окли решит положить его в больницу? Он до смерти боялся больницы, потому что стоит там оказаться — и уже вопрос времени, как скоро тебя вынесут оттуда вперед ногами.

Он, может, и пошел бы к Окли, если бы автоответчик сказал, что доктор Кондон вернется через неделю. А так — нужно лишь подождать до завтра, делов- то. Он позвонит доктору Кондону и вызовет его на дом — не хватало еще чтобы все пялились на эту зеленую штуку, которая растет у него из глаза.

— Именно так, — прошептал он себе. — Так и сделаю.

Джорди вернулся к телевизору со стаканом рома в руке. Маленькие зеленые побеги в правом глазу попадали в поле зрения. Они покрывали белок точно мох. Вьюнки задевали нижнее веко, отчего то жутко чесалось.

Глаз, разумеется, в ответ запустил старую добрую систему самоочистки — и вот почему Джорди, будь он умным человеком, помчался бы к доктору Окли так быстро, как только может мчаться его старый «Додж».

Его правый глаз начал слезиться.

Когда начались послеобеденные мыльные оперы, он заснул. В пять часов Джорди проснулся и понял, что ослеп на правый глаз. Он подошел к зеркалу и застонал: его голубой глаз исчез.

Вместо него в глазнице колосились зеленые джунгли сорняка. Побеги вьюнка сползали вниз по щеке.

Он поднял руку, но вовремя остановился. Нельзя просто так вырвать эту штуку, как полынь с помидорной грядки. Нельзя, потому что глаз все еще где-то там.

Правда же?

Джорди закричал.

Крик его эхом пронесся по дому, но никто его не услышал, потому что Джорди был один. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким. Было восемь вечера, он выпил всю бутылку «Бакарди» и все еще был как стеклышко — а ему отчаянно хотелось напиться и вырубиться.

Он пошел в туалет — ром давил на мочевой пузырь — и увидел, что зеленая дрянь торчит из его причинного места. Ну конечно. Там же мокро, верно? Всегда остается капля-другая, как бы ни стряхивал.

В туалете у него все получилось, только чесалось и болело так сильно, что он не знал, радоваться этому или нет.

Может, в следующий раз не получится.

Но завопил он не от этой мысли. Завопил он потому, что вдруг понял: эта штука внутри него. Это в миллион раз хуже, чем летучая мышь, запутавшаяся в его волосах, когда он перекрывал чердак миссис Карвер. Растение почему-то выбрало лучшие его части. Так нечестно, вообще нечестно! Похоже, старая удача вернулась к Джорди, и это удача с приставкой «не».

Он заплакал и тут же прекратил, поняв, что от этого зеленая пакость будет расти только быстрее.

Ликера у него больше было, зато в холодильнике оставалось полбутылки красного вина. Он наполнил стакан и снова уселся перед телевизором, тупо уставившись в экран одним глазом. Он посмотрел на правую руку и увидел, как из-под ткани рубашки тянутся новые ростки. Некоторые проросли прямо сквозь нее.

— Я зарастаю, — опустошенно произнес он и снова застонал.

От вина Джорди начало клонить в сон и он задремал. В половине одиннадцатого он проснулся и поначалу, захмелев от всего выпитого, даже не мог вспомнить, что с ним случилось. Насчет одного он был уверен: во рту стоял забавный привкус, как если бы он ни с того ни с сего нажевался травы. Мерзкий привкус. Будто…

Джорди бросился к зеркалу, высунул язык и снова заорал.

Зеленые ростки покрывали его язык, внутреннюю поверхность щек и даже зубы, отчего те выглядели гнилыми.

А еще все чесалось — до одури. Он вспомнил, как однажды на оленьей охоте ему приспичило по большому и его угораздило присесть прямо на ядовитый сумах — Джорди всегда везет. Та сыпь тоже страшно чесалась, но это было хуже, настоящий кошмар. Пальцы, глаз, промежность, а теперь еще и рот.

Холодной воды.

Мысль была такой четкой, такой твердой — словно и не его собственная. И снова, будто кто-то ему приказывал: холодной воды!

Он живо представил себе, как наполняет старую ванну на ножках холодной водой, сбрасывает с себя одежду и прыгает туда, избавляясь от чесотки раз и навсегда.

Безумие. Если он так сделает, то эта штука начнет расти везде, он станет похож на болотное бревно, покрытое мхом. И все же мысль о ванне не уходила. Да, она была безумной, но как же будет здорово, как же будет здорово просто лечь в холодную воду и чувствовать, как чесотка проходит.

Он уже почти встал с кресла, но остановился.

Зеленые побеги росли из его распухшей правой руки. Потертая коричневая ткань под ними была уже еле различима. Рядом, на столике, там, где стакан Джорди оставил влажное пятно, теперь было зеленое кольцо из стеблей и завитков.

Он пошел на кухню и заглянул в мусорное ведро. Бутылка рома, которую он недавно туда отправил, тоже покрылась зелеными побегами. И банка из-под ананасов рядом с бутылкой рома. И пустая бутылка кетчупа «Хайнс» рядом с банкой из-под ананасов. Даже его мусор — и тот зарастал.

Джорди побежал к телефону, снял трубку, повесил. Кому он собрался звонить? Неужели он и впрямь хочет, чтобы кто-то видел его таким?

Он взглянул на свои руки и обнаружил, что его предали даже собственные железы. Рядом с рыжей растительностью на предплечьях росли новые волосы — зеленого цвета.

— Я превращаюсь в сорняк, — растерянно произнес он и огляделся, будто стены могли дать ему какой-то совет. Стены промолчали, и Джорди снова уселся перед телевизором.

Глаз — то, что раньше было глазом — в конце концов его доконал. Было похоже, что чесотка уходит все глубже и глубже в голову, в то же время заползая в ноздри.

— Я так больше не могу! — взревел он. — Иисусе, я не могу!

Он побежал наверх — гротескная, неуклюжая фигура с зелеными руками и кустом, растущим из глаза. Джорди ворвался в ванную, заткнул сливное отверстие и полностью открыл кран с холодной водой. Самодельный водопровод кряхтел и стонал. От звука бегущей воды Джорди в нетерпении задрожал. Он сорвал с себя рубашку, не обращая особого внимания на новые побеги, ползущие из пупка, сбросил ботинки, разом стянул термобелье и трусы. Его бедра были покрыты зеленью, ростки которой обвивались вокруг волос на лобке. Когда ванна заполнилась на три четверти, Джорди уже не мог себя сдерживать и запрыгнул внутрь.

Он словно оказался в раю.

Он переворачивался и кувыркался как зеленый дельфин, заливая пол водой. Он наклонял и поднимал голову, чтобы вода стекала по шее. Он нырял с головой и пускал фонтанчики.

И чувствовал, как сорняк, пустивший в нем корни, растет, чувствовал, как он распространяется с невиданной, ужасающей скоростью.

* * *

Вскоре после полуночи между фермой Джорди Веррилла и ручьем Блуберд вырос бесформенный силуэт. Он стоял и смотрел туда, куда меньше тридцати часов назад упал метеорит.

Восточное пастбище превратилось в колышущееся море зеленой травы. Она раскинулось на полторы сотни метров вокруг. Стебли у ручья выросли до полуметра, побеги, скручиваясь, двигались почти разумно. В одном месте исчез и сам ручей: он впадал в зеленое болото и снова возникал парой метров ниже по течению. Полуостров зелени уже сожрал три метра противоположного берега.

Фигура, наблюдавшая за всем этим, уже не была Джорди Верриллом. Сложно сказать, чем она была. Отчасти человеком — в снеговике ведь тоже есть что-то от человека, верно? Плечи округлились. Вместо головы на них лежал зеленый шар из вьюнков. Шеи не было вовсе. Где-то глубоко внутри всей этой зелени бледным сапфиром сверкал голубой зрачок.

Побеги на зеленом поле внезапно взмыли вверх, точно тысячи змей из корзин заклинателей, и, подрагивая, обратились к фигуре на холме. Побеги на теле фигуры ответили тем же. На мгновение Джорди снова обрел людское подобие: он стал похож на человека, волосы которого встали дыбом.

Джорди, чьи мысли покоились под океаном зелени, растущей, как ему казалось, из самой глубины его мозга, понял, что происходит акт телепатии.

— Как пища?

— Очень хорошая. Питательная.

— Он — единственная пища?

— Нет, пищи много. Так говорят его мысли.

— У пищи есть имя?

— Два. Иногда она зовется «Джорди». Иногда она зовется «Кливс-Милс».

— Джорди. Кливс-Милс. Питательно. Хорошо.

— Его мысли говорят, что он хочет жахнуть. Ему можно?

— Что такое «жахнуть»?

— Не знаем. Какое-то дело.

— Хорошо. Питательно. Пусть делает что хочет.

Фигура, точно плохо управляемая марионетка на старых нитках, повернулась и побрела назад к дому.

В кухонном свете Джорди выглядел монстром. Монстром в прямом смысле, сколь нелепым, столь и ужасным. Он был похож на ходячую живую изгородь.

Изгородь плакала.

Плакала без слез, потому что растение безжалостно впитывало всю влагу, какую слабеющий организм еще был способен производить. Но все равно плакала, снимая с крюка над дверью сарая винтовку «Ремингтон-410».

Существо приставило винтовку к тому, что когда- то было головой Джорди Веррилла. Само оно не могло нажать на спусковой крючок, но побеги помогли — возможно, гадая, станет ли от этого Джорди вкуснее. Они обвили крючок и тянули до тех пор, пока не спустился курок.

Осечка.

Джорди всегда везет.

Каким-то образом существо смогло достать патроны из шкафчика в гостиной. Побеги обвили один из них, подняли, опустили в патронник, захлопнули механизм и снова помогли нажать на спусковой крючок.

Раздался выстрел. Последней мыслью Джорди Веррилла стало: «Слава богу, повезло наконец!»

* * *

Сорняк добрался до обочины шоссе к рассвету и принялся обвивать указатель «КЛИВС-МИЛС, 3 КИЛОМЕТРА». Под легким утренним ветерком стебли шептались и терлись друг о друга. Роса была обильной и сорняк ее жадно впитывал.

Джорди.

Хорошая планета, влажная планета. Откормленная планета.

Кливс-Милс.

Сорняк потянулся к городу.

Семья кингов и злая ведьма

(The King Family and the Wicked Witch, 1977)

рассказ

Маленькая сказка, написанная мастером для своих детей, в которой повествуется о семье Кингов и злой ведьме.

Мы со Стивеном Кингом учились в одном колледже. Нет, мы не были лучшими друзьями, но пили пару раз вместе в Юниверсити Мотор Инн. В это же время мы вместе работали над студенческой газетой. Нет, мы со Стивом не лучшие друзья. Но я конечно рад, что у него получилось. Он упорно работал и верил в себя. После восьми миллионов проданных книг, с трудом припоминаешь его типичным бедным студентом. Мы все знаем, он прошел через это.

В январе прошлого года мы встретились поболтать со Стивом в праздничные выходные. Мы говорили о его новых книгах, Кэрри, Салемов удел, Сияние, и о готовящемся к публикации Противостоянии. Мы говорили о том, что Стэнли Кубрик хочет сделать киноверсии его новых книг. Однако мы не говорили много о прошлом. Мы говорили о будущем — его детях, ФЛИНТ…

Он дал мне экземпляр рассказа, которого он написал для своих детей. Мы почти запустили его в печать тогда, но было много беспокойства о том, как он будет воспринят читателями. Мы не выпустили его. Ну, мы довольно долго спорили. Он слишком мил, чтобы вы его не прочли. На прошлой неделе мы приняли окончательное решение, проведя вечер за просмотром телевизора. Было сказано, по крайней мере, 57 отвратительных вещей, не говоря уж об убийствах, изнасилованиях, войнах… мы решили предоставить вам возможность судить самим. Если некоторых из вас, родителей, оскорбляет слово «пукать», вы лучше его не читайте, но не останавливайте своих детей, им оно нравится!

На Секретной улице в городе Бриджтоне, жила-была злая колдунья. Ее звали колдунья Хейзл.

Насколько злой была колдунья Хейзл? Ну, однажды она превратила принца из Королевства Нью-Хэмпшир в сурка. Еще она превратила любимого котенка одного ребенка во взбитые сливки. И ей нравилось превращать детские коляски в большие кучи конских какашек, пока мамы со своими детками были в магазинах.

Она была подлой старой ведьмой.

Семья Кингов жила возле Длинного озера в Бриджтоне, Мэн. Они были хорошими людьми.

Был папа, который писал книги. Была мама, которая писала стихи и готовила кушать. Была девочка по имени Наоми, которой было шесть лет. Она ходила в школу. Она была высокая, стройная и смуглая. Был мальчик, по имени Джо, которому было четыре года. Он тоже ходил в школу, хотя только и два раза в неделю. Он был невысокий, светловолосый и кареглазый.

Колдунья Хейзл ненавидела Кингов больше всех остальных в Бриджтоне. И в особенности Колдунья ненавидела Кингов из-за того, что они были самой счастливой семьей в Бриджтоне. Она с ненавистью пялилась своими подлыми глазами на их ярко-красный Кадиллак, когда они проезжали мимо ее грязного разваливающегося дома, населенного привидениями Колдунья Хейзл ненавидела яркие цвета. Когда она видела, как мама читает Джо сказку на скамейке рядом с аптекой, ее костлявые руки чесались наложить заклятье. Когда она видела как папа разговаривает с Наоми, возвращаясь из школы домой в красном Кадиллаке или голубом грузовичке, она хотела протянуть свои жуткие лапы, схватить их и засунуть в свой колдовской котел.

И в конце концов, ведьма наложила свое заклятье.

Однажды Колдунья Хейзл надела красивое платье. Она пошла в Бриджстонский салон красоты и завила волосы. Она надела пару кроссовок Рокетс из Файи (сеть обувных магазинов на Восточном побережье). Колдунья выглядела почти красавицей.

Она купила несколько папиных книжек в Бриджстонской аптеке. Затем она прикатила к дому Кингов и прикинулась, что хочет, чтобы папа подписал ей книжки. Хейзл приехала на машине. Она могла прилететь на метле, но не хотела, чтобы Кинги узнали, что она ведьма.

В ее сумочке лежали четыре заколдованных печенья. Четыре злых заколдованных печенья.

Четыре печенья! Четыре печенья, полных черной магии!

Банановое печенье, печенье — молочная бутылка, и что хуже всего, два плачущих печенья. Не пускайте ее к Кингам! Ох, пожалуйста, не пускайте ее!

Но она выглядела мило… и она улыбалась… и у нее были папины книжки. Иииии… они пустили ее. Папа подписал книжки, мама предложила ей чаю, Наоми спросила, не хотела бы она посмотреть ее комнату.

Джо спросил, не хочет ли она посмотреть, как он пишет свое имя. Колдунья Хейзл улыбалась и улыбалась. У нее лицо чуть не разорвалось от улыбки.

— Вы были ко мне так добры, что и я хочу вам сделать что-нибудь приятное, — сказала Колдунья Хейзл. — Я испекла четыре печенья. По печенью для каждого из Кингов.

— Печенье, — закричала Наоми. — Ура!

— Печенье, — закричал Джо. — Печенье!

— Это ужасно мило, — соврала мама. — Вам не стоило это делать.

— Но мы рады, что вы сделали, — сказал папа.

Они взяли печенье. Колдунья Хейзл усмехнулась. И когда она была в машине, она визжала и гоготала от смеха. Она смеялась так сильно, что ее кот Баста зашипел и отскочил от нее. Колдунья Хейзл была счастлива, что ее злобный план удался.

— Я возьму это банановое печенье, — сказал папа. Он съел его и произошло что-то ужасное. Его нос превратился в банан, и когда позже в этот ужасный день он спустился к себе в кабинет, чтобы поработать над своей книгой, единственное, что он смог написать было слово «банан».

Это было злое заколдованное банановое печенье Колдуньи Хейзл.

Бедный папочка!

— Я возьму это печенье — молочную бутылку, — сказала мама. — Какое забавное название для печенья.

Она съела его, и злобное печенье превратило ее руки в молочные бутылки.

Какой ужас. Могла ли она приготовить еду своими молочно-бутылочными руками? Могла ли она печатать? Нет! Она даже в носу поковырять не могла.

Бедная мамочка!

— Мы возьмем эти плачущие печенья, — сказали Наоми и Джо. — Какое забавное название для печенья.

Они съели их и начали плакать! Они плакали и плакали, и не могли остановиться! Слезы катились из их глаз. На ковре были лужи. Их одежда вся промокла насквозь. Они не могли нормально есть, потому что плакали. Дети плакали даже во сне.

И все это из-за злых плачущих печений Колдуньи Хейзл.

Кинги теперь уже не были самой счастливой семьей в Бриджтоне. Теперь они были самой несчастной семьей. Мама не хотела ходить в магазин потому, что все смеялись над ее молочно-бутылочными руками. Папа не мог писать книги потому, что все слова, которые у него получались, были «банан», и он не мог видеть печатную машинку из-за своего носа, который был бананом. А Джо и Наоми только плакали, плакали и плакали.

Колдунья Хейзл была так счастлива, как только могут быть счастливы злые колдуньи. Это было ее величайшее заклятье.

Однажды, приблизительно месяц спустя после ужасного дня четырех печений, мама гуляла по лесу. Это было практически единственное, что ей нравилось делать со своими руками-молочными бутылками. В лесу она нашла сурка, попавшего в западню.

Бедняжка! Он был ни жив, ни мертв от страха и боли. Капкан был весь в крови.

— Бедняжечка, — сказала мама. — Я вытащу тебя из этого отвратительного капкана.

Но могла ли она открыть его своими руками — молочными бутылками? Нет.

Поэтому она побежала за папой, Наоми и Джо. Пятнадцать минут спустя вся семья Кингов стояла вокруг бедного окровавленного сурка в западне. Кинги не были окровавленными, но что за странный печальный вид являли они собой! У папы посреди лица был банан. У мамы были руки — молочные бутылки. А двое их детей не могли остановить рыданий.

— Я думаю, мы сможем его вытащить, — сказал папа.

— Да, — сказала мама, — мы сможем его вытащить, если будем работать все вместе. И я начну. Я напою бедняжку молоком из своих рук.

И она дала ему попить. Ей стало немножко лучше. Наоми и Джо попытались открыть челюсти жестокого капкана, в то время как сурок смотрел на них с надеждой. Но капкан не открывался. Он был старый, и его петли и отвратительные острые зубы были покрыты ржавчиной.

— Не откроется, — сказала Наоми и заплакала еще сильнее, чем обычно. Нет. Он никогда не откроется!

— Я не могу открыть его, — сказал Джо и заплакал. Слезы струились из его глаз по щекам. — И я тоже не могу его отрыть.

И папа сказал:

— Я знаю что делать. Я так думаю.

Папа склонил над петлями капкана свой смешной банановый нос. Он сжал его кончик обеими руками. Ой! Больно! Но оттуда вытекло шесть капель бананового масла. Они упали на ржавые петли капкана, капля за каплей.

— Попробуйте сейчас, — сказал папа.

В этот раз капкан открылся легко.

— Ура! — закричала Наоми.

— Он на свободе! Он на свободе! — закричал Джо.

— Мы работали все вместе, — сказала мама. — Я дала сурку молока. Папа смазал капкан своим банановым носом. А Наоми и Джо открыли капкан и выпустили сурка.

И тогда им стало немного легче, в первый раз за все это время с тех пор, как Колдунья Хейзл наложила злое заклятье.

Вы еще не догадались? О, я думаю, догадались. Сурок был на самом деле вовсе не сурок. Он был Принцем Королевства Нью-Хемпшир, который также попал под заклятье Колдуньи Хейзл.

Когда капкан открылся, заклятье было снято, и блистательный Принц в костюме от Брукс Бразерс предстал перед семьей Кингов вместо сурка.

— Вы были так добры ко мне даже в своей печали, — сказал Принц, — а это труднее всего. Данной мне властью объявляю: заклятье злой колдуньи разбито и вы свободны!

О, счастливый день!

Папин банановый нос исчез и сменился его собственным носом, который не был слишком красив, но уж конечно лучше, чем немного помятый банан. Мамины молочные бутылки сменили ее собственные розовые руки.

А лучше всего, что Наоми и Джо перестали плакать. Они начали улыбаться и смеяться! И тогда Принц Нью-Хемпшира начал смеяться. Тогда мама и папа начали смеяться. Принц танцевал с мамой и Наоми и посадил Джо к себе на плечи. Он пожал папе руку и сказал, что восхищался папиными книгами еще до того, как его превратили в сурка.

Все впятером они отправились в красивый дом возле озера, и мама приготовила для каждого чай. Все сели за стол и стали пить.

— Нам что-то надо делать с этой ведьмой, — сказала мама. — Чтобы она больше не смогла причинить зло другим.

— Думаю это правильно, — сказал принц. — И так случилось, что я знаю одно заклинание сам. Оно избавит нас от нее.

Он прошептал папе. Тот прошептал маме. Она прошептала Наоми и Джо, и они кивнули, захихикали и засмеялись.

В этот же день они подъехали к дому Колдуньи Хейзл на Секретной дороге. Баста, кот, посмотрел на них своими большими желтыми глазами, зашипел и убежал.

Они приехали не на хорошеньком красном Кадиллаке Кингов и не на Мерседесе 390 SL, цвета «Мист Грей», Принца. Приехали они на старой, старой машине, которая хрипела, и из которой текло масло.

Все были одеты в старую одежду, из которой прыгали блохи. Они хотели выглядеть бедными, чтобы одурачить Колдунью Хейзл.

Они поднялись на крыльцо, и Принц постучал.

Колдунья Хейзл распахнула дверь. На ней была высокая черная шляпа. На кончике ее носа красовалась бородавка. От нее пахло лягушачьей кровью, сердцами сов и муравьиными глазами, потому что она взбивала ужасное варево, чтобы сделать еще больше колдовских печений.

— Чего Вам надо? — крикнула она им. Она не узнала их в их старой одежде. — Убирайтесь. Я занята!

— Мы бедная семья, едем в Калифорнию собирать апельсины, — сказал Принц.

— Чего Вам от меня надо? — заверещала ведьма. — Надо вас самих превратить в апельсины, за то, что вы меня беспокоите! Хорошенький денек!

Она попыталась закрыть дверь, но Принц подставил ногу. Наоми и Джо потянули дверь обратно.

— У нас есть для вас кое-что на продажу, — сказал папа, — это самое злейшее печенье в мире. Если вы его съедите, оно сделает вас самой злой колдуньей в мире, даже злее чем Колдунья Индира из Индии. Мы продадим его вам за одну тысячу долларов.

— Я не покупаю того, что могу украсть, — закричала Колдунья Хейзл. Она схватила печенье и разом проглотила его. — Теперь я буду самая злая ведьма на всем свете!

И она загоготала так, что с ее дома сорвало ставни.

Но принцу не было жалко. Он был рад. И маме не было жалко, потому что это она испекла печенье. И папе не было жалко, потому что это он ездил в Нью-Хемпшир за трехсотлетними бобами, которые пошли в печенье.

А Наоми и Джо? Они хохотали и хохотали, потому что они знали, что это не Злое Печенье съела Колдунья Хейзл.

Это было пукальное печенье.

Колдунья Хейзл почувствовала что-то странное.

Это чувство нарастало у нее в животе и заду. Это было похоже на газ. Это было похоже, что вот-вот произойдет взрыв.

— Что вы со мной сделали! — закричала она. — Кто вы?

— Я Принц Нью-Хемпшира, — закричал Принц, поднимая лицо, чтобы она могла ясно его увидеть в первый раз.

— А мы Кинги, — сказал папа. — Стыдно тебе за то, что ты превратила руки моей жены в молочные бутылки. Дважды стыдно тебе за то, что ты превратила мой нос в банан, и трижды стыдно тебе за то, что ты заставила моих Наоми и Джо плакать дни и ночи напролет. Но теперь мы с тобой разобрались, Колдунья Хейзл!

— Ты больше не наложишь ни одного заклятья, — сказала Наоми, — потому что ты отправишься на Луну!

— Я не собираюсь на Луну! — Колдунья Хейзл завизжала так громко, что труба упала на газон. — Я превращу вас в дешевые старинные штуки, которые даже туристы не купят!

— А вот и нет, — сказал Джо, — потому что ты съела волшебное печенье. Ты съела волшебное пукальное печенье.

Ведьма стала вся взмыленная. Она попыталась наложить заклятье. Но было слишком поздно: Пукальное печенье принялось за работу. Она почувствовала, что на подходе большой пук. Ведьма сжала свой зад, чтобы удержать его пока она будет произносить заклинанье, но было слишком поздно.

ВОНК! Пукнула она. Выстрел снес всю шерсть у ее кота, Басты. Он выбил окна. И колдунья Хейзл взлетела в воздух как ракета.

— Опустите меня! — заорала Колдунья Хейзл. Она и точно пошла вниз. Ведьма приземлилась на задницу. И когда она опустилась, пукнула еще раз.

ДРРРРРРАППП! Пукнула она. Этот выстрел был таким мощным, что свалил дом ведьмы и Бриджтонские торговые ряды. Можно было увидеть, как Дон Кардозл сидел в туалете. Это было все, что осталось от торговых рядов, кроме еще письменного стола, которые был сделан в Гранд-Рапидс. Ведьма взвилась в небо. Она летела, покуда не стала маленькой как угольная пылинка.

— Опустите меня! — кричала ведьма Хейзл, звук раздался издалека, как будто она была очень маленькой.

— Ты сейчас спустишься, как положено, — cказала Наоми.

Вниз летела Колдунья Хейзл.

— Ииииииидааааа, — кричала она, падая с неба.

Прямо перед тем, как удариться о землю и разбиться (что, возможно, она и заслужила), колдунья пустила газ еще раз, и на этот раз самый сильный и воняющий как миллион бутербродов с яйцом. И звучал он так: КА-ХИОНК!!!

Опять она отправилась вверх.

— Пока, Колдунья Хейзл! — закричала мама, махая. — Наслаждайся Луной.

— Надеюсь, ты там надолго останешься, — прокричал Джо.

Вверх и вверх летела Колдунья Хейзл, пока не скрылась из виду. В вечерних новостях Кинги и Принц Нью-Хемпшира слышали, как Барбара Уолтерс говорила, что 747 Боингом над Бриджтоном была замечена НЛВ — неопознанная летающая ведьма.

И это был конец злой Колдуньи Хейзл. Теперь она на Луне, и, возможно, все еще пукает.

А Кинги вновь самая счастливая семья в Бриджтоне. Они часто обмениваются визитами с Принцом Нью-Хемпшира, который теперь знает Кингов. Папа пишет книги и никогда не использует слово «банан». Мама пользуется своими руками чаще, чем раньше. А Джо и Наоми почти совсем не плачут.

Что касается Колдуньи Хейзл, её больше никогда не видели и, принимая во внимание эту ужасную вонь, которую она испускала, когда убиралась, возможно, это к лучшему!

Ночь тигра

(The Night of the Tiger, 1978)

рассказ

История о бродячем цирке и зловещем укротителе диких зверей.

Я впервые увидел мистера Легре, когда цирк проходил через Стьюбенвилл, но я был с шоу всего две недели; неизвестно, как давно начались его нерегулярные визиты. Никто не хотел говорить о мистере Легре, даже той последней ночью, когда, казалось, мир приближался к своему концу — той ночью, когда мистер Индразил исчез.

Но, если я собираюсь рассказывать по порядку, следует начать с того, что меня зовут Эдди Джонстон, и я родился и вырос в Саук Сити. Там я ходил в школу, встретил свою первую девушку, и после окончания средней школы работал в «Пять и десять центов» мистера Лилли некоторое время. С тех пор прошло несколько лет… больше, чем мне бы хотелось, пожалуй. Саук Сити не такое уж плохое место; жара, ленивые летние ночи, проводимые на крыльце, — кому-то это придется по вкусу, но у меня просто вызывало зуд, как сидение на одном и том же стуле слишком долго. Так что я ушел из «Пять и десять центов» и присоединился к Всеамериканскому Цирку Фарнума и Вильямса. Думаю, я сделал это в момент головокружения, когда музыка каллиопы затуманила мой разум.

Итак, я стал подсобным рабочим, помогал устанавливать шатры и затем убирать их, разбрасывал опилки, чистил клетки и иногда продавал сладкую вату, когда постоянному продавцу нужно было поработать зазывалой вместо Чипса Бэйли— тот болел малярией и иногда вынужден был уходить подальше и кричать. В основном работа, которую дети выполняют ради бесплатных билетов — работа, которую я выполнял постоянно, будучи ребенком. Но времена изменились. Они и близко не напоминают те, какими были.

Мы шли через Иллинойс и Индиану тем жарким летом, народу собиралось много, и все были счастливы. Все кроме мистера Индразила. Мистер Индразил никогда не бывал счастлив. Он был укротителем львов, и выглядел как Рудольф Валентино на старых фото. Он был высок, с красивыми, высокомерными чертами лица и копной буйных черных волос. И странные, безумные глаза — самые безумные глаза, какие я когда-либо видел. Он почти все время молчал — два слова из уст мистера Индразила означали проповедь. Все, кто работал в цирке, соблюдали и психическую, и физическую дистанцию, так как о его ярости ходили легенды. Шепотом рассказывалась история о кофе, пролитом на его руки после особенно трудного представления, и убийстве молодого циркового рабочего, которое было почти доведено до конца, прежде чем мистера Индразила смогли оттащить от него. Правда ли это, я не знаю. Я знаю лишь, что боялся его больше, чем мистера Эдмонта, директора школы с ледяным взглядом, мистера Лилли или даже моего отца, который был мастером холодных выволочек, оставляющих получателя дрожащим от стыда и страха.

Клетки больших кошек я всегда чистил идеально. Воспоминания о нескольких случаях, когда я навлек на себя бешенный гнев мистера Индразила, все еще вызывают у меня дрожь в коленках.

Главным образом, это были его глаза — большие, темные и абсолютно пустые. Глаза, и чувство, что человек, способный контролировать семь бдительных хищников, заключенных в маленькую клетку, должен и сам быть отчасти диким.

И единственные две вещи, которых он боялся, были мистер Легре и тигр нашего цирка, огромный зверь по имени Зеленый Ужас.

Как я уже говорил, я впервые увидел мистера Легре в Стьюбенвилле, и он пристально смотрел в клетку Зеленого Ужаса, словно тигр знал все секреты жизни и смерти.

Он был худым, мрачным, тихим. Его глубоко сидящие глаза хранили выражение боли и тяготящей силы в их отливающих зеленью глубинах, и руки неизменно были скрещены за спиной, когда он задумчиво смотрел на тигра.

Зеленый Ужас был истинным зверем. Он был огромен, прекрасный представитель своего вида, с безупречно полосатой шкурой, изумрудными глазами и мощными клыками, похожими на пики из слоновой кости. Его рев обычно заполнял цирковую площадку — свирепый, разгневанный и чрезвычайно дикий. Казалось, он бросает вызов всему миру.

Чипс Бэйли, который был с Фарнум & Вильямс с незапамятных времен, рассказал мне, что мистер Индразил всегда использовал Зеленого Ужаса в своем номере, до одной ночи, когда тигр прыгнул внезапно со своей тумбы и едва не сорвал ему голову с плеч, прежде чем он смог выбраться из клетки. Я заметил, что волосы мистера Индразила всегда зачесаны назад и закрывают шею.

Я до сих пор ясно помню тот день в Стьюбенвилле. Было жарко, невыносимо жарко, и люди были одеты легко. Поэтому мистер Легре и мистер Индразил выделялись. Мистер Легре, безмолвно стоящий рядом с клеткой тигра, был полностью одет, в костюме и жилете, на его лице не было следов пота. А мистер Индразил, облаченный в одну из своих прекрасных шелковых рубашек и белые габардиновые бриджи, уставился на них обоих, лицо мертвенно-бледное, глаза вытаращены с безумной яростью, ненавистью и страхом. Он принес скребницу и щетку, и его руки дрожали, судорожно вцепившись в них.

Внезапно он увидел меня, и его ярость нашла выход.

— Ты! — закричал он. — Джонстон!

— Да, сэр? — В животе у меня похолодело. Я знал, что гнев мистера Индразила сейчас обрушится на меня, и эта мысль делала меня слабым от страха. Я считаю себя довольно храбрым, и, будь это кто-нибудь другой, думаю, я бы обязательно постоял за себя. Но это не был кто-нибудь другой. Это был мистер Индразил, и глаза его были безумны.

— Эти клетки, Джонстон. Предполагается, что они чистые? — Он указал пальцем, и мой взгляд последовал за ним. Я увидел четыре заблудившихся клочка соломы и инкриминируемую лужу воды в дальнем углу одной клетки.

— Д-да, сэр, — сказал я, и то, что я намеревался произнести твердо, превратилось в беспомощную браваду.

Молчание, как затишье перед бурей. Люди начали оглядываться, и я неясно осознавал, что мистер Легре рассматривает нас своими бездонными глазами.

— Да, сэр? — мистер Индразил загремел неожиданно. — Да, сэр? Да, сэр? Ты за дурака меня держишь, парень? Думаешь, я не вижу? Запах не чувствую? Ты использовал дезинфектор?

— Я использовал дезинфектор, да…

— Не смей мне возражать! — закричал он, затем его голос внезапно упал, и моя кожа покрылась мурашками. — Ты не смеешь возражать мне. — Теперь все смотрели на нас. Мне хотелось блевать, хотелось умереть. — Сейчас ты пойдешь в этот чертов сарай, возьмешь дезинфектор и вычистишь клетки, — прошептал он, отмеряя каждое слово. Его рука вдруг вырвалась вперед и схватила мое плечо. — И никогда, никогда не смей спорить со мной снова.

Не знаю, откуда взялись слова, но неожиданно они сорвались с моих губ.

— Я не спорил с вами, мистер Индразил, и мне не нравится, что вы так говорите. Мне это обидно. Теперь отпустите меня.

Его лицо внезапно стало красным, затем белым, затем почти шафрановым от ярости. Глаза превратились в горящие ворота ада.

Я подумал, что мне конец.

Он издал нечленораздельный, сдавленный звук, и хватка на моем плече стала мучительной. Его правая рука двинулась вверх… вверх… вверх, затем обрушилась вниз с невероятной скоростью.

Если бы эта рука соединилась с моим лицом, она оглушила бы меня, в лучшем случае. В худшем, она сломала бы мне шею.

Этого не произошло.

Другая рука материализовалась магически из пространства, прямо передо мной. Две напряженные конечности сошлись вместе с плоским хлопающим звуком. Это был мистер Легре.

— Оставь парня в покое, — сказал он бесстрастно.

Мистер Индразил разглядывал его долгое мгновение, и, я думаю, кошмарнее всего было видеть страх перед мистером Легре и сумасшедшую жажду причинить боль (или убить!) в этих ужасных глазах.

Затем он повернулся и зашагал прочь.

Я повернулся к мистеру Легре. — Спасибо, — сказал я.

— Не благодари меня. — Не «не стоит благодарности», но «не благодари меня». Не жест скромности, а сухой приказ. Во внезапном проблеске интуиции — сопереживания, если хотите — я понял, что он имел в виду. Я был пешкой в затянувшейся битве между ними двумя. Взят в плен мистером Легре, а не мистером Индразилом. Он остановил укротителя львов не из сочувствия ко мне, а потому что это давало ему преимущество, хотя и слабое, в их частной войне.

— Как вас зовут? — спросил я, нисколько не задетый своим открытием. Он, в конце концов, был честен со мной.

— Легре, — ответил он кратко, и пошел прочь.

— Вы из цирка? — спросил я, не желая отпускать его так легко. — Вы, похоже, знаете его.

Слабая улыбка коснулась его тонких губ, и глаза вспыхнули на мгновение. — Нет. Можешь считать меня полицейским. — И прежде, чем я успел ответить, он исчез в хлынувшей мимо толпе.

На следующий день мы снялись с места и двинулись дальше.

Я снова видел мистера Легре в Дэнвилле и, две недели спустя, в Чикаго. Тем временем я старался избегать по возможности мистера Индразила и держал кошачьи клетки безупречно чистыми. За день до отхода в Сент-Луис я спросил Чипса Бейли и Салли О’Хара, рыжую эквилибристку, знают ли мистер Легре и мистер Индразил друг друга. Я был уверен, что да. Вряд ли мистер Легре следовал за цирком ради нашего баснословного лаймового мороженого.

Салли и Чипс переглянулись поверх своих кофейных чашек. — Никто не знает толком, что между ними произошло, — сказала она. — Но это продолжается очень долго, возможно, лет двадцать. С тех пор, как мистер Индразил перешел от Ринглинг Бразерс, а может, и до того.

Чипс кивнул. — Этот парень, Легре, присоединяется к цирку почти каждый год, когда мы проходим через Мидвест, и остается с нами, пока мы не поймаем поезд во Флориду в Литл-Роке. Старина Леопардовый Укротитель становится раздражительным, как какая-нибудь из его кошек.

— Он сказал мне, что он полицейский, — произнес я. — Как по-вашему, что он тут ищет? Может, мистер Индразил замешан в этом?

Чипс и Салли обменялись странными взглядами и одновременно вскочили. — Взгляну-ка, правильно ли там установлены груз с противовесом, — сказала Салли, и Чипс пробормотал что-то не слишком убедительное насчет проверки задней оси своего фургона.

Примерно так же прерывался любой разговор, касающийся мистера Индразила или мистера Легре — поспешно, с натянутыми отговорками.

Мы сказали «прощай» Иллинойсу, и покою вместе с ним. Пришла убийственная жара, казалось, в тот самый момент, как мы пересекли границу, и она оставалась с нами следующие полтора месяца, пока мы медленно двигались через Миссури и входили в Канзас. От жары страдали все, включая животных. И в том числе, конечно, кошки, подопечные мистера Индразила. Он безжалостно гонял рабочих, и меня в особенности. Я улыбался и старался вынести это, несмотря на свой собственный случай тропического лишая. Вы не станете спорить с сумасшедшим, а я пришел к выводу, что именно им мистер Индразил и являлся.

Никто не мог спать, а это проклятие для всех цирковых исполнителей. Недостаток сна замедляет рефлексы, а замедленные рефлексы создают опасность. В Индепенденсе Салли О’Хара упала с высоты семидесяти пяти футов на нейлоновую сетку и сломала плечо. Андреа Солиенни, наездница, упала с одной из своих лошадей во время репетиции и потеряла сознание, попав под удар летящего копыта. Чипс Бэйли молча страдал от лихорадки, которая всегда была при нем, лицо — восковая маска, с выступившим на висках холодным потом.

Во многих отношениях мистеру Индразилу было тяжелее всех. Кошки сделались нервными и вспыльчивыми, и каждый раз, когда он заходил в Дьявольскую Кошачью Клетку, как объявлялось в афишах, жизнь его висела на волоске. Он скармливал львам полные порции сырого мяса прямо перед выходом, что укротители делают редко, вопреки общественному мнению. Его лицо становилось все более натянутым и изможденным, и его глаза были дикими.

Мистер Легре почти всегда был здесь, у клетки Зеленого Ужаса, наблюдая за ним. И это, конечно, служило дополнительной нагрузкой для мистера Индразила. Цирк начал тревожно провожать взглядом его фигуру в шелковой рубашке, когда он проходил, и я знал, что все думают то же, что и я: скоро он взорвется, и когда это произойдет…

Когда это произошло, один Бог знал, чем все обернется.

Жара продолжалась, и каждый день температура забиралась как следует за девяносто. Казалось, боги дождя насмехаются над нами. Каждый город, который мы покидали, получал благословенный ливень. Каждый город, куда мы входили, был раскалившимся, пересохшим, обожженным.

И однажды ночью, по дороге из Канзас Сити в Грин Блафф, я увидел нечто такое, что совершенно вывело меня из равновесия.

Было жарко — отвратительно жарко. Было бесполезно даже пытаться уснуть. Я вертелся на койке, как человек в лихорадочном бреду, преследуя песочного человечка, но никогда не настигая его. В конце концов я встал, натянул штаны и вышел наружу.

Мы остановились на маленьком поле, образовав окружность. Я и двое других подсобных рабочих выгрузили кошек, чтобы они могли глотнуть мало-мальски свежего воздуха. Теперь клетки были здесь, отливающие тусклым серебром под раздутой канзасской луной, и высокая фигура в белых габардиновых бриджах стояла рядом с самой большой из них. Мистер Индразил.

Он травил Зеленого Ужаса длинной, заостренной пикой. Большой тигр тихо переступал по клетке, стараясь избежать острого конца. И пугающим было то, что, когда пика врезалась в плоть тигра, он не рычал от боли и ярости, как должен бы был. Он хранил зловещее молчание, сильнее ужасающее того, кто знает тигров, чем самый громкий рев.

Это действовало и на мистера Индразила. — Ты тихий ублюдок, да? — бормотал он. Мощные руки согнулись, и железное копье скользнуло вперед. Зеленый Ужас отступил, его глаза злобно вращались. Но он не издал ни звука. — Вой! — прошипел мистер Индразил. — Бросайся вперед и вой, ты, чудовище. Вой! — И он ткнул пикой глубоко в бок тигра.

Затем я увидел нечто странное. Словно тень шевельнулась в темноте под одним из дальних фургонов, и лунный свет сверкнул, отражаясь от широко раскрытых глаз — зеленых глаз.

Холодный ветер бесшумно пронесся через пустырь, подняв пыль и взъерошив мои волосы.

Мистер Индразил посмотрел вверх, на лице его застыло странное, прислушивающееся выражение. Затем он бросил шест, повернулся и зашагал к своему трейлеру.

Я вновь посмотрел на дальний фургон, но тень исчезла. Зеленый Ужас неподвижно стоял у прутьев клетки, пристально глядя на трейлер мистера Индразила. И мне пришло в голову, что он ненавидел мистера Индразила не за то, что тот был жесток или зол, тигр уважает эти качества на свой звериный манер, но потому, что он являлся отклонением даже от дикой тигриной нормы. Он был дегенератом. Только так я могу назвать это. Мистер Индразил был не просто тигром в человеческом обличье, но тигром-дегенератом.

Эта мысль засела у меня внутри, тревожная и немного жуткая. Я вернулся обратно, но так и не смог уснуть.

Жара продолжалась. Каждый день мы поджаривались, каждую ночь мы метались и ворочались, обливающиеся потом и бессонные. Все ходили красные от солнечных ожогов, по пустякам вспыхивали драки. Каждый достигал взрывоопасной точки.

Мистер Легре оставался с нами, молчаливый наблюдатель, бесстрастный на поверхности, но, я чувствовал, с глубоководными течениями — чего? Ненависти? Страха? Жажды мщения? Я не мог определить. Но он был потенциально опасен, я не сомневался. Возможно, опаснее, чем мистер Индразил, если кто-нибудь подожжет его собственный фитиль.

Он был в цирке на каждом представлении, всегда одетый в аккуратно отутюженный коричневый костюм, несмотря на убийственную температуру. Он молча стоял возле клетки Зеленого Ужаса, словно глубоко погруженный в беседу с тигром, который вел себя тихо, когда он был поблизости.

От Канзаса до Оклахомы, под неослабевающей жарой. День без тепловых ударов был настоящей редкостью. Публики становилось все меньше; кто захочет сидеть в духоте под брезентовым тентом, когда всего через квартал находится снабженный кондиционером кинотеатр?

Мы все были такими же нервными, как кошки, готовыми к прыжку, можно сказать. И к моменту остановки в Вайлдвуд Грин, Оклахома, думаю, мы все знали, что развязка близка. И большинство из нас знало, что это будет связано с мистером Индразилом. Странный случай произошел как раз перед нашим первым Вайлдвудским выступлением. Мистер Индразил находился в Дьявольской Кошачьей Клетке, отрабатывая программу с раздраженными львами. Один из них потерял равновесие на своей тумбе, пошатнулся и почти удержался. И в этот самый момент Зеленый Ужас издал страшный, оглушительный рев.

Лев упал, тяжело приземлившись, и внезапно бросился с точностью ружейной пули на мистера Индразила. Тот с испуганным проклятием швырнул свой стул льву под ноги, запутывая летящие лапы. Он выскочил наружу, и в тот же миг лев ударился о решетку.

Пока он, трясясь, собирался с духом, чтобы вернуться в клетку, Зеленый Ужас издал еще один рев — но на этот раз чудовищно похожий на взрыв пренебрежительного смеха.

Мистер Индразил посмотрел пристально на зверя, белый как мел, затем повернулся и пошел прочь. Он не выходил из своего трейлера весь день.

День этот тянулся без конца. Но по мере того, как температура ползла вверх, мы начали с надеждой поглядывать на запад, где формировались огромные грозовые тучи.

— Похоже, будет дождь, — сказал я Чипсу, останавливаясь у его помоста. Но он не ответил на мою исполненную надежды улыбку.

— Мне это не нравится, — сказал он. — Нет ветра. Слишком жарко. Град или торнадо. — Его лицо помрачнело. — Это не пикник, попасть в торнадо с группой взбешенных животных, Эдди. Я не раз благодарил Бога, когда мы проходили через пояс торнадо, что у нас нет слонов.

— Да, — кивнул он угрюмо, — лучше надейся, что тучи так и останутся на горизонте.

Но они не остались. Они медленно надвигались на нас, гигантские колонны в небе, пурпурные у основания и устрашающе сине-черные среди дождевых облаков. Движение воздуха полностью прекратилось, и жар окутал нас, как шерстяной саван. То и дело гром прочищал свое горло дальше к западу.

Около четырех появился сам мистер Фарнум, инспектор манежа и совладелец цирка, и сказал нам, что вечернего представления не будет; надо все задраить и найти подходящую нору, куда можно заползти в случае беды. Спиральные воронки появились в нескольких местах между Вайлдвудом и Оклахома Сити, некоторые в пределах сорока миль от нас.

Народу было совсем мало, когда делалось объявление, люди апатично блуждали среди цирковых экспонатов или глазели на животных. Но мистера Легре не было видно весь день; единственной персоной у клетки Зеленого Ужаса был потный школьник со связкой книг. Когда мистер Фарнум объявил, что Погодное Бюро вынесло штормовое предупреждение, он тут же поспешил прочь.

Я и двое других подсобных рабочих провели остаток дня, собирая вещи, укрепляя тенты, загружая животных назад в фургоны и тщательно проверяя, чтобы все было как следует закреплено.

Наконец, остались только клетки кошек, и для них существовало специальное приспособление. Каждая клетка имела специальный сетчатый «проход», сложенный сверху, который, будучи полностью растянутым, соединялся с Дьявольской Кошачьей Клеткой. Если меньшие клетки требовалось переместить, животных можно было собрать в большой клетке на время погрузки. Сама большая клетка каталась на гигантских роликах и передвигалась в такое положение, что каждая кошка могла быть возвращена в свою исходную клетку. Звучит сложно, и так оно и было, но это был единственный способ.

Сперва мы устроили львов, затем Черный Бархат, послушную черную пантеру, которая обошлась цирку почти в сезонную выручку. Это было нелегким делом, уговаривать их перейти по проходу, но мы предпочитали это, лишь бы не звать на помощь мистера Индразила.

К тому времени, как подошла очередь Зеленого Ужаса, наступили сумерки — странные, желтые, сырые сумерки окружили нас. Небо над головой стало плоским и блестящим, какого я никогда прежде не видел, и оно совсем мне не нравилось.

— Лучше поторопитесь, — сказал мистер Фарнум, когда мы с трудом откатывали Дьявольскую Кошачью Клетку назад, чтобы прицепить ее к клетке Зеленого Ужаса. — Барометр быстро падает. — Он озабоченно потряс головой. — Дело плохо, ребята. — Он заспешил дальше, все еще качая головой.

Мы присоединили проход Зеленого Ужаса и открыли его клетку. — Иди туда, — сказал я ободряюще.

Зеленый Ужас смотрел на меня угрожающе и не двигался.

Гром ударил опять, громче, ближе, резче. Небо сделалось желтым, самый отталкивающий оттенок, который я когда-либо видел. Адский ветер начал дергать нас за одежду и уносить прочь плоские конфетные обертки и кульки из-под сладкой ваты, раскиданные вокруг.

— Ну же, давай, — повторял я, тыкая его легонько тупым шестом, которые нам дали, чтобы управляться с животными.

Зеленый Ужас оглушительно зарычал, и одна лапа внезапно выбросилась вперед с ошеломляющей скоростью. Шест из твердой древесины вылетел у меня из рук и раскололся, как будто это был тонкий прутик. Тигр теперь поднялся на ноги, и жажда убийства горела в его глазах.

— Послушайте, — сказал я дрожащим голосом. — Одному из вас надо сходить за мистером Индразилом, вот и все. Мы не можем ждать.

Словно подтверждая мои слова, гром загремел громче, хлопок гигантских ладоней.

Келли Никсон и Майк Мак-Грегор бросили жребий; я исключался из-за моей прошлой стычки с мистером Индразилом. Выпало Келли. Он бросил на нас немой взгляд, говорящий, что он предпочел бы встретить бурю, и двинулся прочь.

Он отсутствовал почти десять минут. Ветер набирал скорость, и сумерки переходили в странную шестичасовую ночь. Я был испуган, и не боюсь признаться в этом. Нависшее, невыразительное небо, опустевшая цирковая площадка, резкие, буксующие ветряные вихри, — все это создает воспоминание, которое останется со мной всегда, такое же яркое.

И Зеленый Ужас не двигался с места.

Келли Никсон примчался назад, с расширенными глазами. — Я стучал в его дверь почти пять минут! — выдохнул он. — Не смог разбудить его!

Мы растерянно переглянулись. Зеленый Ужас был большим капиталовложением для цирка. Его нельзя было просто оставить снаружи. Я повернулся в замешательстве, ища Чипса, мистера Фарнума, кого-нибудь, кто сказал бы мне, что делать. Но все ушли. За тигра отвечали мы. Я подумал, не попробовать ли погрузить клетку в трейлер как есть, но я не собирался засовывать пальцы в эту клетку.

— Ну, мы должны просто пойти и привести его, — сказал я. — Все трое. Идемте. — И мы побежали к трейлеру мистера Индразила сквозь тьму надвигающейся ночи.

Мы колотили в его дверь, пока он, должно быть, не подумал, что все демоны ада явились за ним. Слава богу, наконец она распахнулась. Мистер Индразил, качаясь, уставился на нас, безумные глаза были обрамлены кругами и блестели от выпитого. От него пахло, как от винокуренного завода.

— Проклятие, оставьте меня в покое! — прорычал он.

— Мистер Индразил, — мне приходилось кричать из-за возрастающего воя ветра. Это не походило ни на одну бурю, о которой я слышал или читал когда-либо. Это было похоже на конец света.

— Ты, — заскрипел он зубами. Он вытянул руку и схватил меня за рубашку. — Я преподам тебе урок, который ты никогда не забудешь. — Он сверкнул глазами на Келли и Майка, съежившихся сзади, в пляшущих тенях бури. — Убирайтесь!

Они убежали. Я не виню их; я говорил вам — мистер Индразил был сумасшедшим. Не просто сумасшедшим — он был как сумасшедшее животное, как если бы взбесилась одна из его кошек.

— Итак, — пробормотал он, уставившись на меня, глаза как фонари-молнии. — Никаких амулетов, чтобы защитить тебя на этот раз. — Его губы искривились в дикую, жуткую улыбку. — Теперь его здесь нет, не так ли? Нас двое одного рода, я и он. Может, только двое осталось. Моя Немезида — и я его. — Он говорил бессвязно, и я не пытался остановить его. По крайней мере, его внимание сосредоточилось не на мне.

— Направил эту кошку против меня, в ’58. У него всегда было больше силы, чем у меня. Дурак мог заработать миллион — мы вдвоем могли бы заработать миллион, если б он не был так высокомерен… что это?

Это был Зеленый Ужас, и он начал оглушительно рычать.

— Ты не загнал этого чертового тигра внутрь? — закричал он, почти фальцетом. Он тряс меня, как тряпичную куклу.

— Он не хочет идти! — Я обнаружил, что выкрикиваю в ответ. — Вы должны…

Он отшвырнул меня. Я споткнулся о складную лестницу перед его трейлером и полетел на землю. С чем-то средним между всхлипом и проклятием мистер Индразил шагнул мимо меня, лицо искажено яростью и страхом.

Я поднялся, следуя за ним, как загипнотизированный. Какая-то часть моего подсознания понимала, что сейчас я увижу, как разыграется последнее действие.

Вне укрытия трейлера мистера Индразила сила ветра была устрашающей. Он ревел, как проносящийся грузовой поезд. Я был муравьем, пятнышком, незащищенной молекулой перед этой оглушающей, космической силой.

И мистер Легре стоял у клетки Зеленого Ужаса.

Это было, как сцена из Данте. Почти пустая площадка для клеток в кольце трейлеров; два человека, стоящие лицом к лицу безмолвно, их одежда и волосы развеваются под кричащей бурей; бурлящее небо наверху; изгибающиеся пшеничные поля на заднем плане, как проклятые души под кнутом Люцифера.

— Пора, Джейсон, — сказал мистер Легре, его слова донеслись через площадку, подхваченные ветром.

Дико взъерошенные волосы мистера Индразила поднимались, открывая синевато-багровый шрам на шее. Его кулаки сжались, но он не сказал ничего. Я мог почти чувствовать, как он собирает свою волю, свою жизненную силу, свое я. Это собралось вокруг него, как дьявольский нимб.

И, затем, я увидел с внезапным ужасом, что мистер Легре отцепляет проход Зеленого Ужаса — а клетка была открыта!

Я закричал, но ветер умчал прочь мои слова.

Огромный тигр выпрыгнул наружу и почти пролетел мимо мистера Легре. Мистер Индразил качнулся, но не побежал. Он наклонил голову и пристально уставился на тигра.

И Зеленый Ужас остановился.

Его громадная голова качнулась назад к мистеру Легре, он почти повернулся, затем медленно повернулся обратно к мистеру Индразилу. Ужасающе ясное ощущение направляемой силы было в воздухе, петля конфликтующей воли, сконцентрированная вокруг тигра. И две эти силы были равны друг другу.

Думаю, в конечном счете, это собственная воля Зеленого Ужаса — его ненависть к мистеру Индразилу — решила исход дела.

Тигр начал наступать, его глаза — адские, вспыхивающие огни. И что-то странное стало происходить с мистером Индразилом. Он словно складывался, съеживался, сжимался. Шелковая рубашка потеряла форму, темные, всклокоченные волосы превратились в ужасную поганку вокруг воротника.

Мистер Легре прокричал ему что-то, и, одновременно, Зеленый Ужас прыгнул.

Я так и не увидел, что было дальше. В следующее мгновение меня ударило в спину, и жизнь словно вытекла из моего тела. Я успел заметить, под чудовищным углом, громадную, возвышающуюся воронку смерча, и затем все исчезло во тьме.

Когда я очнулся, я был на своей койке, позади мешков с зерном в нашем универсальном грузовом трейлере. Мое тело чувствовало себя так, словно его отколошматили булавами.

Появился Чипс Бэйли, с покрытым морщинами, бледным лицом. Он увидел, что мои глаза открыты, и облегченно усмехнулся. — Не знал, очнешься ли ты когда-нибудь. Как себя чувствуешь?

— Разбитым, — сказал я. — Что произошло? Как я здесь оказался?

— Мы нашли тебя привалившимся к трейлеру мистера Индразила. Торнадо чуть не прихватил тебя в качестве сувенира, мой мальчик.

При упоминании мистера Индразила все ужасные воспоминания нахлынули снова. — Где мистер Индразил? И мистер Легре?

Его глаза помрачнели, и он начал готовить какой-то уклончивый ответ.

— Говори прямо, — сказал я, приподнимаясь на локте. — Я должен знать, Чипс. Должен.

Что-то в моем лице заставило его решиться. — О’кей. Но это не совсем то, что мы сказали копам — на самом деле, мы почти ничего им не сказали. Ни к чему, чтобы люди считали нас сумасшедшими. Как бы то ни было, Индразил исчез. Я даже не знал, что этот парень, Легре, был там.

— А Зеленый Тигр?

Глаза Чипса снова стали трудночитаемыми. — Он и другой тигр убили друг друга.

— Другой тигр? Не было никакого другого…

— Да, но они нашли двоих, лежащих в крови друг друга. Адское месиво. Разорвали друг другу горло.

— Что — где?

— Кто знает? Мы просто сказали копам, у нас было два тигра. Так проще. — И прежде, чем я успел сказать еще слово, он вышел.

И на этом моя история кончается — если не считать двух маленьких деталей. Слова, которые прокричал мистер Легре перед ударом торнадо, были: «Когда человек и зверь живут в одной оболочке, Индразил, все решают инстинкты!»

Другая вещь не дает мне уснуть ночами. Чипс сказал мне об этом позже, не приукрашивая. Он сказал, что у того странного тигра был длинный шрам у основания шеи.

Человек с брюшком[76]

(Man with a Belly, 1978)

рассказ

Один мафиозный босс хочет наказать свою молодую жену и нанимает Джона Брэкена, чтобы тот избил и изнасиловал ее. Однако после выполнения задания пострадавшая выдвигает Джону встречное предложение…

Джон Брэкен сидел на скамейке в парке и ждал, когда можно будет напасть. Скамейка была одной из многих на окраине парка «Джеймс Мемориал», который граничил южной стороной с улицей Хэммонд. Днём парк был полон детьми, матерями с колясками и стариками с пакетами с хлебными мякишами для голубей. Ночью он принадлежал наркоманам и грабителям. Почтенные граждане, в особенности женщины, избегали улицу Хэммонд после наступления темноты. Но Норма Коррезент была необычной женщиной.

Он услышал её приближение ровно в одиннадцать, как всегда. Он сидел здесь уже с половины одиннадцатого, и всё было по плану.

Он был спокоен, как всегда бывал перед нападением. Он был хладнокровным и умелым работником с точки зрения Семьи, и именно поэтому Витторио нанял его.

Лишь один раз она сбавила ход, приостановившись на пересечении Хэммонд с бульваром Пардис. После чего решительно пересекла расстояние, отделяющее ее от шикарного пентхауза, в надежде как можно скорее открыть блок сигарет и плеснуть в стакан виски с содовой.

Брэкен был начеку, размышляя о своем странном контракте. Норма Коррезент, Блестящая Норма, была супругой Вито Коррезента. Эта свадьба вышла на основные полосы газет — ожидалось, что Вито женится на какой‑либо богатенькой сучке из богемы («Я настоящий бизнесмен»). И вдруг! Это стало новостью клана; стареющий Дон женится на молодой женщине не его крови.

Убийство по контракту не было для него новинкой. Сицилийцы всегда могли обставить дело так, чтобы все выглядело естественно.

Но Брэкена наняли не для убийства. Хотя он готовился именно к нему.

Телефонный звонок был междугородним; он смог заговорить лишь переключив линию.

— Мистер Брэкен?

— Да.

— Со слов мистера Силлы я узнал, что Вы можете проделать определенную работу.

— Да, я могу, ответил Брэкен.

Бенни Силла был одним из нескольких посредников, которые передавали информацию от заказчика к подрядчику, как передаточное звено. Он сбежал из большого восточного города, где заработал репутацию продажей оружия большого калибра бандам рэкетиров и радикальным политическим группировкам.

— Меня зовут Бенито Торреос. Вы знаете кто я?

— Да. Торреос был правой рукой человека у которого слова обычно не расходились с делом — Вито Коррезента.

— Хорошо. В вашем почтовом ящике в гостинице вы найдете письмо, мистер Брэкен. Оно содержит билет на частный самолет и чек на тысячу долларов. Если вы принимаете предложение, то пожалуйста возьмите оба. Если нет, возьмите деньги, позвоните в аэропорт и отмените заказ.

— Я принимаю.

— Хорошо, повторил Торреос.

— Мой босс желает поговорить с вами завтра в 9 вечера, если удобно. Дом находится по адресу бульвар Миган, 400.

— Я буду там.

— До свидания мистер Брэкен. Телефон отключился.

Брэкен спустился вниз по лестнице и получил почту.

Люди, ведущие активный образ жизни и берущие от жизни все, могут выглядеть сногсшибающе до преклонных лет, но… приходит время когда часы все же начинают обратный отсчет. Кожа морщится, несмотря на прогулки, подтяжки и массажи. Щеки обвисают. Лоб превращается в сморщенный аккордеон. Вито Коррезент как раз подошел к данному этапу жизни. Он выглядел лет на 70, хотя Брэкен предположил, что ему 78. Его рукопожатие было твердым, но пальцы дрожали, как у старика.

На Миган 400, где аренда каждого квадратного метра земли превышает 1000 долларов в месяц, в двухэтажном здании под странным названием «Грэймур», его встретил Коррезент, пребывавший в гордом одиночестве, рядом с гротескными китайскими болванчиками и византийской античностью. Брэкен подумал, что он даже различает запах итальянской пасты и регана.

Бык Бенни впустил его, и насупившись, как полутонный хряк, провел к боссу, чтобы не случилось каких — нибудь казусов в пути, после чего встал и стоял, облокотившись на косяк двери комнаты, до тех пор, пока Коррезент не указал ему на выход кивком оной руки, другой прикрыв створки двери.

Дон Витторио предложил Брэкену сигару.

— Нет, спасибо.

Коррезент кивнул и раскурил одну для себя. Он был одет в черные кальсоны и белую накидку; его волосы, густые, стального цвета, были шикарно зачесаны расческой назад. Большой рубин блестел на безымянном пальце.

— Я хочу чтобы вы нанесли удар, сказал он. Я заплачу вам три тысячи сейчас и двадцать тысяч позже.

— Это хорошая цена. Он подумал: даже слишком хорошая.

— Только вы не должны ломать никаких костей.

— Как не ломать костей? Вы же сказали удар. Удар подразумевает, что я должен ломать кости.

Коррезент усмехнулся ледяной усмешкой. На момент показалось, что он даже старше 78. Он выглядел старше времени. Он говорил с тонким, почти не заметным акцентом, проглатывая трудные английские слова.

— Это моя жена. Я прошу вас изнасиловать ее. Брэкен ожидал.

— Я прошу вас избить ее. Он усмехнулся. Золотой зуб блеснул в искусственном освещении.

История была проста и обыденна, что придавало ей красоту и привлекательность. Коррезент женился на Блестящей Норме потому что имел к ней чувства. Она же приняла его по другой причине. И если его чувства исходили из потребностей его плоти и крови, ей руководил холодный расчет — деньги. Пороки часто принуждают к совершению безумных поступков, а Блестящая Норма, к несчастью, была истовой картежницей. И хотя Дон Витторио был смешон, она не смогла ему отказать. Дело было обтяпано просто и неожиданно, он грезил о нескольких детишках в коротких панталонах, но его грезы были одновременно его большими комплексами, что возможно только в Сицилийской семье. Ее белая протестантская семья отказалась от нее, и поэтому она соединила свою жизнь с семьей Вито «Хлопушки».

Он был настоящим руководителем, легко справляющимся как с изменениями на бутлегерском рынке, так и с организацией азартных игр, создателем сицилианского картеля, никогда не боялся вкладывать туда, где могло показаться что инвестиции прогорят, и никогда не боялся показать свой железный кулак. Он был «человеком с брюшком» на Сицилийском жаргоне.

До сегодня.

Он был потрясен и поэтому принял такое решение. Это должно было стать наглядным уроком, и местью, все в одном. Он выбрал Брэкена потому что тот был независим и не похож на других — он не был ни гомосексуалистом ни импотентом.

Брэкен принял работу.

Он попросил две недели на подготовку. Во время первой, он наблюдал за ней изредка, непродолжительные периоды времени, наблюдал как она идет в салон красоты, покупает одежду, играет в гольф. Она была прекрасной, с аристократическим взглядом, женщиной с черными волосами, самоуверенно идущей по жизни, имеющей прекрасное тело. Он тщательно изучил маршрут ее передвижения (скорость, начальные и конечные точки маршрута и даже падение лучей света), возможные остановки в пути (чистая формальность, дамочка не терпела непродуктивной траты времени), ее манеру одеваться, и еще сотню других характерных черт личности.

Когда он почувствовал, что достаточно изучил её, он перестал следить за ней днем и сконцентрировал свое внимание на ее ночах, суть проведения которых повторялась ей с точностью часового механизма. Она покидала «Греймур» ровно в семь и проходила (он никогда не видел, чтобы она брала такси или садилась в автобус) четыре квартала к «Харви», где находился один из самых известных в городе притонов для любителей азартных игр. При этом всегда была одета так, словно собиралась провести бурную ночь с любовником. Норма покидала «Харви» в 22–45 и шла пешком домой. Крупье, подкупленный Брэкеном рассказал, что обычно каждая неделя у «Харви» стоила Вито Коррезенту от 8 до 10 тысяч долларов.

Брэкен начал думать, что он продешевил.

Он был по своему восхищен Нормой Коррезент, но продолжал делать свое дело. Она взнуздала лошадь и объезжала ее. Она не обманывала и ничего не скрывала. Она была завоевательницей, берущей от жизни все, что ей нужно. Здесь и в помине не было лжи.

Но восхищение в сторону, он был готов доделать свою работу. Он отметил, что это будет первым заказом в его карьере, где от оружия не будет никакого проку.

Теперь, на скамейке, он почувствовал неожиданный прилив адреналина, заставивший окаменеть его мышцы. Он подался назад, расслабился и все его внимание сконцентрировалось на белых огнях впереди.

Ее тень следовала за ней, вытягиваясь по мере того, как она проходила путь от фонаря к фонарю. Она мельком взглянула на него, по ходу оценив, но не испугавшись, что освободило его от беспредметных угрызений совести. Когда она поравнялась с ним, он резко окрикнул её: «Норма»!

Это принесло желательный результат, сбило её с толка. Она не нырнула немедленно в свою сумочку, где хранила пистолет небольшого калибра шведского производства.

Он сорвался с лавочки. В один момент спал сонливость, как будто закончилось действие героина. В следующий момент он зажал рукой ее шею, приглушив крик(нет крика — нет проблем), рвущийся из её горла, и утащил с дороги. Ее упавшую сумочку он пнул в темноту. Карандаши, тетрадь, пистолет, и немного салфеток Клинекс выпали из него. Норма попыталась ударить его коленом, но Брэкен ухватил её за мышцу бедра и надавил до боли. Ногти одной руки впились ему в щеку. Он завернул другую назад и вывернулся.

Кусты. Ночной ветерок пробирался через них. Брэкен заломал ее и потянул вниз вслед за собой, толкнув в заросли травы и камеди.

Когда он приблизился к ней, Норма встретила его ударом кулака. Обручальное кольцо, которое она носила расцарапало ему переносицу, выступила кровь.

Он задрал ее юбку вверх. Разорвав внутреннюю подкладку. Пояса не было. Благодарность богу за маленькие радости.

Норма ударила Брэкена пяткой по икре, препятствуя происходящему. Он разозлился и нанес удар кулаком в ее мягкий живот, она осела, задыхаясь. Ее рот раскрылся, но не для того чтобы заплакать, а чтобы схватить воздух, и ее затененная сторона лица предстала необычной картой из глаза, губы и плоскости щеки. Брэкен начал срывать с неё исподнее, Норма сжала ноги, он повторил попытку. Трусы потянулись, но не порвались.

Кулаки, ноги. Она метелила его, пытаясь закричать погромче, удивительно, как еще сохранив голос. И тут Брэкен наконец достал с левой ее подбородок и Норма отключилась. Ее темные волосы раскинулись веером по траве. При этом она пыталась удержать его шею, словно собака, пытаясь добраться до яремной вены. Он приподнялся на колени и увидел, что дышит Норма с трудом из‑за вывихнутой челюсти.

Брэкен вновь потянул ее трусы и почувствовал, что они поддались. Затем резко дернул её вывихнутый подбородок. Челюсть громко клацнула по мере того, как зубы сошлись. Тело Нормы сразу расслабилось и он присел, пытаясь привести в норму свое дыхание.

Она потеряла сознание. Руки упали с его шеи вниз с хлопнув напоследок по его ушам. Его голова гудела и взрывалась болью, и в первое время он почувствовал волнение, за результат своей работы. Однако после волнение спало и он начал входить в нее дико и неистово снова и снова.

В это время она была вне игры. Кровь медленно сочилась из ноздри. Он изнасиловал ее.

Брэкен думал, что Норма все еще находится в обмороке, но когда он закончил, то увидел, что она смотрит на него в темноте. Один ее глаз заплыл, одежда была растрепана. Он все сделал наилучшим образом, хотя чувствовал себя уставшим и изношенным.

— Я хочу сказать Вам, что так Ваш супруг платит долг чести. Я хочу сказать Вам, что он «человек с брюшком». Я хочу сказать Вам, что все долги уплачены и его честь восстановлена.

Голос Брэкена звучал пафосно и экспрессивно. Его заказ был выполнен. Он поднялся на одно колено, отряхнулся, после чего встал на обе ноги. Полицейский должен был пройти мимо через семь минут. Настало время рвать когти. Ее единственный открытый глаз взирал на него в темноте, блестя как жемчуг.

Она произнесла только одно слово: «Подожди». И он остался.

До ее других апартаментов, не охраняемых Бенни Быком, необходимо было пройти девять кварталов вниз. Брэкен дал Норме свое пальто, для того чтобы скрыть ее порванное платье. И время этой странной прогулки она сделала ему предложение.

— Я заплачу Вам в два раза больше моего супруга, если Вы сделаете работу для меня.

— Нет. Вы не имеете денег, а я никогда не предавал работодателя. В нашей структуре так дела не делаются.

— Я имею деньги. Не от него. От моей семьи. И я не прошу Вас убивать его.

Брэкен сказал саркастически: «Посмотрим».

Она нашла спрятанный дубликат ключа от квартиры, оригинал которого находился в сумочке, которая пропала во время нападения и пригласила его войти. Апартаменты, где она проживала, были отделаны в наимоднейшие броские тона зеленого цвета, однако поражали полнейшей безвкусицей, присущей подобным местам. Единственной вещью достойной внимания была импрессионистская картина огромного вращающегося колеса рулетки, которая висела над раскрашенным в различные оттенки красного цвета креслом.

Она пересекла коридор, прошла в следующую комнату и включила свет. Там стояла круглая кровать с одернутым покрывалом. Когда он прошел за ней в комнату, то увидел еще несколько зеркал, стоявших по углам.

Она скинула пальто Брэкена и предстала перед ним в клочковатых обрывках платья. Ее груди вздымались и опускались, смотрясь очень эротично через разорванный шифон.

— Сейчас, она сказала игриво, мы сделаем это цивилизованно.

Позже, во время разговора, она излила всю свою ненависть к человеку, за которого вышла замуж. Последовал рассказ о взлетах и падениях, ее пороках, и Брэкен услышал достаточно информации о том, что так отравляло ее жизнь перед тем как уснуть.

Он был жирным, вонючим, сальным любителем овец, имевшим тягу к обжорству, ходившим по дешевым ресторанам и евшим мясо руками; грубым и извращенным, любителем побродить по магазинам старья в поисках картин Нормана Рокуэлла; сволочью; человеком, который не огранял ее как алмаз, а использовал как чесалку его обвисшего мужского достоинства, словно она была не самолюбивой женщиной, а ничтожеством, предназначенным для того. чтобы восхищаться им, итальянской едой и вызывать восхищение у его потных сообщников.

«Человек с брюшком», — она прошептала в темноту перед тем, как Брэкен впал в сон, «Я его живот. Я его кишки. Я его честь». И до него дошло, по мере того, как его разум отходил ко сну, что конфликт касающийся их чести сформировал мост ненависти между ними, по которому они сейчас прогуливались, пересекая океаны темноты.

Когда они сидели за завтраком следующим утром, ели сэндвичи и пили кофе, Норма сделала Брэкену предложение: «Обрюхать меня. Я заплачу, тебе за это».

Брэкен отложил свой сэндвич и взглянул на неё.

Она усмехнулась и откинула волосы назад. «Он хочет ребенка. Но может ли он сделать его»? Она усмехнулась. «Возможно лазанья и хороша для потенции. Но я, однако, принимаю противозачаточные средства. И он не знает, что я принимаю их».

Брэкен прихлебнул кофе. «Услуга членом»?

Норма рассмеялась громким смехом. «Да, я так полагаю. Я схожу к нему сегодня. Без макияжа. С фингалом. Поцарапанным лицом. Плачущая. Показав ему, что теперь знаю как стать хорошей супругой». Почерневший глаз блестел все ярче. — Расскажу ему, как я хочу выучить рецепт его любимой мазеподобной лапши. Как я хочу подарить ему сына.

Ее лицо оживало и красивело. — Он будет польщен и простит…быстро и слепо. Я получу то, что я хочу, то есть возможность свободно играть. И он получит то, что хочет!: будет с наследником.

— А возможно и нет.

Норма продолжала лежать, и когда она посмотрела в его глаза, то увидела, что он обо всем догадывается и застенчиво усмехнулась. «И возможно, в скором времени, я убью его этой правдой».

— Вы не скажете ему? Это убило бы его? В Брэкене проснулся слабый профессиональный интерес.

— Если бы кто‑то открыто отрезал ваш живот, это убило бы вас?

— Это будет Вам стоить 100 тысяч долларов, сказал Брэкен. — 40 перед зачатием и 60 позже. Имеете ли Вы такие деньги?

— Да.

Он кивнул. «Хорошо». И после паузы. — Это будет чудным ударом, Вы знаете ли? Чудным ударом.

Она рассмеялась вместе с ним.

Он возвратился в «Греймур» после полудня и забрал оставшиеся деньги. Коррезент ухмыльнулся и поблагодарил Брэкена кивком. Большому делу сопутствовал большой успех. Брэкен кивнул в ответ, Коррезент спросил его прощаясь:

— «Можете Вы держать свой рот закрытым?

— Я всегда держу рот на замке. Брэкен сказал, и удалился.

Бык Бенни пожал ему руку и отдал конверт с билетом до Кливленда. Проехав в аэропорт, Брэкен сдал билет и воспользовавшись автомобилем, вернулся назад.

Он обосновался во второй квартире Нормы Коррезент. Она принесла ему полную коробку романов. Он читал их и смотрел старые кинохиты по ТВ. Брэкен выходил на улицу только тогда, когда было безопасно и самое главное, регулярно занимался сексом с Нормой. Это смахивало на очень хорошую и пушистую тюрьму. Через 10 недель после контракта с Доном Витторио, после того как он был выполнен, она забеременела.

Брэкен наконец‑то покинул город.

Он пребывал на Палм Спринг, когда раздался звонок, и сквозь хрипы так и не наладившейся телефонной связи он услышал:

— Мистер Брэкен?

— Да. Говорите громче, пожалуйста. На Брэкене оставались одетыми только потные теннисные шорты; девушка же на кровати находилась совсем в неглиже. Теннисную ракетку она перебрасывала из руки в руку. Та сверкала в воздухе и Брэкен наблюдал за этим глазами полными желания.

— Это Бенито Торреос, мистер Брэкен.

— Да.

— Вы сделали кое — какую работу для Дон Витторио семь месяцев тому назад. Припоминаете?

— Да. Холодный ветер пополз по коже.

— Он желает видеть вас. Он умирает.

Брэкен тщательно подумал, зная, что его жизнь зависит от сказанных сейчас слов. Он убеждал себя, что тщательно замел следы измены: выполнив отдельно два заказа, что дало ему возможность уйти на длительные каникулы ни в чем не нуждаясь. Но старый Дон мог распознать измену, что положило бы пятно на репутацию и неминуемо привело бы к его уничтожению Семьей. Ведь Вито Коррезент был «человеком с брюшком».

— Зачем он хочет видеть меня?

— Задать несколько вопросов.

В трубке страшно гудело и Брэкен задумался о необходимости срочной замены телефона, если конечно же останется жив. Семья имеет длинные руки. Нужно было выбирать или идти к Вито, либо ударяться в бега, что конечно же вряд ли спасло его шкуру.

— Как мистер Коррезент? Спросил он вежливо.

«Умирает», и Бенни Торреос добавил — А она умерла месяц назад, при родах.

Белые готические тени, казалось, были повсюду в спальне, на паласах, стенах, потолке, занавесках, даже небе за окнами. Дождь, морося, падал на «Грэймур». Дон Вито, уменьшившийся в размерах до жокея, придавленного задом своей лошади, лежал на своем смертном одре, которое также отдавало белизной.

Он попытался приподнять руку в направлении Брэкена. Та немного потряслась в воздухе, и упала назад на белоснежное покрывало. Раздался негромкий стук, это Торреос закрыл двери, отгородив их тем самым от родственников, которые находились в передней комнате. Женщины все были одеты в черное и вуали. Деловые костюмы мужчин казались старыми. Отблески смерти возвращали их всех назад в Сицилию к тамошней моде на одежду и обувь.

Брэкен подошел к кровати. Голова старика превратилась в череп. Кислый запах казалось шел из всех пор его плоти. Его рот ввалился и был перекошен на левую сторону, левая рука превратилась в птичью лапу с когтями и не двигалась.

— Брэкен, прошипел Коррезент скрипучим и приглушенным голосом. Одна сторона его лица скривилась в гротескной усмешке, пока другая оставалась бесстрастной и неподвижной. — Я хочу поговорить с Вами.

— Бенни сказал, что вы хотите задать мне пару вопросов.

— Да. Слова давались ему с трудом. — Я должен… сказать Ва…

— Сказать мне что?

— Они сказали мне, что Вы хорошо работаете. Вы действительно хорошо сработали. Вы убили мою жену и меня.

— Я лишь выполнил свою работу.

— Гордость, старик сказал, и грустно усмехнулся. «Гордость» …

Казалось, он собрал последние силы. «Она обещала быть хорошей женой, послушной женой. Она сказала, что принимала противозачаточные пилюли, но больше не будет. Она сказала, что родит мне сына».

— Мы занимались любовью. Но я стар. Она спросила может нам прекратить, его череп вновь оскалился. — Но не мог же я показать моей избитой супруге, что уже не мужчина? Конечно нет, и я сказал — Нет, ни в коем случае. Никогда.

— Мы продолжали заниматься любовью. Однако я, я имел проблемы. Изношенные кровеносные сосуды здесь, — он постучал по своей голове — прохудившиеся как дырявый воздушный шар. Доктор пришел и сказал, хватит, Вито. Вы убьете себя. И я сказал, да, возможно. Однако я буду заниматься любовью пока не забрюхачу её. — Гордость…

— Тогда доктор сказал, продолжайте делать это. Попытайтесь зачать ребенка в семьдесят восемь лет. Он сказал, я дал бы Вам сигару, Вито, но вы не должны более курить сигар.

Брэкен переступил с ноги на ногу. Белизна комнаты стесняла и давила.

— Я был несказанно рад. Я был мужчиной, супер мужчиной. Я имел брюшко. Дом стал полной чашей. Мы организовали, подскажи мне слово, когда много еды?

— Банкет, ответил Брэкен.

— Да. И я сижу во главе стола, поднимаю бокал. Моя жена, она тоже поднимает. Я и она пробуем вино и тогда я говорю. Я говорю, что дарю моё брюшко моей супруге! — Я самый счастливый человек в мире. Я шучу и рассказываю сальные анекдоты. Я даю ей деньги на рулетку и карты. Я даю ей то что она хочет. После этого однажды ночью, мы спорим. Был трудный и резкий разговор. После него… наступило это. Боль. Один глаз ослеп и закрылся. Она увидела это и закричала. Она побежала к телефону в переднюю комнату, неся живот перед собой. Я пытался закричать, но ни слова не вырвалось из моего рта, они сказали мне, что она упала на ступеньках, ведущих в переднюю комнату. Они сказали мне, что она находится в больнице. После этого они сказали мне… Рука поднялась вновь. — Скончалась. Дон Вито закончил. Безумная усмешка как пришла так и прошла.

Коррезент теперь выглядел по — настоящему утомленным. Его глаза закрылись, после чего он с трудом поднял утяжеленные веки.

— Что скажете? прошептал он. — Ирония судьбы?

— Бэнни сказал, что Вы хотите задать мне вопрос, cказал Брэкен.

Умирающие глаза вновь взглянули на него. — Младенец живет, раздался шёпот. — Они сказали мне это. В стеклянной доме.

— Инкубаторе.

— Они сказали, что у младенца прекрасные голубые глаза.

Брэкен молчал.

— Вы конечно сделали один глаз Нормы черным. Но воoбще‑то у неё были коричневые глаза. В них не было ничего ядовито — голубого Сицилийского.

— Бэнни сказал, что Вы хотите задать мне вопрос. Повторил Брэкен.

— Да, я хочу задать Вам вопрос. Мой доктор говорит, что это гены. Я не знаю, что такое гены. Я только знаю, что умирающий человек лежит в кровати и думает. Она была супергордой, как она могла пойти на это?

Хотя Брэкен и смотрел сейчас на старика, его разум находился в тысяче миль отсюда. Он думал о Блондинке, как она выглядела во время секса, темной коже её ног под ослепительной белизной юбки, ее нежном нижнем белье, россыпи ее волос на подушке, ее натренированных занятием теннисом мышцах.

— Какой Вы тупой, сказал он старику негромко. Он подался вперед, вдыхая флюиды смерти Коррезанта. — Дыхание смерти окончательно состарило Вас. У меня есть собственное брюшко. И я постарался отдать его ей.

Слюна медленно потекла вниз из угла рта старика к его подбородку.

— Глаза младенца станут коричневыми. Однако, вот незадача, Вы не увидите этого. Прощайте, тупоумный старикашка. Он вышел прочь. Комната наполнилась запахом смерти. Он вышел и вернулся на Палм Спринг.

Ящик

(The Crate, 1979)

рассказ

Декстер Стэнли, руководитель кафедры зоологии в одном из восточных университетов Америки, нашел под лестницей в здании своей кафедры большой деревянный ящик с надписью «Арктическая экспедиция 1834 год». Несмотря на то, что с 1834 года прошло почти полтора столетия и ящик покрыт чуть ли не четырех дюймовым слоем пыли у Декстера постоянно возникает ощущение, что в ящике кто-то шевелится. Но все же он собирается вскрыть его.

Декстер Стэнли был испуган. Не просто испуган; он чувствовал себя так, словно ось, которая привязывает нас к состоянию под названием «здравый ум», испытывала большую нагрузку, чем когда-либо. Останавливаясь перед домом Генри Нортрапа на Норд Кампус Авеню этой августовской ночью, он понимал, что точно сойдет с ума, если не поговорит с кем-нибудь.

Кроме Генри Нортрапа, поговорить было не с кем. Декс Стэнли возглавлял кафедру зоологии и мог бы стать ректором университета, если бы лучше разбирался в академической политике. Его жена умерла двадцать лет назад, и детей у них не было. Все, что осталось от его семьи, находилось на западе Скалистых Гор. Заводить друзей он не умел.

Нортрап являлся исключением. В некотором роде они были похожи. Оба разочаровались в как правило бессмысленной и всегда грязной игре в университетскую политику. Три года назад Нортрап баллотировался на вакантную должность председателя английского отдела. Он проиграл, и одной из причин, несомненно, была его жена, несносная, неприятная женщина. На немногих вечеринках с коктейлями, где Декс присутствовал, и где смешивалась английская и зоологическая братия, постоянно напоминал о себе ее резкий, как рев осла, голос, обращающийся к очередной преподавательской жене: «Зовите меня Билли, дорогая, все так делают».

Декс, спотыкаясь, прошел через лужайку к двери Нортрапа. Был четверг, а его неприятная супруга посещала два занятия в четверг вечером. Следовательно, это был шахматный вечер Декса и Генри. Они вместе играли в шахматы последние восемь лет.

Декс позвонил в колокольчик, прислонившись к двери. Наконец она отворилась, и на пороге возник Нортрап.

— Декс, — вымолвил он. — Я не ждал тебя до… Декс перебил его, не слушая.

— Вилма, — сказал он. — Она здесь?

— Нет, она уехала пятнадцать минут назад. Я как раз готовлю себе что-нибудь поесть. Декс, ты выглядишь ужасно.

Они вошли в ярко освещенный холл. На свету лицо Декса поражало мертвенной бледностью, морщины казались подчеркнуто глубокими и темными, как расщелины в земле. Дексу был шестьдесят один год, но этой жаркой августовской ночью он выглядел на все девяносто.

— Не удивительно. — Декс вытер рот тыльной стороной ладони.

— Хорошо, в чем же дело?

— Боюсь, я схожу с ума, Генри. Или уже сошел.

— Не хочешь съесть что-нибудь? Вилма оставила холодную ветчину.

— Я бы лучше выпил. Чего-нибудь покрепче.

— Хорошо.

— Два человека мертвы, Генри, — сказал Декс отрывисто. — И меня могут обвинить. Да, наверняка. Но это не я. Это ящик. И я даже не знаю, что там! — Он нервно рассмеялся.

— Мертвы? — переспросил Нортрап. — Что произошло, Декс?

— Уборщик. Не знаю, как его зовут. И Гересон. Он случайно оказался там. На пути этого… что бы это ни было.

Некоторое время Генри изучал лицо Декса. Затем произнес:

— Я принесу нам выпить.

Он вышел. Декс пробрел по гостиной, мимо низкого столика, где уже стояла шахматная доска, выглянул в изящное закругленное окно.

Эта штука в его мозгу, ось, или что-то там еще, уже не была в такой опасности. Спасибо Богу за Генри.

Нортрап вернулся, с двумя стаканчиками, наполненными льдом. Лед из автоматического льдогенератора, подумал Стэнли бессвязно. Вилма «зовите меня просто Билли» Нортрап настаивала на всех современных удобствах… а если Вилма на чем-то настаивала, то с настоящей свирепостью.

Нортрап наполнил оба стакана Катти Сарком. Один он передал Стэнли, который пролил Скотч на пальцы, попав на небольшой порез, заработанный в лаборатории пару дней назад. Он и не осознавал до этого, что его руки трясутся. Стэнли опустошил полстакана, и скотч громыхнул у него в желудке, сперва обжигающий, затем распространяющий устойчивое тепло.

— Сядь, парень, — сказал Нортрап.

Декс сел и снова выпил. Стало существенно лучше. Он взглянул на Нортрапа, спокойно смотрящего поверх своих очков. Декс перевел взгляд за окно, на кровожадный диск луны, висящий над линией горизонта, над университетом, которому полагалось быть оплотом рациональности, мозгом государства. Как можно было соотнести это с сущностью ящика? С теми криками? С кровью?

— Люди мертвы? — спросил Нортрап наконец. — Ты уверен, что они мертвы?

— Да. Тел уже нет. По крайней мере, я так думаю. Даже костей… зубов… но кровь… кровь, ты знаешь…

— Нет, я ничего не знаю. Ты должен начать с начала.

Стэнли налил еще и отставил стакан в сторону.

— Да, конечно, — сказал он. — Да. Это начинается там же, где и заканчивается. С ящика. Уборщик нашел ящик…

Декстер Стэнли приехал в Амберсон Холл, иногда называемый Старым Зоологическим Зданием, в три часа дня. Это был ослепительно жаркий день, и кампус выглядел вялым и безжизненным, не смотря на вращающиеся разбрызгиватели перед студенческими корпусами и Старым Фронтовым общежитием.

Старое Фронтовое появилось еще в начале века, но Амберсон Холл был куда старше. Он был одним из старейших строений университетского кампуса, отметившего свое трехсотлетие два года назад. Это было высокое кирпичное здание, сплошь обвитое плющом, казалось, выскакивающим из земли, как цепкие зеленые руки. Его узкие окна больше походили на бойницы, и Амберсон как будто смотрел, нахмурившись, на более новые постройки, с их стеклянными стенами и изогнутыми, неортодоксальными формами.

Новое зоологическое здание, Катер Холл, было закончено восемь месяцев назад, и процесс перехода, похоже, растягивался еще на восемнадцать. Никто точно не знал, что затем произойдет с Амберсоном. Если вопрос о строительстве нового гимнастического зала решится положительно, Амберсон, видимо, будет снесен.

Он остановился на минуту, наблюдая за двумя юношами, бросающими Фрисби взад и вперед. Между ними бегала собака, угрюмо преследуя вертящийся диск. Внезапно собачонка остановилась и шлепнулась на землю в тени тополя. Вольво со стикером «Долой ядерное оружие» на заднем крыле медленно проехало мимо, направляясь к Высшему Кругу. Больше ничего не двигалось. Неделю назад закончился последний летний курс, и кампус лежал опустевший и тихий, мертвый металл на наковальне лета.

Дексу надо было забрать некоторые бумаги, часть бесконечного процесса переезда из Амберсона в Катер. Старое здание казалось нереально пустым. Звук его шагов отдавался эхом, как во сне, когда он шел мимо закрытых дверей с матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений с их пожелтевшими записками, к своему офису в конце коридора на первом этаже. В воздухе висел насыщенный запах свежей краски.

Он был почти у своей двери, звеня в кармане ключами, когда уборщик выскочил из Аудитории 6, большого лекционного зала, испугав его.

Он хмыкнул, затем улыбнулся слегка пристыженно, как человек, застигнутый врасплох.

— Ты поймал меня на этот раз, — сказал он уборщику.

Уборщик улыбнулся, крутя гигантское кольцо для ключей, прикрепленное к его поясу.

— Простите, профессор Стэнли. Я надеялся, что это вы. Чарли сказал, вы будете здесь сегодня днем.

— Чарли Гересон еще здесь? — Декс нахмурился. Гересон был аспирантом, пишущим сложную — и, возможно, очень важную — диссертацию о негативном воздействии факторов окружающей среды при долгосрочной миграции животных. Эта работа могла оказать сильное влияние на сельскохозяйственную практику и борьбу с вредителями. Но Гересон проводил почти пятьдесят часов в неделю в гигантской (и устаревшей) подвальной лаборатории. Новый лабораторный комплекс в Катере значительно больше подходил для этих целей, но новые лаборатории будут оборудованы полностью только через два — четыре месяца… в лучшем случае.

— Думаю, он пошел в Клуб за гамбургером, — сказал уборщик. — Это я посоветовал ему передохнуть и съесть что-нибудь. Он здесь с девяти утра. Я сказал, ему стоило б поесть. Человек не может жить одной любовью.

Уборщик улыбнулся, немного неуверенно, и Декс улыбнулся в ответ. Уборщик был прав: Гересон целиком отдавался любимому делу. Декс видел слишком много студенческих эскадронов, просто марширующих мимо, получая свои отметки, чтобы ценить это… и время от времени беспокоиться о здоровье и благополучии Чарли Гересона.

— Я сказал бы ему, если б он не был так занят, — сказал уборщик, опять демонстрируя свою нерешительную улыбку. — И еще я, ну, хотел показать это вам.

— Что показать? — спросил Декс, испытывая легкое нетерпение. Это был вечер шахмат с Генри; он хотел разобраться со всеми делами и еще оставить время для неторопливой трапезы в Хэнкок Хауз.

— Ну, может, это пустяк, — сказал уборщик. — Но… ну, это здание такое старое, и мы постоянно откапываем что-нибудь, вы же знаете?

Декс знал. Это как выезжать из дома, в котором жили поколения. Холли, хорошенькая молодая ассистентка профессора, работающая здесь третий год, нашла полдюжины медных зажимов с маленькими медными шариками на концах. Она понятия не имела, что это были за зажимы, походившие на подпружиненные вилочки. Декс мог рассказать ей. Вскоре после Гражданской Войны эти зажимы использовались, чтобы поддерживать головы белых мышей, оперируемых без анестезии. У юной Холли, с ее образованием Беркли и ярким водопадом золотых волос, это явно вызвало отвращение. «Никаких противников вивисекции в те дни не было, — сказал ей Декс весело. — В здешних краях, по крайней мере». Холли отреагировала бессмысленным взглядом, вероятно, скрывающим отвращение или даже ненависть. Декс снова в это вляпался. У него, определенно, был талант к таким вещам.

Они нашли шестьдесят коробок Американского Зоолога в погребе, и чердак представлял собой лабиринт из старого оборудования и рассыпающихся бумаг. Некоторое снаряжение никто — даже Декстер Стэнли — не мог идентифицировать.

В чулане со старыми клетками в задней части здания профессор Виней обнаружил сложный экспонат с изысканными стеклянными панелями. Теперь он был выставлен в Музее Естествознания в Вашингтоне.

Но находки стали иссякать этим летом, и Декс думал, Амберсон Холл выдал последние свои секреты.

— Что ты нашел? — спросил Декс уборщика.

— Ящик. Он был запрятан под лестницей в подвал. Я не открывал его. Он все равно заколочен.

Декс не верил, что что-то очень интересное могло долго оставаться незамеченным, просто засунутое под лестницу. Десятки тысяч людей каждую неделю поднимались и спускались по ней в течение учебного года. Скорее всего, ящик уборщика набит факультетскими записями двадцатипятилетней давности. Или, еще более прозаично, коробка с географическими картами.

— Думаю, вряд ли…

— Это настоящий ящик, — горячо перебил уборщик. — Я имею в виду, мой отец был плотником, и ящик построен так, как он строил их в двадцатые. А он научился у своего отца.

— Я действительно сомневаюсь…

— И еще, на нем было около четырех дюймов пыли. Я стер часть, и там дата. 1834.

Это все меняло. Стэнли посмотрел на часы и решил, что у него в запасе есть полчаса.

Несмотря на влажную августовскую жару снаружи, гладкий, облицованный кафелем лестничный проход был почти холодным.

Тронутые желтизной круглые лампы над ними отбрасывали тусклый, задумчивый свет. Ступени лестницы когда-то были красными, но теперь они переходили в мертвенно черный посередине, где ноги годами стирали краску слой за слоем. Стояла почти полная тишина.

Уборщик спустился первым и указал под лестницу.

— Здесь, — сказал он.

Декс присоединился к нему, всматриваясь в темную трехгранную полость под широкой лестничной клеткой. Он почувствовал небольшую дрожь отвращения, глядя туда, где уборщик смахнул тонкое покрывало паутины. Он допускал, что человек мог найти здесь что-нибудь постарше послевоенных записей, теперь, когда действительно увидел это место. Но 1834?

— Одну секунду, — сказал уборщик, и моментально исчез. Оставшись в одиночестве, он присел на корточки, пристально вглядываясь. Он не мог различить ничего, кроме сгущающихся теней. Затем уборщик вернулся со здоровенным четырехкамерным фонарем.

— Это поможет.

— Что ты вообще делал здесь? — спросил Декс.

Уборщик усмехнулся.

— Я просто стоял тут, пытаясь решить, отполировать сперва коридор второго этажа или помыть окна в лаборатории. Я никак не мог выбрать и подбросил четвертак. Только он упал и закатился сюда. — Он указал в темную, трехгранную пещеру. — Наверно, надо было оставить его там, но это был мой единственный четвертак для автомата с кокой. Так что я взял фонарь и смахнул паутину, и, когда я заполз туда, я увидел ящик. Вон, взгляните.

Уборщик направил фонарь в простенок. Взбудораженные пылинки поднялись и закружились лениво в потоке света. Луч ударился в дальнюю стену, образовав яркий круг, коротко поднялся по зигзагообразному низу лестницы, выхватывая древнюю паутину, в которой повисли давно умершие, мумифицированные жучки. Затем свет упал вниз и сконцентрировался на ящике, около пяти футов в длину и двух с половиной в ширину. Он был, возможно, трехфутовой глубины. Как и говорил уборщик, это не была штуковина, сколоченная наспех из бросовых досок. Он был искусно построен из гладкого, темного, тяжелого дерева. Гроб, подумал Декстер тревожно. Он выглядит, как детский гроб.

Темная древесина проступала только сбоку, пятном веерообразной формы. В прочих местах ящик был однообразного, тускло-серого цвета пыли. Здесь, на боку, была выбита какая-то надпись.

Декс прищурился, но не мог прочесть. Он вытащил очки из нагрудного кармана, но все равно не мог. Часть надписи была покрыта пылью — не четыре дюйма, конечно, но все равно необычайно толстый слой. Не желая пачкать брюки, Декс по-утиному пробрался под лестницу, подавляя внезапное, поразительно сильное чувство клаустрофобии. Во рту у него пересохло, появился сухой шерстяной привкус, как от старых варежек. Он подумал о поколениях студентов, снующих вверх и вниз по ступеням, до 1888 года только мужские, затем смешанные толпы, несущие свои книги, и тетради, и анатомические рисунки, с живыми лицами и ясными глазами, каждый убежден, что успешное, захватывающее будущее лежит впереди… а здесь, под их ногами, паук плел свои вечные сети для мух и быстрых жуков, и этот ящик стоял невозмутимо, покрывающийся пылью, ждущий… Шелковая нить паутины коснулась лба, он сбросил ее, тихо вскрикнув от отвращения, неожиданно съежившись внутри.

— Не очень-то тут мило, да? — спросил уборщик сочувственно, освещая ящик. — Боже, я ненавижу тесные углы.

Декс не ответил. Он добрался до ящика. Посмотрел на высеченные литеры и стер с них пыль. Она поднялась тучей, усиливая этот шерстяной привкус, заставив его сухо закашляться. Пыль магически повисла в луче света, и Декс прочел то, что давно умерший хозяин груза высек на ящике.

КОРАБЛЬ ХОРЛИКСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, гласила верхняя строка. ВИА ДЖУЛИА КАПЕНТЕР, было в средней. И в третьей просто: АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

Ниже кто-то вывел углем, грубыми штрихами: 19 ИЮНЯ, 1834.

АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ, перечитал Декс еще раз. Его сердце тяжело заколотилось.

— Так что вы думаете? — долетел до него голос уборщика.

Декс взялся за край и приподнял его. Тяжело. Когда он опустил его назад с глухим стуком, что-то сдвинулось внутри. Он не услышал, а почувствовал ладонями, будто нечто двигалось там по своей собственной воле. Глупо, конечно. Было какое-то почти неуловимое ощущение, словно что-то не вполне застывшее вяло перемещалось.

АРКТИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ.

Декс чувствовал волнение коллекционера, случайно наткнувшегося на заброшенный шкаф с ценником в двадцать пять долларов в каком-то захолустном комиссионном магазинчике… шкаф, в котором он распознал чиппендель.

— Помоги мне достать его, — позвал он уборщика.

Наклонившись, чтобы не стукаться головами о лестницу, они выволокли ящик наружу и подняли его за дно. Декс все-таки выпачкал брюки, и у него в волосах застряла паутина.

Они отнесли его в старую лабораторию, размером с железнодорожную станцию, и по дороге Декс опять ощутил то движение внутри ящика. По выражению лица уборщика было ясно, что он тоже почувствовал это. Они опустили ящик на один из столов, покрытых огнеупорной пластмассой. Соседний стол занимали беспорядочно наваленные вещи Чарли Гересона — записные книжки, миллиметровка, контурные карты, калькулятор.

Уборщик отступил назад, тяжело дыша, вытирая руки о свою серую рубашку с двойными карманами.

— Тяжелая штука, — сказал он. — Этот ублюдок, должно быть, весит две сотни фунтов. Профессор Стэнли, вы в порядке?

Декс едва слышал его. Он смотрел на противоположную сторону ящика, где виднелась другая надпись: ПАЭЛЛА/САНТЬЯГО/САН-ФРАНЦИСКО/ЧИКАГО/НЬЮ-ЙОРК/ХОРЛИКС.

— Профессор?

— Паэлла, — пробормотал Декс, затем произнес это снова, чуть погромче. Его охватило невероятное волнение, сдерживаемое только мыслью, что это могла быть мистификация. — Паэлла!

— Паэлла, Декс? — повторил Генри Нортрап. В небе взошла луна, отливающая серебром.

— Паэлла — это очень маленький остров к югу от Терра дел Фего. Возможно, самый маленький из когда-либо населяемых человеческой расой. Несколько монолитов островного типа было обнаружено восточнее перед Второй Мировой. Не слишком интересны по сравнению с их старшими братьями, но такие же таинственные. Аборигены Паэллы и Терра дел Фего были людьми каменного века. Христианские миссионеры убили их своей добротой.

— Прошу прощения?

— Там было очень холодно. Летом температура редко поднималась выше сорока пяти. Миссионеры дали им одеяла, частично для того, чтобы они могли согреться, но в основном чтобы прикрыть их греховную наготу. Одеяла кишели блохами, и аборигены обоих островов вымерли от европейских болезней, против которых у них не было иммунитета. В основном от оспы.

Декс выпил. Скотч добавил его щекам немного цвета, но он был чахоточным и неровным — два ярких пятна лежали на скулах, как румяна.

— Но Терра дел Фего — и эта Паэлла — это же не Арктика, Декс. Это Антарктика.

— Не в 1834, — сказал Декс. Он поставил стакан, осторожно, несмотря на свое возбуждение, опустив его на подставку, принесенную Генри. Если Вилма обнаружит круглое пятно на одном из своих совершенных столиков, его друзья жестоко поплатятся за это. — Термины субарктический, антарктический и Антарктика еще не были изобретены. В те дни существовала только северная арктика и южная арктика.

— О’Кей.

— Черт, я сам допустил подобную ошибку. Я не мог понять, почему Сан-Франциско указан, как порт назначения. Затем осознал, что рассчитываю на Панамский канал, который построят примерно через восемьдесят лет.

— Арктическая экспедиция? В 1834? — спросил Генри с сомнением.

— У меня еще не было возможности проверить записи, — сказал Декс, снова поднимая стакан. — Но я знаю из истории, что «Арктические экспедиции» существовали со времен Френсиса Дрейка. Правда, ни одна из них не достигла цели. Они были убеждены, что найдут золото, серебро, сокровища, потерянные цивилизации, Бог знает что еще. Смитсоновский Институт снарядил разведывательную экспедицию на Северный полюс, я думаю, в 1881 или 82. Все они погибли. Группа людей из Исследовательского Клуба отправилась на Южный полюс в 1850. Их корабль был потоплен айсбергом, но трое или четверо выжили. Они оставались в живых, собирая росу со своей одежды и питаясь водорослями, прицепившимися к их лодке, пока их не подобрали. Они лишились зубов. И утверждали, что видели морских чудовищ.

— Что произошло, Декс? — спросил Генри мягко.

Стэнли поднял глаза.

— Мы открыли ящик, — произнес он невыразительно. — Помоги нам Бог, Генри, мы открыли этот ящик.

Он надолго замолчал, перед тем как заговорить вновь.

— Паэлла? — спросил уборщик. — Что это?

— Остров, у берегов Южной Америки, — сказал Декс. — Не бери в голову. Давай откроем его.

Он открыл один из лабораторных шкафчиков и начал рыться в нем в поисках какого-нибудь рычага.

— Бросьте это, — сказал уборщик. Теперь и он выглядел взволнованно. — У меня есть молоток и зубило в чуланчике наверху. Подождите, я принесу.

Он ушел. Ящик стоял на несгораемой поверхности стола, безмолвный и ждущий. «Оно сидит тихо и ждет», — подумал Декс, и вздрогнул. Откуда взялась эта мысль? Из какого-то рассказа? Слова подходили к ситуации, но в них было что-то неприятное. Декс отбросил их. Он умел отбрасывать лишнее. Он был ученым.

Он огляделся по сторонам, просто затем, чтобы не смотреть на ящик. Не считая стола Чарли, в лаборатории царил непривычный порядок — как и во всем университете. Покрытые белым кафелем стены бодро светились под круглыми лампами; сами лампы, казалось, раздваивались, пойманные и утопленные в полированной несгораемой поверхности, как сверхъестественные источники света, мерцающие глубоко под водой. Огромная, старомодная доска объявлений, синевато-серая, господствовала на стене, противоположной раковинам. И шкафы, шкафы повсюду. Можно было легко — пожалуй, слишком легко — увидеть древние, коричневатые тени всех тех зоологических студентов, в белых пальто с зелеными манжетами, с завитыми или напомаженными волосами, делающих вскрытия или пишущих отчеты…

Звук шагов раздался на лестнице, и Декс вздрогнул, вновь вспомнив о ящике, сидящем — да, тихо и выжидающе — под лестницей в течение стольких лет, спустя так много времени после того, как люди, оставившие его там, умерли и обратились в пыль.

«Паэлла», — подумал он, и затем вошел уборщик, с молотком и зубилом.

— Разрешите мне сделать это, профессор? — спросил он, и Декс был готов отказаться, когда увидел его умоляющий, исполненный надежды взгляд.

— Конечно, — сказал он. В конце концов, это же была его находка.

— Может, здесь ничего и нет, кроме кучи камней и растений, таких старых, что они рассыплются, как только вы до них дотронетесь. Но это забавно. Мне просто не терпится.

Декс уклончиво улыбнулся. Он понятия не имел, что в ящике, но сомневался, что это всего лишь растения и образцы камней. Дело было в том неуловимом ощущении движения, когда они перемещали ящик.

— Ну, вперед, — сказал уборщик, и начал загонять зубило под доску быстрыми ударами молотка. Доска слегка приподнялась, обнаруживая двойной ряд гвоздей, абсурдно напомнивших Дексу зубы. Уборщик нажал на рукоятку зубила. Доска приподнялась, с гвоздями, выскакивающими из дерева. Он проделал то же самое с другой стороны, и доска освободилась, брякнувшись на пол. Декс отложил ее в сторону, заметив, что даже гвозди выглядели как-то не так — толще, ровнее на конце, и без этого синевато-стального блеска, отмечающего сложный плавильный процесс.

Уборщик всматривался внутрь ящика через узкую, длинную полосу, которую он открыл.

— Ничего не видно, — сказал он. — Где я оставил свой фонарь?

— Не важно, — сказал Декс. — Продолжай, открой его.

— Хорошо.

Он отодрал вторую доску, затем третью. Всего сверху было прибито шесть или семь. Он принялся за четвертую, протянув руку через уже раскрытое пространство, чтобы установить зубило под доской, когда ящик начал свистеть.

Звук очень походил на тот, который издает закипающий чайник, сказал Декс Генри Нортрапу. Но не веселый свист, а какой-то противный, истерический визг раздраженного ребенка. Внезапно он прервался и сменился низким, хриплым рычанием. Это был негромкий, но примитивный и дикий звук, от которого у Декса стали приподниматься волосы. Уборщик уставился на него, его глаза расширялись… и затем его рука была схвачена. Декс не видел, что схватило ее; его глаза бессознательно застыли на лице человека.

Уборщик закричал, и его крик вонзил нож паники в грудь Декса. Пришла непрошеная мысль: «Я впервые в жизни слышу, как кричит взрослый человек — какую беззаботную жизнь я вел!»

Уборщика, довольно крупного парня, весящего, возможно, двести фунтов, вдруг сильно рвануло в сторону. К ящику.

— Помогите! — закричал он. — О док, помогите, оно достало меня оно кусает меня оно кусает меееееняяяяя!

Декс велел себе броситься вперед и схватить уборщика за свободную руку, но его ноги с тем же успехом могли быть привязаны к полу. Уборщика затянуло в ящик по плечо. Сводящее с ума рычание продолжалось. Ящик откатился назад по столу где-то на фут и замер, остановленный кучей инструментов. Он начал качаться из стороны в сторону. Уборщик кричал и отчаянно дергался прочь от ящика. Край приподнялся над столом и шлепнулся обратно. Часть руки выступила из ящика, и Декс увидел, к своему ужасу, что серый рукав рубашки изжеван, и изорван в клочья, и пропитан кровью. Укусы в виде улыбающихся полукругов врезались в кожу, видневшуюся среди искромсанных кусков ткани.

Затем что-то с невероятной силой рвануло его назад. Существо в ящике стало издавать ворчащие, жадно чавкающие звуки, то и дело прерываемые задыхающимся свистом.

Наконец Декс избавился от паралича и метнулся вперед. Он схватил уборщика за свободную руку и дернул… никакого результата. Все равно что пытаться оттащить человека, пристегнутого наручниками к бамперу грузовика. Уборщик снова закричал — долгий, воющий вопль, перекатывающийся взад и вперед между сверкающими, кафельно-белыми стенами лаборатории. Декс мог видеть золотистый блеск пломб во рту человека. Мог видеть желтый никотиновый след на его языке.

Голова уборщика ударилась о край доски, которую он собирался вытащить, когда эта тварь схватила его. И на этот раз Декс увидел нечто, хотя все произошло с такой смертельной, бешенной скоростью, что потом он не мог адекватно описать это Генри. Нечто высохшее, коричневое и чешуйчатое, как пустынная рептилия, вылетело из ящика — нечто с громадными когтями. Оно разодрало напрягшееся, натянутое горло парня и разорвало яремную вену. Кровь хлынула на стол, собираясь на его гладкой поверхности, ударила струей на белый кафельный пол. На миг в воздухе словно повис кровавый туман.

Декс выронил руку уборщика и шарахнулся назад с выпученными глазами, ладони хлопнулись о щеки. Глаза уборщика дико закатились, упершись в потолок. Его рот распахнулся, затем захлопнулся. Щелчок его зубов был слышен даже сквозь голодное рычание. Его ноги в тяжелых черных рабочих туфлях резко замолотили по полу, выбивая чечетку. Затем он словно потерял ко всему интерес. Его глаза сделались почти кроткими, они восхищенно уставились на круглую лампу над головой, тоже забрызганную кровью. Ноги свободно распластались буквой V. Рубашка выбилась из брюк, обнажив белый, выпуклый живот.

— Он мертв, — прошептал Декс. — О Боже.

Сердце уборщика остановилось. Кровь, вытекающая из глубокой, рваной раны на шее, потеряла напор и просто стекала вниз под действием силы тяжести. Ящик был забрызган и перепачкан кровью. Ворчание, казалось, продолжалось бесконечно. Ящик качнулся туда и обратно, но он слишком прочно зацепился за инструменты, чтобы сдвинуться далеко. Тело уборщика развалилось гротескно, все еще крепко схваченное тем, что там было. Его поясница была прижата к краю стола. Свободная рука свешивалась вниз, волосы обвились вокруг пальцев между первым и вторым суставами. Его большое кольцо для ключей отливало желтизной на свету.

И тут его тело стало медленно покачиваться туда и сюда. Туфли задергались взад и вперед, теперь вальсируя, а не выбивая чечетку. Затем они перестали волочиться по полу. Приподнялись на дюйм… на два… на полфута над полом. Декс осознал, что уборщика затягивает в ящик. Его затылок уперся в доску у дальнего края дыры в крышке ящика. Он застыл в каком-то загадочном созерцании. Его мертвые глаза сверкали. И сквозь дикое ворчание Декс слышал чмокающий, раздирающий звук. И хруст костей.

Декс побежал.

Спотыкаясь, он выскочил за дверь и бросился вверх по лестнице. На полпути он упал, поднялся, хватаясь за ступени, и побежал снова. Он достиг коридора на первом этаже и помчался по нему, мимо закрытых дверей с их матовыми стеклянными панелями, мимо досок объявлений. Его преследовал топот собственных ног. В ушах стоял этот проклятый свист. Он врезался в Чарли Гересона, едва не сбив его с ног, и разлил молочный коктейль, который Чарли пил, на них обоих.

— О Боже, в чем дело? — спросил Чарли, совершенно ошарашенный. Он был невысок, плотного телосложения, одетый в трикотажные брюки и белую футболку. На его носу прочно утвердились очки с толстыми стеклами, имеющие серьезный вид, провозглашающие, что они тут надолго.

— Чарли, — выдохнул Декс, тяжело дыша, — мой мальчик… уборщик… ящик… оно свистит… свистит, когда голодное, и свистит опять, когда сытое… мой мальчик… мы должны… безопасность кампуса… мы… Мы…

— Помедленнее, профессор Стэнли, — сказал Чарли. Он выглядел озабоченным и слегка испуганным. Вы не ожидаете, что на вас набросится пожилой профессор, когда вы спокойно идете по факультету, и на уме у вас нет ничего более агрессивного, чем нанесение на карту дальнейшей миграции песчаных мушек. — Помедленнее, я не понимаю, о чем вы.

Стэнли, с трудом сознавая, о чем говорит, выложил сокращенную версию случившегося. Чарли Гересон выглядел все более сконфуженным и сомневающимся. Не смотря на свое паническое состояние, Декс начал понимать, что Чарли не верит ни единому его слову. Он подумал, с новой разновидностью ужаса, что сейчас Чарли спросит, не слишком ли много он работает, и тогда Стэнли разразится сумасшедшим взрывом хохота.

Но Чарли сказал лишь:

— Звучит довольно странно, профессор Стэнли.

— Это правда. Мы должны позвать сюда охрану. Мы…

— Нет, не стоит. Кто-то из них наверняка сунет туда руку, во-первых. — Увидев удивленный взгляд Декса, он продолжил. — Если мне трудно поверить в это, то что они подумают?

— Не знаю, — пробормотал Декс. — Я… я не думал об этом…

— Они решат, что вы здорово покутили, и повстречались с Тасманскими чертями вместо розовых слонов, — весело сказал Чарли Гересон, поправляя очки на своем курносом носу. — Кроме того, из сказанного вами следует, что ответственность лежала на зоологическом все это время… примерно сто сорок лет.

— Но… — он сглотнул с щелкающим звуком, готовясь высказать свои наихудшие опасения. — Но оно может выбраться наружу.

— Я в этом сомневаюсь, — сказал Чарли, но продолжать не стал. И Декс отчетливо понял две вещи: что Чарли не поверил ни единому слову, и что он не сможет отговорить Чарли от возвращения туда.

Генри Нортрап посмотрел на часы. Они сидели в кабинете чуть больше часа; Вилмы не будет еще два. Куча времени. В отличие от Чарли Гересона, он не вынес никакого решения насчет истинности рассказанного Дексом. Но он знал Декса дольше, чем юный Гересон, и не верил, что его друг демонстрирует симптомы внезапно развившегося психоза. Что он демонстрировал, так это безумный страх. Страх человека, который чудом избежал ужасной гибели от… ну, просто ужасной гибели.

— Он спустился вниз, Декс?

— Да.

— И ты пошел с ним?

— Да.

Генри чуть отодвинулся.

— Я могу понять, что он не хотел вызывать охрану, пока сам все не проверит. Но ты же знал, что говоришь чистую правду. Почему ты их не вызвал?

— Ты мне веришь? — спросил Декс. Его голос дрожал. — Ты мне веришь, Генри?

Генри ненадолго задумался. История была сумасшедшая, без сомнения. Сама мысль, что существо, достаточно большое и достаточно живое, чтобы убить человека, могло скрываться в этом ящике сто сорок лет, была сумасшедшей. Он не мог поверить в такое. Но это был Декс… и не поверить он тоже не мог.

— Да, — сказал он.

— Я благодарю Бога за это, Генри, — сказал Декс, вновь нащупывая свой стакан.

— Но ты не ответил на мой вопрос. Почему ты не позвонил копам?

— Я подумал… насколько я был способен думать… может, оно не захочет вылезать из ящика на яркий свет. Оно же жило в темноте так долго… ужасно долго… и еще… как ни абсурдно это звучит… я подумал, оно могло прирасти туда. Я думал, он увидит это… увидит ящик… тело уборщика… увидит кровь… и тогда мы вызовем охрану. Понимаешь? — Стэнли посмотрел на него умоляющими глазами.

Да, Генри понимал. Если учесть всю поспешность решения и напряженность ситуации, ход мысли Декса был верен. Кровь. Когда молодой аспирант увидит кровь, он будет счастлив вызвать копов.

— Но это не сработало.

— Нет, — рука Декса пробежалась по редеющим волосам.

— Почему?

— Потому что, когда мы спустились туда, тело исчезло.

— Исчезло?

— Да. И ящик тоже исчез.

Когда Чарли Гересон увидел кровь, его круглое, добродушное лицо сильно побледнело. Глаза, итак увеличенные толстыми стеклами очков, стали еще громаднее. Лабораторный стол был залит кровью. Кровь стекала по одной из его ножек и собиралась на полу. Капли усеивали круглую лампу, белые кафельные стены. Да, здесь было много крови.

Но не было тела. Не было ящика.

У Декса Стэнли отвисла челюсть.

— Что за черт! — прошептал Чарли. Затем Декс заметил кое-что, возможно, только это не позволило ему лишиться рассудка. Он уже чувствовал, как та центральная ось пытается разорваться. Он схватил Чарли за плечо со словами:

— Посмотри на кровь на столе!

— Я уже видел достаточно, — сказал Чарли. Его адамово яблоко поднималось и опускалось, как кабина лифта, когда он старался удержать свой ленч внутри.

— Ради Бога, возьми себя в руки! — сказал Декс резко. — Ты зоолог. Ты видел кровь раньше.

Его голос звучал властно, на данный момент, во всяком случае. Это подействовало. Чарли взял себя в руки, и они подошли ближе. Лужи крови на столе были не такими беспорядочными, как показалось сначала. Каждая имела аккуратную прямую границу с одного края.

— Ящик стоял здесь, — сказал Декс. Он почувствовал себя лучше. Факт, что ящик действительно был здесь, добавил ему уверенности. — Посмотри сюда. — Он указал на пол. Кровь там была смазана в широкий, сужающийся хвост. Он тянулся к месту, где они стояли, в нескольких шагах от двойной двери. Он постепенно бледнел и полностью исчезал на полпути между столом и дверями. Для Декса Стэнли все стало кристально ясно, и его кожа покрылась холодным, липким потом.

Оно выбралось наружу.

Оно вылезло и столкнуло ящик со стола. И затем толкало его… куда? Под лестницу, конечно. Назад под лестницу. Где оно так долго оставалось в безопасности.

— Где… где… — Чарли не мог закончить.

— Под лестницей, — сказал Декс глухо. — Оно вернулось туда, откуда пришло.

— Нет… где тело, — выдавил он наконец.

— Не знаю, — сказал Декс. Но он понимал, что знает. Его мозг просто не хотел признавать правду.

Чарли внезапно повернулся и вышел.

— Куда ты? — крикнул Декс пронзительно, и устремился за ним. Чарли остановился напротив лестницы. Под ней зияла черная трехгранная пещера. Большой четырехкамерный фонарь уборщика все еще лежал на полу. А рядом с ним — окровавленный клочок серой ткани, и ручка, одна из тех, которые прикрепляют к нагрудному карману.

— Не ходи туда, Чарли! Не надо. — Сердце бешено стучало в ушах, пугая его еще сильнее.

— Нет, — сказал Чарли. — Но тело…

Чарли присел, поднял фонарь и посветил под лестницу. Ящик стоял там, у задней стены, совсем как раньше, тихий и выжидающий. Только теперь на нем не было пыли и сверху не хватало трех досок.

Луч света сдвинулся и высветил большие рабочие ботинки уборщика. Чарли дышал часто и отрывисто. Толстая кожа ботинка была жестоко изгрызена и изжевана. Свисали разорванные шнурки.

— Выглядит, будто кто-то пропустил его через сенокосилку, — сказал он хрипло.

— Теперь ты мне веришь? — спросил Декс.

Чарли не ответил. Держась одной рукой за лестницу, он нагнулся подобрать ботинок. Позже, сидя в кабинете у Генри, Декс сказал, что Чарли мог сделать это только по одной причине — чтобы оценить и классифицировать укус твари из ящика. Он все-таки был зоологом, и чертовски хорошим.

— Не надо! — закричал Декс, хватая Чарли за рубашку. Внезапно два золотисто-зеленых глаза сверкнули над ящиком. Они были почти того же цвета, что и совиные, но меньше размером. Раздался резкий, дребезжащий яростный вой. Чарли испуганно отпрянул, ударившись затылком о низ лестницы. Из ящика с реактивной скоростью метнулась тень. Чарли взвыл. Декс услышал треск рвущейся рубашки, очки Чарли брякнулись на пол и откатились. Чарли еще раз попытался отступить назад. Тварь принялась рычать, затем рычание внезапно прекратилось. И Чарли Гересон закричал в агонии.

Декс изо всех сил рванул его за футболку. На мгновение Чарли подался назад, и он уловил мохнатое, корчащееся существо, распластавшееся на груди парня. Существо не с четыремя, а с шестью ногами, и с плоской пулеобразной головой молодой рыси. Спереди рубашка Чарли Гересона была уже разодрана в клочья, превратившись в кучу креповых полос, свисающих с шеи.

Затем тварь подняла голову, и эти маленькие, желто-зеленые глаза злобно уперлись в Декса. Никогда в жизни, ни во сне, ни наяву, он не видел подобной свирепости. Силы покинули его. Рука на рубашке Чарли на миг ослабила хватку.

Мига было достаточно. Тело Чарли Гересона рухнуло под лестницу с гротескной, мультипликационной скоростью. На мгновение повисла тишина. Затем ворчащие, чмокающие звуки начались опять.

Чарли закричал еще раз, долгий крик ужаса и боли, который внезапно оборвался… как будто что-то заткнуло ему рот.

Или набилось туда.

Декс замолчал. Высоко в небе висела луна. Его третий стакан был наполовину пуст — почти неслыханный феномен, и наступала реакция. Он чувствовал сонливость и смертельную усталость.

— Что ты сделал потом? — спросил Генри. Чего он явно не сделал, так это не пошел в службу охраны. Они не могли выслушать такую историю и затем отпустить его, чтобы он мог пойти и рассказать ее снова своему другу Генри.

— Думаю, я просто кружил там, в абсолютном шоке. Наверно, опять побежал вверх по лестнице, как после… после того, как оно расправилось с уборщиком, только теперь там не было Чарли Гересона, чтобы врезаться в него. Я шел… мили, наверно. Я думал, что сошел с ума. У меня не выходил из головы Райдерский Карьер. Знаешь это место?

— Да, — сказал Генри.

— Я все думал, там должно быть достаточно глубоко. Если… если бы был способ вытащить ящик оттуда… Я все время думал об этом… — он закрыл лицо руками. — Не знаю. Я уже ничего не знаю. Я просто схожу с ума.

— Если история, которую ты рассказал, правда, я могу понять это, — сказал Генри. Он внезапно поднялся. — Пойдем. Я отвезу тебя домой.

— Домой? — Декс взглянул на друга растерянно. — Но…

— Я оставлю Вилме записку, где мы, и потом мы позвоним… Кого ты предпочитаешь, Декс? Охрану кампуса или полицию штата?

— Ты веришь мне, да? Ты веришь мне? Просто скажи, что веришь.

— Да, я тебе верю, — сказал Генри, и это была правда. — Я не знаю, что за существо это может быть и откуда оно, но я тебе верю.

Декс Стэнли разрыдался.

— Прикончи свою выпивку, пока я пишу жене, — Генри, казалось, не замечал его слез. Он даже осклабился слегка. — И ради Бога, давай убираться отсюда, пока она не вернулась.

Декс схватил Генри за рукав.

— Но мы не поедем к Амберсон Холлу! Обещай мне, Генри! Мы будем держаться от него подальше!

— Медведь еще срет в лесу? — спросил Генри Нортрап.

До дома Декса на окраине города было три мили, и к тому моменту, как они добрались, он уже наполовину уснул на пассажирском сидении.

— Полицейские штата, я думаю, — сказал Генри. Слова, казалось, доносятся с большого расстояния. — Пожалуй, Чарли Гересон был прав насчет местных копов. Первый же весело сунет руку в ящик.

— Да. Хорошо. — Сквозь дрейфующую аппатию, сменившую шок, Декс ощущал огромную благодарность к другу, который взвалил все на себя с такой готовностью. Но более глубокая часть его сознания верила, что Генри не смог бы сделать этого, если бы видел то, что видел он. — Только… Главное осторожность…

— Я прослежу за этим, — сказал Генри мрачно, и именно тогда Декс заснул.

Он пробудился на следующее утро, свет августовского солнца выводил яркие узоры на простынях. «Просто сон, — подумал он, с чувством неописуемого облегчения. — Какой-то сумасшедший сон».

Но он чувствовал во рту вкус скотча — скотча и чего-то еще. Он приподнялся, и вспышка боли пронзила голову. Но не такая боль, как с похмелья; даже если вы тип, который может получить похмелье после трех скотчей, а он не мог.

Он сел, и увидел Генри, сидящего в противоположном углу комнаты. Его первая мысль была, что Генри требуется бритва. Вторая, что у Генри появилось что-то в глазах, чего он никогда не видел раньше — что-то, похожее на осколки льда. Смешная мысль пришла Дексу в голову; пронеслась через мозг и исчезла. Снайперский взгляд. У Генри Нортрапа, чья специальность — ранние английские поэты, снайперский взгляд.

— Как ты себя чувствуешь, Декс?

— Немного голова болит. Генри… полиция… что произошло.

— Полиции не было, — сказал Генри спокойно. — Насчет головы, мне очень жаль. Я подмешал один из сонных порошков Вилмы в твой третий стакан. Это пройдет.

— Генри, что ты говоришь?

Генри вынул листок бумаги из нагрудного кармана.

— Вот записка, которую я оставил жене. Она многое объяснит, я думаю. Я забрал ее, когда все было кончено. Рискнул, что она оставит ее на столе, и я выйду из этого сухим.

— Не понимаю, что ты — Он взял записку из рук Генри и прочел, с расширяющимися глазами.

«Дорогая Билли.

Мне только что позвонил Декс Стэнли. Он в истерике. Похоже, влип во что-то с одной из своих аспиранток. Он в Амберсон Холле. Девушка тоже. Ради бога, приезжай быстрее. Не знаю точно, какова ситуация, но может потребоваться присутствие женщины, и, при данных обстоятельствах, медсестра из изолятора вряд ли подойдет. Я знаю, Декс не слишком тебе нравится, но такой скандал может разрушить его карьеру. Пожалуйста, приезжай.

Генри.»

— Что ты сделал, во имя всего святого? — спросил Декс хрипло.

Генри взял записку из безвольных пальцев Декса, достал зажигалку и поджег угол. Когда пламя разгорелось, он уронил обугливающийся лист бумаги в пепельницу на подоконнике.

— Я убил Вилму, — сказал он тем же спокойным голосом. — Дин-дон, злая сука мертва.

Декс пытался сказать что-нибудь и не мог. Та центральная ось вновь пыталась разорваться. Внизу лежала пропасть безумия.

— Я убил свою жену, и теперь я отдаю себя в твои руки.

Теперь к Дексу вернулся голос. Он звучал скрипуче, почти визгливо.

— Ящик, — сказал он. — Что ты сделал с ящиком?

— С ним все прекрасно, — сказал Генри. — Ты сам вложил последнюю деталь в головоломку. Ящик на дне Райдерского Карьера.

Декс смотрел Генри в глаза, пытаясь переварить это. Глаза его друга. Снайперские глаза. Ты не можешь срубить собственную королеву, это против правил, подумал он, еле сдерживая рвущийся наружу взрыв прогорклого хохота. Карьер, сказал он. Райдерский Карьер. Его глубина превышала четыреста футов. Он находился примерно в двенадцати милях от университета. Более тридцати лет Декс там не был. В нем утонула дюжина человек, и три года назад город закрыл его.

— Я уложил тебя в постель, — сказал Генри. — Пришлось отнести тебя в твою комнату. Ты вырубился намертво. Скотч, снотворное, шок. Но ты дышал нормально. Сердце билось как следует. Я проверил все эти вещи. Что бы ты не думал, ты должен знать: у меня не было ни малейшего намерения повредить тебе, Декс.

Оставалось пятнадцать минут до того, как кончался последний класс Вилмы, и ей требовалось пятнадцать минут, чтобы приехать домой, и еще пятнадцать, чтобы добраться до Амберсон Холла. Это давало мне сорок пять минут. Я оказался в Амберсоне в десять. Он был не заперт. Этого было достаточно, чтобы устранить последние сомнения.

— Что ты имеешь в виду?

— Кольцо на поясе уборщика. Оно ушло вместе с ним.

Декс вздрогнул.

— Если бы дверь была заперта — прости, Декс, но, если собираешься играть наверняка, ты должен прикрыть все фланги, — оставалось еще достаточно времени, чтобы вернуться домой раньше Вилмы и сжечь записку. Я спустился вниз по лестнице — и я держался так близко к стене, как только мог, когда спускался туда, поверь мне…

Генри вошел в лабораторию и огляделся. Она была точно такой, какой Декс оставил ее. Он облизал сухие губы и вытер лицо рукой. Сердце глухо стучало в груди. Держи себя в руках, парень. Всему свое время. Не смотри вперед.

Доски, которые уборщик оторвал от ящика, все так же лежали на столе. Соседний стол был завален лабораторными записями Чарли, которые теперь навсегда останутся незаконченными. Генри рассмотрел все это, и затем достал свой собственный фонарик — тот, который он обычно держал в машине, в отделении для перчаток, на крайний случай — из заднего кармана. Если это не подходит под определение крайнего случая, ничто не подойдет.

Он щелчком включил его, пересек лабораторию и вышел за дверь. Свет неловко качнулся в темноте, и затем он навел его на пол. Он не хотел наступить на что-нибудь, на что наступать не стоило. Двигаясь медленно и осторожно, Генри обошел лестницу сбоку и посветил фонариком вниз. Его дыхание замерло, затем возобновилось, более медленное. Внезапно страх и напряжение ушли, он чувствовал только холод. Ящик был здесь, как Декс и говорил. И шариковая ручка уборщика. И его туфли. И очки Чарли Гересона.

Генри медленно перемещал луч с одного артефакта на другой, высвечивая каждый. Затем он посмотрел на часы, выключил фонарик и засунул обратно в карман. У него оставалось полчаса. Нельзя было терять время.

В чулане уборщика наверху он нашел ведра, мощное чистящее средство, тряпки… и перчатки. Никаких следов. Он спустился обратно, как ученик волшебника, в руках тяжелое пластиковое ведро, полное горячей воды, и пенящийся очиститель, тряпки заброшены на плечо. В тишине гулко звучали его шаги. Ещё подумал о словах Декса: оно сидит тихо и ждет. И ему все еще было холодно.

Он начал прибирать.

— Она пришла, — сказал Генри. — О да, она пришла. И она была… возбужденная и счастливая.

— Какая? — переспросил Декс.

— Возбужденная, — он повторил. — Она скулила и ныла, как она всегда делает, этим резким, неприятным голосом, но это просто по привычке, я думаю. Все эти годы, Декс, единственной моей частью, которую она не могла полностью контролировать, единственной частью, которую она не могла прижать к ногтю, была дружба с тобой. Наши два стакана, пока у нее были занятия. Наши шахматы. Наше… общение.

Декс кивнул. Да, общение было правильным словом. Немного света во тьме одиночества. Это были не просто шахматы или выпивка; это было лицо Генри над доской, голос Генри, рассказывающий, как обстоят дела на факультете, безобидная болтовня, смех над чем-нибудь.

— Итак, она скулила и жаловалась в своем лучшем «просто зовите меня Билли» стиле, но, я думаю, просто по привычке. Она была возбужденной и счастливой, Декс. Потому что она собиралась, наконец, заполучить под свой контроль последнюю… маленькую… часть. — Он посмотрел на Декса спокойно. — Я знал, что она придет, как видишь. Я знал, что она захочет увидеть, в какое дерьмо ты умудрился вляпаться, Декс.

— Они внизу, — сказал Генри Вилме. Вилма была в ярко-желтой блузке без рукавов и зеленых брюках, слишком тесных для нее. — Прямо внизу. — Внезапно он громко рассмеялся.

Голова Вилмы быстро повернулась, и ее узкое лицо омрачилось подозрением.

— Над чем это ты смеешься? — спросила она своим крикливым, дребезжащим голосом. — Твой лучший друг попал в затруднительное положение с девушкой, а ты смеешься?

Нет, он не должен был смеяться. Но он не мог ничего поделать. Оно сидело под лестницей, сидело тихо и поджидало, давай, попробуй сказать этой штуке в ящике звать тебя Билли, Вилма — и еще один смешок вырвался у него, и прогремел по тусклому коридору первого этажа, как глубинная бомба.

— Ну, у этого есть смешная сторона, — сказал он, едва сознавая, о чем говорит. — Подожди, ты увидишь. Ты подумаешь.

Ее глаза, вечно рыщущие и никогда — спокойные, уперлись в его нагрудный карман, куда он засунул резиновые перчатки.

— Это что, перчатки?

Генри начал извергать слова. В то же время он положил руку на костлявые плечи Вилмы и повел ее к лестнице.

— Ну, он перебрал, понимаешь. От него несет, как от винного завода. Не представляю, сколько он выпил. Все тут облевал. Мне пришлось прибраться. Ужас, что тут творилось, Вилма. Я уговорил девушку подождать. Ты ведь поможешь мне, да? Это же Декс, в конце концов.

— Не знаю, — сказала она, когда они начали спускаться по лестнице в подвальную лабораторию. В ее глазах вспыхнуло темное ликование. — Я должна увидеть, какова ситуация. Ты ничего не знаешь, это очевидно. У тебя истерика. В точности то, чего я ожидала.

— Это верно, — сказал Генри. Они достигли основания лестницы. — Это вот тут. Просто подойди вот сюда.

— Но лаборатория там.

— Да… но девушка… — его опять сотрясал смех, сумасшедшие залпы хохота.

— Генри, да что с тобой? — на сей раз кислое презрение смешивалось с чем-то еще — с чем-то, что могло быть страхом.

Это заставило Генри смеяться сильнее. Его смех отдавался эхом и рикошетил, заполняя темный подвал звуком хохота духов и демонов, сыгравших исключительную шутку.

— Девушка, Билли, — выдавил Генри между беспомощными взрывами хохота. — Вот что так смешно, это девушка, девушка заползла под лестницу и не желает выходить, вот что так забавно, а-хе-хе-хахахахаа.

И на этом темный керосин веселья зажегся в ее глазах; ее губы загнулись вверх, как обугливающаяся бумага, в то, что обитатели ада могли бы назвать улыбкой. И Вилма прошептала:

— Что он ей сделал?

— Ты можешь спросить у нее, — пробормотал Генри, увлекая ее в темную, трехгранную, широко распахнутую пасть. — Я уверен, ты можешь выспросить у нее, никаких проблем, проще простого.

Внезапно он схватил Вилму за заднюю часть шеи и за талию, наклоняя ее вниз, в то время, как он толкал ее в пространство под лестницей.

— Что ты делаешь? — закричала она недовольно. — Генри, что ты делаешь?

— То, что мне следовало сделать давным-давно, — сказал Генри, смеясь. — Давай, иди туда, Вилма. Просто скажи этому звать тебя Билли, ты, сука.

Она пыталась повернуться, пыталась бороться с ним. Одна рука метнулась к его запястью, резанув пикообразными ногтями, но они вонзились лишь в воздух.

— Прекрати это, Генри! — кричала она. — Немедленно перестань! Прекрати эту глупость! Я… я закричу!

— Кричи сколько хочешь, — промычал он, все еще смеясь. Он поднял одну ногу, приставил к центру ее узкого и безрадостного зада и толкнул. — Я помогу тебе, Вилма. Эй, вылезай! Просыпайся, как тебя там! Просыпайся! Здесь твой обед! Ядовитое мясо! Вставай! Просыпайся!

Вилма пронзительно завопила, нечленораздельный звук, выражавший скорее ярость, чем страх.

И тут Генри услышал это.

Сперва тихий свист, который мог бы издавать работающий в одиночестве человек, сам того не сознавая. Затем он вырос, взлетев по шкале до оглушительного воя. И неожиданно опустился вновь, превращаясь в рычание… потом в ноющий хрип. Это был крайне дикий звук. Всю свою женатую жизнь Генри Нортрап провел в страхе перед женой, но по сравнению с существом из ящика Вилма звучала, как расхныкавшийся ребенок. У Генри было время подумать: «Боже святый, может, это действительно Тасманский дьявол… это какой-то дьявол, в любом случае».

Вилма начала кричать опять, но на сей раз мелодия была куда приятней, по крайней мере, для ушей Генри Нортрапа. Это был звук крайнего ужаса, ее блузка сверкала в темноте под лестницей, неясный маяк. Она рванулась наружу, и Генри оттолкнул ее обратно, призвав всю свою силу.

— Генри! — взвыла она. — Генриииии!

Она ринулась снова, теперь головой вперед, как атакующий бык. Генри поймал ее голову обеими руками, чувствуя, как тугая, проволочная шапка ее локонов расплющивается под ладонями. Он толкнул. И затем, через плечо Вилмы, увидел нечто, что могло быть сверкающими золотом глазами маленькой совы. Глаза были бесконечно холодными и полными ненависти. Ноющий звук сделался громче, переходя в крещендо. И когда оно кинулось на Вилму, через ее тело пробежала вибрация, достаточная, чтобы отбросить его назад. Перед ним промелькнуло ее лицо, ее выпученные глаза, и затем она была утащена во тьму. Она закричала еще раз. Только раз.

— Просто скажи этому звать тебя Билли, — прошептал он.

Генри Нортрап испустил долгий, дрожащий вздох.

— Это продолжалось… какое-то время, — произнес он. — Прошло, может быть, минут двадцать, и рычание и… чавкающие звуки… прекратились тоже. И оно начало свистеть. Совсем как ты говорил, Декс. Как какой-то счастливый чайник. Оно свистело минут пять, затем замолчало. Я посветил туда фонариком. Ящик был продвинут вперед немного. Там была… свежая кровь. И сумочка Вилмы, из нее все высыпалось. Но оно забрало обе туфли. Забавно, правда?

Декс не ответил. Комната купалась в солнечном свете. Снаружи пела птица.

— Я закончил уборку в лаборатории, — продолжил Генри наконец. — Это заняло еще сорок минут, и я чуть было не упустил каплю крови на одной из ламп… заметил ее, когда уже выходил. Но когда я закончил, там все блестело. Я вернулся к машине и поехал к английскому отделению. Становилось поздно, но я не чувствовал ни малейшей усталости. На самом деле, Декс, не думаю, чтобы я когда-либо в жизни соображал так ясно. В подвале английского факультета был ящик. Это осенило меня в самом начале твоей истории. Один монстр ассоциировался с другим, я полагаю.

— Что ты имеешь в виду?

— В прошлом году, когда Бэдлингер был в Англии… ты помнишь Бэдлингера?

Декс кивнул. Бэтлингер был тем человеком, который обошел Генри в битве за кресло в Английском отделении… частью из-за того, что жена Бэдлингера — веселая, живая и общительная, а жена Генри — мегера. Была мегерой.

— Он был в Англии в свободный год. Привез назад кучу разных вещей. Среди них — гигантское чучело какого-то животного. Его звали Несси. Для детей. Этот сукин сын купил его для своих детей. Я всегда хотел детей, ты знаешь. Вилма — нет. Говорила, они мешают жить.

Короче, оно приехало в огромном деревянном ящике, и Бэдлингер приволок его в подвал Английского отделения, сказал, что у него в гараже недостаточно места. Но выбрасывать ящик он не хотел, тот мог пригодиться когда-нибудь. Наши уборщики использовали его, как громадную мусорную корзину. Когда он заполнялся, его опрокидывали в грузовик в день вывоза мусора, и потом набивали снова.

Думаю, именно этот ящик, в котором чертов монстр Бэдлингера приехал из Англии, навел меня на мысль. Я начал понимать, как бы можно было избавиться от твоего Тасманского дьявола. И параллельно стал думать кое-о-чем другом, от чего я жаждал избавиться.

У меня, конечно, были ключи. Я вошел и спустился в подвал. Ящик стоял на месте. Это была большая, громоздкая штуковина, но там же я обнаружил тележку. Я вывалил немногочисленный мусор и установил ящик на ней. Втащил тележку вверх по лестнице и покатил ее, через аллею и назад в Амберсон.

— Ты не взял машину?

— Нет, оставил ее на парковке у Английского факультета. Ящик все равно не влез бы в нее.

До Декса стало кое-что доходить. Генри, конечно, приехал на MG — престарелом спортивном автомобильчике, который Вилма всегда звала его игрушкой. И если Генри был на MG, то Вилма должна была приехать на Скауте — джипе с откидным верхом. Куча свободного места, как гласит реклама.

— Я никого не встретил, — продолжал Генри. — В это время года — и ни в какое другое — кампус абсолютно пуст. Все складывалось просто адски безукоризненно. Мне не попалось ни единой пары фар. Я вернулся в Амберсон Холл и спустил Бэдлингеровский ящик вниз. Оставил его на тележке, обращенным открытой стороной под лестницу. Затем поднялся обратно и достал в чулане уборщика длинный шест, который они используют, чтобы открывать и закрывать окна. Теперь эти шесты есть только в старых зданиях. Я спустился назад и приготовился извлечь ящик — твой Паэллский ящик — из-под лестницы. И тут мне стало не по себе. Видишь ли, я понял, что у ящика Бэдлингера нет крышки. Я замечал это и раньше, но лишь теперь осознал это. По-настоящему.

— И что ты сделал?

— Решил рискнуть, — сказал Генри. — Я взял шест и вытянул ящик наружу. Я обращался с ним так бережно, словно он был полон яиц. Нет… словно он был полон банок с нитроглицерином.

Декс выпрямился, уставившись на Генри.

— Что… что…

Генри мрачно взглянул на него.

— Я впервые рассмотрел его как следует, не забывай. Это было ужасно. — Он задумался, затем повторил опять:

— Это было ужасно, Декс. Он был весь забрызган кровью, местами просто пропитан ею. Я подумал о… помнишь те коробочки с сюрпризом, они везде продавались? Нажимаешь на маленький рычаг, и коробка начинает скрежетать и трястись, затем из-под крышки выскакивает бледная зеленая рука, ударяет по рычагу, и крышка с треском захлопывается. Я подумал об этом.

Я вытащил его — о, очень осторожно — и я клялся, что не стану заглядывать внутрь, несмотря ни на что. Но я заглянул, конечно.

Его голос упал беспомощно, словно вдруг утратив всю силу.

— Я увидел Вилму, Декс. Ее лицо.

— Генри, не надо…

— Я увидел ее глаза, они смотрели вверх, прямо на меня. Ее остекленевшие глаза. И я увидел еще кое-что. Что-то белое. Наверное, кость. И что-то черное. Мохнатое. Свернувшееся там. И свистящее. Очень тихий свист. Думаю, оно спало.

Я выдвинул его как можно дальше и просто стоял там, глядя на него, сознавая, что не смогу вести машину, когда позади эта тварь, которая может выскочить в любой момент… выскочить, и приземлиться мне на шею. Поэтому я начал искать что-нибудь — все равно что — чтобы закрыть ящик Бэдлингера.

Я прошел в комнату для животных, и там была пара клеток, достаточно больших для Паэллского ящика, но я не смог найти чертовы ключи. Я поднялся по лестнице, мне по-прежнему ничего не попадалось. Не знаю, как долго я там рыскал, но меня не покидало чувство, что время уходит. Я стал потихоньку сходить с ума. Затем я наткнулся на ту большую лекционную аудиторию, в дальнем конце коридора…

— Аудитория 6?

— Да, думаю, да. Там красили стены. На полу было расстелено большое парусиновое полотно, защищающее от брызг. Я подобрал его, и вернулся к лестнице, и я протолкнул Паэллский ящик внутрь Бэдлингерского. Осторожно!.. ты не поверишь, как осторожно я проделал это, Декс.

Когда меньший ящик оказался внутри большего, Генри ослабил ремни на тележке факультета и взял парусиновое полотно за край. Оно жестко зашелестело в тишине подвала Амберсон Холла. Как и дыхание Генри. А рядом раздавался этот тихий свист. Генри замер, ожидая, что он прекратится, изменится. Этого не произошло. Он так вспотел, что рубашка промокла насквозь, облепила грудь и спину.

Двигаясь осторожно, стараясь не спешить, он обернул полотно вокруг ящика Бэдлингера три раза, затем четыре, затем пять. В тусклом свете, льющемся из лаборатории, Бэдлингерский ящик теперь выглядел мумифицированным. Придерживая шов рукой, он обернул сначала один, потом другой ремень вокруг ящика. Туго затянул их и затем отступил назад, застыв на мгновение. Он взглянул на часы. Было чуть больше часа. Его сердце ритмично билось.

Снова пододвинувшись вперед, с нелепым желанием закурить (он бросил шестнадцать лет назад), он взялся за тележку, наклонил ее назад и медленно потащил вверх по лестнице.

Снаружи, под бесстрастно наблюдающей луной, он взгромоздил все сооружение, тележку и остальное, на заднее сидение автомобиля, о котором привык думать, как о джипе Вилмы — хотя Вилма не заработала и десяти центов с того дня, когда он женился на ней. Он не поднимал ничего тяжелее с тех пор, как студентом работал на транспортную компанию в Вестбруке. В верхней точке подъема копье боли, казалось, пробуравило его поясницу. Несмотря на это, он плавно опустил свой груз на заднее сидение, так нежно, как спящего младенца. Он попробовал поднять верх, но тот не поддавался: ручка тележки выпирала на четыре дюйма дальше, чем нужно. Он ехал с откинутым верхом, и на каждом ухабе или выбоине у него замирало сердце. Уши вслушивались в свист, ожидая, что он взлетит до пронзительного визга и тут же перейдет в гортанный рев бешенства, готовясь к резкому треску полотна, разрываемого зубами и когтями.

И наверху луна, мистический серебряный диск, скользила по небу.

— Я выехал к Райдерскому Карьеру, — продолжил Генри. — Впереди дорогу перегораживала цепь, но я снизил скорость и обогнул ее. Задним ходом я подъехал к самому краю воды. Луна все еще была высоко, и я мог видеть ее отражение, мерцавшее в черной глубине, словно утонувший серебряный доллар. Я долго кружил там, прежде чем смог заставить себя взяться за эту штуку. На самом деле, Декс, там было три тела… останки трех человеческих существ. И я начал задумываться… куда они делись? Я видел лицо Вилмы, но оно выглядело… бог мой, оно выглядело совершенно плоским, как хэллоувинская маска. Как много оно отъело от них, Декс? Как много могло оно съесть? И я начал понимать, что ты подразумевал под этой осью, пытающейся разорваться.

Оно по-прежнему издавало этот свист. Я мог слышать его, слабый и приглушенный, сквозь парусиновое полотно. Я обхватил его и рванул вверх, внезапно осознав: теперь или никогда. Оно поехало наружу… и я думаю, оно подозревало, Декс… потому что, когда тележка начала наклоняться к воде, оно принялось выть и рычать снова… и полотно стало дергаться и выпячиваться… и я рванул опять. Я вложил в это всю свою силу… дернул так, что сам едва не полетел в чертов карьер. И оно рухнуло туда. Раздался всплеск… и оно исчезло. Осталась лишь рябь на воде, затем и она исчезла тоже.

Он замолчал, глядя на свои руки.

— И ты приехал сюда, — сказал Декс.

— Сначала я вернулся в Амберсон Холл. Навел порядок под лестницей. Собрал все Вилмины вещи и засунул обратно в ее сумочку. Подобрал туфлю уборщика и его ручку и очки твоего аспиранта. Сумочка Вилмы все еще на сидении. Я оставил машину на нашей — на моей — подъездной дорожке. По пути я выбросил в реку остальное.

— И что потом? Пришел сюда?

— Да.

— Генри, ну а если бы я проснулся до твоего прихода? Позвонил в полицию?

Генри Нортрап ответил коротко:

— Этого не случилось.

Они уставились друг на друга, Декс со своей кровати, Генри со стула у окна.

Тихо, почти неслышно, Генри произнес:

— Вопрос в том, что будет дальше. Три человека скоро будут объявлены пропавшими. Ничто не связывает всех троих вместе. Нет никаких признаков грязной игры; я позаботился об этом. Ящик Бэдлингера, тележка, малярное полотно — их пропажу, по-видимому, тоже обнаружат. Начнутся поиски. Но вес тележки приведет ящик на дно карьера, и… на самом деле там нет никаких тел, не так ли, Декс?

— Нет, — сказал Декс Стэнли. — Полагаю, нет.

— Но что ты собираешься делать, Декс? Что ты скажешь?

— О, я мог бы рассказать историю, — усмехнулся Декс. — И закончить в психбольнице штата. Возможно, обвиненный в убийстве уборщика и Гересона, если не твоей жены. Неважно, насколько хороша была твоя уборка, судебные полицейские найдут следы крови на полу и стенах лаборатории. Пожалуй, я буду держать рот на замке.

— Спасибо, — сказал Генри. — Спасибо, Декс.

Декс подумал о той неуловимой вещи, которую Генри назвал общением. Проблеск света во тьме. Он подумал об игре в шахматы, возможно, два раза в неделю вместо одного. Возможно, даже три раза в неделю… и, когда партия не закончится к десяти, можно будет продолжать ее до полуночи, если ни у кого из них не будет занятий рано утром. Вместо того, чтобы откладывать доску в сторону (после чего, весьма вероятно, Вилма «совершенно случайно» опрокинула бы фигуры, «вытирая пыль», и игру пришлось бы начинать с самого начала вечером следующего четверга). Он подумал о своем друге, наконец освободившемся от этих Тасманских дьяволов другого сорта, убивающих более медленно, но также верно — через сердечный приступ, удар, рак, повышенное кровяное давление, воющих и свистящих под ухом до самого конца.

И в последнюю очередь он подумал об уборщике, подбрасывающем свой четвертак, и о том, как четвертак падает, и закатывается под лестницу, где очень старый ужас сидит тихо и ждет, покрытый пылью и паутиной, притаившийся… ждет своего удобного случая.

Как там говорил Генри? Все сложилось просто адски безукоризненно.

— Не нужно благодарить меня, Генри, — сказал он.

Генри поднялся.

— Если ты оденешься, — сказал он, — то сможешь подбросить меня до кампуса. Тогда я мог бы вернуться домой на MG и заявить, что Вилма пропала.

Декс обдумал это. Генри приглашал его пересечь почти невидимую линию, отделяющую свидетеля от соучастника. Хочет ли он перейти через нее?

Наконец он свесил ноги с кровати.

— Хорошо, Генри.

— Спасибо, Декстер.

Декс медленно расплылся в улыбке.

— Все в порядке, — сказал он. — В конце концов, для чего нужны друзья?

Перед игрой

(Before the Play, 1982)

неопубликованный пролог к роману «Сияние»

Три истории, две из которых происходят в отеле ''Оверлук'', а одна в неблагополучной семье маленького Джеки Торренса. Произведение является невошедшим в окончательный вариант прологом к ''Сиянию'' и проливает свет на некоторые моменты романа.

Приехать сюда было ошибкой, а Лотти Килгаллон не любила признавать свои ошибки.

«И в этот раз не признаю», — решила она, всматриваясь в мерцающий потолок.

Её супруг, за которым она была замужем уже десять дней, спал рядом, сном праведника, как подумали бы некоторые. Другие, более честные, назвали бы это сном невероятного тупицы. Это был Вильям Пиллсбэри из рода Вестчестерских Пиллсбэров, единственный сын Гарольда М. Пиллсбэри и наследник его накопленного годами состояния. Они любили поговорить об издательском деле, так как это было занятие для джентльменов, а так же о сети текстильных фабрик в Новой Англии, литейном цехе в Огайо, и огромных сельскохозяйственных участках на юге, специализирующихся на хлопке, цитрусовых и фруктах. Потомственное богатство всегда лучше, чем нажитое самостоятельно, но, какая разница, откуда были те деньги, которые сыпались у них из задниц. Если бы она когда-нибудь сказала это Биллу, он бы без сомнения побледнел, а может, даже, и упал замертво. Не бойся, Билл. Мои губы никогда не осквернят семью Пиллсбэри.

Это была ее идея провести медовый месяц в «Оверлуке» в Колорадо, и для этого было две причины. Во-первых, несмотря на то, что это жутко дорого (как и все лучшие курорты), это не пошло, а Лотти не любила посещать пошлые места. Где вы собираетесь провести медовый месяц, Лотти? О, это прекрасно, роскошный отель в Колорадо — «Оверлук». Чудесное место. Довольно отдаленное, но очень романтичное. И ее подруги, чья тупость в большинстве случаев превосходила тупость только самого Вильяма Пиллсбэри, будут смотреть на нее в немом, буквально! изумлении. Лотти сделала это снова.

Вторая причина была скорее личного характера. Она захотела провести медовый месяц в Оверлуке, потому что Вильям хотел поехать в Рим. Было просто необходимо что-нибудь придумать как можно быстрее. Сможет ли она немедленно высказать свою позицию? А если нет, то, сколько времени уйдет на то, чтобы сломать его? Он был туп, и бегал за ней как пес со свешенным языком с тех пор, как увидел ее на балу дебютантов, но будет ли он таким покладистым, после того как кольцо оказалось на его пальце, каким был до?

Лотти иногда улыбалась в темноте, несмотря на недостаток сна и кошмары, которые ее преследовали с тех пор, как они приехали сюда. «Приехали сюда» — вот ключевая фраза. «Сюда» — это не «Американ Хотел» в Риме, это «Оверлук» в Колорадо. Она собиралась обращаться с ним просто хорошо, это важно. Она только заставит его остаться здесь еще на четыре дня (сначала она планировала три недели, но плохие сны заставили ее передумать), а затем, они смогут вернуться в Нью-Йорк. В конце концов, ведь именно здесь и была гуща событий августа 1929. Рынок акций так подскочил, что его границей было небо, а Лотти надеялась стать наследницей многих миллионов, вместо одного или двух к этому времени следующего года. Конечно, были слабаки, которые заявляли, что рынок подскочил перед падением, но еще никто никогда не называл Лотти Килгаллон слабачкой.

Лотти Килгаллон. Пиллсбэри, так я должна теперь, по крайней мере, подписывать свои чеки, конечно. Но в душе я навсегда останусь Лотти Килгаллон. Потому что он до меня никогда не дотронется. Не тронет души, остальное — не считается.

Самое скучное в этом первом споре за время ее супружества, было то, что Биллу, на самом деле, нравился «Оверлук». Не проходило и двух минут после рассвета, как он вставал, нарушая ее беспокойный сон, которым она наслаждалась после бессонных ночей, и пялился на восходящее солнце, как отвратительный греческий сын природы. Он два или три раза гулял пешком, несколько раз ездил верхом на природу с другими гостями и надоел ей почти до смерти своими историями о лошади, на которой он ехал во время этой прогулки, гнедой кобыле по кличке Тесси. Он пытался уговорить ее поехать на эти прогулки с ним, но Лотти отказалась. Езда верхом означает — слаксы, а ее зад был совсем чуть-чуть шире, чем слаксы. Этот идиот так же решил, что она пойдет гулять пешком с ним и другими, — «Сын смотрителя будет экскурсоводом, — Билл был в восторге, — он знает сотни троп. А количество диких животных, которые ты увидишь, — сказал Билл, — заставит тебя думать, что ты в 1829 году, а не сотню лет спустя». Лотти холодно отвергла и эту идею.

— Видишь ли, дорогой, я считаю, что все прогулки пешком должны совершаться в одном направлении.

— В одном? — Его широкая англо-саксонская бровь изогнулась и заняла свое привычное положение непонимания. — Как можно гулять в одном направлении, Лотти?

— Взяв такси, чтобы доехать домой, когда устанут ноги, — холодно ответила она.

Колкость не произвела эффекта. Он ушел без нее, и вернулся сияющим. Этот тупой ублюдок загорал.

Она не получила удовольствия даже от вечеров игры в бридж, в комнате для отдыха на первом этаже, и это было больше всего на нее не похоже. В бридже она была чем-то вроде барракуды, и, если бы считалось приличным играть на ставки в смешанной компании, она могла бы подготовить себе денежное приданое к свадьбе (конечно, не весь выигрыш). Билл был тоже хорошим партнером по бриджу; у него были оба качества: он понимал основные правила и позволял Лотти руководить им. Она считала, что была некая поэтическая справедливость в том, что он проводил большее количество вечеров игры в бридж в качестве марионетки.

Их партнерами в «Оверлуке» иногда были Компсоны, но чаще Верекеры. Доктору Верекеру было чуть больше семидесяти, он был хирургом и ушел на пенсию после сердечного приступа, едва не закончившегося летальным исходом. Его жена много улыбалась, разговаривала тихим голосом и смотрела глазами, блестящими как никель. Они играли в бридж только по правилам, но продолжали обыгрывать Лотти и Билла. Когда мужчины играли против женщин, они выигрывали у Лотти и Мальвины Верекер. Когда Лотти играла с доктором Верекером против Билла и Мальвины, она и доктор обычно побеждали, но это не доставляло ей удовольствия, потому что Билл был тупицей, а Мальвина игру в бридж считала ничем иным как светским развлечением.

За два вечера до этого, когда доктор и его жена пошли четырьмя трефами, чего они абсолютно не имели права делать, Лотти перемешала все карты во внезапной вспышке злобы, что было совсем не похоже на нее. Обычно она намного лучше контролировала свои чувства.

— Ты должен был пойти с пик в третьей взятке! — кричала она на Билла. — Мы бы закончили игру на этом!

— Но дорогая, — нервно сказал Билл, — я думал, у тебя нет пик.

— Если бы у меня не было пик, я бы не пошла с двух карт этой масти, неправда ли? Почему я продолжаю играть с тобой бридж, я не знаю!

Верекеры смотрели на них в легком изумлении. Позже, этим же вечером, миссис Верекер, с блестящими как никель глазами, скажет своему мужу, что считала их славной парой, такой милой, но когда Лотти смяла карты, она выглядела как ведьма.

Билл смотрел на нее разинув рот.

— Я прошу прощения, — сказала Лотти, подбирая вожжи своего контроля и мысленно встряхивая ими. — Думаю, мне не очень хочется играть. Я плохо спала.

— Очень жаль. — Ответил доктор. — Обычно этот горный воздух, а мы ведь на высоте почти в 12 000 футов над уровнем моря, — очень способствует хорошему отдыху. Меньше кислорода, знаете ли. Тело не…

— Я видела плохие сны, — коротко сказала ему Лотти.

И это было действительно так. Не просто плохие сны, а кошмары. До этого, она видела не более одного (что без сомнения говорило о чем-то неприятном и фрейдистском, о ее душе), даже будучи ребенком. О, да, было несколько довольно скучных снов, скорее даже один, который она могла вспомнить, и который наиболее подошел бы под определение кошмара: в нем она на школьном собрании держала речь о Лучшем Гражданстве и, вдруг, посмотрев вниз, она обнаружила, что забыла надеть платье. Позже ей кто-то сказал, что практически у каждого был похожий сон.

То, что ей снилось в «Оверлуке» было намного хуже. Это не было случаем одного и того же сна, или повторением сновидений с небольшими изменениями; они все были разными. Только сюжет был похожим: каждый раз она оказывалась в разных частях отеля «Оверлук». Каждый сон начинался с понимания того, что она спит, и что произойдет нечто ужасное и пугающее в течение сна. И неизбежность этого была чрезвычайно пугающей.

В одном из них она спешила к лифту, потому что опоздала на обед, так опоздала, что Билл, вне себя от злости, спустился в низ до нее.

Она вызвала лифт, который тут же приехал, но в нем не было никого кроме лифтера. Слишком поздно она подумала, что это странно; в такое время обычно с трудом втискиваешься. Глупый отель наполовину пуст, но лифт смехотворно мал и для такого количества людей. Ее беспокойство усилилось, когда лифт спустился и продолжил двигаться вниз… слишком уж долго. К этому моменту они должны были доехать до вестибюля или даже до подвала, но лифтер все не открывал двери, и чувствовалось, что они продолжают спускаться. Она дотронулась до его плеча, со смешанным чувством негодования и паники, слишком поздно осознав, каким мягким он был, каким странным, как чучело, набитое гнилой соломой. И когда он повернул голову к ней и ухмыльнулся, она увидела, что лифтом управляет мертвец: лицо трупного зеленовато-белого цвета, впавшие глаза, волосы под фуражкой безжизненные и сухие. Пальцы, обхватившие переключатель были гнилыми до костей.

Как только она подготовила свои легкие, чтобы пронзительно закричать, труп переключил рукоятку и произнес хриплым пустым голосом: «Ваш этаж, мадам». Дверь открылась, чтобы она увидела языки пламени, базальтовые плато и ощутила зловоние серы. Лифтер привез ее в ад.

В другом сне, она была на спортивной площадке, время шло к концу полудня. Свет был необычайно золотым, хотя небо покрывали черные грозовые тучи. Дальше на западе, между двумя острыми, как зубья пилы, вершинами виднелась колеблющаяся пленка ливней. Это было похоже на Брюгхель, одновременно солнечный свет и низкое давление. Вдруг она что-то почувствовала рядом с собой. Что-то в живой изгороди. Леденея от ужаса, она развернулась, чтобы увидеть, что это изгородь: звери, в форме которых были подстрижены кусты, оставили свои места и крались к ней, львы, буйвол, и даже кролик, всегда казавшийся таким смешным и дружелюбным. Их жуткие ветвистые морды были направлены к ней пока они медленно передвигались к спортивной площадке на своих ветвистых лапах, зеленых, бесшумных и смертельно опасных под черными грозовыми тучами.

Во сне, от которого она только что очнулась, отель горел. Она проснулась в их комнате и обнаружила, что Билл ушел, а по комнате медленно расстилается дым. Лотти выбежала в своей ночной рубашке, но потерялась в узких укутанных дымом коридорах. Со всех дверей куда-то исчезли номера, и не было возможности определить, бежишь ли ты к лестнице и лифту или в другую сторону. Она завернула за угол и увидела Билла, стоящего на карнизе, он указывал рукой на что-то за окном. Каким-то образом она пробежала весь путь к саду за отелем; он стоял там, на пожарной лестнице. Она уже чувствовала, как жар касается ее спины сквозь тонкую, прозрачную ткань ночной рубашки. «Должно быть, пламя где-то позади меня, — подумала она. — Возможно, паровой котел. Нужно не спускать с него глаз, потому что, если этого не делать, огонь (она) подкрадется к тебе незаметно». Лотти шагнула вперед, как вдруг, что-то, похожее на питона, обхватило ее руку и удержало на месте. Она увидела, что был пожарный шланг, один из тех, что висели в коридоре, белый брезентовый шланг в ярко-красной рамке. Каким-то образом он ожил и теперь скручивался и обматывался вокруг нее; вот он стягивает ей ногу, вот вторую руку. Она оказалась связанной очень быстро, становилось все жарче и жарче. Лотти уже совсем близко могла слышать яростное потрескивание пламени. Обои начали отставать и покрываться волдырями. Билл ушел по пожарной лестнице. И теперь, она…

Она проснулась на большой двуспальной кровати, никакого запаха дыма, Билл Пиллсбэри спал сном заслуженной глупости рядом с ней. Она вспотела, и, если бы не было так поздно, она бы приняла душ. Было пятнадцать минут четвертого.

Доктор Верекер рекомендовал ей принимать снотворное, но Лотти отказалась. Она не доверяла всем средствам, которые нужно принимать телу для усыпления сознания. Это все равно, что добровольно отказаться от управления своим кораблем, и она поклялась себе никогда этого не делать.

Но что же ей делать следующие четыре дня? Хорошо, доктор Верекер по утрам играет в шаффлборд со своей никелеглазой женой. Возможно, она его навестит и попросит, в конце концов, рецепт.

Лотти посмотрела над собой на белый высокий потолок, призрачно мерцающий, и опять призналась себе, что «Оверлук» был очень большой ошибкой. Ни одна из реклам «Оверулка» в газетах «Нью-Йоркер» или «Амеркиан Меркури» не говорила о том, что отель действительно своеобразный, и, кажется, делает с людьми какие-то странные вещи. Еще четыре дня, это слишком. Это было ошибкой, хорошо, но той ошибкой, которую она никогда не признает; или все-таки следует? На самом деле, она была уверена, что могла бы.

Нужно не спускать глаз с парового котла, потому что, если этого не делать, она подкрадется к тебе незаметно. В любом случае, что это значило? Или это была одна из тех бессмысленных вещей, которые иногда появляются во снах, таких непонятных? Конечно, здесь без сомнения есть паровой котел в подвале, или где-то еще, чтобы обогревать отель; даже летним курортам иногда нужны обогреватели, ведь так? Даже просто для подачи горячей воды. Но красться? Разве может паровой котел красться?

Нужно не спускать глаз с парового котла.

Это похоже на одну из этих бредовых загадок: Почему бежит мышь; когда ворон похож на письменный стол; что такое крадущийся паровой котел? Может это как с живой изгородью? Ей снился сон, в котором изгородь кралась. И пожарный шлаг, который — что? — что? — полз?

Ее пробрал озноб. Не надо думать о снах ночью, в темноте. Это причиняет… беспокойство. Лучше думать о вещах, которые будешь делать, когда вернешься в Нью-Йорк, о том, как убедить Билла, что ребенок это плохая идея сейчас, пока он не обосновался надежно на месте вице-президента, этот пост был свадебным подарком его отца…

Он подкрадется к тебе.

…И как его убедить приносить работу домой, чтобы он свыкся с мыслью, что она собирается быть вовлеченной в нее, очень сильно вовлеченной.

А может, весь отель крался? Возможно, это и есть ответ?

Я сделаю его хорошей женой, зло подумала Лотти. Мы будем работать вместе, так же как мы работаем партнерами по бриджу. Он знает правила игры и знает достаточно, чтобы позволить мне управлять им. Это будет как бридж, именно так, и то, что мы здесь проигрывали, ничего не значит, это всего лишь отель, и сны…

И подтверждающий голос: Так и есть. Весь отель. Он… крадется.

«О, черт!», — прошептала Лотти Килгаллон в темноте. Ее напугало осознание того, как сильно расшатаны ее нервы. Как и в другие ночи, она уже не сможет уснуть. Она будет лежать здесь, в кровати, пока солнце не начнет подниматься и тогда, на час, или около того, забудется в тревожном сне.

Курение в постели — это плохая, ужасная привычка, но Лотти стала оставлять сигареты в пепельнице на полу рядом с кроватью, на случай плохого сна. Иногда это ее успокаивало. Она протянула руку, чтобы взять пепельницу и ей в голову внезапно пришла мысль, как открытие: он крадется, весь отель, — как будто он живой!

И в тот же момент рука, которая незаметно появилась из-под кровати крепко, …почти похотливо схватила ее за запястье. Пальцевидный брезент непристойно царапал ее ладонь, и она поняла, и там что-то было, все время там что-то было, Лотти начала кричать. Она кричала, пока ее горло не заболело и охрипло, глаза вылезали из орбит, Билл проснулся и, мертвенно-бледный, с ужасом смотрел на нее.

Когда он включил лампу, она спрыгнула с кровати и, забившись в дальний угол комнаты, свернулась клубком, засунув в рот большой палец.

И Билл, и доктор Верекер пытались понять, что случилось, она им рассказывала, но из-за того, что большой палец был еще у нее во рту, прошло некоторое время, перед тем как они поняли, что она говорит: «Оно крадется под кроватью. Оно крадется под кроватью».

И не смотря на то, что они сбросили одеяло, а Билл фактически поднял кровать с пола, чтобы показать ей, что там ничего нет, даже мусора и комков пыли, она оставалась в углу. Когда взошло солнце, она, наконец, покинула угол и вынула палец изо рта, но держалась подальше от кровати. Ее белое лицо, как грим клоуна, было обращено к Биллу Пиллсбэри.

— Мы возвращаемся в Нью-Йорк, — сказала она. — Этим утром.

— Конечно, — пробормотал Билл. — Конечно, дорогая.

Отец Билла Пиллсбэри умер через две неделю после того, как упал рынок акций. Билл и Лотти не смогли удержать компанию на плаву, и дело рухнуло. Дела шли плохо, и стали идти еще хуже. В последующие годы она часто думала об их медовом месяце, проведенном в отеле «Оверлук», о снах и о руке, которая прокралась из-под кровати, чтобы сжать ее руку. Она думала об этих вещах все чаще и чаще. Лотти покончила жизнь самоубийством в одной из комнат мотеля в Йонкерсе, в 1949 году, женщина, слишком рано поседевшая и постаревшая. Прошло уже 20 лет, но рука, схватившая ее запястье, когда она потянулась за сигаретами, так ее никогда и не отпустила. В предсмертной записке, оставленной на гостиничной бумаге, было всего одно предложение. Этим предложением было: «Жаль, что мы не поехали в Рим».

А ТЕПЕРЬ ЭТО СЛОВО ИЗ НЬЮ-ГЕМПШИРА

Этим долгим, жарким летом, летом 1953 года, летом, когда Джеки Торрэнсу исполнилось 6 лет, однажды вечером, вернувшись из больницы, отец сломал ему руку. Он едва не убил мальчика. Он был пьян.

Когда его отец появился на улице, шатаясь, заправленный пивом где-то по дороге, Джеки сидел у парадного входа и читал комиксы «Комбат Кейси». У мальчика в груди появилось привычное чувство, состоящее из смеси любви, ненависти и страха при взгляде на своего старика, похожего на огромного, злорадного призрака в своем белом медицинском халате. Отец Джеки был уборщиком в общественной больнице Берлина. Он был как Бог, как Природа — иногда дружелюбный, иногда жестокий. И никак нельзя было узнать, каким он будет сейчас. Мать Джеки боялась его и слушалась во всем. Братья Джеки ненавидели его. И только один Джеки все еще любил его, несмотря на страх и ненависть, а иногда и неуловимую смесь чувств, когда хотелось кричать при виде возвращающегося отца, просто кричать: «Я люблю тебя, папа! Уходи! Обними меня! Я тебя убью! Я тебя очень боюсь! Ты мне нужен!» И казалось, что отец иногда чувствовал, по-своему примитивно — он был глупым и эгоистичным человеком, что все отвергли его, кроме Джеки, самого младшего; он знал, что единственным способом взволновать других можно была дубинка. Но, по-отношению к Джеки, еще была любовь. И бывали времена, когда он слегка ударял мальчика, так что у него начинала идти кровь изо рта, а затем обнимал его страшной силой, убивающий силой, едва ли сдерживаемой чем-либо. И мальчик готов был остаться в этих объятиях, в этой атмосфере хмеля и солода, витавшей вокруг его старика, навсегда, дрожа, любя и боясь.

Он спрыгнул со ступеньки и добежал до половины дорожки, вдруг его что-то остановило.

— Папа, — сказал он, — где машина?

Торрэнс подошел к нему, и Джеки увидел, насколько он был пьян.

— Разбилась, — невнятно ответил он.

«О…». Теперь надо быть осторожным. Следи за тем, что говоришь. Ради своей жизни, будь осторожным. «Это очень плохо».

Его отец остановился и начал разглядывать Джеки своими тупыми свинячьими глазками. Джеки затаил дыхание. Где-то за лбом его отца, под, похожей на газон, щетиной короткой стрижки, происходила оценка ситуации. Стоял горячий полдень, пока Джеки ждал, тревожно уставившись в лицо отца, чтобы увидеть, как отец схватит его своей медвежьей лапой за плечо, протащит щекой по грубой, потрескавшейся коже ремня, поддерживающей его белые брюки, и скажет: «Пойдем со мной в дом, большой мальчик» строгим высокомерным голосом. Это был единственный способ, каким он мог проявить свою любовь, не разрушая себя, — если это не было чем-то другим.

Сегодня было что-то другое.

На лице отца сгущались грозовые тучи.

— Что ты имеешь в виду? «Это очень плохо». Что это за дерьмо?

— Просто… очень плохо, папа. Это все, что я имел в виду. Все.

Торрэнс взмахнул своей рукой, огромной, похожей на ногу рукой, но очень быстрой, да, очень быстрой, и Джеки упал на пол со звуком церковных колоколов в голове и разбитой губой.

— Заткнись, — произнес его отец, растягивая букву «а».

Джеки ничего не ответил. Сейчас ничего не поможет. Чаша весов склонялась не в его сторону.

— И не смей огрызаться, — сказал Торрэнс. — Ты не будешь пререкаться со своим папой. А теперь вставай и прими лекарство.

Что-то странное было в его лице сейчас, что-то темное и слепящее. Джеки внезапно понял, что в этот раз после ударов, скорее всего не будет объятий, а если и будут, то потом он будет лежать без сознания и ничего не понимать… и, возможно, даже умрет.

Он побежал.

Позади него отец издал рев ярости и погнался за ним, качающийся призрак в белом медицинском халате, неумолимая сила рока, преследующая своего сына от переднего двора к заднему.

Джеки бежал ради своей жизни. Бежал, думаю о домике на дереве. Он не сможет туда взобраться; лестница, прикрепленная гвоздями к дереву, не выдержит его. Я заберусь туда, поговорю с ним; может быть он пойдет спать — о Боже, сделай так, чтобы он ушел спать. На бегу, он рыдал от ужаса.

— Вернись сюда, черт возьми! — Отец ревел позади него. — Вернись и прими свое лекарство! Прими его как мужчина!

Джеки пробежал по ступеням заднего крыльца. Его мать, эта худая и несчастная женщина, выглядевшая еще костлявее в своем выцветшем халате, вышла сквозь дверь-ширму из кухни, чтобы увидеть, как Джеки убегает от преследования отца. Она открыла рот, чтобы что-то сказать или прокричать, но ее пальца сжались в кулак и предостерегли ее от этого, будет безопаснее сдержать крик за плотно сжатыми зубами. Она боялась за своего сына, но еще больше боялась, что ее муж перекинется на нее.

— Нет, не делай этого! Вернись!

Джеки подбежал к большому вязу на заднем дворе, к вязу, с которого в прошлом году его отец выкурил колонию ос, а потом облил улей бензином и сжег его. Мальчик взбирался по небрежно прибитым ступенькам как пьяная молния, но все равно он двигался еще не достаточно быстро. Его отец пытался схватить его, разъяренная рука сжала лодыжку мальчика, хваткой гнущейся стали, потом немного соскользнула, и ей удалось стянуть только мокасин Джеки. Мальчик преодолел три последних ступеньки, и, тяжело дыша и плача, притаился на четвереньках в домике на дереве, 12 футов над землей.

Казалось, отец сошел с ума. Он танцевал вокруг дерева как индеец, ревущий от ярости. Он бил кулаками по дереву. От чего кора разлеталась, а на костяшках его пальцев появились сетки ран. Он бил его. Его большое, лунообразное лицо было белым от расстройства и красным от злости.

— Пожалуйста, папа, — стонал Джеки. — Чтобы я ни сказал,… прости меня за это.

— Спускайся! Спускайся, и прими свое чертово лекарство, ты, маленький трус! Немедленно!

— Я спущусь… я спущусь, если ты пообещаешь… не бить меня слишком сильно… не причинишь мне вреда… только отшлепаешь, но не навредишь мне…

— Спускайся с этого дерева! — прокричал его отец.

Джеки посмотрел на дом, но это было безнадежно. Его мать отступила куда-то далеко, на нейтральную территорию.

— НЕМЕДЛЕННО СПУСКАЙСЯ!

— О, папа, я не смею! — крикнул Джеки в ответ, и это было правдой. Потому что сейчас отец может убить его.

Это была тупиковая ситуация. Может минута, может две. Его отец кружил вокруг дерева, пыхтя, как кит. Джеки крутился на руках и коленях, следя за его движениями. Они были как части часов.

Во второй, или третий раз, возвращаясь к лестнице, прибитой к дереву, Торрэнс остановился. Он изучающе смотрел на лестницу. Положив руки на ступеньку напротив глаз, от начал подниматься.

— Нет, папа, она не выдержит тебя, — прошептал Джеки.

Но его отец продолжал упорно подниматься, как судьба, как смерть, как рок. Выше и выше, все ближе к домику на дереве. Одна ступенька сломалась под его руками, и он чуть не упал, но, с ворчаньем, рывком успел ухватиться за следующую. Другая ступенька, под тяжестью его тела, со скрежещущим звуком выдергиваемых гвоздей, повернулась из горизонтального в вертикальное положение, но не сломалась, и вот дергающееся, напряженное лицо появилось над уровнем пола, это был единственный раз в жизни Джека Торрэнса, когда отец пришел к нему в домик. Если бы он только мог толкнуть это лицо ногой, на которой еще был мокасин, толкнуть туда, где между свинячьих глазок находился нос. Он мог бы столкнуть отца с лестницы, возможно, убил бы его. (А если бы он его убил, сказал ли бы кто-нибудь что-то, кроме: «Спасибо, Джеки»?) Но его остановила любовь, и любовь позволила ему только прикрыть лицо руками и сдаться, как только он увидел на досках толстые, короткие пальца сначала одной руки, а потом другой.

— Теперь, ей-богу, — его отец дышал. Он стоял над своим загнанным сыном как гигант.

— О, папа, — Джеки было жалко их обоих. На минуту отец застыл, на лице было выражение неуверенности, Джеки увидел лучик надежды.

Но вскоре черты лица разгладились. Мальчик чувствовал запах пива, и отец сказал: «Я покажу тебе, как пререкаться со мной». Все надежды покинули его, когда ступня погрузилась в живот Джеки, воздух вылетел со свистом, когда он слетел с платформы домика и приземлился на землю, перевернувшись на левый локоть, который сломался с треском зеленой веточки. У него даже не хватило дыхания, чтобы закричать. Последнее, что он увидел, перед тем как потерять сознание, было лицо отца, смотревшее как бы из конца длинного, темного туннеля. Казалось, оно было полно удивления, как сосуд, наполненный какой-то бледной жидкостью.

Джеки бессвязно подумал, что отец только начал осознавать, что он сделал.

И в конце, была мысль, которая совсем ничего не значила, ясная или нет, мысль, которая погналась за ним в черноту обморока, когда он упал спиной на изжеванную и истоптанную траву газона на заднем дворе.

Ты будешь тем, что ты видишь. ТЫ будешь тем, что ты видишь. Ты будешь…

Сломанная рука правильно срослась через шесть месяцев. Кошмары длились намного дольше. В некотором смысле, они не закончились никогда.

ОТЕЛЬ «ОВЕРЛУК», ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАЖ, 1958

Убийцы поднимались по ступенькам, сняв обувь.

Два мужчины, стоящие перед дверью президентского люкса, так их и не услышали. Они были молоды, одеты в костюмы «Лиги плюща»[50]; покрой жакетов был немного шире, чем установила мода. Нельзя носить 357 Магнум, спрятанный в плечевой кобуре, и полностью соответствовать моде. Они обсуждали, успели ли Янки к этому моменту получить еще одно очко. Оставалось два дня до конца сентября и, как обычно, линии в турнирной таблице выглядели ужасающе. Только разговоры о Янки помогали им чувствовать себя лучше. Они были парнями из Нью-Йорка, отправленные сюда Уолтом Абруцци, и их дом был очень далеко.

Человек, находившийся в комнате, был очень важным лицом в Организации. Это все что они о нем знали и хотели знать. «Вы делаете свою работу и всем хорошо, — сказал им Абруцци. — Что еще нужно знать?»

Они, конечно, слышали о некоторых вещах. О том, что в Колорадо есть какое-то место, являющееся нейтральной территорией. Место, где даже такой сумасшедший маленький гангстер с западного побережья, как Тони Джорджио может сидеть с седым боссом, который будет смотреть на него как на смертельно-опасное жалящее насекомое, которое нужно раздавить, и потягивать первоклассный бренди из огромного бокала.

Место, где ребята из Бостона, у которых давно вошло в привычку запихивать друг друга в багажники своих машин за кегельбаном в Молдене, или в мусорные баки в Роксбери, могут собраться вместе выпить джину и рассказывать анекдоты про поляков. Место, где можно заключит мир, или начать войну, подписать договор, составить планы. Место, где горячий человек может остыть.

Итак, здесь они и находились, но, на самом деле, все было не настолько хорошо: они оба тосковали по Нью-Йорку, вот почему разговоры были только о янки. Но они никогда не увидят Нью-Йорк и Янки снова.

Их голоса достигали лестничной площадки, находившейся шестью пролетами вниз, где стояли убийцы; их головы, обтянутые чулками, были вне поля зрения, если бы вы смотрели из коридора около двери президентского люкса. Их было трое, одетых в темные брюки и пиджаки, с дробовиками, стволы которых были обрезаны до 6 дюймов. Дробовики были заряжены разрывными патронами.

Один из них двинулся вперед, и они начали подниматься по лестнице к коридору.

Двое около двери так их и не заметили, пока убийцы практически не подошли к ним вплотную. Один оживленно рассуждал: «Теперь возьмем Форда. Кто может быть лучше в американской лиге, как ни Уити Форд? Нет, я хочу, чтобы ты честно ответил, потому что, когда дело доходит до тюрьмы, он просто…»

Говоривший поднял взгляд и увидел три темные фигуры, не далее, чем в десяти шагах от них, лица нельзя было узнать. Несколько мгновений он не мог в это поверить. Они просто стояли там. Он потряс головой, совершенно уверенный, что они исчезнут, как темные пятнышки, которые иногда можно видеть в темноте. Они не исчезли. Потом он понял.

— В чем дело? — спросил его друг.

Молодой человек, говоривший о Уити Форде, потянулся за пистолетом под пиджак. Один из убийц упер приклад дробовика в кожаную подкладку, привязанную к его животу под темным свитером. И нажал оба курка. Взрыв в узком коридоре прозвучал оглушающе. Выстрел вспыхнул летней молнией, багряной в своем блеске. Отвратительно запахло кордитом. Молодой человек был отброшен назад в распадающемся облаке пиджака «Лиги плюща», крови и волос. Его рука сделала петлю назад, выпуская Магнум из умирающих пальцев; пистолет, не причинив вреда, упал с глухим звуком на ковер, предохранитель был еще не снят.

Пару секунд молодой человек даже не пытался взять свой пулемет. Он поднял руки вверх и одновременно обмочил свои брюки.

— Я сдаюсь, не стреляйте в меня. Все в порядке!

— Скажи привет Альберту Анастэйша, когда спустишься, сопляк, — сказал один из убийц и упер приклад в живот.

— Без проблем. Без проблем! — Прокричал молодой человек высоким голосом, сильный акцент, выдавал в нем жителя Бронкса. Затем, взрыв дробовика вырвал его из туфель и отшвырнул к шелковым обоям с утонченным выпуклым узором. Он фактически прилип на мгновение, перед тем как упасть на пол коридора.

Трое подошли к двери люкса. Один из них дернул за ручку.

— Закрыто.

— Отлично.

Третий мужчина, который еще не стрелял, остановился напротив двери, нацеливая свое оружие немного выше дверной ручки, а затем нажал на оба курка. В двери образовалась зазубренная дыра, из которой пробивался свет. Третий мужчина просунул туда руку и отодвинул засов. Выстрел, потом еще два. Все три попали в цель.

Прозвучал щелчок отодвигаемого засова, и третий мужчина открыл толчком дверь. В широкой гостиной, напротив венецианского окна, из которого сейчас можно было увидеть только темноту, стоял мужчина лет 35, на нем были только жокейские брюки. В каждой руке он держал по пистолету, и, как только убийцы вошли, начал стрелять в них, бесконтрольно выпуская пули. Сердечники пуль крошили в щепки раму двери, делали борозды в ковре, срывали штукатурку с потолка. Он выстрелил пять раз, наиболее точной была пуля, попавшая в левое колено второго мужчины.

Они взвели свои дробовики почти с военной точностью.

Мужчина в гостиной закричал, бросил оба пистолета на пол и побежал в спальню. Тройной выстрел застал его на выходе из комнаты, и влажный веер из крови, мозгов и кусков мяса разлетелся брызгами по обоям в вишневую полоску. Он упал в открытую дверь в спальню, и остался лежать, наполовину внутри, наполовину снаружи.

— Следи за дверью, — сказал первый мужчина и бросил свой дымящийся дробовик на ковер. Он засунул руку в карман пиджака, достал из него пружинный нож с костяной рукояткой и нажал на хромированную кнопку. Подойдя к мертвецу, который лежал в дверном проеме, он присел на корточки и сдернул лицевую часть его жокейских брюк.

Дальше по коридору дверь одного из люксов открылась, и оттуда выглянуло бледное лицо. Третий мужчина поднял свой дробовик, и лицо быстро дернулось назад. Дверь со стуком закрылась. Лихорадочно забряцал засов.

Первый мужчина присоединился к другим.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь вниз по лестнице и к запасному выходу.

Три минуты спустя они были снаружи и садились в припаркованную машину. Они оставили позади «Оверлук», позолоченный горным лунным светом, и белый как кость под высокими звездами. Он будет стоять еще долго, после того эти трое умрут, так же, как те, кого они оставили за собой.

«Оверлук» чувствовал себя хорошо с мертвецами.

Полоса неба

(Skybar, 1982)

рассказ

Дети решили «испытать свою храбрость»: забраться ночью в парк аттракционов, который все считают проклятым.

Написано совместно с несколькими другими авторами. Вклад Кинга — 5 абзацев.

Этот рассказ был написан после дискуссии с Даблдэй Букс для рекламы книги 1982 года «Сделай это своим собственным бестселлером» под редакцией Тома Силберклейта и Джерри Бидермана.

В книге было представлено много авторов, включая Белва Плэйн и Айзека Азимова. Каждый автор предоставлял начало и окончание истории.

А читателю предоставлялось придумать середину, отсюда и название «Сделай это своим собственным бестселлером».

Как часть рекламной кампании Даблдэй Букс предложила этот конкурс для всех, чтобы выяснить, кто напишет лучшую середину.

Каждый победитель выбирался индивидуальным писателем — в этом случае — Стивеном Кингом. Брайану Хартцу было 18 в то время, когда рассказ был написан.

Рассказ содержит ненормативную лексику и материалы, не подходящие для младшего возраста.

Нас было двенадцать человек, ушедших в ночь, но только двое из нас вернулись — мой друг Кирби и я. И Кирби сошёл с ума. Все вещи, о которых я собираюсь рассказать, произошли двенадцать лет назад. Тогда мне было одиннадцать, я был в шестом классе. Кирби было десять, он был в пятом. В те дни, пока цена на бензин не подскочила до 1.40 доллара или выше за галлон, парк с аттракционами «Полоса неба» был ещё развивающимся предприятием; его огромное двойное чёртово колесо бесконечно вертелось в летнем небе, и можно было услышать великолепный скрипучий механический смех клоуна из комнаты смеха даже у меня дома, в пяти милях от парка, если ветер дул в правильном направлении.

Да, «Полоса неба» было клевое место, это уж точно — можно было пострелять из пистолета 22 калибра в «Тире Мёртвого Глаза» Попа Дюпри, прокатиться на «Хлысте», пока не вырвет, побродить по «Зеркальному Лабиринту», или посмотреть, что находится в необычной палатке «Только Для Взрослых»… это особенно интересно, когда оттуда выходят люди с белыми лицами, некоторые женщины плачут или бьются в истерике. Брант Каллахан сказал, что всё это липа, чтобы там ни было, но иногда я видел сомнение даже в упрямых серых глазах Бранта.

Затем начались убийства и, в конце концов, «Полосу неба» закрыли. Чёртово колесо замерло, и единственным звуком, производимым ртом механического клоуна, был безумный свист моркого бриза. Мы ушли, двенадцать человек, и… Но я забегаю вперёд. Это началось как раз после окончания школы этим июнем; это началось, когда Рэнди Стейнер, семиклассник из неполной средней школы, был сброшен с наивысшей точки «Небесных американских горок». Я был там в тот день — со мной был Кирби — и мы оба слышали его крики, когда он падал.

Это был один из самых странных способов умереть — затенённое чёртово колесо крутилось под солнцем, машинки на аттракционе у Спанки «Попробуй увернись» гудели и разбрасывались искрами, карусель дико крутилась, на ней поднимались и опускались лошади и львы, и постоянный ритм её повторяющейся мелодии эхом разносился по парку. Мужчина, балансирующий со своим кричащим сыном в одной руке и конусами мороженного в другой, маленькие дети, играющие неподалёку, и посреди всего этого тихого замешательства, Рэнди Стейнер, исполняющий одиночное ныряние на 100 футов (~ 30,5 м.) вниз, по направлению к стальным рельсам «Небесных американских горок».

Почему то я не был уверен, также как и люди, окружающие меня в реальности происходящего, так как в субботу, после полудня, свое мастерство должен был показывать искуссный ныряльщик. Однако, когда появились кровь и осколки костей, все осознали, что произошло наверху. И после этого, когда стало ясно, чем окончилась попытка прыжка, его останки скатились по нижним рельсам «Небесных американских горок» в коричневую мутную воду пруда «Полосы неба», оставляя за собой потоки красного и серого цвета.

«Небесные американские горки» были выключены в день падения Рэнди, но несмотря на недели исследования дна пруда, его тело никогда не было найдено. Эксперты сделали заключение, что его останки скрыты под большим слоем песка либо переместились через какие-небудь неизвестные переходные люки, и после 4 недель все поиски прекратились.

«Полоса неба» потеряла после этого множество клиентов. Большинство людей были испуганы происшедшим там, и, к тому же, в городке было еще чем заняться. В частности, в кинотеатре Старфорда начали показывать фильмы ужасов и народ с 4 до 5 вечера толпой покидал парк, чтобы посмотреть повтор фильма «Я был подростком-оборотнем». Все больше и больше людей уходили подальше от «Полосы неба» до тех пор пока он, наконец, не был закрыт.

В то время, практически каждую неделю, в парке с атракционами случались различные аварии и неприятности. Так, одним утром, рабочий, нагнувшись за бумажным стаканом под автомобиль на «Хлысте», задел своей рукой кнопку включения, замкнувшаяся цепь привела машины в движение. И он был раздавлен между двумя автомобилями. Другой рабочий был занят отладкой нижнего рельса на колесе Обозрения, когда машинка весом в 500 фунтов упала сверху и размазала его по асфальту. Эти и несколько других атракционов были отключены, и когда остались открытыми только «Тир Мёртвого Глаза» Попа Дюпри и палатка «Только Для Взрослых», от посещаемости «Полоса неба» отсался только пшик, что и принудило их закрыться после трех лет работы.

Он был закрыт уже два месяца, когда Брант Каллахан предложил всем план на ночь. Мы расположились впятером позадиоложились впятеромшло наверху мастерской отца Джона Уилкинсона, в одиночной пятиместной платке «Спортсмен», освещая четырьмя зажженными электрофонарями старый номер знаменитых рассказов о сыщиках, когда он поднялся (или привстал на коленях, из-за высоты палатки) и предложил нам всем сделать то, что отличает сопляков от мужчин.

Я откинул в сторону «Тайну Охотничьей Упряжки», которую изучал в луче света фонаря Дью Ховардсона, и, зажмурившись от бликов фонаря, распахнул двойную застежку-молнию на двери. Но как показалось, все внимание по прежнему было обращено к нему.

— Шевелитесь, жирные задницы! — закричал он. Вы чё, собираетесь рассиживаться здесь, строя из себя Дика-трахнутого-Трейси всю ночь?

Кирби, упал на четвереньки, сбитый с ног рукояткой зажженного фонаря, и посмотрел на Бранта, на меня, на остальных ребят, все еще взирающих со слабым интересом на рассказы ужасов Альфреда Хичкока, не зная, как другие отнесутся к данному предложению. Наступало время моей вахты. Это было около 11:30.

«Черт возьми, ты наверно бредишь, Брант?»

Его лицо вернулось к жизни, что было заметно, и он посмотрел на меня с большим ободрением, словно тупой маленький малыш, который должен был рассказать какой-то ужасный секрет и изложил детали свого сформированого сверх-конфиденциального плана.

««Небесные американские горки».»

Дью рассматривал обложку своего журнала и взглянул на Бранта со слабым интересом.

««Небесные американские горки» — «Полосы неба»?»

«Конечно, чертов идиот. Какие другие американской горки можно найти в Старфорде? Отправившись в дорогу сейчас, мы можем легко перелезть через превязанную проволоку и проникнуть к «Небесным американским горкам».»

Я спросил — «На хера?»

Бранту всегда нравились эффектные выступления, и сволочью он был приличной.

Я вспомнил, как в прошлом году мы расплющивали монетки на рельсах железной дороги около Харлоу, и Брант до измождения наблюдал, как проходящие поезда давили его одно — и десятицентовики.

Когда Брант начинал действовать, ты всегда мог рассчитывать на вызов: Ты Спрашиваешь Что Это или Поверь Мне Что или Не Гони в ближайшее время. А если была возможность погеройствовать подобно мужику из Бразилии, который глотал шпаги или тучной женщине из Огайо, которая балансировала над огнем на своем лбу — Брант подходил к действию с еще более сумасшедшим рвением, чем они. И, словно юные солдаты из его невольничей армии, мы были обязаны принять участие в проделке или поцеловать свою репутацию в жопу.

Закончивши с монетами, Брант полез в задний карман и достал небольшую картонную коробку, плотно затянутую красной круглой резинкой. Открыв ее, он показал четыре или пять глянцевых медных патрона, подобные которым я видел по телику во время погони в Мэнниксе, когда Майк Коннер, совершив ряд преступлений, перезаряжал свой револьвер. Однако они отличались от показанных по ТВ. На экране они смотрелись как малюсенькие куски тускловатой пластмассы, посаженные в пистолет Вамко Кэпа. Перед мной же, в руке Бранта, они предстали мистическими ракушками, которые, впитав яркие лучи света послеполуденного солнца, оставались серыми, отказываясь отражать любой другой свет.

Брант сжал все пули всместе в кулаке и отправился по направлению к железной дороге. Я последовал за ним, ожидая, что он в любую минуту выхватит пушку, надеясь остановить его, пока он не начал пальбу во что — либо, или не попытался выкинуть какой — нибудь другой опасный выкрутас. Это могло обернуться неприятностями, но я ничего не мог с собой поделать. Я как раз остановился перед рельсами, когда принятая щепотка принесенного заранее Дью жевательного табака, отправила мой разум со стороны наблюдать за тем, как Брант установил патроны пулями вверх по очереди на левом рельсе.

«Колеса поезда должны взовать их за секунду после наезда» он зловеще усмехнулся, полный страстного желания исполнить свой план. «Все мы должны стоять здесь перед рельсами до тех пор пока они не взорвутся. Как Вам предложение, а? Да, и первый, кто отпрыгнет, станет сопляком года.»

Я не сказал ничего, но я немного поразмыслил. О, как глупо и как опасно это было, и как извращенный мозг человека должен был дойти до этого. Разум подсказывал мне ответить — «Ты ебанулся, Брант!» и отправиться домой. Но сделать это мне было западло. И еще было одно, почему мы не могли сдать назад, — никто не желал быть трусом.

Мы остались там, Брант, Джон, Дью, я, и Кирби, при этом Kирби поставил ноги на ширину плеч до прихода поезда (он начал получать приход от табака и мог упасть). Мы выстроились рядом с рельсами, в наших глазах отражался блеск патронов, расставленных перед нами. Джон был первым, кто услышал поезд, и по мере того, как мы приближались к исполнению идеи Бранта, я смог услышать, как он тихо пробормотал молитву. Дью стоял правее меня, последним в ряду нашего Бесстрашного Клуба Болельщиков Фредди.

По мере того, как на нас надвигался тяжелый громыхающий состав, и его гул наростал, Джон нервничал все больше и больше, и я был уверен, что он слиняет, но он этого не сделал, и мы все вместе стояли по мере того, как поезд приближался. Мерзкий стук колес ударил в наши уши, и я тупо вытаращился на патроны перед нами, думая какими маленькими они кажутся под колесами поезда. Но чем больше я смотрел, тем ближе они приближались, до тех пор, пока не показались размером с пушечные ядра. Я закрыл глаза и помолился с Джоном.

Расстояние сокращалось, свист гудка звучал громким Уууууу-Уууу-Ууууу, и я был уверен, что он находится выше нас, уверен, что чувствую, как стук колес проникает в мои уши с каждой секундой, чувствую раскаленный металл в моих ногах. Устойчивое чух-чух-чух колес вонзалось в мои уши, и я, закричав, повернулся, и скатился вниз со склона туда, где кончался гравий и начиналась высокая трава. Я бежал и не останавливался, чтобы посмотреть назад, до тех пор пока не почувствовал, что пробежал, как казалось, милю, и после этого упал в траву, мои руки и колени наполнила острая боль.

Вслед за мной, пять или шесть пуль последовательно взлетели в воздух, и я подумал, как же Майк Коннер может стоять при таком постоянном громком звуке, пока нажимает на курок. Мои уши наполнились устоичивым ЙEEEEEEEEEEE, и я упал назад в траву, мои волосы упали в клевер, моя гордость сгорала от стыда.

Кирби остановился перед мной, сказав, что я был во всем прав. Я сел и увидел, как в двух-трех метрах от меня опустились Брант, Дью и Джон, которые громко сопели и смеялись, задыхаясь. Воздух нааполнился дымом и я упал вновь в высокое море травы, остро ощущая пьянящий запах клевера.

Позже Брант рассказывал всем, что все мы, кто пошел вместе с ним в тот день, были храбрецами, однако никому не признавался, как мы убежали прочь, во главе с ним и Дью. Где-то в моем разуме отпечаталось, когда у Бранта заканчивается эго и начинаются мозги. Это объясняет, почему я вместе с другими тогда послушался его, и почему мы все пошли с ним той ночью, когда он замыслил другое, более эффектное мероприятие.

«Для начала мы перелезем над загородкой. Далее идем к «Небесным американским горкам». Тема такая: мы все зайходим внутрь станции и поднимаемся по шпалам между рельс вверх, наперегонки, и по Королевскому изгибу спустимся вниз.» «У тебя крыша поехала, Брант.» «Очень может быть. Но по крайней мере я не буду ебаным слюнтяем.» «Кто слюнтяй?» Я спросил, приподнявшись на носках моих кроссовок «Все-Звезды». «Ты с нами?» — спросил Kирби, клацнув нижней челюстью. Он стоял, клацая челюстью, заставляя меня забыть о робости и рассудительности, флюиды которых пытались повернуть меня назад, помочь забыть о проделке и вернуться к чтению второй главы Журнала Детективных Историй — как будто-бы клацающая челюсть издавала звуки, гасящие все и не позволяющие дочитать: «Перепрыгнуть опасный барьер».

«Не смеши, Kирб. Конечно я иду». Я бросил взгляд на Джона и Дью, которые оба ответили мне кивками, с чувством храбрости и доверия, проникшими, к великой радости Бранта, в нас этой ночой. Мы оставили электрофонари в палатке на тот случай, если папа Джона заглянет в заднее окно своего дома, чтобы проверить нас. Хотя ранее он никогда этого не делал.

В «Полосе неба» может быть чертовски темно ночью без света. Немногие знают, о чем я говорю, в виду того, что большая часть людей видела его или днем, в солнечном свете, отскакивающем от металлических крыш тира Попа Дюпри и палатки «Только Для Взрослых» или ночью, в волшебных отблесках света лампочек, горящих по кругу Колеса обозрения и неоновых фонарей, расположенных по всей длине 100 футовых «Небесных американских горок».

Однако этой ночью света не предвидилось. Ни света фонарей, ни света луны и звезд. Охеренно! Брант остановился по дороге, чтобы подобрать пару его дружков из Белых драконов. Драконы состояли в уличной банде, которая занимала высокое положение, и пользовались уважением среди обычных подростков, по счастью они принесли с собой запасные электрофонари, спички для сигарет, и выкидные ножи с пятидюймовыми лезвиями (на случай, если какой — либо маньяк, наркоман или бандюга используют территорию парка, как место совершения своих преступлений).

Оба Белых Дракона выглядяли в наших глазах богами в этот вечер — их волосы были зализаны назад, как у Джеймса Дина, они были одеты в черные кожанные куртки с заклепками, на спине которых красовались огнедышащие драконы, и вообще, они излучали доверие и безопасность, как защитные маяки, в общем у нас подобралась теплая компания, объединившаяся для крутой потехи.

Пять других Драконов присоединились к нам после того, как мы добрались до места их дислокации в Грандж Пойнт. Брант не препятствовал нам сосредотачиваться на своих мыслях, но по мере того, как я подходил вместе со всеми к главным воротам в 12:30, в меня вселялась все большая и большая уверенность, это начинало приносить удовольствие, как будто мы собирались поиграть в вист или покер, вместо подъема по 100 футовым скользким рельсам. Мы стали как будто членами одной партии, каждый с бутылкой «Черного Джека Дэниэлса», или «Южного комфорта», или «Эверклир», и все распевали в нестройный, агонизирующий унисон 75-й куплет «99 Бутылок Пива».

Комок подкатывался к моему горлу по мере того, как мы все ближе и ближе подходили к внешним воротам, и теперь, я вспоминаю, как мистически и странно парк посмотрел на нас в темном воздухе ночи. Цепи заграждения, протянутые в обоих направлениях, казалось не имели границ, охраняя нас от неизвестных, скрывающихся сил, и я вспоминаю, как мне показалось, что они закрывают «Полосу неба» изнутри, предотвращая от выплеска необузданного гнева на невинных людей, живущих вне этого домена. Как только вы пересекали барьер, уже не было возможности повернуть назад. Здесь было место, где мир делился надвое, и оставался выбор — стать слюнтяем или мужчиной.

Каждый ощутил тревогу, проходя через полузакрытые ворота парка. Вместе мы чуствовали себя хладнокровно и не нервничали, пока ожидающий гнев скрывался изнутри, но попав внутрь, шансы выжить, выдержав скрытую опасность, уменьшались, что нервировало достаточно для того, чтобы яйца сжались в комок и ты мог обоссать свои штанишки при каждом скрипе ветки.

Итак, вы видите, что мы все хотели пройти внутрь. Но при этом мы были напуганы до смерти мыслью, что придется взбираться по холодным рельсам «Небесных американских горок», оставаясь в одиночестве, пока оставшиеся бздели взбираться наверх и затея изнутри показалась даже хуже, чем первоначально предполагалась. Удивительно, но Кирби оказался первым, кто подошел к заграждению, положил куртку на проволоку и перепрыгнул через неё на мягкий асфальт «Полосы неба», оказавшись на другой стороне. Оставшиеся последовали за ним, при этом странные вещи звучали в ночном воздухе, по мере того, как мы все приземлялись на другой стороне. Мы оказались внутри. Эдди Фрачер, старший из двух Белых Драконов, пустил вверх дым, щелкнул выключателем на электрофонаре, и пошел по дороге с Брантом.

Станция была пуста, когда мы подошли к стальным рельсам горок, и поднялись быстрыми шагами к воротам, это было необычным опытом, так как не надо было стоять в очереди на солнце целый час, пока старик-билетёр пыхнул-бы дымом сигареты в ваше лицо по мере того, как в твоем животе все переворачивалось, а кожа на лице пылала. Теперь не было преграды между горками и нами, все дороги открыты полностью.

Мы поспешно зашагали вперед!

Металлические полы громыхали сотнями ударов под нашими ногами по мере того, как мы прокладывали нашу дорогу через пустую станцию к воротам терминала, и я все чаще оглядывался через плечо по мере того, как мы подходили к пульту управления, мой разум был готов принять решение, пожалуй большее, чем во время «ба-бах» в ночи. Я был одним из первых, кто услышал это, и мое тело дернулось, мой кишечник забурлил, когда я определил направление, из которого он исходил — от машинок горок.

Они предстали перед нами, серые и оранжевые от ржавчины и времени, их злобное молчание повисло в ночном воздухе, и я вспоминаю, что остановился там по мере того, как другие услышали это тоже, мои руки затряслись, ноги обмякли, открытый рот тупоумно обвис, я попытался сказать что-то — я не знаю что — но ничего не получалось.

Я не знаю, сколько времени мы все стояли там, ожидая, что что-то должно случится. Машинки на дороге казались все более мистическими, по мере того, как мы приближались к ним, и как показалось, препятствовали нашему приближению, издавая зловещие звуки, для того чтобы повернуть нас вспять. Зловещие звуки это одно, но если вы когда либо думали, что можете услышать их от машинок (или возможно от опасного маньяка, который за ними прячется), вы поняли бы, что мы все почувствовали в эту ночь. Даже Брант и два Белых Дракона замерли в мягком зареве электрофонаря, но тут свет электрофонаря Эдди упал на первый автомобиль.

«Эй! Отверни его к черту!»

Вибрация звуков, ставших ловеческуюить по крайней мере похожими на человеческие, приостановилась, но я все еще стоял там, неподвижный и трепещущий, оглядываясь на Эдди и остальных усравшихся, включая Kирби, только начинавшего подходить к горкам. Я все еще ожидал что-то, хотя мне резко захотелось остановить их всех, закончить эту муть, развернуться и бежать назад, ради дьявола, осьам в ожидании к ограждению. Но я все еще стоял там по мере того, как туман застилал мои глаза, мешая мне видеть, оставляя только слух, предрекавший ужасную участь нашей проделке.

«Черт возьми, что здесь происходит…» «…вы уверены, что они…» «больше не повторятся…». Вслед за этим воздух взорвал протяжный крик, похоже женщины, и на ум пришло, что так кричат в фильмах ужасов, демонстрируемых в кинотеатре Старфорда, когда вампир оборачивает свою плащу-накидку вокруг жертвы и начинает сосать живую кровь из неё. Он поднялся до почти невероятного уровня и улетел прочь, закончившись мерзким хохотом, как бы продолжая «59 бутылок пива на стене, 59 бутылок пива…»

Рука коснулась моего плеча и я почустовал, что Кирби наступил мне на ногу, сказав, что кенты пошли вперед без меня и я должен поспешить за ними. Я побежал вверх за ними к месту старта, откуда они уже начинали подъем. Брант был первым, за ним Белые Драконы, и после них Дью и Джон, прильнувши плотно к стальным рельсам. Я подбежал, отставая на 20 шагов от последнего, и начал подниматься за ними на высоту в 100 футов.

Холодные стальные рельсы впивались болью в мою кожу по мере того как я начал карабкаться вверх, посматривая на Бранта и Драконов, которые поднимались все выше и выше. Я не смог должным образом рассчитать энергию, которая необходима для того, чтобы взобраться на 100 ебаных футов. Это было вроде шутки о маленьком муравье, который полз вверх по ноге слона отключив мозги. Обычно я никогда не сделал бы этого, но я уповал к высшему разуму.

Кирби не прикоснулся к рельсам. Я не могу обвинять его в этом после случая с поездом, возможно что-то случилось с ним тогда, либо когда он был маленьким, или еще что-то. Кирби рассказывал мне множество личных вещей, но он никогда не говорил мне что-нибудь об этом. Он не мог или не захотел взбираться, но как по мне он никогда не был слюнтяем.

Множество вещей проходит через ваш мозг, когда ты находишься в 45 футах над землей, взбираясь между рельсами, словно по трапу без перил. Одна сотня футов по отвесу, взбираясь по шпалам, постоянно провисая. Еще немного, и ты начинаешь задумываться, а что если Дью сорвется и упадет на тебя? А что если я сорвусь и пизданусь? Как я буду лететь вниз, глядя на верх? Могут ли гребаные Драконы летать? И после этого ты смотришь вниз, и все твои страхи суммируются в одной фразе: «Не смотри вниз.»

Рука за рукой, жим за жимом, я прокладывал свою дорогу вверх, веря, что продвижение кентов над мной не было слишком медленным. Я реально не разу не посмотрел, где были Брант и его друзья, пока взбирался. Даже сейчас я вспоминаю черноту ночного неба, смешавшуюся наилучшим образом с моей собственной светомаскировкой, по мере того, как я плотно закрывал мои глаза на происходящее вокруг меня. Я взбирался наверх, и не мог остановиться. Рука за рукой. Когда начались крики, громче и сильнее, круче и круче, стали раздаваться случайные всплески, как будто кто-то внизу наслаждался этой поздней ночью, резвясь и брыкаясь в мути пруда. Игнорируя все мои собственные правила, я кинул взор вниз.

Боже, что я увидел. Если вы находились справа от американских горок по мере того, как они спускаются вниз с самого крутого склона, вы сможете понять ощущения: бездна, рельсы опускаются ровно, после чего изгибаются вправо, а вы как бы продолжаете парить над верхней частью. Представьте, что вы заморожены в этом положении. Рельсы обрываются и содержимое вашего живота поднимается к вашему горлу. И там, стоя возле блестящих рельс, все еще держа электрофонарь Эдди, сливаясь с темнотой, Кирби, взирал на меня, испуганным взглядом, в котором я увидел ужас и, что-то еще. Все было написано на его лице. Он вспугнул дьявола с моей дороги, который как раз остановился там, держа рукоятку, вытаращась на меня, но не говоря ничего.

«Что за чертовщина происходит?» — я крикнул вниз, приложив супер усилие. Ответа не последовало. «Кирби, что происходит?» — но я уже знал, что происходит. Рельсы начали стучать под моими руками, а сама рама «Небесных американских горок» начала пошатываться ритмично со стороны в сторону. После этого до меня донесся рев машинок горок, проходящих повороты, затихая и возвращаясь, затихая вновь и возвращаясь громыхающей ракетой, что сразу послало содержимое моего живота и мое сердце наперегонки к моим миндалинам.

После чего Брант закричал. Это было похоже на крик женщины, который я описал ранее, но более громкий, смешавшийся с устоичивым тах-тах-тах, которое издает сцепка машинок горки, проходя по електрофицированному рельсу. Я больше не задавал никаких вопросов, а просто, сцепив обе руки и обе ноги вместе начал сползать вниз по рельсам.

Если вы когда — нибудь находились в катящихся машинках, то по мере того, как они пролетают последний холм — Королевский изгиб — на спуске, вы вероятно ощущали страх, проникающий в вас. Ведь всегда остается шанс, что вы можете улететь на машинке по стальным рельсам вниз по мере того, как сила тяжести приклеивает ваш позвоночник к задней спинке и трясет вашу голову, прочно припечатывая вас к днищу. Но я не был внутри автомобиля этой ночью, и ничего не предохраняло меня от опасности, ни ремень безопасности, ни сила тяготения последовалсов, ничто не препятствовало моему падению. И по мере того как я сползал вниз, мой разум создал новое правило, которому я последовал — Не смотри.

Ветер прошел неожиданно по моим волосам, и я ощутил, что нахожусь в самой нижней точке рельс горок, вися в полный рост над затянутой мутью водой пруда «Полосы неба». И по мере того, как я на мгновение повис там, я смог вообразить Рэнди Стейнера, ожидающего внизу, его мшистие зеленые руки поднимающиеся к поверхности, и по мере того, как я представил себе это, я также представил себе как он, нажимая на кнопки невидимого судна, пытается дотянуться до ворота моей рубашки, покуда я вишу там, и достигнув поверхности заполучить меня, а затем, уволочь вниз. Я спрыгнул в грязную воду, после чего, яросно заколотив по поверхности ногами и руками, выплыл на берег «Полосы неба» рядом с Кирби. Он все еще стоял в прострации, остановив свой взгляд на рельсах, там, где машинки горок опускались по направлению к нам.

И по мере того, как мы побежали через станцию депо, где хранились пустые машинки, я продолжал слышать устоичивое тах-тах-тах одного из автомобилей, преследующего нас. Я оглянулся через плечо и мы оба побежали дальше, мои ноги и глаза крепли с каждым шагом.

Тогда я потерял из вида Кирби. Я не могу ясно вспомнить все что происходило, только помню, как побежал, следуя разуму, Бежал Как Дьявол! Я летел вверх к цепи заграждения за «Тиром Мёртвого Глаза» Попа Дюпри, обрезав руки о проволоку. Перепрыгнув на безопасную землю с другой стороны парка, я не остановился и бежал до тех пор, пока не оказался почти в миле оттуда на Грандж Пойнт, где остановившись, услышав крики и разносившийся морским ветром хохот механического клоуна Фанхауза, и смог увидеть неясную форму изгибов «Небесных американских горок». Где-то за одним из шатров — я могу присягнуть, что увидел блики света, который мягко стелился. Я сидел там, вытаращився на него, задавая себе вопос, был ли это Кирби, который пытался найти выход из темноты. После этого я услышал треск травы и шаги ног за мной, резко обернувшись, я увидел Кирби, стоящего передо мной. Мои ноги затряслись, мои зубы издали мягкую дробь, а он подошел и обнял меня.

«Все хорошо. Мы сделали это. Мы ведь храбрецы, да? Релься оостались позади. Мы убежали оттуда. Мы не остались там.» — я вытаращился на него и подумал, что за дьявола он там увидел. Я не помню, как волок его за собой. Я не мог поверить в тишину, которая установилась здесь сейчас, словно это было в фильме, демонстрирующемся в кинотеатре Старфорд, и тогда перед тем, как разойтись по домам по темным улицам, мы попытались успокоиться. Немного погодя мы попытались уйти прочь от парка.

«Пойдем?» «Кирб, ты неправляешься не туда.»

Я повернул к дому и вновь побежал. Через некоторое время Кирби побежал за мной, и мы не останавливались до тех пор пока мы оказались в 5 милях от «Полосы неба» на моем переднем крыльце. Я видел ужас, застывший в глазах Кирби, оставшийся после того, что он увидел, как его самые лучшие друзья и Драконы разбивались насмерть перед ним. Только он один видел, как начинающие разгоняться машинки горок покатились на Бранта и остальных, стоял внизу и не убегал. Он один видел это безумное в своей храбрости действие, когда все Драконы спрыгнули по первому знаку в воду, увидев надвигающиеся на них машинки. Возможно это было храбростью, возможно это было пшиком, но это не имеет никакого значения, потому что прыгать со 100 футов в пруд было большой ошибкой с их стороны. Брант и другие могли попытаться сползти вниз, но они не сделали этого из-за опасности потерять авторитет и поэтому их тела до настоящего времени еще не подняты из мутных вод пруда.

И все еще в моих снах, я чувствую, как Кирби трясет мою руку и выражает мне свое одобрение: мы были в безопасности, мы были свободны и мы были дома. И после этого я слышу тах-тах-тах машинки «Небесных американских горок», приближающейся к нам. Я хочу сказать, чтобы Кирби не смотрел — «Не смотри, дружище!». Я пытаюсь крикнуть это, но слова не выходят из меня. Он смотрит. И по мере того, как машинка катится к конечному пункту, мы видим Рэнди Стейнера за рулем управления, его голову величиной с комод. Механический клоун из комнаты смеха начинает скрипуче хохотать где-то за нами, и Кирби начинает кричать вслед за ним. Я пытаюсь убежать, но мои ноги заплетаются, и я кричу и падаю.

Вслед за этим, я вижу труп Рэнди, жмущий на клавиши, который подбирается ко мне, своими мертвыми, скрюченными пальцами, которые заканчиваются когтями. Я вижу это в моих сновидениях, и в тот момент, когда я просыпаюсь, крича, в объятьях моей супруги, я знаю то, что мог бы увидеть в то лето в необычной палатке «Только Для Взрослых». Я вижу это в моих снах, и когда я посещаю Кирби в том месте, где он все еще живет, установив на все окна тяжелые бронированные жалюзи, я вижу это в его глазах. Я держу его руку и его рука холодна, но я все равно сижу с ним и иногда я думаю: Это случилось тогда, когда я был молод.

Лепрекон

(The Leprechaun, 1983)

рассказ

Незаконченный роман, который писался Кингом для сына Оуэна (Оуэн и стал его главным героем). Планировался полноценный роман. Первые страницы Кинг записал в блокнот, и продолжил работу во время путешествия на мотоцикле из Бостона в Бангор. За это время были написаны еще 30 страниц, однако, рукопись потерялась в дороге.

Сохранились только первые 5 страниц, сейчас хранящиеся в частной коллекции.

Однажды — тогда, когда начинаются все самые лучшие истории — маленький мальчик по имени Оуэн играл снаружи своего большого красного дома. Ему было довольно скучно, потому что его старший брат и старшая сестра, которые всегда знали, чем заняться, были в школе. Его папа работал, а мама спала наверху. Она спросила его, не хотел ли он вздремнуть, но Оуэн не любил дремать. Он считал, что это скучно.

Он немного поиграл с «Людьми Джи. Ай. Джо», а затем пошёл во двор и немного покачался на качелях. Он увидел в траве биту для игры в софт-бол своей старшей сестры и захотел, чтобы Крис, большой мальчик, который иногда приходил поиграть с ним, был бы здесь и принял бы пару подач. Но Крис тоже был в школе. Оуэн опять обошёл вокруг дома. Он подумывал собрать немного цветов для своей матери. Она очень любила цветы.

Он подошёл к фасаду дома и именно тогда увидел Спрингстина в траве. Спрингстин был новым котом его старшей сестры. Оуэну нравились почти все коты, но Спрингстина он не особо любил. Кот был большим и чёрным, с бездонными зелёными глазами, которые, казалось, видели всё. Каждый день Оуэну приходилось проверять, не собирался ли Спрингстин съесть Батлера. Батлер был морской свинкой Оуэна. Когда Спрингстин думал, что рядом никого нет, он запрыгивал на полку, где стояла большая стеклянная клетка Батлера, и устремлял пристальный взгляд своих голодных зелёных глаз через защитный экран на верху клетки. Спрингстин сидел там, низко пригнувшись, и не двигался. Хвост Спрингстина иногда покачивался, и иногда одно из его ушей подрагивало, и это было всё. Очень скоро я доберусь до тебя, маленькая грязная морская свинка, казалось, говорил Спрингстин. И когда я доберусь до тебя, я тебя съем! Лучше поверь в это. Если морские свинки умеют молиться, тебе лучше так и сделать!

Всякий раз, когда Оуэн видел кота Спрингстина на полке Батлера, он заставлял его слезть оттуда. Иногда Спрингстин выпускал когти (хотя он знал, что лучше запустить их в Оуэна) и Оуэн представлял себе, что чёрный кот говорит: «Ты поймал меня на этот раз, ну и что? Подумаешь! Однажды у тебя не получится! И тогда — ням-ням, обед готов!» Оуэн пытался сказать людям, что Спрингстин хочет съесть Батлера, но никто ему не верил.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорил папа и уходил, чтобы работать над своим романом, который он писал.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорила мама и тоже уходила, чтобы работать над своим романом, который она писала.

— Не волнуйся, Оуэн, — говорил старший брат и уходил, чтобы посмотреть «Людей Завтрашнего Дня» по ТВ.

— Ты просто ненавидишь моего кота! — говорила старшая сестра и уходила, чтобы сыграть «Эстрадного артиста» на пианино.

Но, не смотря на их слова, Оуэн знал, что лучше ему приглядывать за Спрингстином, потому что Спрингстин определённо любил убивать. Хуже того, он любил поиграть с жертвой перед тем, как убить её. Иногда Оуэн открывал утром дверь и видел мёртвую птицу на пороге. Затем он искал ещё и находил Спрингстина, который сидел, пригнувшись, на перилах крыльца, кончик его хвоста слегка подрагивал и его большие зелёные глаза смотрели на Оуэна, как бы говоря: Ха! Я поймал ещё одну… и ты не смог остановить меня, не так ли? Затем Оуэн просил разрешения похоронить мёртвую птицу. Иногда ему помогали его мама или папа.

Так что когда Оуэн увидел Спрингстина в траве газона у парадного входа, низко припавшего к земле с подёргивающимся хвостом, он сразу подумал, что, скорее всего, кот играет с каким-нибудь бедным, страдающим маленьким животным. Оуэн забыл о том, что хотел собрать цветов для своей мамы и побежал посмотреть, кого поймал Спрингстин.

Сначала он подумал, что у Спрингстина в лапах никого нет. Затем кот вскочил, и Оуэн услышал тоненький крик из травы. Он увидел что-то зелёное и синее между лап Спрингстина, пронзительно кричащее и пытающееся убежать. И тут Оуэн заметил кое-что ещё — немного капель крови на траве.

— Нет! — закричал Оуэн. — Убирайся, Спрингстин!

Кот прижал уши и обернулся на голос Оуэна. Его большие зелёные глаза сверкали. Зелёно-синее существо зашевелилось под лапами Спрингстина и вырвалось на свободу. Оно побежало, и Оуэн увидел, что это было человеческое существо, крошечный человечек в зелёной шляпе из листа. Маленький человек обернулся через плечо, и Оуэн увидел, как тот был напуган. Он был не больше тех мышей, которых Спрингстин иногда убивал в их большом тёмном подвале. У маленького человека на щеке был порез от одного из когтей Спрингстина.

Спрингстин зашипел на Оуэна и Оуэн почти слышал, что хотел сказать ему кот: «Оставь меня в покое, он мой и я заполучу его!»

Затем Спрингстин опять прыгнул за маленьким человеком так быстро, как может только кот — и если у вас есть собственный кот, вы должны знать, что они прыгают очень быстро. Маленький человек попытался увернуться, но у него ничего не получилось, и Оуэн увидел, как на рубашке на спине маленького человека появилась дыра, когда коготь Спрингстина разорвал её. И, мне печально говорить об этом, он увидел ещё кровь и услышал, как кричит от боли маленький человек. Он катался по траве. Его маленький лист улетел. Спрингстин приготовился для очередного прыжка.

— Нет, Спрингстин, нет! — закричал Оуэн. — Плохой кот!

Он схватил Спрингстина. Спрингстин опять зашипел, и его острые как иголки зубы впились в одну из рук Оуэна. Было больнее, чем укол доктора.

— Ой! — закричал Оуэн. Из глаз брызнули слёзы. Но он не отпустил Спрингстина. Теперь Спрингстин начал царапать Оуэна, но Оуэн все равно не отпустил его. Он добежал до дороги, держа Спрингстина в руках. Затем он опустил Спрингстина.

— Оставь его в покое, Спрингстин! — сказал Оуэн и, пытаясь придумать самое страшное, что мог, добавил. — Оставь его в покое или я засуну тебя в печку и поджарю тебя, как пиццу!

Спрингстин зашипел, показывая свои зубы. Его хвост мотался из стороны в сторону — теперь не только кончик, а весь целиком.

— Меня не волнует, бешеный ты или нет! — закричал на него Оуэн. Слёзы ещё текли из его глаз, потому что его руки болели так, словно он засунул их в огонь. Из них текла кровь, из одной от зубов Спрингстина, а из другой — от когтей Спрингстина. — Нельзя убивать людей на нашем газоне, даже если они и маленькие!

Спрингстин опять зашипел и подался назад. Хорошо, говорили его подлые зелёные глаза. Хорошо, на этот раз не получилось. Но в следующий раз… ещё увидим! Затем он развернулся и убежал прочь. Оуэн заторопился назад, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с маленьким человеком.

Сначала он подумал, что маленький человек пропал. Затем он увидел кровь на траве и маленькую шляпу из листа. Маленький человек лежал на боку неподалёку. Причиной того, что Оуэн не заметил его поначалу, было то, что рубашка маленького человека была точно такого же цвета, как трава. Оуэн мягко дотронулся до него пальцем. Он был ужасно напуган от мысли, что маленький человек был мёртв. Но когда Оуэн прикоснулся к нему, маленький человек застонал и сел.

— Ты в порядке? — спросил Оуэн.

Парень в траве поморщился и с хлопком закрыл уши руками. Оуэн подумал, что Спрингстин повредил голову маленького парня, так же как и спину, а затем понял, что его голос должен звучать подобно грому для такого маленького человека. Маленький человек в траве был не намного больше, чем большой палец на руке Оуэна. Оуэн внимательнее пригляделся к маленькому парню, которого спас, и увидел, почему не сразу нашёл его в траве. Его рубашка была не просто цвета травы; это и была трава. Тщательно сплетённые стебли зелёной травы. Оуэн удивился, почему они не покоричнивели.

Замочные скважины

(Keyholes, 1984)

рассказ

Рассказ, написан в 80-х годах. Представляет собой вступление (две страницы) к неоконченому рассказу. Майкл Бриггз, строитель, приходит к психиатру, доктору Конклину, чтобы поговорить о своем сыне Джереми.

Первое, моментальное, суждение Конклина заключалось в том, что этот человек, Майкл Бриггз, не был из тех парней, кто обычно прибегают к психиатрической помощи. Он был одет в тёмные вилветовые брюки, опрятную голубую рубашку и спортивную куртку, которая подходила и к тому, и к тому. Его волосы были длинными, почти до плеч. Его лицо покрывал загар. Его руки были обветренными, покрытыми струпьями в нескольких местах, и когда он протянул руку через стол для рукопожатия, Конклин почувствовал ее неприятную шершавость.

— Привет, мистер Бриггз.

— Привет, — Бриггз улыбнулся легкой улыбкой, от которой становилось не по себе. Его глаза пробежались по кабинету и остановились на кушетке — такое движение глаз Конклин видел и раньше, но Конклин не ассоциировал его с людьми, которые уже проходили лечение — они знали, что здесь должна быть кушетка. Такие люди, как Бриггз, со своими рабочими руками и загорелым лицом, искали в кабинете самый известный символ профессии — тот, который они видели в фильмах и комиксах.

— Ты рабочий-строитель? — спросил Конклин.

— Да, — Бриггз аккуратно устроился поперёк стола.

— Ты хочешь поговорить со мной о своем сыне?

— Да.

— О Джереми.

— Да.

Возникла пауза. Конклин, использовавший тишину как рабочий инструмент, чувствовал себя более комфортно, чем, очевидно, Бриггз. Миссис Адриан, его медсестра и регистраторша, приняла звонок пять дней назад и сказала, что Бриггз говорил, как потерявший рассудок — как человек, едва-едва контролировавший себя, сказала она. Специализацией Конклина не была детская психология и его график работы был заполнен до отказа, но оценка Нэнси Адриан этого человека, напечатанная после общих сведений на формуляре перед ним интриговала его. Майклу Бриггзу было сорок пять, он был рабочим-строителем и жил в Лавинджере, штат Нью-Йорк, городке в сорока милях от Нью-Йорк Сити. Он был вдовцом. Он хотел проконсультироваться с Конклином относительно своего сына, Джереми, которому было семь. Нэнси обещала перезвонить ему к концу дня.

— Скажи ему, чтобы обратился к Милтону Абрамсу в Олбани, — сказал Конклин, плавно передвигая формуляр по столу в ее направлении.

— Могу я посоветовать тебе встретится с ним, прежде чем выносить такое решение? — спросила Нэнси Абрамс.

Конклин посмотрел на нее, затем откинулся на спинку стула и вытащил портсигар. Каждое утро он наполнял его ровно десятью сто-миллиметровыми «Винстонами» — когда они кончались, он прекращал курить до следующего дня. Это было не настолько хорошо, как бросить курить; и он знал это. Но это максимум, что он мог сделать. Сейчас день подходил к концу — так или иначе, пациентов больше не будет — и он заслужил сигарету. А реакция Нэнси на Бриггза заинтриговала его. Такие предположения не были чем-то необычным, но она высказывала их нечасто… и у нее была хорошая интуиция.

— Зачем? — спросил он, прикуривая сигарету.

— Ну, я предложила ему обратиться к Милтону Абрамсу — он находится недалеко от Бриггза и любит детей — но Бриггз немного знает его — он работал в бригаде, которая строила бассейн в загородном доме Абрамса два года назад. Он сказал, что пойдет к нему, если ты по-прежнему будешь рекомендовать его, после того, как услышишь то, что Бриггз хочет сказать, но вначале он хочет сказать это абсолютно незнакомому человеку и затем принять решение. «Я бы рассказал об этом священнику, будь я католиком» — сказал он.

— Хм.

— Он сказал: «Я просто хочу знать, что происходит с моим ребенком — из-за меня это или нет.» Он говорил это довольно агрессивно, но также и очень, очень напугано.

— Мальчику…

— Семь.

— Хм. И ты хочешь, чтобы я встретился с ним.

Она пожала плечами, затем усмехнулась. Ей было сорок пять, но когда она усмехалась, то выглядела на двадцать.

— Его голос звучал… конкретно. Как будто он намерен рассказать свою историю без утайки. Феномены, а не что-то мимолётное.

— Цитируй мне что угодно, я все равно не подниму твою заработную плату.

Она сморщила носик, затем усмехнулась. Он любил Нэнси Абрамс по своему — однажды, перепив, он назвал ее улицей Делла психиатрии и она чуть не ударила его. Но он ценил ее проницательность, и сейчас было одно из ее проявлений, четкое и ясное.

— Он говорил, как человек, который думает, что с его сыном что-то не в порядке в физическом плане. Не смотря на это, он позвонил одному из Нью-Йоркских психиатров. Одному из дорогих Нью-Йорских психиатров. И он был напуган.

— Хорошо. Достаточно, — он затушил окурок, не без сожаления. — Запиши его на следующую неделю, во вторник или в среду, около четырёх.

И вот он был здесь, в среду днём — не около четырёх, а ровно в 4: 03 — и напротив него сидел мистер Бриггз со своими покрасневшими от работы руками на коленях, осторожным взглядом глядя на Конклина.

Откровения Беки Полсон

(The Revelations of Becka Paulson, 1984)

рассказ

Убираясь в доме, Бэкки Полсон находит пистолет своего мужа и любопытства ради заглянула в дуло. И в этот момент поскользнулась и «пустила себе пулю в лоб». Но при этом не умерла. А наступило у нее просветление. И обратился к ней сам Иисус Христос. И дал он ей дельные советы.

Случившееся было в общем-то просто — во всяком случае в начале. А случилось то, что Ребекка Полсон прострелила себе лоб из пистолета 22-го калибра, принадлежавшего Джо, ее мужу. Произошло это во время ее ежегодной весенней генеральной уборки, которая в этом году (как и почти в каждом году) пришлась на середину июня. В таких делах Бека обычно мешкала.

Она стояла на невысокой стремянке и рылась в хламе на верхней полке стенного шкафа в нижнем коридоре, а полсоновский кот, массивный полосатый Оззи Нельсон, сидел в дверях гостиной и наблюдал за ней. Из-за спины Оззи доносились встревоженные голоса полсоновского большого старого «Зенита», который позже стал чем-то далеко превосходящим обычный телевизор.

Бека стаскивала с полки то одно, то другое — не обнаружится ли что-нибудь, еще годное к употреблению, хотя, правду сказать, не надеялась на это. Четыре-пять вязаных зимних шапочек, все побитые молью и частично распустившиеся. Она бросила их через плечо на пол коридора. Затем том «Ридерс дайджест» от лета 1954 года, предлагающий выжимки из «Безмолвно струись, струись глубоко» и «А вот и Джоггл». От сырости он разбух до размеров манхэттенской телефонной книги. Его тоже — через плечо. А! Зонтик вроде бы исправный… и картонная коробка с чем-то.

Коробка из-под туфель. То, что внутри, оказалось тяжелым. Когда она наклонила коробку, оно сдвинулось. Она сняла крышку и бросила ее через плечо (чуть было не угодив в Оззи, решившего подойти поближе). Внутри коробки лежал пистолет с длинным стволом и рукояткой под дерево.

— Ой! — сказала она. — Эта пакость!

Она вынула пистолет из коробки, не заметив, что курок взведен, и повернула его, чтобы заглянуть в маленький змеиный глаз дула, полагая, что увидит пулю, если она там.

Она помнила этот пистолет. До последних пяти лет Джо был членом дерриковского «Ордена Лосей». Лет десять назад (а может быть, пятнадцать) Джо под винными парами купил пятнадцать лотерейных билетов Ордена. Бека так разъярилась, что две недели не разрешала ему совать в себя его мужской причиндал. Этот пистолет 22-го калибра для учебной стрельбы был третьим призом лотереи.

Джо некоторое время из него постреливал, вспомнила Бека. Пулял по бутылкам и консервным банкам на заднем дворе, пока она не пожаловалась на грохот. Тогда он начал уходить с пистолетом в песчаный карьер, в который упиралась их дорога. Она чувствовала, что он уже тогда утратил интерес к этому занятию — но еще некоторое время продолжал стрелять, чтобы она не воображала, будто взяла над ним верх. А потом пистолет исчез. Она думала, Джо его променял на что-нибудь — на зимние покрышки или аккумулятор, — а он тут.

Бека поднесла дуло к самому глазу, заглядывая внутрь, стараясь углядеть пулю. Но видела только темноту. Ну, значит, не заряжен.

«Все равно заставлю его от него избавиться, — думала она, спускаясь со стремянки спиной вперед. — Сегодня вечером; Когда он вернется с почты. «Джо, — скажу я, — пистолет в доме ни к чему, даже если поблизости нет детей и он не заряжен. Ты же из него даже по бутылкам не стреляешь», — вот что я скажу».

Думать так было очень приятно, но подсознание знало, что она, конечно, ничего подобного не скажет. В доме Полсонов дороги выбирал и лошадьми правил почти всегда Джо. Наверное, лучше всего было бы самой от него избавиться — закинуть в пластиковый мешок под остальной хлам с этой полки. И пистолет вместе со всем остальным отправится на свалку, когда Винни Марголис в следующий раз остановится забрать их мусор. Джон не хватится того, о чем давно забыл — крышку коробки покрывал ровный густой слой пыли. То есть не хватится, если у нее достанет ума не напоминать ему о нем.

Бека спустилась с последней ступеньки стремянки. И тут левой ногой наступила на «Ридерс дайджест». Верхняя крышка поехала назад, потому что сгнивший переплет тут же лопнул. Бека зашаталась, сжимая пистолет в одной руке, а другой отчаянно размахивая, чтобы сохранить равновесие. Ее правая ступня опустилась на кучку вязаных шапочек, которые тоже поехали под ней. Падая, Бека поняла, что выглядит как женщина, которая затеяла самоубийство, а не уборку.

«Ну, он не заряжен», — успела подумать она, но пистолет-то был заряжен, а курок взведен. Взведен на протяжении многих лет, будто поджидал ее. Она тяжело плюхнулась на пол, и боек пистолета ударил по пистону. Раздался глухой невпечатляющий хлопок, не громче, чем детская шутиха в жестяной банке, и пуля «винчестер» двадцать второго калибра вошла в мозг Беки Полсон чуть выше левого глаза. Она просверлила черную дырочку, чуть голубоватую по краям, цвета едва распустившихся касатиков.

Ее затылок стукнулся о стену, и в левую бровь из дырочки сползла струйка крови. Пистолет, из дула которого курился светлый дымок, упал к ней на колени. Ее руки секунд пять легонько барабанили по полу, левая нога согнулась, потом рывком распрямилась. Кожаная тапочка слетела со ступни и ударилась о противоположную стену. Глаза Беки оставались открытыми еще полчаса, их зрачки то расширялись, то сужались.

Оззи Нельсон подошел к двери гостиной, мяукнул по адресу Беки и начал умываться.

Джо заметил пластырь над ее глазом, когда она вечером накрывала ужин. Он пришел домой полтора часа назад, но последнее время словно бы ничего в доме не замечал, поглощенный чем-то своим, бесконечно от нее далеким. Это не тревожило ее так, как когда-то — во всяком случае, он не допекал ее требованиями допустить его мужской причиндал в ее дамскость.

— Что это у тебя с головой? — спросил он, когда она поставила на стол миску фасоли и блюдо с багровыми сосисками.

Она рассеянно потрогала пластырь. Да, действительно, что у нее с головой? Она толком не помнила. В середине дня был какой-то черный провал, будто чернильное пятно. Она помнила, как кормила Джо завтраком и стояла на крыльце, когда он уехал на почту на своем «пикапе» — все это было кристально ясным. Она помнила, как загрузила новую стиральную машину бельем, пока по телевизору гремело «Колесо Фортуны». Это тоже было ясным. Затем начиналось чернильное пятно. Она помнила, как положила цветную стирку и включила холодный цикл. У нее сохранились очень смутные, очень сбивчивые воспоминания, как она поставила в духовку два замороженных обеда «Голодный муж» (Бека Полсон любила поесть), но после — ничего. До той минуты, когда она очнулась на кушетке в гостиной. Оказалось, что она сменила брюки и цветастую блузу на платье и надела туфли на высоких каблуках. И заплела волосы в косы. Что-то давило ее колени и плечи, а лбу было щекотно. Оззи Нельсон! Оззи задними ногами стоял у нее на коленях, а передние лапы положил ей на плечи. Он деловито вылизывал кровь с ее лба и из брови. Она сбросила Оззи на пол и посмотрела на часы. Джо вернется домой через час, а она даже еще не занялась ужином. Она потрогала голову, которая вроде бы побаливала.

— Бека?

— Что? — Она села на свое место и принялась накладывать себе фасоль.

— Я спросил, что у тебя с головой?

— Посадила шишку, — сказала она… хотя, когда она спустилась в ванную и погляделась в зеркало, выглядело это не шишкой, выглядело это дыркой. — Просто шишку посадила.

— А! — сказал он, утрачивая интерес, развернул свежий номер «Спорте иллюстрейтид», который пришел утром, и тут же погрузился в сон наяву. В этом сне он медленно скользил ладонями по телу Нэнси Фосс. Этому занятию, как и тем, что вытекали из него, он усердно предавался последние полтора месяца или около того. Бог да благословит почтовые власти Соединенных Штатов за то, что Нэнси Фосс перевели из Фолмута в Хейвен — вот и все, что он мог бы сказать. Потеря для Фолмута — удача для Джо Полсона. Выпадали целые дни, когда он почти не сомневался, что умер и попал на Небеса, а таким резвым причиндал в последний раз был в дни, когда он в девятнадцать лет путешествовал по Западной Германии с армией США. Потребовалось бы куда больше, чем пластырь на лбу жены, чтобы по-настоящему привлечь его внимание.

Бека положила себе три сосиски, поразмыслила и добавила четвертую. Облила сосиски и фасоль кетчупом, а потом все хорошенько перемешала. Результат несколько напоминал последствия столкновения двух мотоциклов на большой скорости. Она налила себе виноградного сока «Кул-Эйд» из кувшина на столе (Джо пил пиво) и тогда кончиками пальцев потрогала пластырь — она то и дело к нему прикасалась, едва его наклеила. Всего лишь прохладная лента. Это-то нормально… но под ней ощущалась круглая впадина. Дырка. Вот это нормальным не было.

— Прост» шишку набила, — пробормотала она опять, будто заклинание. Джо не поднял головы, и Бека принялась за еду.

«Ну, аппетита это мне не испортило, что бы там ни было, — думала она. — Да и что его портит? Еще не было такого случая. Когда по радио объявят, что все эти ракеты запущены и близок конец света, я, наверное, буду есть и есть, пока одна не вдарит по Хейвену».

Она отрезала себе ломоть от каравая домашней выпечки и начала подбирать фасолевую жижицу.

При виде этой… этой метки у себя на лбу она тогда испугалась, очень испугалась. Нечего себя обманывать, будто это просто метка, вроде синяка. А если кому-то хочется узнать, подумала Бека, так она им объяснит, что увидеть лишнюю дырку у себя в голове — не самое бодрящее зрелище. Как-никак в голове помещается мозг. Ну а что она сделала тогда…

Она попыталась отогнать эту мысль, но было слишком поздно. «Слишком поздно, Бека», — бубнил голос у нее в голове — совсем такой, какой был у ее покойного отца.

Она тогда уставилась на дырку и смотрела на нее, а потом открыла ящик слева от раковины, порылась в своей убогой косметике руками, которые словно были не ее. Вытащила карандашик для бровей и снова посмотрела в зеркало.

Она подняла руку с карандашиком, повернув его тупым концом к себе, и начала медленно засовывать в дырку на лбу. «Нет! — стонала она про себя. — Прекрати, Бека, ты же не хочешь…»

Но, видимо, что-то в ней хотело, потому что она продолжала. Никакой боли она не чувствовала, а карандашик идеально подходил по ширине. Она протолкнула его на дюйм, затем на два, затем на три. Она смотрела на себя в зеркале, на женщину в цветастом платье, у которой изо лба торчал карандаш. Она протолкнула его на четвертый дюйм.

«Карандаша почти не осталось, Бека, будь осторожна, ты же не хочешь, чтобы он провалился туда и стучал, когда ты будешь ворочаться ночью. Будил Джо…»

Она истерически захихикала.

Пять дюймов — и тупой кончик карандаша наконец наткнулся на что-то. Оно было твердое, но легонький нажим создал ощущение губчатости. В тот же миг весь мир обрел пронзительную яркость, позеленел, и кружева воспоминаний заплясали в ее сознании — в четыре года она катается на санках в комбинезончике старшего брата, моет классную доску после уроков, «импала» пятьдесят девятого года ее дяди Бена, запах свежескошенного сена…

Она выдернула карандашик из головы, судорожно опоминаясь, в ужасе ожидая, что из дырки хлынет кровь. Но крови не было, и не было следов крови на блестящей поверхности карандашика для бровей. Ни крови, ни… ни…

Об этом она думать не будет! Она бросила карандашик назад в ящик и одним толчком задвинула ящик. Ее первое желание заклеить дырку вернулось с утроенной силой.

Она открыла зеркальную дверцу аптечки и ухватила жестяную коробочку с пластырями. Коробочка выскользнула из ее дрожащих пальцев и со стуком скатилась в раковину. Бека вскрикнула и тут же приказала себе заткнуть дырку, заткнуть, и все. Заклеить, заставить исчезнуть. Вот что надо было сделать, вот что требовалось. Карандашик для бровей? Ну и что? Забыть — и конец. У нее нет никаких симптомов повреждения мозга, таких, какие она наблюдала в дневных программах и в «Докторе Маркусе Уэбли» — вот что главное. Она совершенно здорова. Ну а карандашик… забыть, и все тут!

И она забыла — во всяком случае, до этой минуты. Она посмотрела на недоеденный обед и с каким-то оглушенным юмором поняла, что ошиблась относительно своего аппетита — кусок в горло не лез.

Она отнесла свою тарелку к мешку для мусора и соскребла в него объедки, а Оззи беспокойно кружил у ее ног. Джо не оторвался от журнала. В его воображении Нэнси Фосс снова спрашивала его, действительно ли язык у него такой длинный, как кажется.

Она пробудилась глубокой ночью от какого-то спутанного сна, в котором все часы в доме разговаривали голосом ее отца. Джо рядом с ней распростерся на спине в своих боксерских трусах и храпел.

Ее рука потянулась к пластырю. Дырка не болела, не ныла, но чесалась. Она потерла пластырь, но осторожно, опасаясь новой зеленой вспышки. Однако все обошлось.

Перекатившись на бок, она подумала: «Ты должна сходить к доктору, Бека. Надо, чтобы ею занялись. Не знаю, что ты сделала, но…»

«Нет, — ответила она себе. — Никаких докторов». Она перекатилась на другой бок, думая, что будет часами лежать без сна, задавая себе пугающие вопросы. А вместо того уснула через минуту-другую.

Утром дырка под пластырем почти не чесалась, и было очень просто не думать о ней. Она приготовила Джо завтрак и проводила его на работу. Кончила мыть посуду и вынесла мусор. Они держали его возле дома в сараюшке, который построил Джо — строеньице немногим больше собачьей конуры. Дверцу приходилось надежно запирать, не то из леса являлись еноты и устраивали кавардак.

Она вошла внутрь, морща нос от вони, и поставила зеленый мешок рядом с остальными. В пятницу или субботу заедет Винни, а тогда она хорошенько проветрит сараюшку. Пятясь из дверцы, она увидела мешок, завязанный не так, как остальные. Из него торчала загнутая ручка, вроде ручки зонтика.

Из любопытства она потянула за нее и действительно вытащила зонтик. Вместе с зонтиком на свет появилось несколько зацепившихся за него побитых молью распускающихся шапочек.

Смутное предупреждение застучало у нее в голове. На мгновение она словно посмотрела сквозь чернильное пятно на то, что скрывалось за ним, на то, что произошло с ней, дно это на дне что-то тяжелое что-то в коробке что-то чего Джо не помнит не вчера. Но разве она не хочет узнать?

Нет.

Не хочет.

Она хочет забыть.

Она попятилась вон из сараюшки и задвинула засовы руками, которые тряслись только чуть-чуть.

Неделю спустя (она все еще меняла пластырь каждое утро, но ранка затягивалась — она видела заполняющую ее новую розоватую ткань перед зеркалом в ванной, когда светила в дырку фонариком Джо) Бека узнала то, что половина Хейвена либо знала, либо вычислила — что Джо ее обманывает. Ей сказал Иисус. В последние три дня или около того. Иисус рассказывал ей самые поразительные, ужасные, сокрушающие вещи. Ей от них становилось нехорошо, они лишали ее сна, они лишали ее рассудка… но разве не были они удивительными? Разве не были правосудными? И разве она перестанет слушать, просто перевернет Иисуса на Его лик, может быть, завизжит на Него, чтобы Он заткнулся? Нет и нет. Во-первых. Он же Спаситель. Во-вторых, вещи, которые ей рассказывал Иисус, вызывали в ней жуткую насильственную потребность узнавать о них.

Бека никак не связывала начало этих божественных откровений с дыркой у нее во лбу. Иисус стоял на полсоновском телевизоре «Зенит», и стоял Он там лет двадцать. А до того, как упокоиться на «Зените», он венчал поочередно два радиоприемника «Ар-си-эй» (Джо Полсон всегда покупал все исключительно американское). Это была чудесная картинка, создававшая трехмерное изображение Иисуса, которую сестра Ребекки прислала ей из Портсмута, где жила. Иисус был облачен в простое белое одеяние, а в руке Он держал пастушеский посох. Поскольку картинка была сотворена (Бека считала «изготовлена» слишком низменным словом для подобия, которое казалось настолько реальным, что в него почти можно было засунуть руку) до появления Битлов и тех перемен, которые они обрушили на мужские прически, Его волосы были не очень длинными и безупречно аккуратными. Христос на телевизоре Беки Полсон зачесывал свои волосы слегка на манер Элвиса Пресли, после того как Пресли расстался с армией. Глаза у него были карие, кроткие и добрые. Позади него в безупречной перспективе уходили вдаль овечки, белоснежные, как белье в телевизионной рекламе мыла. Бека и ее сестра Коринна и ее брат Роланд выросли на овечьей ферме под Глостером, и Бека по личному опыту знала, что овцы ни-ког-да не бывают такими белыми и пушисто-кудрявыми, будто облачка хорошей погоды, опустившиеся на землю. Но, рассуждала она, если Иисус мог претворять воду в вино и воскрешать мертвых, так и подавно был способен, пожелай он того, удалить дерьмо, налипшее на задницы агнцев.

Пару раз Джо пытался убрать изображение с телевизора, и вот теперь ей стало ясно почему. Да уж, будьте уверочки. У Джо, конечно, имелись высосанные из пальца оправдания. «Как-то неловко держать Иисуса на телевизоре, когда мы смотрим «Втроем веселее» или «Ангелы Чарли», — говорил он. — Почему бы тебе не поставить его на комод в спальне, Бека? Или… знаешь что? Почему бы не убрать его на комод до воскресенья, а тогда можешь принести его вниз и поставить на телик, пока будешь смотреть Джимми Суоггарта, и Рекса Хамбарда, и Джерри Фолуэлла? [48] Голову прозакладываю, Иисусу Джерри Фолуэлл нравится куда больше, чем «Ангелы Чарли».

Она отказалась.

— Когда приходит мой черед на четверговый покер, ребятам это не по вкусу, — сказал он в другой раз. — Никому не хочется, чтобы Иисус Христос смотрел на него, когда он надеется прикупить карту к флэшу или пополнить стрейт.

— Может, им не по себе, потому что они знают, что азартные игры — дело рук Дьявола, — отрезала Бека.

Джо, хорошо игравший в покер, оскорбился.

— Значит, фен для сушки волос — это тоже дело рук Дьявола, как и кольцо с гранатом, которое тебе так нравится, — сказал он. — На какие шиши они куплены? Может, вернешь их, а деньги пожертвуешь Армии Спасения? Погоди, по-моему, чеки у меня в ящике.

После этого она согласилась, чтобы Джо поворачивал Иисуса лицом к стене на вечер одного четверга в месяц, когда его грязные на язык, дующие пиво дружки приходили к ним играть в покер… но и только.

И вот теперь ей стала ясна истинная причина, почему он хотел избавиться от этого изображения. Конечно, он с самого начала понимал, что изображение это магическое. Ну… пожалуй, более подходящее слово — «священное», а магия — это для язычников: охотников за головами и католиков и всех вроде них. Ну, да ведь в конечном счете между ними никакой разницы нет, верно? Все это время Джо наверняка чувствовал, что изображение это особое, что через него будет изобличен его грех.

Ну конечно, она должна была догадываться, что кроется за этой его озабоченностью в последнее время, должна была понимать, что есть причина, почему он по ночам больше к ней не лезет. Но, правду сказать, это было облегчением — секс ведь оказался именно таким, как ее предупреждала мать — омерзительным и грубым, иногда болезненным и всегда унизительным. И еще: она ведь иногда ощущала запах духов на его воротничке? Если так, то и этого она не желала замечать, и не замечала бы и дальше, если бы седьмого июля изображение Иисуса на «Зените» не заговорило. Теперь она поняла, что, кроме того, не замечала третьего обстоятельства: примерно тогда же, когда прекратилось лапанье и воротнички запахли духами, старик Чарли Истбрук ушел на пенсию, и на его место с фолмутской почты перевели женщину по имени Нэнси Фосс. Она догадывалась, что эта Фосс (кого Бека теперь мысленно называла просто «Эта Шлюха») была лет на пять старше ее и Джо, то есть было ей под пятьдесят, но в свои пятьдесят она была худощава, ухоженна и привлекательна. Сама Бека за время брака немного прибавила в весе — со ста двадцати шести фунтов до ста девяноста трех, в основном после того, как Байрон, их единственный птенчик и сын, улетел из гнезда.

Продолжать и дальше не замечать она не могла. Если Эта Шлюха на самом деле получает удовольствие от животного сексуального соития с его хрюканьем, дерганьем и заключительным выбросом липкой дряни, которая слегка попахивала рыбьим жиром, а с виду походила на дешевое средство для мытья посуды, значит, Эта Шлюха сама мало чем отличается от животного, и это, бесспорно, освобождало Беку от неприятной обязанности, пусть исполнять ее приходилось все реже. Но когда изображение Иисуса заговорило и совершенно точно сообщило ей, что происходит, не замечать она уже больше не могла. Она понимала, что надо будет что-то сделать.

Изображение в первый раз заговорило сразу после трех часов в четверг. Через восемь дней после того, как она выстрелила себе в голову, и примерно через четыре дня после того, как ее решимость забыть, что это дырка, а не просто метка, наконец начала оказывать действие. Бека шла в гостиную из кухни с небольшим угощением для себя (половина кофейного рулета и пивная кружка с «Кул-Эйд»), чтобы смотреть «Клинику». Она уже больше не верила, что Люку удастся найти Лору, но у нее не хватало духу полностью отказаться от надежды.

Она нагнулась, чтобы включить «Зенит», и тут Иисус сказал: «Бека, Джо ложится на Эту Шлюху во время каждого обеденного перерыва на почте, а иногда вечером после закрытия. Однажды он до того взъярился, что вставил ей, когда якобы помогал сортировать почту. И знаешь что? Она даже не сказала: «Подожди хотя бы, пока я не разложу срочные отправления».

Бека взвизгнула и пролила «Кул-Эйд» на телик. Просто чудо, подумала она, когда обрела способность думать, что кинескоп не взорвался. Кофейный рулет полетел на ковер.

— И это не все, — сказал ей Иисус. Он прошел через половину картинки — Его одеяние колыхалось у Его лодыжек — и сел на камень, торчавший из земли. Он зажал свой посох между коленями и мрачно посмотрел на нее. — В Хейвене творится много чего. Ты и половине не поверишь!

Бека снова взвизгнула и упала на колени. Одно колено точно впечаталось в рулет, и малиновая начинка брызнула в морду Оззи Нельсона, который пробрался в гостиную посмотреть, что там творится.

— Господь мой! Господь мой! — вопияла Бека. Оззи с шипением удрал на кухню, где забрался под плиту, а с его усов медленно капало липкое варенье. Он оставался там до конца дня.

— Ну, все Полсоны никуда не годились, — сказал Иисус. К Нему приблизилась овечка, и он хлопнул ее Своим посохом с рассеянным раздражением, которое даже в этом ее ошеломленном состоянии напомнило Беке давно покойного отца. Овечка отбежала, чуть-чуть колыхаясь из-за эффекта трехмерности. Она исчезла из картинки — словно бы изогнувшись, когда скрывалась за краем… ну, да это просто обман зрения, твердо решила Бека. — Ну совсем никуда не годились, — продолжал Иисус. — Дед Джо был блудником чистейшей воды, как ты прекрасно знаешь, Бека. Всю жизнь им его довесок заправлял. А когда он заявился сюда, знаешь, что мы сказали? «Мест нет», — вот, что мы сказали. Иисус наклонился вперед, все еще сжимая Свой посох. «Оправляйся к мистеру Раздвоенное Копыто там внизу, — сказали мы. — Квартиру себе ты найдешь, не сомневайся. Вот только твой новый домохозяин, наверное, сильно тебя поприжмет», — сказали мы.

Тут, против всякого вероятия, Иисус подмигнул ей… и вот тогда Бека с воплем вылетела из дома.

Задыхаясь, она остановилась на заднем дворе. Волосы, такого светло-мышиного цвета, который и заметить-то трудно, упали ей на лицо. Сердце у нее в груди колотилось с такой силой, что она перепугалась. Слава Богу, что хоть никто не слышал, как она кричала, и не видел ее. Они с Джо жили в дальнем конце Нистароуд, и близкими их соседями были Бродски, полячишки в замызганном трейлере. И до них — добрых полмили. Услышь ее кто-нибудь, так подумал бы, что в доме Джо и Беки Полсонов появилась какая-то свихнутая.

«Так ведь у Полсонов в доме завелась свихнутая. Верно? — подумала она. — Если ты и вправду веришь, что Иисус на картинке начал с тобой разговаривать, значит, ты свихнулась. Папочка избил бы тебя до третьего посинения, чтобы думать такого не смела: до первого посинения за вранье, до второго посинения — за то, что поверила своему же вранью, а до третьего — чтоб не орала. Бека, ты таки свихнулась. Изображения не разговаривают».

— Да… и это тоже ничего не говорило, — внезапно раздался другой голос. — Этот голос исходил из твоей собственной головы. Не знаю, как это может быть… откуда ты могла узнать такое… Но было именно так. Может, дело тут в том, что случилось с тобой на прошлой неделе, а может, и нет, но ты сама говорила за Иисуса на картинке. А картинка на самом деле ничего не говорила — ну, как резиновая мышка Топо Джиджо в шоу Эда Салливана.

Но почему-то мысль, что причиной может быть — (дырка) — то, другое, оказалась страшнее мысли, будто говорило изображение, потому что такое иногда показывали в «Маркусе Уэбли», вроде истории про того типа, у которого в мозгу была опухоль, а он из-за нее надевал нейлоновые чулки своей жены и ее туфли. Нет, ничего подобного она в свои мысли не допустит.

Это же могло быть чудо. Как-никак, а чудеса происходят что ни день. Взять хотя бы Туринскую Плащаницу и исцеления в Лурде. И того мексиканского парня, который нашел Лик Девы Марии, запечатленный на поверхности горячей кукурузной лепешки, или на блинчике с мясом, или на чем-то там еще. А те дети, про которых прокричала одна желтая газетка? Дети, которые плакали каменными слезами. Это все bona fide [49] чудеса (детей, плачущих каменными слезами, бесспорно, проглотить было трудновато), возвышающие душу не хуже проповедей Джимми Суогарта. А вот голоса слышат только свихнутые.

«Но случилось-то как раз это. И ты уже давно слышишь голоса, верно? Ты слышала ЕГО голос. Голос Джо. Вот откуда он берется — не от Иисуса, а от Джо, из головы Джо».

— Нет, — всхлипнула Бека, — нет. Никаких голосов у себя в голове я не слышу.

Она стояла у бельевой веревки на жарком заднем дворе и тупо смотрела на лесок по ту сторону Нистароуд, голубовато-серый в солнечном мареве. Она заломила руки перед собой и расплакалась.

— Никаких голосов я у себя в голове не слышу!

«Свихнутая, — ответил неумолимый голос ее отца. — Свихнулась от жары. Иди-ка, иди-ка сюда, Бека Бушард, я изобью тебя до третьего посинения за такую свихнутую чушь».

— Никаких голосов у себя в голове я не слышу, — простонала Бека. — Изображение, правда, говорило, хоть под присягой покажу. Я же не чревовещатель.

Бека верила в изображение. Дырка означала опухоль в мозгу. Картинка означала чудо. А чудеса — от Бога. Чудеса происходят не внутри, а снаружи. От чуда можно свихнуться — и Господь свидетель, она чувствует, что вот-вот свихнется, — но это же не значит, что ты уже свихнулась или что у тебя мозга за мозгу зашла. А вот верить, будто ты слышишь чужие мысли… этому только свихнутые верят!

Бека посмотрела себе на ноги и увидела, что из ее левого колена течет густая кровь. Она снова завопила, кинулась назад в дом вызвать врача, неотложку, ну хоть кого-то. В гостиной она кое-как набирала номер, прижимая трубку к уху, и тут Иисус сказал:

— Это малиновая начинка из твоего кекса, Бека. Почему бы тебе не расслабиться, прежде чем ты доведешь себя до сердечного приступа?

Она посмотрела на телевизор, телефонная трубка со стуком упала на стол. Иисус все еще сидел на камне. Но вроде бы скрестил Свои ноги. Нет, Он на удивление похож на ее отца… только Он не выглядит угрожающе, будто готов в любую минуту ударить побольнее. Он глядел на нее с каким-то раздраженным терпением.

— Сама проверь, — сказал Иисус.

Она осторожно прикоснулась к колену, готовая сморщиться от боли. И никакой боли не почувствовала. Затем заметила зернышки в красном мазке и немного успокоилась. Она слизнула с пальцев малиновую начинку.

— Кроме того, — сказал Иисус, — выброси из головы, будто слышишь голоса и свихиваешься. Слышишь ты только Меня, и Я могу говорить, с кем хочу и как хочу.

— Потому что ты — Спаситель, — прошептала Бека.

— Верно, — сказал Иисус и посмотрел вниз, ниже него пара салатниц лихо отплясывала в предвкушении, как в них положат приправу «Ранчо Укромной Долины». — И будь добра, выключи это дерьмо, если ничего против не имеешь. Нам не требуется, чтобы эта штука работала. И к тому же от нее у Меня чешутся подошвы.

Бека подошла к телевизору и выключила его.

— Господь мой! — прошептала она.

Теперь было воскресенье, 10 июля. Джо крепко спал в гамаке на заднем дворе, а Оззи развалился поперек его внушительного живота, будто черно-белый меховой коврик. Спит в гамаке. И, конечно, видит во сне Шлюху, видит, как бросает ее на кучу торговых каталогов и невостребованных почтовых отправлений, а потом — как бы выразились Джо и эти свиньи, его карточные партнеры? — «хорошенько ее обувает».

Занавеску она придерживала левой рукой, потому что в правой сжимала горсть квадратных девятивольтовых батареек. Она купила их накануне в городском скобяном магазине. Тут она отпустила занавесу и отнесла их на кухню, где на холодильнике мастерила кое-что. Иисус объяснил ей, как это собрать. Она сказала Иисусу, что не умеет ничего собирать. Иисус сказал ей, чтобы она не валяла чертову дурочку. Если она может готовить по кулинарным рецептам, то без малейших затруднений соберет это маленькое приспособленьице. Она с восторгом убедилась, что Иисус был совершенно прав. И это оказалось не только легко, но и очень интересно. Во всяком случае, куда интереснее, чем стряпать, что ей не очень-то удавалось. Ее пироги почти всегда оседали, а ее хлеб почти никогда не поднимался. Она начала собирать это приспособление накануне, используя тостер, моторчик от старого миксера и смешную стенку со всякой электроникой, которую отвинтила от старого радиоприемника в сараюшке. Она подумала, что успеет все закончить задолго до того, как Джо проснется и войдет в гостиную в два часа посмотреть бейсбольный матч по телику.

Даже странно, сколько разных идей у нее появилось в последние дни. Некоторые подсказал ей Иисус, а другие вдруг сами ее осеняли.

Швейная машинка, например. Ей всегда хотелось иметь приспособление, позволяющее шить зигзагом. Но Джо сказал, что ей придется подождать, пока он не сможет купить ей новую машинку (то есть, если она знала Джо, то, конечно, купит, двенадцатого числа никакого месяца). И вот ровно четыре дня назад она поняла, что нужно просто снять лапку для пришивания пуговиц и вставить на ее место вторую иглу под углом сорок пять градусов к первой, и она сможет шить зигзагом, сколько ей захочется. Требовалась только отвертка, а даже такая неумеха, как она, с отверткой сладит — и все получилось на славу. Она увидела, что игловодитель довольно скоро покривится из-за добавочного веса, но ведь, когда это случится, она найдет способ все поправить.

И еще «Электролюкс». Это ей подсказал Иисус. Может быть подготавливал ее для Джо. И Иисус же объяснил ей, как использовать сварочный бутановый аппаратик Джо, что значительно облегчило дело. Она побывала в Дерри и купила в магазине игрушек три электронных игры. Едва вернувшись домой, она их вскрыла и извлекла блоки памяти. Следуя указаниям Иисуса, она подсоединила блоки друг к другу и подключила к ним сухие элементы «Эвереди». Иисус подсказал ей, как запрограммировать «Электролюкс» и подключить его к источнику энергии (собственно говоря, она сама уже это сообразила, но из вежливости не стала Его перебивать). Теперь «Электролюкс» самостоятельно пылесосил кухню, гостиную и нижнюю ванную. У него была тенденция застревать под табуретом или в ванной (где он тыкался и тыкался, дурак эдакий, в унитаз, пока она не прибегала повернуть его), и он жутко пугал Оззи, но все равно это было куда лучше, чем таскать тридцатифунтовый пылесос взад и вперед, будто дохлую собаку. У нее появилось куда больше времени для правдивых историй днем по телику, а теперь к ним добавились и правдивые рассказы Иисуса. Однако ее новый, улучшенный «Электролюкс» жрал электроэнергию с огромной быстротой, а иногда запутывался в собственном шнуре. Она подумывала о том, чтобы выбросить сухие элементы и заменить их аккумулятором от мотоцикла. Времени будет достаточно — после того, как будет разрешена проблема Джо и Шлюхи.

Или… не далее, как вчера ночью. Она лежала в постели без сна еще долго после того, как Джо захрапел рядом с ней, и размышляла о цифрах. Беке (которая в школе не пошла дальше прикладной математики) пришло в голову, что, придав цифрам буквенное значение, можно их разморозить, превратить, так сказать, в сухое желе. Когда они — цифры — становятся буквами, их можно налить в любую формочку. А затем буквы можно опять превратить в цифры — точно так же, как заливаешь растворенное желе в формочки и ставишь в холодильник, чтобы оно застыло и сохранило очертания формочки, когда потом выложишь его на блюдо.

«Таким способом можно вычислить, что угодно, — подумала Бека с восторгом. Она не осознавала, что ее пальцы прижались ко лбу над левым глазом и терли, терли, терли. — Например, вот посмотрите! Можно разом все упорядочить, сказав: ax+bx+c=0. Это каждый раз срабатывает. Ну, как капитан Марвел командует: «Сезам!» Ну, есть, правда, фактор нуля; нельзя позволить, чтобы «а» означало ноль, или все развалится. Но в остальном…»

Она еще полежала без сна, размышляя над этим, а потом заснула, не подозревая, что заново изобрела квадратное уравнение и многочлены. И понятие фактора.

Идеи. Порядочное их число в последнее время.

Бека достала сварочный аппаратик Джо и ловко зажгла его простой спичкой. Еще месяц назад она бы рассмеялась, скажи вы ей, что она когда-нибудь будет работать с чем-нибудь таким. Но это оказалось легко. Иисус точно объяснил ей, как приварить проволочки к электронной панели от старого радиоприемника. Совсем как настраивать пылесос, только идея тут была еще лучше.

В течение последних трех дней Иисус сообщил ей еще много всякой всячины, которая зарезала ей сон (а когда она ненадолго засыпала, ей снились кошмары), и она теперь боялась показаться в деревне («Я всегда знаю, когда ты что-нибудь натворишь, Бека, — говорил ей отец, — потому что твое лицо ничего в тайне сохранить не может») и лишилась аппетита. Джо, полностью поглощенный работой, бейсболом и Шлюхой, ничего не замечал… хотя накануне вечером, когда они вместе смотрели телевизор, он было заметил, что Бека грызет ногти, чего она никогда прежде не делала. Собственно говоря, это был один из многочисленных поводов, из-за которых она его поедом ела. А вот теперь грызла — до самого мяса. Джо Полсон задумался над этим на добрые двенадцать секунд, прежде чем снова обратить взгляд на телевизор «Сони» и погрузиться в мечты о пышных белых грудях Нэнси Фосс.

Вот только некоторые истории из тех, которые нарассказывал ей днем Иисус, которые лишили ее сна и заставили грызть ногти в зрелом возрасте сорока пяти лет.

В 1973 году Мосс Харлинген, один из карточных приятелей Джо, убил своего отца. Они охотились на оленей в холмах Гринвилла, и все сочли это трагической случайностью. Да только пуля попала в Абеля Харлингена не случайно. Мосс просто залег с ружьем позади упавшего дерева и подождал, пока его отец не перешел вброд ручей примерно ярдах в пятидесяти ниже по склону от того места, где он лежал. И Мосс, спокойно и тщательно прицелившись, прострелил отцу голову. Мосс-то полагал, что убил отца ради его денег. Его (Мосса) фирма «Биг дитч констракшн» должна была уплатить по векселям двум банкам, и оба банка отказали в отсрочке платежа — первый из-за второго, а второй из-за первого. Мосс пошел к Абелю, но Абель отказался ему помочь, хотя вполне мог бы. А потому Мосс застрелил отца и унаследовал много денег, едва следственный судья вынес свой вердикт: смерть в результате несчастного случая. По векселям было уплачено, и Мосс Харлинген искренне верил (если не считать его снов), что совершил убийство из корысти. На самом же деле мотив его был совсем другим. В далеком прошлом, когда Моссу было десять лет, а его младшему брату Эмери — семь, жена Абеля на всю зиму уехала в Род-Айленд. Дядя Мосса скоропостижно скончался, и необходимо было помочь его жене справиться с горем. Пока их мать была в отъезде, в доме Харлингенов в Трое имели место несколько случаев содомии. Содомия прекратилась, когда вернулась мать мальчиков, и ничего подобного больше не происходило. Мосс полностью забыл о происшедшем. Он не помнил, как лежал без сна в темноте, охваченный смертельным ужасом, и не спускал глаз с двери, не появится ли силуэт отца. У него не сохранилось никаких воспоминаний о том, как он лежал, прижимая рот к запястью, а жгучие соленые слезы стыда и ярости выползали из его глаз и скатывались по щекам, пока Абель Харлинген намазывал лярдом свой член, а затем с кряканьем и вздохом вгонял его в заднюю дверь своего сына. Все это произвело на Мосса столь малое впечатление, что он не помнил, как кусал руку, чтобы не закричать, и уж конечно, у него из памяти изгладились судорожные рыдания Эмери в соседней кроватке… «Пожалуйста, не надо, папочка, пожалуйста, не надо меня сегодня, пожалуйста, папочка, не надо». Разумеется, дети забывают очень легко. Однако в подсознании, видимо, что-то затаилось, потому что Мосс Харлинген на самом деле спускал курок, как ему снилось, каждую ночь на протяжении последних тридцати двух лет его жизни, а когда эхо выстрела покатилось по холмам, вернулось и наконец растворилось в величавой тишине лесов штата Мэн, Мосс прошептал: «Не тебя, Эм, не сегодня». А о том, что Иисус рассказал ей это, менее чем через два часа после того, как Мосс заглянул вернуть Джо удочку, Бека даже не подумала.

Элис Кимболл, учительница младших классов хейвенской школы, была лесбиянкой. Иисус сообщил это Беке в пятницу вскоре после того, как эта дама, выглядевшая в зеленом брючном костюме очень импозантно и респектабельно, заехала к ней, собирая деньги на Американское общество по борьбе с раком.

Дарла Гейнс, хорошенькая семнадцатилетняя девушка, которая поставляла воскресную газету, прятала полунции травки под матрасом своей кровати. И, как Иисус сообщил Беке, что меньше чем через пятнадцать минут после того, как Дарла заехала в субботу получить деньги за последние пять недель (три доллара плюс пятьдесят центов чаевых — теперь Бека жалела об этих пятидесяти центах), она и ее мальчик курили травку в постели Дарлы, проделав то, что они называли «горизонтальным трах-трахом». Они проделывали горизонтальный трах-трах и курили травку почти каждый будний день между двумя и тремя часами. Родители Дарлы работали в Дерри в «Изумительной обуви» и домой возвращались много позже четырех.

Хэнк Бак, еще один карточный приятель Джо, работал в бангорском большом супермаркете и до того ненавидел своего босса, что год назад всыпал полкоробки слабительного в его шоколадный коктейль, когда он, босс, послал Хэнка принести ему завтрак из «Макдональдса». Ровно в четверть четвертого босс наложил в штаны, когда нарезал колбасный фарш в кулинарии при супермаркете. Хэнк еле-еле сдерживался до конца рабочего дня, а когда наконец сел в свою машину, то так смеялся, что чуть сам в штаны не наложил. «Он смеялся, — сказал Иисус Беке. — Он смеялся! Ты можешь вообразить подобное?»

И все это было лишь верхушкой айсберга, фигурально выражаясь. Выходило, что Иисус знает что-то неприятное или пугающее про каждого — во всяком случае, про каждого из тех, с кем соприкасалась Бека.

Она не могла жить с такими ужасными изобличениями.

Но не знала, сможет ли теперь жить без них.

Одно было ясно: она должна СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО.

— Ты что-то и делаешь, — сказал Иисус. Он сказал это у нее за спиной с картинки на телевизоре — конечно же, конечно, Он говорил оттуда, а мысль, будто голос исходит изнутри ее головы, что это холодное преображение ее собственных мыслей… это всего лишь устрашающая иллюзия. — Собственно говоря, Бека, ты уже почти завершила эту часть дела. Только привари вон ту красную проволочку к клемме рядом с длинной штучкой… нет, не этой, а справа… вот так. Не так много припоя! Это же как «Брилкрем». Только чуточку — и в самый раз.

Как-то странно слышать, что Иисус Христос говорит про «Брилкрем».

Джо проснулся в четверть третьего, сбросил Оззи с живота, прошел через газон, вольготно оросил куст сумаха и неторопливо отправился в дом смотреть бейсбольный матч. Открыл холодильник на кухне, скользнул взглядом по обрезкам проволоки на нем и удивился — что еще такое затеяла его жена? — выбросил эту мысль из головы и ухватил бутылку пива. Потом протопал в гостиную.

Бека сидела в качалке и делала вид, будто читает книгу. Ровно за десять минут до того, как вошел Джо, она кончила подсоединять свое приспособленьице к консольному телевизору «Зенит», с точностью выполнив все указания Иисуса.

«Будь очень осторожна, снимая заднюю стенку телевизора, Бека, — сказал ей Иисус. — Там тока побольше, чем на складе замороженных продуктов».

— Я думал, ты его уже включила для меня, — сказал Джо.

— А сам ты включить не можешь? — сказала Бека.

— Да могу, конечно, — сказал Джо, завершая самый последний разговор между ними.

Он нажал кнопку включения, и в него ударил ток с напряжением более двух тысяч вольт. Его глаза выпучились. От шока его рука сжалась так, что бутылка между пальцев лопнула, и коричневатые осколки вонзились в них и в ладонь. Пиво, пенясь, хлынуло на пол.

— ИИИИИИООООООООААРРРРРРУММММММММ! — кричал Джо.

Его лицо начало чернеть. Из волос повалил голубой дым. Его палец был словно прибит к кнопке включения «Зенита». На экране возникло изображение — Джо и Нэнси Фосс трахаются на полу почты среди торговых каталогов, бюллетеней Конгресса и объявлений о книжных лотереях.

— Нет, — завопила Бека, и изображение изменилось. Теперь она увидела, как Мосс Харлинген за поваленной сосной целится из охотничьего ружья. Изображение сменилось, и она увидела, как Дарла Гейне и ее мальчик в спальне Дарлы на втором этаже проделывают горизонтальный трах-трах, а со стены на них пялится Рик Спрингфилд.

Одежда Джо Полсона запылала.

Гостиную заполнил запах кипящего пивного супа.

Мгновение спустя взорвалась картинка с трехмерным изображением Иисуса.

— НЕТ!!! — взвизгнула Бека, внезапно осознав, что с самого начала и до конца это была она, она, она — только она все обдумала, она читала их мысли — непонятно как, но читала. В голове у нее была дырка и что-то сотворила с ее рассудком, каким-то образом помутила его. Изображение на экране снова изменилось, и она увидела, как она сама спускается со стремянки спиной вперед, держа в руке пистолет 22-го калибра, нацеленный на ее лоб. Выглядела она как женщина, затеявшая самоубийство, а не уборку.

Ее муж чернел прямо у нее на глазах.

Она кинулась к нему, ухватила изрезанную мокрую руку… и сама получила удар тока. И не могла отлепить свою руку — точно так же, как Братец Кролик, когда дал оплеуху Смоляному Чучелку за нахальство.

Иисусе, о, Иисусе, думала она, пока ток бил в нее, приподнимал на носки.

И у нее в мозгу зазвучал сумасшедший хихикающий голос — голос ее отца: Надул тебя, Бека! Надул, а? Еще как надул!

Задняя стенка телевизора, которую, завершив свою работу, она привинтила на место (на маловероятный случай, что Джо туда заглянет), отлетела назад в ослепительной голубой вспышке. Джо и Бека Полсоны упали на ковер. Джо был уже мертв. А к тому времени, когда тлеющие позади телевизора обои подожгли занавеску, была мертва и Бека.

Почему я был Бахманом

(Why I Was Bachman, 1985)

статья

Рассказ Стивена Кинга о том, как он взял псевдоним Ричард Бахман, о романах, написанных под этим псевдонимом, и почему от него отказался.

1

1977 по 1984 год я опубликовал пять романов под псевдонимом Ричард Бахман: «Ярость» (1977), «Долгая Прогулка» (1979), «Дорожные работы» (1981), «Бегущий человек» (1982) и «Худеющий» (1984). Бахманом я стал по двум причинам. Во-первых, потому, что первые четыре книги, все вышедшие в первом издании в обложке, были посвящены моим близким друзьям. И во-вторых, потому, что моя фамилия значилась только в строке авторского бланка, в которой указывался правообладатель. Теперь меня спрашивают, почему я это сделал, но удовлетворительного ответа я не нахожу. Слава Богу, что речь идет не об убийстве, не так ли?

2

Я могу высказать несколько предположений, но не более того. Первым важным поступком, совершенным вполне осознанно, стало предложение руки и сердца Табите Спрюс, с которой я встречался в колледже. Причина проста — я крепко в нее влюбился. Смешно, конечно, потому что любовь — чувство иррациональное и не поддающееся определению.

Иной раз что-то говорит мне: делай так или не делай этого. Я почти всегда повинуюсь этому голосу, а если не повинуюсь, считай, что день испорчен. Тем самым я хочу сказать, что в жизни предпочитаю следовать интуиции. Моя жена обвиняет меня в беззаботности. К примеру, я всегда помню, сколько кусочков я уже установил в картинку-головоломку, состоящую из пятисот частей, но зато я ничего не планирую наперед, в том числе и написанные мною книги. Не было случая, чтобы я сел за стол и исписал первую страницу, имея за душой что-то более существенное, чем голая идея.

Как-то раз мне пришла в голову мысль, что я должен опубликовать «Продвижение», роман, который издательство «Даблдей» едва не выпустило отдельной книгой за два года до публикации «Кэрри». Идея мне понравилась, и я ее реализовал.

Как уже говорилось, хорошо, что я никого не убил, не так ли?

3

В 1968-м или в 1969-м году Пол Маккартни в одном из своих интервью произнес мудрые и удивительные слова. Он сказал, что «Битлз» подумывали о том, чтобы отправиться в турне, назвавшись «Рэнди и ракеты». Они намеревались выступать в хоккейных шлемах и масках, чтобы никто не смог их узнать, и смогли бы оттянуться, как в далеком прошлом.

Когда же интервьюер предположил, что их могли бы узнать по голосам, Пол поначалу удивился… а потом даже ужаснулся.

4

Каб Коуда, вероятно, самый лучший хаузрокер[51] Америки, однажды рассказал мне историю об Элвисе Пресли, присовокупив, что если Пресли этого и не говорил, то на самом деле все так и есть. А заявил Элвис, по утверждению Каба, следующее: Я видел себя коровой на пастбище среди других коров, только каким-то образом мне удалось перебраться через изгородь. И что же, за мной пришли и отвели на другое пастбище, размерами побольше, предназначенное для меня одного. Я огляделся и понял, что изгородь слишком высока, так что деваться некуда. Тогда я сказал: «Ладно, буду щипать травку».

5

До «Кэрри» я написал пять романов. Два плохих, один — так себе, а два, по моему разумению, вполне пристойных. Речь идет о «Продвижении» (который при публикации переименовали в «Ярость») и «Долгой Прогулке». «Продвижение» я начал писать в 1966-м году, когда еще учился в средней школе. Потом нашел рукопись в ящике в подвале дома, где я вырос.

Случилось это в 1970-м году, а в 1971-м я закончил роман. «Долгую Прогулку» я написал осенью 1966-го года и весной 1967-го, на первом курсе колледжа.

«Прогулку» я отправил на конкурс первого романа, проводимый издательствами «Беннет Серф» и «Рэндом хауз» осенью 1967-го года, откуда мне его вернули… безо всяких комментариев. Обиженный и подавленный, в полной уверенности, что роман никуда не годится, я засунул его в знаменитый СУНДУК, который все писатели, знаменитые и начинающие, возят с собой. И не вспоминал о нем до тех пор, пока Элейн Гейгер из издательства «Новая американская библиотека» не спросила, чем порадует нас «Дикки» (так мы его называли) после «Ярости». Роман «Долгая прогулка» отправился в СУНДУК, но, как поет Боб Дилан в песне «Запутавшись в голубом» («Tangled Up in Blue»), не исчез из моей памяти.

Я помню все свои романы, даже по-настоящему плохие.

6

Цифры действительно очень большие. И это тоже одна из причин. Иногда мне кажется, что я посадил скромную горстку слов, а вырастил, не без помощи волшебной палочки, огромный сад книг (БОЛЕЕ СОРОКА МИЛЛИОНОВ КНИГ КИНГА НАШЛИ СВОЙ ПУТЬ К ЧИТАТЕЛЮ!!! — как любят писать на обложках мои издатели). Другими словами, иной раз я вижу себя Микки-Маусом из «Фантазии». Я знаю, как привести метлы в действие, но, как только они стронутся с места, все разом меняется.

Я жалуюсь? Нет. По крайней мере если и жалуюсь, то жалобы эти не стоит принимать всерьез. Я изо всех сил пытался следовать другому совету Дилана и петь в цепях, как море. То есть я мог бы начать сейчас плакаться насчет того, как трудно быть Стивеном Кингом, но, боюсь, меня не поймут безработные или бедолаги, которым приходится горбатиться от зари до зари, чтобы оплачивать семейные расходы. Собственно, другого я и не жду. Я по-прежнему женат на моей первой жене, мои дети здоровы и веселы, мне хорошо платят за мое любимое занятие. Так чего жаловаться?

Нечего.

Почти.

7

К сведению Пола Маккартни: интервьюер был прав. Их узнали бы по голосам, а до того, как они открыли бы рты, по гитаре Джорджа. Я написал пять книг, прикидываясь «Рэнди с ракетами», но с самого начала ко мне поступали письма с вопросом: не я ли Ричард Бахман?

Реагировал я просто: лгал.

8

Думаю, я стал Бахманом, чтобы выйти из-под «юпитеров»: сделать что-то не как Стивен Кинг: а как кто-то другой. По-моему, все писатели выбирают себе какую-то роль, которую и играют до конца жизни. Вот я и решил, что забавно побыть в шкуре другого человека, в данном случае Ричарда Бахмана. И он зажил своей жизнью, основные этапы которой были перечислены на обложке «Худеющего» прямо под фотографией. Появилась у него и жена (Клаудия Инес Бахман), которой писатель посвятил книгу. Бахман, довольно-таки неприятный тип, родился в Нью-Йорке, прослужил четыре года в береговой охране, а затем примерно десять лет плавал на кораблях торгового флота. Потом поселился в сельском районе штата Нью-Хэмпшир, где по ночам писал романы, а днем работал на своей ферме. У Бахманов был один ребенок, сын, который умер в результате несчастного случая: в шесть лет упал в колодец и утонул. Три года назад у Бахмана обнаружили опухоль мозга, которую и удалили в ходе сложной операции. Он скоропостижно скончался в феврале 1985-го года, когда бангорская «Дейли ньюс» опубликовала статью о том, что я — Ричард Бахман. Опровергать ее я не стал. Иногда, знаете ли, приятно представить себя таким вот Бахманом, отшельником а-ля Джером Дейвид Сэлинджер, который никогда не давал интервью, а в вопроснике, присланном лондонским издательством «Новая английская библиотека», в графе «религия» написал «петушиный поклонник».

9

Меня несколько раз спрашивали, стал ли я Бахманом потому, что рынок перенасыщен произведениями Стивена Кинга. Ответ однозначный — нет. Я не думал, что завалил рынок своими романами… мысль эта исходила от издателей. Бахман стал для нас разумным компромиссом. Мои издатели «Стивена Кинга» напоминали фригидную жену, которая хочет заниматься этим делом раз или два в год, а потому поощряет своего постоянно возбужденного муженька найти девушку по вызовам. Бахман появлялся там, куда я уходил, когда мне требовалась разрядка. Этим, конечно, не объяснишь моего стремления опубликовать все написанное мною, хотя денег на жизнь мне уже хватает.

Повторяю: как хорошо, что я никого не убил, не так ли?

10

Меня спрашивают, стал ли я Бахманом потому, что читатели ждут от меня только «ужастиков»? Ответ тот же — нет. Пока я сплю спокойно, мне без разницы, с кем или чем ассоциируют меня люди.

Тем не менее только последний из романов Бахмана можно назвать «ужастиком», и сие не ускользнуло от моего внимания. Стивен Кинг без труда может написать неужастик, да только потом его замучают вопросами. Когда же я пишу реалистический роман под псевдонимом Ричард Бахман, вопросов никто не задает. Более того, мало кто (ха-ха) читает эти книги.

Вот тут мы, возможно, и приблизились к разгадке того, а почему Ричард Бахман вообще начал писать.

11

Вы стараетесь найти смысл вашей жизни. Все стараются это сделать, пытаясь среди прочего отыскать причины и следствия… какие-то постоянные… принципы, которые не меняют, которыми нельзя поступиться.

Все этим занимаются, но, возможно, люди, на долю которых выпадает очень счастливая или очень несчастливая жизнь, уделяют этому побольше времени. С одной стороны, тебе хочется думать (по крайней мере размышлять), что тебя поразил рак, потому что ты один из плохих парней (или хороших, если исходить из того, что добро не остается безнаказанным). С другой стороны, греет мысль о том, что ты или очень трудолюбивый сукин сын, или настоящий герой, или даже один из святых, если в итоге ты поднялся достаточно высоко в мире, где люди голодают, стреляют друг в друга, поджигают чужие дома, пьют, употребляют наркотики.

Но есть и третья сторона, которая предполагает, что все это лотерея, что настоящая жизнь не слишком сильно отличается от «Колеса фортуны» или «Назови правильную цену» (так уж получилось, что в двух книгах Бахмана речь идет о таких вот играх). И очень неприятно думать, что все (или почти все) происходящее определяется волей случая. Поэтому пытаешься выяснить, сможешь ли ты повторить достигнутое.

Или, в моем случае, сможет ли Бахман повторить достигнутое мною.

12

Вопрос этот остается без ответа. Первые четыре книги Ричарда Бахмана раскупались плохо, возможно, потому, что издали их безо всякой помпы.

Каждый месяц издательства, выпускающие книги в мягкой обложке, представляют на суд читателя три вида книг. Это «лидеры», выход которых сопровождается шумной рекламной кампанией, выставочными стендами в магазинах, изощренными обложками с выпуклыми, тисненными фольгой буквами. «Второй эшелон» — с минимальной рекламой, без выставочных стендов, без надежды на то, что они будут продаваться миллионами экземпляров (для книги «второго эшелона» двести тысяч проданных экземпляров — вполне приличный результат). И «обычные книги». Третья категория книг в мягкой обложке есть издательский эквивалент пехоте… или пушечному мясу. Среди «обычных книг» (другое название, которое я могу предложить, — «книги третьего эшелона», но оно наводит тоску) крайне редко встречаются произведения, перед этим изданные в переплете. Обычно это переиздания в новых обложках, жанровые книги (готика, любовные романы, вестерны и т. д.) и сериалы вроде «Наемников», «Выжившего», «Сексуальных приключений сладострастного дурачка»… вы уже поняли, о чем речь. В море этих изданий иной раз встречаются очень хорошие книги, и речь идет не только о романах Бахмана. Первые издания многих романов Дональда Уэстлейка выходили в мягкой обложке под псевдонимами Такер Коу и Ричард Старк. Эвана Хантера — под псевдонимом Эд Макбейн. Гор Видал пользовался псевдонимом Эдгар Бокс. А совсем недавно Гордон Лиш выпустил превосходный роман «Каменный мальчик», на обложке которого значится совсем другая фамилия.

Бахмановские романы подпадали под категорию «обычных книг», призванных заполнить стойки в аптечных магазинах и на автобусных вокзалах Америки. То было мое требование. Я не хотел, чтобы Бахман «высовывался». Так что бедняге не повезло с самого начала.

Однако мало-помалу Бахман приобрел почитателей своего таланта. Его последний роман, «Худеющий», изданный в переплете, разошелся тиражом двадцать восемь тысяч экземпляров, прежде чем у Стива Брауна, продавца одного из вашингтонских книжных магазинов и писателя, зародились подозрения. Он отправился в библиотеку конгресса и на авторском бланке одного из романов Ричарда Бахмана обнаружил мою фамилию. Двадцать восемь тысяч экземпляров — это не много, во всяком случае, далеко до уровня бестселлера, но на четыре тысячи больше, чем количество экземпляров моей книги «Ночная смена», проданных в 1978-м году. Я рассчитывал, что после «Худеющего» Бахман напишет детективный роман «Мизери», который «закинул» бы «Дикки» на орбиту бестселлеров. Разумеется, теперь нам этого не узнать, не так ли? Ричард Бахман, переживший операцию по удалению опухоли мозга, умер от гораздо более редкой болезни: рака псевдонима. Он умер, оставив без ответа более чем важный вопрос: труд поднимает тебя на вершину или все это лотерея?

Возможно, вам кое-что скажет следующее обстоятельство: пока автором «Худеющего» был Бахман, магазины продали двадцать восемь тысяч экземпляров, когда им стал Кинг — объем продаж возрос в десять раз.

13

На самой идее псевдонима поставлено клеймо. В прошлом было совсем не так: в те времена писание романов считалось чем-то зазорным, скорее грехом, чем профессией, поэтому использование псевдонима позволяло защитить себя (и родственников) от осуждающих взглядов и вопросов. По мере того как писатели прибавляли в статусе, ситуация менялась. Теперь как критики, так и читающая публика с подозрением относятся к произведениям мужчины или женщины, которые решили воспользоваться псевдонимом. Если бы произведение того заслуживало, таково общественное мнение, автор подписал бы его своим настоящим именем. Если он солгал в имени, читать книгу бессмысленно.

Вот я и хочу сказать несколько слов о книгах Бахмана. Хорошие это романы? Не знаю. Достойные? Думаю, что да. Под достойными я понимаю одно: написаны они не халтурно, а с полной самоотдачей. Причем нынче я могу только позавидовать той энергии, которую в прошлом воспринимал как нечто само собой разумеющееся. «Бегущего человека», к примеру, я написал за семьдесят два часа и опубликовал практически без редакторской правки. Слабые это книги? В целом нет. А местами… возможно…

Я был не так молод, когда писал эти романы, чтобы отбросить их как юношеские опыты. С другой стороны, я до сих пор не могу поверить в сверхпростые мотивы (от них отдает фрейдизмом) и несчастливые концовки. Самый последний из упомянутых здесь романов Бахмана, «Дорожные работы», писался между «Жребием» и «Сиянием» как попытка написать «нормальный роман» (по молодости меня еще смущал ненароком заданный на вечеринке вопрос: «А когда же вы напишете что-нибудь серьезное?»). Я также думаю, что писал этот роман, пытаясь осмыслить крайне болезненную смерть матери годом раньше: она умерла от рака, который пожирал ее заживо. Я очень горевал, меня потрясла та боль, которую ей пришлось испытать. Подозреваю, что в «Дорожных работах» я старался как-то подступиться к загадке человеческой боли.

Прямой противоположностью «Дорожным работам» является «Бегущий человек», возможно, лучший из этих четырех романов, потому что главное в нем — сюжет. Движется он споро, а все, к сюжету не относящееся, отбрасывается в сторону.

И «Долгая Прогулка», и «Ярость» перенасыщены нравоучениями (как в тексте, так и в контексте), но и сюжет достаточно интересен. Однако именно читатель, а не писатель, решает, достаточно ли цельным получилось произведение, чтобы не обращать внимания на отдельные недостатки.

Могу только добавить, что два этих романа, а может, и все четыре, могли бы появиться под моим собственным именем, если бы в те годы я лучше разбирался в издательском бизнесе и не уделял столько времени учебе и семейным заботам. Я опубликовал их тогда (и разрешаю публиковать теперь), потому что они по-прежнему мои друзья. В чем-то им, несомненно, не повезло, но они все так же мне дороги.

14

И несколько слов благодарности: Элейн Костер, издателю НАБ (которая была Элейн Гейгер, когда эти романы впервые увидели свет), которая так долго и успешно хранила секрет «Дикки»; Кэролайн Стромберг, первому редактору «Дикки», также никому не раскрывшей его тайны, Кирби Маккоули, который продал права на издание романов «Дикки», не открыв его истинного имени; моей жене, которая поддерживала меня в написании этих романов точно так же, как и в написании остальных, которые принесли много денег. И, как всегда, вам, мои читатели, за терпение и доброту.

Стивен Кинг

Бангор, штат Мэн

Для птиц

(For the Birds, 1986)

рассказ

В Лондоне из-за загрязненной атмосферы стали гибнуть грачи. Обеспокоенные городские власти, дабы не расстраивать туристов, решили выращивать грачей в каком-нибудь месте со схожим климатом, до тех пор, пока проблема загрязнения не будет решена.

О'кей, это научно-фантастическая шутка.

Похоже на то, что в 1995 или вроде того загрязненная атмосфера Лондона начала убивать всех грачей. И городское правительство очень обеспокоилось, так как грачи вили гнезда на карнизах и в различных трещинах зданий, что было довольно привлекательно. Янки со своими Кодаками, если вы понимаете, о чем я. И поэтому в правительстве задались вопросом: «Что нам теперь делать?»

У них было полно брошюр из мест с климатом, схожим с лондонским, так что они могли выращивать грачей, пока проблема загрязнения не будет окончательно решена. Одним таким местом со схожим климатом, но с более низким коэффициентом атмосферного загрязнения, был город Бангор, штат Мэн. Так что они поместили рекламу в газету с просьбой к разводчикам птиц и поговорили с группой торговцев. В конце концов они наняли одного парня для выращивания грачей за 50000 долларов в год. Они послали орнитолога, как было указанно в договоре, с двумя ударопрочными контейнерами, наполненными грачиными яйцами — в таких контейнерах при перевозке поддерживается постоянная температура и все такое.

Короче, теперь у этого парня новое дело — Северо-Американские Грачиные Фермы, Инк. Он немедленно приступает к выращиванию новых грачей, так что Лондон не превратиться в безграчинный город. Но есть одна вещь, заключающаяся в том, что Лондонский Городской Совет настолько нетерпелив, что шлет тому парню каждый день одну и ту же телеграмму: «Вывелись ли за последнее время новые грачи?»

Реплоиды

(The Reploids, 1988)

рассказ

За считанные минуты до начала трансляции передачи «Сегодня вечером» её ведущий, Джонни Карсон, бесследно изчезает. Вместо него под ярким светом юпитеров появляется самозванец с подделаным пропуском на студию. Подозревая похищение полиция начинает расследование и вместо Джонни находит доказательства существования другого мира…

Никто не знал точно, сколько оно шло. Не долго. Два дня, две недели; возможно не дольше, полагал Чейни. Не это имело значение. Просто люди, зная о том, что шоу разыгрывается по настоящему, смотрели его с дополнительным возбуждением. После того, как Соединенные Штаты — да что там — весь мир узнал о Реплоидах, шоу стало очень популярным. В наши дни, если постановка не становится захватывающем зрелищем, она почти всегда приговорена на провал. От этого никуда не деться. Это неотъемлемая часть сверхъестественной божественной молитвы, которая составляет всё ускоряющийся поток событий и впечатлений в то время, как век стремится к завершению. Ещё тяжелее привлечь внимание людей. Наверное, для этого необходимо несколько автоматных очередей в переполненном аэропорту, или чтобы в проходе автобуса, переполненного монахинями, который остановился у контрольно-пропускного пункта в какой-то Центральноамериканской стране, заросшей оружием и джунглями, взорвалась живая граната. Согласно новостям, вышедшим 30 ноября 1989 года, после того, что произошло в течение первых двух минут хаоса на вечернем представлении, снятого на видео в красивом пригороде Бурбанка, Калифорния прошлой ночью, Реплоиды стали известны всей Америки, всему миру.

Менеджер этажа пристально наблюдал за тем, как минутная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати. Аудитория студии наблюдала за часами также пристально, как и менеджер. Когда же стрелка перевалила за двенадцать, пробило пять часов; в это время должна была начаться запись вечернего шоу.

После того, как минутная стрелка перевалила за восемь, аудитория зашевелилась и заворчала в своей ни на что не похожей манере. В конце концов, они представляли Америку, ведь так? Да!

«Пожалуйста, успокойтесь», — сказал весело менеджер, и аудитория успокоилась подобно послушным детям. Барабанщик доктора Северинсена отбарабанил быструю коротенькую мелодию, затем легко зажал палочки между большим и указательным пальцами, расслабил запястья, и вместо того, чтобы посмотреть на часы, как обычно делают артисты, посмотрел на управляющего. Для рабочих и исполнителей, менеджер был часами. Когда стрелка прошла десятиминутную отметку, он, громко посчитав от четырёх до единицы, одновременно загибая три пальца, два пальца один палец…, крепко сжал ладонь в кулак, и театрально указал одним пальцем на аудиторию. Зажглось табло АПЛОДИСМЕНТЫ, но аудитория студии наполнилась улюлюканьем и криками; даже если бы оно было бы написано на Санскрите, результат был бы тот же.

Так что всё началось так, как и ожидалось: как раз во время. И в этом не было ничего удивительного; исполнители сегодняшнего шоу, будь они офицерами полицейского управления Лос-Анжелеса, могли бы уйти в отставку со всеми для себя выгодами. Итак, оркестр доктора Северинсена, один из лучших оркестров мира, начал со знакомой мелодии: Та-да-да-да… после чего раздался сильный, переливистый голос Эда Макмахона: «Сегодняшнее вечернее шоу мы ведём из Лос-Анджелеса, мировой столицы развлечений. Ведущий — Джонни Карсон! Сегодня вечером гостями Джонни будут актриса Кибилл Шепард из «Лунного Сияния!»». Аудитория взорвалась аплодисментами. «Маг Дуг Эннинг!» Еще более громкие аплодисменты. «Писатель Ви Герман!» Новая волна аплодисментов, на сей раз сопровождаемая криками радости с той стороны, где сидели поклонники писателя Ви. «Из Германии, летающие шнауцеры, единственные в мире акробаты собаки!» Бурные овации вперемешку со смехом. «Ну и как же не упомянуть Доктора Северинсена, единственного в мире летающего дирижера со своим собачьим оркестром!»

Члены оркестра, не играющие на трубах, послушно залаяли. Аудитория ещё громче засмеялась, аплодисменты усилились.

В аппаратной Студии C никто не смеялся.

За кулисами в яркой спортивной куртке с копной чёрных волос стоял мужчина, праздно теребил пальцы и смотрел через сцену на Эда.

Уже в который раз режиссер дал знак навести камеру на Эда, и Эд появился НА ЭКРАНАХ мониторов. Он едва расслышал, как кто-то пробормотал, «Да где он, чёрт возьми?» перед тем, как Эд своим вибрирующем голосом объявил, опять таки вот уже в который раз: «А воооот и он, ДЖОННИ!»

Публика взорвалась дикими аплодисментами.

«Третья камера,» — раздражёно скомандовал режиссёр.

«Но здесь только…»

«Третью камеру, черт возьми!»

Третья камера подъехала к экрану монитора, показывая каждому кошмарный сон телевизионного режиссера; мрачную, пустую сцену…, а затем кого-то, какого-то незнакомца, уверенно шагающего в этом пустом пространстве, так как если бы он обладал полным правом там находиться, заполняя его своим неоспоримым присутствием, обаянием, и властью. Но, кем бы он ни был, он определённо не являлся Джонни Карсоном. Этот человек также не принадлежал к числу известных лиц телевидения. Он был выше Джонни, и вместо знакомых седых волос, виднелась роскошная копна чёрных завитков как у греческого божества. Волосы незнакомца были настолько черны, что местами они, казалось, отливали голубизной, подобно волосам Супермена в книжках комиксов. Его спортивная куртка была не достаточно яркой, чтобы можно было причислить его к категории продавцов машин.

Зрительские аплодисменты продолжались. С начало в их тональности звучало некоторое изумление, затем они отчётливо начали стихать.

«Что тут вообще творится?» — спросил кто-то в аппаратной. Режиссер просто смотрел, как загипнотизированный.

Вместо знакомого замаха невидимой клюшкой для гольфа, который сопровождался бы мерными ударами барабана и мужественными криками одобрения из студии, этот темноволосый, широкоплечий, в яркой куртке незнакомец начал двигать вверх вниз руками, ритмично мерцали ресницы, в то время как ладони поднимались выше головы. Он показывал жонглёра, подбрасывавшего в воздух множество хрупких вещей, и делал это с беспечным изяществом давнишнего шоумена. В его лице было что-то такое, такое же неуловимое, как и тень, что говорит Вам, что все предметы — яйца — они разобьются, если их уронить. По сути, создавалось впечатление, будто глаза Джонни следили за невидимым шаром, опускавшимся ниже невидимого фарватера, замечая тот, который вот-вот должен разбиться. Он следил за этим действом с замиранием сердца.

Последнему яйцу, то есть хрупкой вещицы, он позволил разбиться об пол, и его глаза следили за этим с преувеличенным волнением. После этого он на мгновение замер, а затем посмотрел на третью камеру слева… на доктора и оркестр.

Повторно просмотрев видеозапись, Дейв Чейни пришёл, как ему показалось, к несомненному выводу, хотя многие из его коллег, включая и его компаньона, ставили это под вопрос.

«Это надувательство», — вырвалось у Чейни. «Это видно по его лицу. Старый трюк».

Его помощник, Пит Джакоби, сказал: «Мне вспомнился трюк, где девочка в роли героини сбросила с себя одежду, меж тем как паренёк играл на трубе».

Чейни в нетерпении зажестикулировал. «Тогда вспомните дам, которые по обыкновению играли на фортепьяно в немом кино. Или тех, кто нёс сентиментальный вздор на органе во время мыльных опер по радио».

Джакоби посмотрел на него с широко открытыми глазами. «Папочка, ты хочешь сказать, что они это делали тогда, когда ты был ещё ребенком?» — спросил он фальцетом.

«Хоть сейчас ты можешь быть серьёзным? По-моему у нас здесь не комедия», — произнёс Чейни.

«Всё очень просто. У нас здесь шизик.»

«Нет», — произнес Чейни, нажав снова одной рукой клавишу перемотки в видеомагнитофоне, а другой прикурил новую сигарету. «Мы приобрели опытного актёра, обезумевшего до бешенства, потому что парень в суфлёрке пропустил его реплику». Он сделал глубокомысленную паузу и добавил: «Боже. Джонни делает это постоянно. И если бы тот парень, как предполагалось, пропустил его реплику, я думаю, он выглядел бы так же».

К тому времени это уже не имело никакого значение. У незнакомца, который не был Джонни Карсоном, было время, чтобы прийти в себя, посмотреть на изумленного Эда Макмахона и сказать: «Сегодня, должно быть, полная луна, как вы думаете?» Это было всё, что он успел сказать до того, как пришли из службы безопасности ЭН-БИ-СИ и схватили его.

«Эй! Вы что думаете, что Вы…»

Но к этому времени они уже его утащили.

В аппаратной студии C воцарилась мёртвая тишина. На мониторах, направленных на зрителей, воцарилась та же тишина. Четвёртая камера подъехала вплотную к зрителям и показала сто пятьдесят ошеломленных, безмолвных лиц. Вторая камера, державшая в кадре Эда Макмахона, показала человека, совершенно сбитого с толку.

Режиссер вынул из своего нагрудного кармана пачку сигарет Уинстон, вынул одну, взял в рот, снова вынул и перевернул так, что фильтр оказался с обратной стороны, и резко перекусил её пополам. Отбросил половину с фильтром в одну сторону, а вторую половинку без фильтра выплюнул в другую.

«Принеси из библиотеки шоу с Риклами» — сказал он. «Нет, Джоаны Риверс. И если я увижу Тоти Филдс, то кое-кого ждёт увольнение». После этого он вышел, опустив голову. Выходя из аппаратной, он с такой силой пхнул стул, что тот ударился о стену, и, отскочив, чуть ли не раздробил череп белолицего молодого специалиста из USC, упав рядом с ним.

Кто-то низким голосом сказал юноше: «Не волнуйся; в такой манере Фред совершает благородное харакири».

Мужчину, который действительно не был Джонни Карсоном, увезли в полицейский участок Бурбанка. По дороге он громко орал не об адвокате, а о целой группе адвокатов. В Бурбанке, как и в Беверли Хиллс и в Голливуде, есть отделение полиции, которое известно просто как «особая служба безопасности». Оно занимается многочисленными аспектами порой безумного мира правоохранительных органов Тинсел Тауна. Полицейские его не любят, полицейские его не уважают…, но зависят. Правило первое. Никогда не плюй в колодец, из которого пьёшь.

«Особой службе безопасности» приписывалось препровождать туда сбитую с ног кинозвезду, чья последняя картина собрала семьдесят миллионов долларов; место, куда можно было доставить избитую жену очень влиятельного продюсера; именно туда и отвезли человека с темными вьющимися волосами.

Мужчина, вышедший на сцену студии С вместо Джонни Карсона вечером 29-ого ноября, назвался Эдом Паладином, и сказал он это так, будто ожидал, что услышав его имя, все упадут к его ногам, а, может быть, просто преклонят колена. Это подтверждалось его калифорнийскими водительскими правами, медицинской карточкой страхового общества, и клубными карточками Амекс и Динер.

Его путешествие из студии C завершилось, по крайней мере, на данный момент, в одной из комнат «особой службы безопасности» Бурбанка. Комната была облицована панелями из крепкого пластика, почти напоминавшего красное дерево, и снабжена низкой, круглой кушеткой и сделанными со вкусом стульями. На покрытом стеклом кофейном столике лежала пачка сигарет Данхилс, и журналы Фортунь, Варьете, Вог, Билборд и GQ. Ковер, покрывавший весь пол, только выглядел пушистым, а на верхней крышке широкоэкранного телевизора лежала программа для кабельных каналов. У одной стены стоял запертый бар, а на другой висела очень красивая картина Джексона Поллока. Однако стены были из пробкового дерева, а зеркало над баром было настолько узким и настолько блестящим, что не могло быть ни чем другим, нежели куском прозрачного только с одной стороны стекла.

Человек, назвавшийся Эдом Паладином, всунул руки в карманы своей слишком яркой спортивной куртки, посмотрел с отвращением на окружающих, и произнёс: «Комната для допросов, как бы её по-другому не называли, всегда останется комнатой для допросов».

Ричард Чейни, детектив первого ранга, в течение секунды спокойно всматривался в него. После этого он заговорил. Именно из-за своего мягкого и вежливого голоса он заработал полушутливое прозвище «Детектив по звёздам». Отчасти, причиной того, что разговаривал он именно так, являлась его искренняя любовь и уважение к артистам. С другой же стороны он им не доверял. Наверное, они и сами не знают, когда лгут.

«Будьте любезны, г. Паладин, ответьте нам, как Вы оказались на съёмочной площадки сегодняшнего шоу, и где Джонни Карсон?»

«А кто это — Джонни Карсон?»

Пит Джакоби, хотевший, когда вырастит стать Енни Янгмэном — как полагал Чейни — бросил на Чейни сдержанный взгляд. Затем он вновь обернулся к Эдварду Паладину и сказал, «Джонни Карсон это тот парень, который является также вместе с тем и г. Эддом. Вы знаете говорящую лошадь? Хочу сказать, что г. Эда, знаменитую говорящую лошадь, знают многие, но ужасно много людей не знают, что он ездил в Женеву, чтобы сделать себе операцию по смене пола и по возвращении он стал…»

Чейни часто позволял Джакоби поразглагольствовать. (Чейни помнил один случай, когда Джакоби защищал одного мужчину, которого обвинили в том, что он до смерти избил жену и маленького сына. После подписания признание, на основании которого этого мерзавца поместили в тюрьму на всё оставшуюся жизнь, он так рассмеялся, что слёзы потекли по его щекам. Слёзы радости, но не сожаления). Но сегодня он этого делать не собирался. Он не хотел, чтобы у Джакоби пошёл пар из задницы; а он это чувствовал, тот уже закипал. Соображал Пит не очень быстро, возможно именно поэтому ему и не светит стать детективом первого ранга ещё два или три года…, если он им вообще когда-либо станет.

Приблизительно десять лет назад в маленьком заброшенном городишке Чоучила произошёл действительно ужасный случай. Пара уголовников (а если верить кинохроники были они на двух ногах) угнали автобус с детьми, похоронили их заживо, после чего потребовали огромную сумму денег. В противном случае, как они сказали, детишки там и останутся — будут обмениваться бейсбольными карточками, пока не иссякнет воздух. Всё закончилось благополучно, хотя могло стать кошмаром. Бог свидетель, не было Джонни Карсона в том школьном автобусе, но происшествие это получило широкую огласку. Это был тот самый случай, о котором было напечатано на первых страницах Лос-Анджелес Таймс, Миррор и Энквайра. Пит не понимал одного: что такого чрезвычайно необычного с ними сталось: в мире ежедневной полицейской работы, в мире, где почти все приобретало оттенки серого цвета, они внезапно оказались в ситуации абсолютных контрастов: раскрываете преступление в течение двадцати четырех часов, максимум за тридцать шесть, или становитесь свидетелями того, как в ваш офис входят федеральные агенты… и дают вам пинком под зад.

Всё произошло так быстро, что даже по прошествию долгого времени он не был совершенно уверен, но считал, что даже тогда у них были смутные догадки того, что Карсона не похищали, но он сам был частью всёго похищения.

«Мы собираемся это выяснить по пунктам, г. Паладин,» — сказал Чейни, и хотя он разговаривал с человеком, пристально смотревшим на него с одного из стульев (тот сразу же отказался от софы), его глаза быстро переметнулись на Пита. Вот уже почти двенадцати лет они были коллегами, и чтобы понять друг друга им нужен был лишь один взгляд.

«Больше никаких историй, Пит».

Получено донесение.

«Во-первых, приезжает Миранда Вонинг», — весело сказал Чейни. «И я обязан Вам сообщать, что Вы находитесь под защитой полиции города Бурбанка. Во-вторых, хотя это может и подождать, я добавлю, что против Вас выдвинуто предварительное обвинение в противоправном посягательстве…»

«В противоправном посягательстве!» На лице Паладина отразилось нескрываемое неудовольствие.

«… на собственность, принадлежащую и сдаваемую в аренду Национальной радиовещательной компанией. Я — детектив первого ранга Ричард Чейни. Со мной — мой помощник, детектив второго ранга Питер Джакоби. Мы хотели бы задать Вам несколько вопросов».

«Устроить мне чёртов допрос? Вы это хотели сказать».

«У меня только один вопрос, касающийся расследования», — ответил Чейни. «Сегодня я Вам задам только один вопрос касательно выдвинутого обвинения; остальные имеют отношение к другим делам».

«Ладно, задавайте.»

«На этот раз пунктов не будет», — добавил Джакоби.

Чейни продолжал: «Я обязан напомнить Вам, что у Вас есть право…»

«На адвоката, естественно», — прервал его Паладин. «Я как раз решил, что прежде, чем я отвечу на ваш единственный хреновый вопрос, который будет о том, где я сегодня завтракал и что делал, он должен быть здесь. Альберт К. Делламс».

Он произнёс это имя так, как если бы оно должно было сбить обоих детективов с ног, но Чейни никогда о нём не слышал и по выражению Пита мог сказать, что он тоже.

Каким бы сумасшедшим из-за этого не мог показаться Эд Паладин, тупицей он не был. Он заметил быстрые взгляды, которыми обменялись между собой два детектива, и с лёгкостью их прочёл. Он Вам знаком? Глаза Чейни спросили Джакоби, а глаза Джакоби ответили, в жизни не слыхивал.

Впервые выражение недоумения — не страха — отразилось на лице Эдварда Паладина.

«Ал Делламс», — продолжил он, повысив голос подобно некоторым американцам за границей, которые, кажется, полагают, что могут заставить официанта их понять, если будут говорить достаточно громко и медленно, — «Ал Делламс из Делламса, Карфагена, Стоунхема, и Тайлоя. Полагаю, мне не стоит удивляться, если Вы о нём ничего не слышали. Он — один единственный из самых важных, известных адвокатов в стране». Паладин отвернул левый манжет своей немного яркой спортивной куртки и взглянул на часы. «Если Вы застанете его дома, господа, он обмочится. Если Вы позвоните в его клуб — а я думаю, что это его ночной клуб — он обделается как бугай».

Чейни не был впечатлен этим хвастовством. Если бы его можно было продавать за четверть фунта каждый день, он бы и пальцем не пошевелил, чтобы искать себе работу на следующий день. Но даже беглого осмотра было достаточно, чтобы заметить, что часы, которые носил Паладин, ни только были Ролексом, но даже и Ролекс Миднайт Стар. Конечно, они могли быть подделкой, но он нутром чувствовал, что часы были подлинными. Отчасти это выражалось в том, что Паладин не пытался произвести впечатление — он просто хотел знать, который час они показывали и не более. А если часы были подлинными… ну тогда даже за меньшую сумму Вы могли бы приобрести прогулочный катер. Так в чём же таком сверхъестественном был замешан человек, который был в состоянии позволить себе Ролекс от фирмы «Полночной Звезды»?

Теперь он, наверное, достаточно явно показал недоумение, которое смог прочесть Паладин, потому что тот улыбнулся, смешно сморщив кожу, тем самым, приоткрыв губы и показав несколько запломбированных зубов. «А здесь неплохие кондиционеры», произнёс он, положив ногу на ногу. «Вы, что парни, хотите получить удовольствие, пока можете. Достаточно трудная у вас работа, даже в это время года».

Резким и грубым тоном крайне непохожим на свой радостный, быстрый, немного смешной голос, Джакоби крикнул: «Закрой свой рот, засранец».

Паладин резко отдёрнулся и уставился на него, широко раскрыв глаза. И снова Чейни мог поклясться, что уже много лет с этим человеком никто так не разговаривал. Никто не осмеливался.

«Что Вы сказали?»

«Я сказал, молчать, когда с тобой разговаривает детектив Чейни. Давай номер адвоката. Я хочу увидеть, как его звать. А пока, мне кажется, тебе нужно пару секунд, чтобы вытащить голову из задницы и понять где ты находишься, и как серьёзно ты влип. Я думаю, что тебе стоит поразмыслить над тем, что, пока против тебя выдвинуто только одно обвинение, но до того как завтра утром взойдет солнце, на тебя могут навесить столько, что будешь ты сидеть в тюряге ещё и в следующем столетие».

Джакоби улыбнулся. Но эта улыбка тоже была другой. Как и у Паладина, она превратилась в неучтивый шнурочек из губ.

«Ты прав — кондиционеры здесь не самые худшие. К тому же, телевидение работает и люди здесь, что удивительно, похоже, не страдают морской болезнью. Бодрящий кофе, не растворимый. А теперь, если ты хочешь отпустить ещё две или три остроты, то можешь подождать своего юридического гения в камере на пятом этаже. На пятом у нас единственные развлечение — это дети, плачущие по мамочкам и пьяницы, блёющие в тапочки. Я не знаю, кто ты, что ты там думаешь о себе, да и мне на это плевать, потому что, насколько я понимаю, ты — никто. Тебя я никогда прежде в жизни не видел, никогда не слышал, и если ты меня вынудишь, я твой зад на кол одену».

«Ну, хватит», — сказал Чейни спокойно. «Я всё устрою так, чтобы Вы могли завести туда целый вагон. Вы меня понимаете, господин Паладин?»

Теперь глаза Паладина чуть ли не вылезли из орбит. У него даже рот раскрылся. И тут, не говоря ни слова, он из кармана своей куртки вынул бумажник. («Наверное, из какой-нибудь ящерицы», — подумалось Чейни. «И два месячных жалования… может быть три»). Нашёл визитную карточку своего адвоката (номер дома на обратной стороне, как заметил Чейни, был набросан от руки, в то время как лицевая сторона была отпечатана) и вручил её Джакоби. Его пальцы тоже заметно дрожали.

«Пит?»

Джакоби взглянул на него, и Чейни понял, что это не подействовало; Паладину фактически удалось убрать его ленивого помощника. Ловкий трюк.

«Позвони сам».

«О'кей». И Джакоби ушёл.

Чейни посмотрел на Паладина и внезапно удивился, почувствовав к этому человеку жалость. До сих пор он выглядел озадаченным; теперь он выглядел и ошеломленным и напуганным, вроде человека, который просыпается из-за кошмара только ради того, чтобы осознать, что кошмар все еще продолжается.

«Смотрите внимательно», — произнёс Чейни после того, как дверь закрылась, «я Вам покажу одну из тайн запада. Точнее Западной Луизианы».

Он отодвинул нео-Поллака и открыл не сейф, а переключатель. Щёлкнув им, он водрузил картину обратно на место.

«Это — прозрачное только с одной стороны зеркало», — сказал Чейни, постучав большим пальцем по чересчур большому зеркалу над баром.

«Нисколько не удивлен это слышать,» — ответил Паладин, и Чейни подумалось, что у этого человека, возможно, было несколько эгоистичных дерьмовых привычек Ведди Рича, известного в Луизиане, к тому же он был почти превосходным актером: только человек с таким же опытом, как и у него, мог понять, сколько усилий прилагал Палладин, чтобы не заплакать.

Но не из-за вины, вот что так озадачивало, доводило до бешенства.

Из-за растерянности.

Он снова почувствовал нелепое чувство сожаление, нелепое, потому что оно основывалось на невиновности человека: он не хотел быть кошмаром Эдварда Паладина, не хотел быть злодеем из романа Кафки, где внезапно никто не понимает, где они находятся, или почему они здесь.

«С ним я ничего не могу сделать», — продолжил Чейни. Он возвратился и сел за кофейный столик напротив Паладина, «но я только что заглушил звук. Примерно так же Вы говорите со мной а я с Вами.» Вынув из нагрудного кармана пачку Кента, он сунул одну себе в рот, затем предложил пачку Паладину. «Закурите?»

Паладин взял пачку, посмотрел на неё, и улыбнулся. «Моя старая марка. Я не курил её с той самой ночи, когда умерла Юлия Брайнер, г. Чейни. Не думаю, чтобы я начал снова».

Чейни положил пачку обратно в карман. «Мы можем поговорить?» — спросил он.

Паладин выпучил глаза. «Бог ты мой, да это же — Джоан Рэйфорд.»

«Кто?»

«Джоан Рэйфорд. Знаете. Однажды я повёл Элизабет Тейлор в Марин Ворлд, а когда она увидела кита Шаму, то спросила, ест ли он овощи? Мне повторить. Боже мой, вы думаете, не виновен ли я?»

Джоан Рэйфорд? Неужели он это сказал? Джоан Рэйфорд?

«В чем дело?» — весело спросил Паладин, снова положив ногу на ногу. «Возможно, Вы подумали, что поняли, как меня раскусить? Как меня сломить? Может быть, Вы думаете, что я всё, всё расскажу, только из-за того, что не позволите им, копам, меня поджарить?»

Собрав всю силу воли, Чейни ответил: «Мне кажется, Вы ошибаетесь, г. Паладин. Возможно, я тоже. Может быть, когда сюда прибудет ваш адвокат, мы всё выясним, а может быть, и нет. Вероятнее всего нет. Так что прислушайтесь ко меня, и ради Бога включите свои мозги. Я предоставил Вам Миранду Вонинг. Вы сказали, что хотели, чтобы здесь присутствовал ваш адвокат. Если бы здесь был включён магнитофон, я бы запорол всё дело. Вашему адвокату стоило бы сказать только одно слово, и Вы бы отсюда свободно вышли, чтобы там не сталось с Карсоном… А я мог бы ехать работать охранником в один из тех маленьких блошиных городков у границы.»

«Вы сами это сказали», — ответил Паладин, «Я не адвокат».

«Но… Убедите меня», — говорили его глаза. Да, давайте об этом поговорим, давайте посмотрим, не можем ли мы договориться, потому что Вы правы. Это всё странно. Так… убедите меня.

«Ваша мать жива?» — спросил резко Чейни.

«Что — да, но какое это имеет отношение к…»

«Вы говорите со мной, или я завтра лично беру двух полицейских с мотоциклами, и мы втроём едем её насиловать!» — крикнул Чейни. «Я лично возьму ее за задницу! После чего отрежем ей сиски и оставим их на передней лужайке! Так что лучше тебе заговорить!»

Лицо Паладина стало белее молока: настолько белым, что отливало голубизной.

«Поверили?» — спросил Чейни мягко. «Я не сумасшедший. Вашу мать я насиловать не собираюсь. Но с подобным заявлением на магнитофонной плёнке, ты мог бы сказать, что ты тот самый парень с холма, поросшего травой из Далласа, и полиция Бурбанка скроет плёнку. Я хочу поговорить с тобой, парень. Что тут происходит?»

Паладин тупо покачал головой и сказал: «Не знаю».

В комнату, находившуюся за большим зеркалом, вошёл Джакоби. Там же находились лейтенант МакЭшерн, Эд Макмахон (все еще выглядевший удивлённым), и группа технических работников из банка по высокотехнологическому оборудованию. Прошёл слух, что начальник полицейского отделения Лос-Анжелеса и мэр наперегонки помчались в Бурбанк.

«Он говорит?» — спросил Джакоби.

«Думаю, что скоро», — ответил МакЭшерн, быстро посмотрев на Джакоби, когда тот входил. Теперь его взгляд вновь сосредоточился только на окне. Пока мужчины расселись, с другой стороны зеркала произошли некоторые изменения: Чейни закурил и расслабился, Паладин был возбуждён, но старался себя контролировать. Через стекло он выглядел слегка подавленным. Через первоклассные динамики Бозе, стоявшие в каждом углу помещения, отчётливо и без искажения были слышны их голоса.

Не отрывая глаз от стекла, МакЭшерн сказал: «Выяснили кто его адвокат?»

Джакоби произнёс: «Телефонный номер на карточки принадлежит уборщице Хоулэнд Мур».

МакЭшерн бросил на него быстрый взгляд.

«Судя по голосу, она чёрная, из дельты Миссисипи, мне кажется. Было слышно, как кричали и дрались дети. Правда она не говорила «Я вас покалачу, если Вы не успокоитесь!», но к этому всё шло. Этот номер у неё три года. Я дважды перенабирал.»

«Господи», — вырвалось у МакЭшерна. «По номеру в офисе пробовал?»

«Ещё бы», — ответил Джакоби. «Оставил сообщение на автоответчике. Вы думаете Контэль хорошая фирма?»

Серые глаза МакЭшерна снова обратились в сторону Джакоби.

«Номер на лицевой стороне карточки одной довольно большой брокерской фирмы», — спокойно продолжил Джакоби. «Я просмотрел всех адвокатов в «жёлтом справочнике». Там нет никакого Альберта К. Делламса. Самый близкий — Альберт Диллон. И ни одной похожей юридической фирмы.»

«Боже, смилуйся над нами», — прошептал МакЭшерн. Тут со стуком открылась дверь, и в комнату ввалился маленький человек с лицом обезьяны. Стало ясно, что гонку в Бурбанк выиграл мэр.

«Что здесь происходит?» — спросил он МакЭшерна.

«Не знаю», — ответил тот.

«Хорошо», — произнёс Паладин устало. «Давайте поговорим. Я себя чувствую так, детектив Чейни, как человек, который только что провёл два часа или около того в каком-то головокружительном луна-парке. Или как если бы кто-то подсыпал мне в стакан ЛСД. Поскольку протокол ещё не ведётся, задавайте свой вопрос».

«Хорошо», — сказал Чейни. «Как Вы прошли в комплекс, и попали в студию C?»

«Это уже два вопроса».

«Прошу прощения».

Паладин еле-еле улыбнулся.

«Я прошёл на территорию и на студию», — продолжил он, «так же само, как и проходил туда последние двадцать лет. По моему пропуску. Плюс тот факт, что я знаю здесь каждого охранника. Чёрт, да я прослужил здесь дольше, чем большинство из них».

«Могу я посмотреть на пропуск?» — спросил Чейни. Голос у него был тихий, но пульс частым.

Какое-то мгновение Паладин смотрел на него с осторожностью, затем вновь вынул бумажник из кожи ящерицы. Секунду в нём покопавшись, он бросил на кофейный столик совершенно соответствующий форме пропуск служащего ЭН-БИ-СИ.

Пропуск был правильным во всех отношениях, и всё же….

Чейни развеял дым, взял пропуск, и осмотрел его. Пропуск был из пластика. В углу красовался логотип ЭН-БИ-СИ в виде павлина. Фотография была тоже Эдварда Паладина. Высота и вес были в норме. Конечно места для указания цвета глаз, волос, или возраста не было; ведь Вы имеете дело с самим собой.

Единственная проблема с пропуском состояла в том, что он был оранжево-розового цвета тогда, как у служащих ЭН-БИ-СИ, они были ярко красными.

Пока Паладин искал свой пропуск, Чейни подметил ещё кое-что. «Не могли бы Вы положить на кофейный столик из вашего бумажника однодолларовую купюру?» — попросил он вежливо.

«Зачем?»

«Через секунду я Вам покажу. Пяти, десяти долларов было бы достаточно».

Паладин пристально на него посмотрел и снова открыл бумажник. Положил обратно пропуск, и осторожно вынул однодолларовую банкноту. Затем повернул её профилем к Чейни. Чейни вынул свой собственный бумажник (обшарпанный старый лорд Бакстон с распоротыми швами; его давно уже следовало заменить, но никак руки не доходили) из кармана куртки, и достал свою банкноту. Положил её рядом с купюрой Паладина, а затем перевернул их так, чтобы Паладин увидел их лицевые стороны и смог хорошенько их рассмотреть.

Что Паладин и делал, молча, в течение почти целой минуты. Его лицо медленно наливалось тёмно красной краской…, но и этот цвет через некоторое время слетел с него. Как Чейни позднее предположил, он, вероятно, хотел прореветь: «ЧТО ЗА ЧУШЬ ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?», но с его уст сорвалось лишь полунемое: «Что…»

«Не знаю,» — ответил Чейни.

С правой стороны лежал один доллар Чейни, серо-зеленый, естественно не совсем новый, но ещё не успевший приобрести тот измятый, волокнистый, потрёпанный вид купюры, которая много раз переходила из рук в руки. В верхних углах большая цифра 1, в нижних — маленькая цифра 1. Между цифрами вверху малыми прописными — FEDERAL RESERVE NOTE, а большими — THE UNITED STATES OF AMERICA. Слева от Вашингтона печать с буквой А, вместе со следующей гарантией — THIS NOTE IS LEGAL TENDER, FOR ALL DEBTS, PUBLIC AND PRIVATE. Её выпустили в 1985 году, за подписью некоего Джеймса А. Бейкра Третьего.

Банкнота Паладина была вовсе не такой.

Цифра 1 во всех четырех углах была такая же; надпись — THE UNITED STATES OF AMERICA тоже совпадала; точно такой же была и гарантия о том, что данная банкнота могла быть использована для оплаты всех государственных и частных долгов.

Но эта банкнота была ярко голубой.

Вместо надписи — Федеральная резервная система — в ней было написано ВАЛЮТА ПРАВИТЕЛЬСТВА.

Вместо буквы А красовалась F.

Но самым большим изменением, которое и привлекло внимание Чейни, был портрет мужчины, так же, как и портрет мужчины на купюре Чейни привлёк внимание Паладина.

На серо-зеленой купюре Чейни был Джордж Вашингтон.

На синий же купюре Паладина красовался Джеймс Мэдисон.

Чинга

(X-Files: Chinga, 1988)

Киносценарий

Соавтор: Крис Картер

(Сценарий для 10 эпизода 5 сезона сериала «Секретные материалы»)

Небольшой американский городок потрясла череда ужасных и необъяснимых случаев, которые объединяет одно: говорящая кукла в руках маленькой девочки. Скалли пытается разобраться в происходящем.

СЦЕНА 1

(Автомобиль с Мэнским номером 384М 95. МЕЛИССА ТЁРНЕР подходит к нему с пассажирской стороны и открывает дверь для своей маленькой дочери ПОЛЛИ, у которой в руках большая кукла.)

МЕЛИССА: Хорошо, дорогая. Нам нужно лишь купить всего несколько вещей. Мы ненадолго, хорошо. Полли? Мне нужно кое-что из бакалеи, хорошо?

(ПОЛЛИ не реагирует. МЕЛИССА отстёгивает ремень и помогает ей выйти. Когда они входят в бакалею, пожилая женщина, ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ, пристально смотрит на них. МЕЛИССА игнорирует её. ПОЛЛИ оборачивается.)

(Внутри магазина МЕЛИССА катит тележку быстро и нервно по проходу. ПОЛЛИ сидит на сидении для детей на тележке со своей куклой. Люди смотрят на них с подозрением. Они проходят мимо прилавка мясника. Мясник, ДЭЙВ, провожает их взглядом.)

ПОЛЛИ: Мне не нравится этот магазин, мамочка.

МЕЛИССА: Мы на минутку.

ПОЛЛИ: Я хочу домой.

(Глаза у куклы открываются.)

КУКЛА: (высоким жутким голосом) Давай повеселимся.

(Когда они проходят мимо холодильников МЕЛИССА видит отражение ДЭЙВА на стекле. В его правый глаз воткнут нож.)

ОТРАЖЕНИЕ ДЭЙВА: Помоги, Мелисса.

(МЕЛИССА быстро катит тележку к центральному входу магазина. У тележки сломано колесо.)

МЕЛИССА: (поднимая ПОЛЛИ) Мы идём домой, Полли. Пожалуйста, не поступай так с мамочкой.

(Рядом раздаётся звук бьющегося стекла, когда женщина роняет свою корзину и начинает выцарапывать себе глаза. МЕЛИССА выбегает из магазина вместе с ПОЛЛИ, когда все начинают делать тоже самое. ДЭЙВ выходит из подсобного помещения и видит, что происходит. Он внезапно начинает выцарапывать свои глаза, затем бежит обратно и звонит 911.)

ДЭЙВ: Это Дэйв, из Супер Сэйвера. Пришлите кого угодно, кто у вас на дежурстве.

(Дэйв видит расплывчатое отражение куклы на металлической двери отделения для мяса.)

ОТРАЖЕНИЕ КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

(ДЭЙВ выхватывает нож и собирается напасть на куклу, но метится в собственный глаз. Он борется сам с собой, но нож продвигается всё ближе и ближе к его правому глазу. Камера уходит в бок, и мы слышим только его крик. Кукла всё ещё отражается на двери, наблюдая.)

СЦЕНА 2

(Автомобиль с откидным верхом едет по улице маленького Мэнского портового города. СКАЛЛИ подъезжает к заправке, выходит и начинает наполнять бак «литры, не галлоны». На ней Мэнская туристская футболка с надписью «Вот такой должна быть жизнь», джинсы и очень крутые солнцезащитные очки. Она слышит, как звонит её сотовый телефон. Она вынимает ключи из зажигания, открывает багажник и достаёт свой телефон.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Скалли.

(МАЛДЕР качается на стуле, очевидно, со скуки.)

МАЛДЕР: (по телефону) Эй, Скалли, это я.

СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Малдер, я думала мы пришли к взаимному согласию. Мы оба собирались отдохнуть на этот уик-энд.

МАЛДЕР: (по телефону) Ладно, ладно. Я знаю. Но я… я только что получил кое-какую информацию о… о деле. Классические секретные материалы, классические. Я хотел поделиться ею с тобой.

СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, я на отдыхе. Погода ясная. Я собираюсь ехать по дороге и дышать прекрасным воздухом Новой Англии.

МАЛДЕР: (по телефону) А ты, случайно, не взяла на прокат машину с откидным верхом?

СКАЛЛИ: (по телефону) А что?

МАЛДЕР: (по телефону) Тебя что, не беспокоит статистика об обезглавленных людях?

СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, а вешаю трубку. Я выключаю мой сотовый телефон. Я вернусь в офис в понедельник.

МАЛДЕР: (по телефону) В любом случае, не следует тебе… э… разговаривать и вести автомобиль одновременно. Ты знаешь о статистике…? Алло?

(СКАЛЛИ положила трубку. Она подъезжает к бакалейному магазину, чуть не задев машину МЕЛИССЫ. Её машина проносится мимо. СКАЛЛИ выглядит немного раздражённой. Затем она видит СТАРИКА, который, пошатываясь, выходит из магазина. Его глаза в крови. Она выходит из машины.)

СКАЛЛИ: Сэр… Сэр, что случилось?

СТАРИК: (дезориентировано) Я… Я думаю, нам нужен доктор.

(СКАЛЛИ заходит в магазин. Люди стонут и кричат и их глаза ужасно расцарапаны.)

МЕНЕДЖЕР МАГАЗИНА: (с болью) Кто Вы?

СКАЛЛИ: Я… моё имя Скалли. Я агент ФБР. Что с вами случилось?

МЕНЕДЖЕР МАГАЗИНА: Я не знаю. Но Дэйв, мясник… Я думаю, он мёртв.

(СКАЛЛИ идёт в заднюю часть магазина и смотрит на тело ДЭЙВА, с торчащим из глазницы ножом.)

СЦЕНА 3

(Офис секретных материалов. Малдер ест семечки подсолнечника и смотрит телевизор. Оттуда слышны стоны и стенания мужчины и женщины. На пустой коробки от кассеты написано: «Образец чужака». Звонит телефон.)

МАЛДЕР: (по телефону) Малдер.

СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Малдер, это я.

МАЛДЕР: (по телефону) Мне показалось, что ты сказала, что отдыхаешь.

СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Отдыхаю. Я в Мэне.

МАЛДЕР: (по телефону) Мне показалось, что ты попросила не беспокоить тебя. Ты хотела выбросить всё из головы на несколько дней.

СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Я не… Я имею ввиду, так и есть. Я… (стенания из телевизора стали громче) Что ты смотришь, Малдер?

МАЛДЕР: (по телефону) Это «Самые смертельные стаи в мире». (Возится с пультом, чтобы остановить кассету.) Э… ты сказала, что будешь вне досягаемости. Что происходит?

СКАЛЛИ: (по телефону, голос) Я, ну… Я в магазине. Я просто пытаюсь помочь местной полиции.

МАЛДЕР: (по телефону, голос) Помочь в чём?

(СКАЛЛИ в офисе магазина смотрит кассету, сделанную камерой службы безопасности. На ней люди выцарапывают себе глаза.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Ну, я не совсем уверена, как описать это, Малдер. Я не была свидетелем происшествия, но похоже на то, что здесь имеет место массовое насилие.

МАЛДЕР: (по телефону) Против кого?

(МАЛДЕР выключает телевизор, где человека атакуют жуки. Помните, кассета уже была остановлена.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Против себя.

МАЛДЕР: (по телефону) Себя?

СКАЛЛИ: (по телефону) Да. Били себя по лицу, выцарапывали себе глаза. Один человек мёртв.

МАЛДЕР: (по телефону) Мёртв. От чего?

СКАЛЛИ: (по телефону) Похоже, самоубийство.

МАЛДЕР: (по телефону) Хм… похоже на колдовство или волшебство какое-то.

(Капитан местной полиции ДЖЭК БОНСЭНТ удивлённо смотрит на СКАЛЛИ на протяжении всего разговора с МАЛДЕРОМ.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Нет, я не думаю, что это колдовство, Малдер, или волшебство. Я тут осмотрелась и не обнаружила никаких доказательств, подтверждающих это.

МАЛДЕР: (по телефону) Может быть, ты не знала, что искать.

СКАЛЛИ: (по телефону) Например, признаков чёрной магии или шаманизма, гаданий или каких-либо языческих или нео-языческих деяний? Чары, карты…

(МАЛДЕР ошеломлённо слушает.)

СКАЛЛИ: (по телефону)…духи-хранители, гелиотропы, дурные знаки или какие-нибудь ритуальные картины, связанные с оккультизмом, Сантерия, Вудоун, Макумба, высшая или низшая магия?

МАЛДЕР: (по телефону) Скалли…

СКАЛЛИ: (по телефону) Да?

МАЛДЕР: (по телефону) Выходи за меня замуж.

СКАЛЛИ: (по телефону) Я надеялась на большую помощь.

МАЛДЕР: (по телефону) Ну, знаешь, если не считать поиски леди с заострённой шляпой на метле, я считаю, что ты прекрасно сама разобралась во всём.

СКАЛЛИ: (по телефону) В любом случае, спасибо. (Кладёт трубку и снова смотрит на запись.) (Офицеру БАДДИ РИГГЗУ) Что это за женщина справа?

БАДДИ: Мелисса Тёрнер.

СКАЛЛИ: Она одна осталась безучастной.

БАДДИ: Что вы имеете в виду?

(СКАЛЛИ уходит из офиса магазина. Капитан ДЖЭК БОНСЭНТ идёт за ней.)

БОНСЭНТ: (улыбаясь, очень дружелюбно) Мисс Скалли… вы останетесь в городе?

СКАЛЛИ: Да. Я в отпуске. А что?

БОНСЭНТ: Ну, как Вы сказали сейчас в офисе, всё это дело закручено вокруг Мелиссы Тёрнер.

СКАЛЛИ: Как это?

БОНСЭНТ: Ну, Мелисса вызывает некоторую панику. Люди здесь говорят, что она ведьма.

СКАЛЛИ: Ну, это не первое подобное обвинение в этих местах.

БОНСЭНТ: Э…

СКАЛЛИ: Послушайте, если честно, капитан Бонсэнт, мм, я не очень-то верю в колдовство.

БОНСЭНТ: Ну, знаете, я тоже. Я думаю, это из-за того, что Мелисса миловидна и одинока. Угрожающе, знаете ли?

СКАЛЛИ: Но вы в этом не убеждены?

БОНСЭНТ: Ну, Вы знаете, я ценю Ваше беспокойство, и я уверен, что всему этому есть разумное объяснение, как Вы и говорите, — но есть одно обстоятельство, которое помешает склонить людей на Вашу сторону.

СКАЛЛИ: Что это за обстоятельство?

БОНСЭНТ: Это тот, с кем она была в любовной связи.

СКАЛЛИ: Тот, с кем она была в любовной связи?

БОНСЭНТ: Э… С Дэйвом, мясником.

СЦЕНА 4

(Снова в офисе магазина, офицер БАДДИ РИГГЗ звонит МЕЛИССЕ.)

МЕЛИССА: (по телефону) Алло?

(Дома у МЕЛИССЫ играет песня «Хоуки-поуки»(«Фокус-покус»). ПОЛЛИ наблюдает за МЕЛИССОЙ, держа в руках свою куклу.)

БАДДИ: (по телефону) Эй. Это Бадди.

МЕЛИССА: О, привет.

БАДДИ: (по телефону) Ты в порядке, Мелисса?

МЕЛИССА: (по телефону) Со мной всё хорошо. Почему ты спрашиваешь?

ПОЛЛИ: Кто это, мама?

БАДДИ: (по телефону) Я знаю, что ты была там. В Супер Сэйвере.

МЕЛИССА: (по телефону) Я не знаю, о чём ты говоришь, Бадди.

ПОЛЛИ: Положи трубку, мама.

БАДДИ: (по телефону) Мелисса, выключи музыку. Ходят слухи, что ты причастна к тому, что произошло здесь сегодня.

МЕЛИССА: (по телефону, спускаясь вниз и наружу) Я ни к чему не причастна.

БАДДИ: (по телефону) Я знаю это. Ты не слушаешь меня? Я не говорю, что ты причастна.

МЕЛИССА: (по телефону) А что ты говоришь?

ПОЛЛИ: (изнутри) Мама!

БАДДИ: (по телефону) Я хочу помочь тебе, но ты должна сохранить это в тайне или нам обоим придется отвечать на вопросы. А сейчас я должен кое-что сказать тебе.

МЕЛИССА: (по телефону) Что?

БАДДИ: (по телефону) Что-то скверное.

МЕЛИССА: (по телефону) Что, Бадди?

БАДДИ: (по телефону) Дэйв мёртв.

МЕЛИССА: (по телефону) О, мой Бог!

БАДДИ: (по телефону) Мне нужно увидеться с тобой прямо сейчас, Мелисса.

МЕЛИССА: (по телефону) Я не могу.

БАДДИ: (по телефону) Тебе сейчас нужен друг как никогда.

(Наверху ПОЛЛИ сидит с куклой и слушает «Фокус-покус». Глаза у куклы открыты.)

КУКЛА: Давай повеселимся.

МЕЛИССА: (по телефону) Тебе нельзя ко мне, Бадди.

БАДДИ: (по телефону) Почему? Скажи, почему?

МЕЛИССА: (по телефону) Я не могу сейчас тебе этого объяснить.

БАДДИ: (по телефону) Я приеду к тебе. Тебе не следует быть одной.

(Позади МЕЛИССЫ мы видим тень куклы на простыне, висящей на бельевой верёвке. Глаза куклы моргают.)

(Место для рекламы 1)

СЦЕНА 5

Дом Мелиссы Тёрнер

14:08

(БОНСЭНТ и СКАЛЛИ подъезжают на патрульной машине и выходят. БОНСЭНТ стучится в парадный вход. СКАЛЛИ смотрит в окно.)

СКАЛЛИ: Задняя дверь открыта.

(Они обходят дом.)

БОНСЭНТ: Мелисса! (Обращаясь к СКАЛЛИ) Простыни всё ещё мокрые.

(СКАЛЛИ входит в дом, поднимается в комнату ПОЛЛИ и смотрит на заколоченные гвоздями окна.)

СКАЛЛИ: Шериф? Взгляните на это.

БОНСЭНТ: Какого дьявола, зачем всё это?

СКАЛЛИ: Похоже, что она чего-то боялась.

БОНСЭНТ: Что бы это ни было, она убежала в спешке. В прачечной комнате пусто. Двери открыты. Это выше моего понимания.

СКАЛЛИ: Вы знаете её?

БОНСЭНТ: Мелиссу Тёрнер?

СКАЛЛИ: Мм-хмм.

БОНСЭНТ: Она местная. Родилась и выросла здесь. Вышла замуж за рыбака. Овдовела в прошлом году после несчастного случая с лодкой. Не знаю, осознала ли это маленькая девочка, Полли. У неё винтиков в голове не хватает.

СКАЛЛИ: У неё аутизм?

БОНСЭНТ: Так говорят. В прошлом году имел место инцидент в центре дневного ухода. Хозяйка ударила Полли по лицу.

СКАЛЛИ: Ударила её? За что?

БОНСЭНТ: Ну, она говорит, что у Полли был очень сильный приступ раздражения и ей ничего другого не оставалось. Следующее что она помнит, это то, что она оказалась на земле. Меленькая девочка толкнула её, не подумав.

СКАЛЛИ: Маленькая девочка толкнула её?

БОНСЭНТ: Ну, так она говорит. Полли её пальцем не тронула, как я думаю. О, но, тем не менее, это была настоящая трагедия. Леди, управляющая школой, потеряла лицензию. Люди называли ребёнка разными именами и говорили, что Мелисса — ведьма. С того дня Полли ни разу не вернулась в школу.

СКАЛЛИ: Эта… ээ…, эта история с матерью и мясником…

БОНСЭНТ: Дэйв его звали. О, я должно быть, ввёл Вас в заблуждение. На самом деле не было никакой такой истории. Хотя Дэйв поступил немного глупо по отношению к себе и своей жене.

СКАЛЛИ: Значит, возмездия не последовало?

БОНСЭНТ: Можно и так сказать.

СКАЛЛИ: Но ей всё-таки пришлось заколотить окна гвоздями?

БОНСЭНТ: О, он не был настолько глуп. Знаете ли, может быть, она не боялась того, что кто-то может войти. Может быть, она боялась того, что кто-то может выйти.

СКАЛЛИ: Кто, например?

БОНСЭНТ: Просто мысли вслух.

СЦЕНА 6

(Ресторан быстрого питания. Офицер БАДДИ РИГГЗ ставит сливочное мороженое с шоколадным сиропом перед ПОЛЛИ, держащей в руках свою куклу.)

БАДДИ: Что ты думаешь об этом, а?

(Полли не отвечает. Она съедает вишенку, затем начинает есть мороженое. Офицер РИГГЗ хлопает её по голове и продолжает тихо разговаривать с МЕЛИССОЙ.)

БАДДИ: Почему ты не уедешь из города?

МЕЛИССА: Мне некуда ехать, Бадди. У меня мало денег.

БАДДИ: Выслушай меня. У меня есть деньги, которые я отложил.

МЕЛИССА: Бадди, я не могу!

БАДДИ: Я наблюдал за тобой, Мелисса, больше, чем могу даже вспомнить сам. Знаешь, я впервые упустил свой шанс. Я ждал своего часа. А теперь, хоть мне очень-очень жаль, тебе нужен кто-то, кто обеспечивал бы тебя.

МЕЛИССА: Не надо, Бадди, пожалуйста!

БАДДИ: Не надо, потому что ты этого не хочешь или всё из-за того, что ты слишком гордая?

МЕЛИССА: Ты не понимаешь!

(Они смотрят, как ПОЛЛИ несёт стаканчик к прилавку.)

БАДДИ: Что я не понимаю?

МЕЛИССА: То, что произошло в Супер Сейвере, произошло с Дэйвом… Я не могу остановить это.

БАДДИ: Что ты имеешь в виду?

МЕЛИССА: Я видела разные вещи.

(ПОЛЛИ подходит к прилавку.)

ПОЛЛИ: Я хочу ещё вишенок.

(ОФИЦИАНТКА с очень длинным «конским хвостом» отвечает ей.)

ОФИЦИАНТКА: Что такое, милашка?

ПОЛЛИ: (не мило) Я хочу ещё вишенок!

(МЕЛИССА и офицер РИГГЗ всё ещё разговаривают за столом.)

МЕЛИССА: Я видела Дэйва мёртвым. Перед тем, как он умер. Я видела его в холодильнике, порезанного и окровавленного, и это не впервые. Мой муж… Я видела его в окне мёртвым, до того как это случилось. Ну, ты знаешь, с крюком?

(У прилавка.)

ПОЛЛИ: Я хочу ещё вишенок, немедленно!

ОФИЦИАНТКА: Тебе придётся пойти попросить у мамы немного денег, голубушка. Я не могу отдать тебе их бесплатно.

ОФИЦИАНТ: Окно заказов.

(Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Давай повеселимся.

ПОЛЛИ: Мама, я хочу ещё вишенок.

МЕЛИССА: Нам нужно уходить, Полли.

ОФИЦЕР РИГГЗ: (держа в руках ключ) Возьми это, Мелисса. Это место, где мы охотимся рядом со Шудик Лэйк…

ПОЛЛИ: Мама!

ОФИЦЕР РИГГЗ:… или куда отправляемся, когда назревают неприятности. Больше, чем тебе нужно.

ПОЛЛИ: Мама! Мама!

(Длинные волосы ОФИЦИАНТКИ попадают в миксер для молочных коктейлей. Она начинает кричать когда на её волосах появляется кровь. Офицер РИГГЗ бросается ей на помощь. МЕЛИССА и ПОЛЛИ выбегают за дверь.)

СЦЕНА 7

(Дом ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ. ДЖЭЙН смотрит через окно в двери.)

ДЖЭЙН: Это ты, Джэк?

БОНСЭНТ: Ага, это я, Джэйн. Войти можно?

ДЖЭЙН: (открывает дверь, враждебно) Кого ты привёл с собой?

СКАЛЛИ: Мисс Фройлих, меня зовут Дана Скалли. Я из ФБР. Случилось так, что я здесь в отпуске, и ээ…

ДЖЭЙН: И?

СКАЛЛИ: И я помогаю шефу полиции.

ДЖЭЙН: Вы говорили с ней?

СКАЛЛИ: С кем?

ДЖЭЙН: О, пожалуйста. С Мелиссой Тёрнер. Эта шлюха — ведьма, это так же точно, что я стою здесь перед вами. Она ведёт свой род от Хауторнов из Салема и от Инглишей. Её предки были прокляты, и теперь это проклятие передалось её щенку. Упаси Бог эту маленькую девочку, если кто-то решится на что-нибудь. Бог знает, я пыталась.

БОНСЭНТ: Джэйн, не могли бы мы пройти внутрь и поговорить?

ДЖЭЙН: За последний год я узнала, что для тебя значить хороший разговор, Джэк Бонсэнт. Я всё объяснила, но город все равно подавил меня. Наши пра-пра-прадеды знали, как обращаться с ведьмами. Они изгнали бы демона из этой маленькой девочки и сделали бы с этой потаскухойматерью то, что с ней и так скоро случится! (захлопывает дверь.)

СКАЛЛИ: Гостеприимство Новой Англии. Всю жизнь о нём слышала. И вот выпал шанс самой всё узнать.

(ДЖЭЙН смотрят, как они идут к машине.)

БОНСЭНТ: Видите, против чего мне приходится бороться здесь — настроение общественности и всё остальное.

СКАЛЛИ: Это семейное дерево Мелиссы Тёрнер…

БОНСЭНТ: А… э…

СКАЛЛИ: Это всё болтовня, не так ли?

БОНСЭНТ: Ну, на самом деле, я никогда этим не интересовался. А что?

СКАЛЛИ: Ну, я думаю, Вам следует пригласить её в участок для выяснения всего.

БОНСЭНТ: Под каким предлогом?

СКАЛЛИ: Она может что-то знать.

БОНСЭНТ: О чём?

СКАЛЛИ: Ну, я надеюсь, о том, что является рациональным объяснением всему этому.

БОНСЭНТ: Угу.

СКАЛЛИ: Ну, мне очень хочется Вам помочь. Вы же знаете, я… в отпуске.

(Они садятся в машину. СКАЛЛИ смотрит на ДЖЭЙН, наблюдающую за ними из окна.)

СЦЕНА 8

Станция лесничества Шудик Лэйк

23:06

(МЕЛИССА подъезжает к станции. ПОЛЛИ спит позади неё. ЛЕСНИК выходит поприветствовать их.)

МЕЛИССА: Привет.

ЛЕСНИК: Куда вы направляетесь в это время суток?

МЕЛИССА: Нас пригласили в дом рядом с озером.

ЛЕСНИК: Угу.

МЕЛИССА: Друг дал нам ключ.

ЛЕСНИК: У вас есть одежда? Еда и вода?

МЕЛИССА: С нами всё будет в порядке.

ЛЕСНИК: Я просто хотел удостовериться в этом, мэм. Зима здесь в самом разгаре. Мало ли что случится. Только Вы и эта малютка?

МЕЛИССА: Пока да.

ПОЛЛИ: Я хочу домой, мама.

МЕЛИССА: Мы едем на дачу, Полли.

ПОЛЛИ: Я хочу в мою кровать! Я хочу мои пластинки!

(Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Давай повеселимся.

ЛЕСНИК: Мне нужно записать номер Вашего водительского удостоверения.

(ЛЕСНИК обходит машину сзади. МЕЛИССА смотрит в зеркало заднего вида и видит отражение ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ с перерезанным горлом.)

ИЗОБРАЖЕНИЕ ДЖЭЙН: Помоги мне…

(МЕЛИССА срывается с места, вынуждая ЛЕСНИКА отпрыгнуть с дороги, затем она уезжает туда, откуда приехала.)

СЦЕНА 9

(Дом ДЖЭЙН ФРОЙЛИХ. Играет песня «Фокус-покус». ДЖЭЙН одета в купальный халат. Она включает свет и идёт по холлу по направлению звуков музыки.)

ДЖЭЙН: Эй?

(Она входит в гостиную.)

ДЖЭЙН: Кто здесь? Есть здесь кто-нибудь?

(Выключатель не работает. Сорокапятки разбросаны по полу рядом со старым проигрывателем. ДЖЭЙН поднимает пластиковою крышку проигрывателя и снимает иголку с пластинки. Музыка останавливается. Позади ДЖЭЙН движется тень.)

ГОЛОС КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

(ДЖЭЙН роняет иголку и музыка звучит вновь. Руки ДЖЭЙН начинают трястись. Она наклоняется и поднимает сломанную пластинку, на которую она только что наступила. Песня «Фокус-покус» зацикливается на одном месте — «Вот о чём это всё», снова и снова. ДЖЭЙН держит сломанную пластинку перед собой.)

ДЖЭЙН: Я не боюсь тебя.

(Она пытается сопротивляться, но сломанная пластинка поднимается к её шее. Камера уходит в сторону как раз перед тем, как она режет себя. Слышен болезненный булькающий звук. Песня «Фокус-покус» перестаёт прыгать и заканчивается.)

(Место для рекламы 2.)

СЦЕНА 10

(Комната в отеле СКАЛЛИ. Звучит классическая музыка. СКАЛЛИ принимает ванну с пеной, очень расслабленная. Звонит телефон отеля. СКАЛЛИ приоткрывает один глаз, вздыхает, затем тянется ногой в пене, чтобы закрыть дверь. Камера перемещается по комнате, виден пустой поднос и CD бум-бокс, из которого доносится классическая музыка. СКАЛЛИ выходит из ванной в черном велюровом одеянии и полотенце вокруг головы. Она выключает CD-плеер. Позади телефона копия Торжественных Заявлений Для Женщин, Которые Так Много Сделали. На автоответчике мигает лампочка о новом сообщении. СКАЛЛИ вздыхает, возможно думая «Малдер», и игнорирует лампочку. Она идёт к окну и резко отдёргивает штору, ожидая, очевидно, увидеть солнечный свет и эскапизм… Снаружи капитан ДЖЭК БОНСЭНТ выходит из патрульной машины, улыбается и машет ей рукой. СКАЛЛИ улыбается натянуто, затем отправляется к двери с покорным выражением лица.)

СЦЕНА 11

(Коронёры вывозят тело ДЖЭЙН из её дома. БОНСЭНТ и СКАЛЛИ подъезжают и входят в дом.)

БОНСЭНТ: Похоже на то, что она умерла от своей руки. Большой разрез под подбородком вскрыл артерию.

СКАЛЛИ: Орудие убийства?

БОНСЭНТ: Бадди, покажи ей предмет.

(Звонит сотовый телефон.)

(Офицер БАДДИ РИГГЗ показывает ей окровавленную сломанную пластинку в пакете для улик.)

БОНСЭНТ: (по телефону) Джэк Бонсэнт… Э… Кто?… О, хорошо. Передаю трубку. (Обращаясь к Скалли) Это Вас.

(СКАЛЛИ удивлена.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Алло?

МАЛДЕР: (по телефону, голос) Эй, доброе утро, солнечный свет.

(На фоне голоса раздаются повторяющиеся грохочущие звуки. Малдер пытается перекричать их.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер?

МАЛДЕР: (по телефону, голос) Ага. Я немного волновался за тебя. Мне было интересно, не нужна ли тебе там моя помощь.

СКАЛЛИ: (по телефону) Помощь в чём?

МАЛДЕР: (по телефону, голос) Я оставил тебе сообщение в мотеле. Ты его получила?

СКАЛЛИ: (по телефону) Меня не было в то утро. Малдер?

МАЛДЕР: (по телефону, голос) Чего?

СКАЛЛИ: (по телефону) Что это за шум? Ты где?

МАЛДЕР: (по телефону) Я дома. У меня тут за окном какие-то строительные работы. Подожди секунду. (воображаемым строителям) Эй, приятели! Может, остановитесь на секунду. (Он стукает баскетбольным мячом ещё два раза и отбрасывает его. Он с треском ударяется в мебель. После паузы МАЛДЕР берёт трубку.) Спасибо. (обращаясь к СКАЛЛИ) Эй. Я… я думал об этом деле. Знаешь, может это вовсе никакое и не волшебство. Может, всему этому есть научное объяснение.

СКАЛЛИ: (по телефону) Научное объяснение?

МАЛДЕР: (по телефону) Ага, с медицинской точки зрения. Хорея.

СКАЛЛИ: (по телефону) Пляшущая болезнь.

МАЛДЕР: (по телефону) Ага, пляска св. Витта.

(МАЛДЕР открывает холодильник. В нём ничего нет кроме кувшина с апельсиновым соком.)

МАЛДЕР: (по телефону) Она оказывает влияние на группу людей, вызывая необъяснимые вспышки неконтролируемых судорог и спазмов.

(МАЛДЕР делает большой глоток сока прямо из кувшина.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Ага, и она не проявляла себя со средневековья.

(МАЛДЕР морщится от вкуса сока и смотрит на дату на бутылке. Октябрь 97го.)

МАЛДЕР: (по телефону) О. (Выплёвывает сок обратно в бутылку.) Ты, очевидно, не поклонница американской эстрады, Скалли.

СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер?

МАЛДЕР: (по телефону) Ага?

СКАЛЛИ: (по телефону) Спасибо за помощь. (Вешает трубку.)

МАЛДЕР: (по телефону) Алло?

БОНСЭНТ: Это Ваш партнёр?

СКАЛЛИ: Ну.

БОНСЭНТ: Извините, что подслушал разговор, но, возможно, он разобрался во всём этом?

СКАЛЛИ: (уверенно) Нет.

БОНСЭНТ: Понятно.

(Офицер РИГГЗ слушает запись, которая была на проигрывателе — «Фокус-покус». Похоже, что он вспомнил, что эта же запись играла, когда он в последний раз разговаривал по телефону с МЕЛИССОЙ. Он выключает проигрыватель.)

СКАЛЛИ: Знаете, шериф Бонсэнт — Джэк — могу я называть Вас Джэк? Я тут подумала, может… может, нам следует исследовать другие возможности.

БОНСЭНТ: Я не уверен, что понял.

СКАЛЛИ: Ну, может быть нам нужно быть готовыми к… чрезвычайным возможностям.

БОНСЭНТ: Хорошо, но вы же в отпуске?

(СКАЛЛИ кивает, затем отводит взгляд.)

СЦЕНА 12

(Дом Тёрнеров. Играет «Фокус-покус». ПОЛЛИ спит вместе с куклой. Когда кончается песня, входит МЕЛИССА и начинает отнимать куклу у ПОЛЛИ. Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Давай повеселимся.

(МЕЛИССА в ужасе отступает. Проигрыватель начинает играть сам по себе. МЕЛИССА спускается на кухню и начинает плакать. Она поднимает голову и видит отражение офицера БАДДИ РИГГЗА в окне с окровавленной дубинкой.)

ИЗОБРАЖЕНИЕ БАДДИ: Мелисса… помоги мне.

МЕЛИССА: Нет!

СЦЕНА 13

(Ресторан. За столиком сидят СКАЛЛИ и БОНСЭНТ. Официантка ставит перед ними очень большого омара. БОНСЭНТ вздыхает с удовольствием.)

СКАЛЛИ: О, мой бог! Похож на существо из произведений Жюля Верна. Мы собираемся съесть его?

БОНСЭНТ: (отрывая кусок) Уже немного поздновато есть что-либо ещё. Вы сказали, что есть ещё что-то, на что следует обратить внимание?

СКАЛЛИ: Я думала о Мелиссе Тёрнер. Вы говорили, её муж погиб в катастрофе с лодкой?

БОНСЭНТ: (поедая омара с хрустом) Угу.

СКАЛЛИ: А было ли что-нибудь странного в этой катастрофе? В том, как это произошло?

БОНСЭНТ: Ну… на самом деле, объяснения так никого и не удовлетворили.

СКАЛЛИ: Как это?

БОНСЭНТ: (отрывая ещё кусок от омара) Как, например, человеку проткнули абордажным крюком его череп.

СКАЛЛИ: Мелисса когда-нибудь спрашивала об этом?

БОНСЭНТ: Мелисса? Нет. Если Вам интересно, то лодка, где он умер, находится здесь неподалёку.

(Они смотрят в окно и видят СТАРИКА на маленькой рыбацкой лодке под названием «Рабочая девушка».)

СКАЛЛИ: Я видела этого человека в магазине.

(Снаружи СТАРИК выливает ведро воды на борт лодки.)

СЦЕНА 14

(Дом Тёрнеров. ПОЛЛИ ставит пластинку на проигрыватель, держа в руках куклу.)

ПОЛЛИ: Я хочу поп-корна, мама.

(МЕЛИССА смотрит в комнату как ПОЛЛИ включает проигрыватель. Фокус-покус.)

МЕЛИССА: Окей.

(МЕЛИССА оборачивается и видит офицера БАДДИ РИГЗЗА.)

БАДДИ: Что ты здесь делаешь?

МЕЛИССА: Бадди!

БАДДИ: Почему ты вернулась в город?

МЕЛИССА: Тебе нужно уйти, Бадди.

БАДДИ: Знаешь ли, я позвонил лесникам. Они сказали, что ты пыталась убить человека. Ты чуть его не переехала. Ты вернулась, чтобы и её убить, не так ли?

МЕЛИССА: Я не кого не пытаюсь убить.

БАДДИ: Джэйн Фройлих.

МЕЛИССА: Это не я, Бадди.

БАДДИ: Ну, посмотрим. Ты пойдешь со мной. Ты и твоё отродье.

(ПОЛЛИ поворачивает куклу к БАДДИ. Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Я хочу поиграть.

СЦЕНА 15

(Ночь. СКАЛЛИ и БОНСЭНТ беседуют на лодке со СТАРИКОМ. У СТАРИКА ещё не сошли царапины вокруг глаз.)

СТАРИК: Что случилось? Если будете задавать здесь этот вопрос, то услышите столько же историй, сколько у нас… рыбаков.

СКАЛЛИ: Вы были на лодке в ту ночь, когда он погиб. Что Вы думаете?

СТАРИК: Я рассказал мою историю шерифу.

СКАЛЛИ: Люди говорят другое.

СТАРИК: Все обвиняют вдову.

СКАЛЛИ: А кого Вы обвиняете?

СТАРИК: Он становился диким от одного её вида.

СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Прошлое, перед смертью отца. В то время, как СТАРИК рассказывает историю, мы видим как ОТЕЦ поднимает сеть и обнаруживает куклу.)

СТАРИК: (голос за кадром) Он очень много работал, чтобы построить этот маленький дом для неё, и когда появилась дочь, Вам потребовалась бы швабра, чтобы стереть улыбку с его лица. Мы вышли в море в день рождения девочки. Он считал часы до возвращения домой.

ОТЕЦ: Эй, смотри, что послал Дэви Джонс моей малютке Полли. Улов дня.

СТАРИК: Угу.

СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Настоящее время.)

СТАРИК: Тремя днями позже он был мёртв.

СКАЛЛИ: И Вы знаете, что убило его.

СТАРИК: Ночью глаза могут подвести, вода за бортом издаёт всякие звуки.

СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Ночь, когда умер ОТЕЦ. ОТЕЦ один на палубе.)

СТАРИК: (голос за кадром) Иногда такое можно услышать.

ГОЛОС КУКЛЫ: Давай повеселимся.

ОТЕЦ: Какого чёрта?

(ОТЕЦ берёт длинный изогнутый абордажный крюк. Он открывает дверь каюты и будит СТАРИКА.)

СТАРИК: Что случилось?

(ОТЕЦ не отвечает, просто выходит на палубу. СТАРИК слышит голос.)

ГОЛОС КУКЛЫ: Я хочу поиграть.

(СТАРИК встаёт и выходит наружу. Он видит ОТЦА с крюком в голове.)

СТАРИК: О, мой Бог.

СЦЕНА МЕНЯЕТСЯ: (Настоящее время.)

СТАРИК: Как я уже говорил, глаза могут подвести.

СКАЛЛИ: Но Вы что-то увидели в тои бакалейном магазине. Ту девочку и её куклу.

СТАРИК: В тот момент, когда я увидел их, я понял.

СЦЕНА 16

(СКАЛЛИ и БОНСЭНТ садятся в машину. Звонит телефон СКАЛЛИ.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Скалли.

МАЛДЕР: (по телефону) Эй. Я думал, ты не отвечаешь на звонки по сотовому.

(МАЛДЕР сидит за столом с табличкой «СКАЛЛИ»?!. За его спиной перевёрнутая карта Кентуки. Он играется с телефонным проводом. По прежнему скучает.)

СКАЛЛИ: (по телефону) Тогда зачем звонишь?

МАЛДЕР: (по телефону) У меня, хм, у меня тут появилось несколько идей насчёт твоего дела. Вирусная инфекция, которая передаётся от простого прикосновения…

СКАЛЛИ: (по телефону) Малдер, в оккультной литературе есть упоминания об объектах, которые имеют силу, чтобы управлять человеческими поступками?

(БОНСЭНТ смотрит на СКАЛЛИ странным взглядом.)

МАЛДЕР: (по телефону) Какие объекты?

СКАЛЛИ: (по телефону) Хм, кукла, например.

МАЛДЕР: (по телефону) Как Чаки?

СКАЛЛИ: (по телефону) Ага, типа того.

(МАЛДЕР встаёт и направляется к своему столу.)

МАЛДЕР: (по телефону) Ага, миф о говорящей кукле очень распространён в литературе, особенно в Новой Англии. Есть поверье, что амулет, или Джуджу, передаёт свою силу тому, кто им обладает. Некоторые из ранних ведьм были приговорены лишь за то, что признавали существование таких объектов. Мнимых ведьм посещали предостерегающие видения… Почему ты спрашиваешь?

СКАЛЛИ: (по телефону) Просто из любопытства.

МАЛДЕР: (по телефону) Ты ведь не нашла говорящую куклу, Скалли?

СКАЛЛИ: (по телефону) Нет, нет. Конечно, нет.

МАЛДЕР: (по телефону) Могу посоветовать тебе проверить, нет ли на спине у куклы пластмассового кольца с верёвкой.

(СКАЛЛИ трясёт головой и вешает трубку.)

МАЛДЕР: (по телефону) Это я сделал бы в первую… Алло?

СКАЛЛИ: Нужно поговорить с Мелиссой Тёрнер.

СЦЕНА 17

(Дом Тёрнеров. Звук металлического скрежета.)

ПОЛЛИ: (у себя в комнате, кричит) Где мой поп-корн?

(МЕЛИССА делает на кухне поп-корн. Она очень расстроена.)

МЕЛИССА: Сейчас будет готово, Полли.

(Камера показывает, что офицер БАДДИ РИГГЗ мёртв. В его руке окровавленная дубинка.)

ПОЛЛИ: Где мой поп-корн?!

МЕЛИССА: (кричит) Сейчас.

(Место для рекламы 3)

СЦЕНА 18

(ПОЛЛИ спит в кровати вместе с куклой. МЕЛИССА смотрит в комнату, затем подходит к шкафу и берёт молоток и горсть гвоздей. Позже, МЕЛИССА неистово забивает гвоздями все двери и окна.)

ПОЛЛИ: (зовёт сверху) Мама… Я не могу заснуть.

МЕЛИССА: Возвращайся в постель, Полли. Пора спать.

ПОЛЛИ: Хватит стучать.

МЕЛИССА: Возвращайся в постель, милая.

(Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Давай повеселимся.

(МЕЛИССА видит собственное изображение на стекле, с торчащим из окровавленного лба молотком.)

ИЗОБРАЖЕНИЕ МЕЛИССЫ: Помоги мне…

МЕЛИССА: Всё будет в порядке, конфетка. Просто возвращайся в постель.

(Снаружи к дому подъезжают БОНСЭНТ и СКАЛЛИ. Они видят припаркованную рядом с домом машину.)

БОНСЭНТ: Это машина Бадди.

(Внутри МЕЛИССА закрывает дверь в спальню ПОЛЛИ. Она кладёт молоток в шкаф и запирает на замок. Затем она идёт на кухню и переворачивает маленький нагреватель, разливая керосин по полу рядом с телом БАДДИ РИГГЗА. Она берёт спички и слышит, как БОНСЭНТ и СКАЛЛИ стучат в дверь.)

БОНСЭНТ: Мелисса!

(СКАЛЛИ заглядывает в окно.)

БОНСЭНТ: Что-нибудь видите?

СКАЛЛИ: Хм…

БОНСЭНТ: (стуча в дверь) Мелисса.

(Внутри МЕЛИССА пытается зажечь спичку. Она дрожит. Наконец, третья спичка зажигается.)

БОНСЭНТ: (снаружи) Мелисса!

ПОЛЛИ: (смотрит напугано на МЕЛИССУ) Мама?!

(Глаза куклы открыты. Спичка тухнет.)

КУКЛА: Не играй со спичками.

МЕЛИССА: (кричит и пытается зажечь другую спичку) Возвращайся в постель, Полли!

(МЕЛИССА поджигает спички одну за другой. Все они затухают.)

БОНСЭНТ: (снаружи, стучит в дверь) Мелисса?!

МЕЛИССА: Ну же.

(Снаружи СКАЛЛИ видит гвозди, которыми забита дверь. БОНСЭНТ продолжает стучать в дверь, СКАЛЛИ снова смотрит в окно и видит, как МЕЛИССА поджигает спички. СКАЛЛИ начинает стучать в окно.)

СКАЛЛИ: Мелисса? Мелисса? Бонсэнт!

(МЕЛИССА прекращает поджигать спички и пытается открыть выдвижные ящики. Они закрываются сами по себе.)

КУКЛА: Не играй с ножами.

ПОЛЛИ: Мама!

СКАЛЛИ: (снаружи) Она забила дверь. Она пытается убить себя.

(БОНСЭНТ начинает ломать дверь. СКАЛЛИ продолжает стучать в окно.)

СКАЛЛИ: Мелисса! Мелисса!

ПОЛЛИ: Мама! Мама, хватит стучать!

(Шкаф с инструментами открывается сам по себе.)

КУКЛА: Давай поиграем с молотком.

(СКАЛЛИ и БОНСЭНТ по очереди ломают дверь.)

СКАЛЛИ: Мелисса!

(Дверь выламывается. БОНСЭНТ и СКАЛЛИ входят. МЕЛИССА держит молоток перед своим лицом.)

МЕЛИССА: Отойдите от меня!

СКАЛЛИ: Положи его, Мелисса.

КУКЛА: Ты мне больше не нравишься.

(МЕЛИССА ударяет себя по лбу молотком.)

СКАЛЛИ: (наклоняется к ПОЛЛИ) Отдай мне куклу, Полли.

КУКЛА: Я хочу поиграть.

(ПОЛЛИ трясёт головой и вцепляется в куклу. МЕЛИССА снова бьёт себя. Теперь её голова в крови.)

СКАЛЛИ: Полли, отдай мне куклу.

КУКЛА: Я хочу поиграть.

(МЕЛИССА снова ударяет себя. ПОЛЛИ в ужасе наблюдает. СКАЛЛИ берёт куклу, которая повторяет «Я хочу поиграть.» Она относит её на кухню и запихивает её в микроволновку. Затем включает её. Кукла начинает гореть. Должно быть, одна из тех кислородосодержащих микроволновок. ПОЛЛИ подходит к кричащей и окровавленной МЕЛИССЕ. СКАЛЛИ и БОНСЭНТ наблюдают, как горит кукла.)

СЦЕНА 19

(Офис секретных материалов. МАЛДЕР заканчивает точить карандаш на электроточилке и деликатно сдувает пыль с кончика. Он кладёт карандаш на стол и тщательно ровняет его с другими 20-ю заострёнными карандашами. Дверь открывается и входит СКАЛЛИ.)

МАЛДЕР: О, эй, Скалли. Как дела? (Сдвигает пальцы вместе, пытаясь скрыть карандаши.) Как ты себя чувствуешь? Отдохнувшей?

СКАЛЛИ: Я в порядке.

(СКАЛЛИ смотрит на постер с надписью «Я хочу верить» за спиной и МАЛДЕРА.)

МАЛДЕР: Что?

СКАЛЛИ: Этот постер… Где ты его взял?

МАЛДЕР: О, я достал его на улице «М» в каком-то магазине лет пять назад.

СКАЛЛИ: Хмм.

МАЛДЕР: А что?

СКАЛЛИ: Ничего. Я просто… хочу послать такой же кое-кому.

МАЛДЕР: Правда?

СКАЛЛИ: Мм-хмм.

МАЛДЕР: Кому?

(Когда СКАЛЛИ проходит мимо, МАЛДЕР открывает ящик стола и кашляет, чтобы скрыть звуки падающих карандашей.)

МАЛДЕР: Кому?

СКАЛЛИ: О, просто… одному парню. Джэку. Улица «М»?

МАЛДЕР: Ага. Эй, это имеет какое-нибудь отношение к делу, над которым ты работала?

СКАЛЛИ: Какому делу? А, да. Имеет.

МАЛДЕР: Ты нашла объяснение?

СКАЛЛИ: Я? Нет. Нет. Я была, хм, я была на отдыхе. Просто… выбросила всё из головы на несколько дней. А что насчёт тебя?

МАЛДЕР: О, Боже. Удивительно, до чего я могу дойти без постоянного вмешательства в чужие дела и бесконечных вопросов. Я просто…

(МАЛДЕРА прерывает карандаш, который падает на него. Он смотрит вверх и ещё один падает на него. СКАЛЛИ медленно поднимает глаза к потолку. Около тридцати карандашей воткнуты в потолок над столом МАЛДЕРА.)

МАЛДЕР: (смущённо, но с шармом) Этому… есть объяснение.

СКАЛЛИ: О, не знаю. Я думаю, что некоторые вещи лучше оставить без объяснения.

(Очередной карандаш падает и ударяет МАЛДЕРА по голове. Он смотрит невинно на СКАЛЛИ. Она смотрит на него раздражённо.)

СЦЕНА 20

(Ночь. Рыбацкая лодка в Мэне. Рыбак вытаскивает омара из сети.)

РЫБАК: Ах.

(Он вытаскивает обожжённую куклу из сети. Глаза куклы открываются.)

КУКЛА: Я хочу поиграть.

КОНЕЦ

Вечер у Бога

(An Evening at God's, 1990)

пьеса

Господь Бог, оказывается, очень любит земные кинокомедии. И не дай Бог что-то помешает Ему смотреть телевизор…

ТЕМНАЯ СЦЕНА. Затем прожектор освещает глобус из папье-маше, вращающийся сам по себе в центре темноты. Постепенно сцена светлеет, и мы видим декорации гостиной: мягкое кресло, стоящий рядом стол (на столе стоит открытая бутылка с пивом) и шкаф с телевизором поперек комнаты. Под столом стоит холодильник для пикника, полный пива. Вокруг много пустых бутылок. БОГ чувствует себя довольно неплохо. Слева на сцене дверь.

БОГ — здоровенный парень с белой бородой — сидит в кресле, попеременно то читая книгу («Когда с хорошими людьми случаются плохие вещи»), то смотря телевизор. Ему приходится вытягивать шею, чтобы взглянуть на экран, потому что парящий глобус (который, на самом деле, подвешен на веревке, я полагаю) находится на линии взгляда. По ТВ идет комедия положений. БОГ хихикает вместе со смехом за кадром.

В дверь стучат.

БОГ (громкий, усиленный голос): Заходи! Истинно говорю, она открыта для тебя!

Дверь открывается. Входит Святой Петр, одетый в шикарное белое одеяние. В руке у него портфель.

БОГ: Петр! Я думал ты в отпуске!

СВЯТОЙ ПЕТР: Уезжаю через пол часа, и на последок я решил занести тебе кое-какие бумаги на подпись. Как поживаешь, БОГ?

БОГ: Лучше. Нужно было подумать, прежде чем есть этот чилийский (красный) перец. Он ужасно жжется. Это те письма о пересылке из ада?

СВЯТОЙ ПЕТР: Да, наконец-то. Слава БОГУ. Извини за каламбур.

Он достает какие-то бумаги из своего портфеля. БОГ изучает их, затем нетерпеливо протягивает руку, в то время как Святой Петр смотрит на парящий глобус. Тот оборачивается, видит, что БОГ ждет и вкладывает ручку в его протянутую руку. БОГ небрежным росчерком ставит свою подпись. После этого Святой Петр отворачивается и снова пристально всматривается в глобус.

СВЯТОЙ ПЕТР: Хм, значит Земля еще здесь? После всех этих лет.

БОГ протягивает бумаги назад и смотрит на глобус. В его пристальном взгляде читается некоторое раздражение.

БОГ: Да, домоправитель — самая забывчивая сука во вселенной.

Из телевизора раздается ВЗРЫВ СМЕХА. БОГ вытягивает шею, чтобы посмотреть. Слишком поздно.

БОГ: Черт, это был Алан Элда?

СВЯТОЙ ПЕТР: Все возможно, сэр — если честно, то я не видел.

БОГ: Я тоже.

Он наклоняется вперед и разбивает парящий глобус в пыль.

БОГ (весьма удовлетворенно): Вот так. Давно собирался сделать это. Теперь мне видно телевизор.

СВЯТОЙ ПЕТР печально взирает на останки Земли.

СВЯТОЙ ПЕТР: Ммм… Я полагаю, это был мир Алана Элды, БОГ.

БОГ: И что? (Хихикает, глядя на экран) Робин Уилльямс! Я ЛЮБЛЮ Робина Уилльямса!

СВЯТОЙ ПЕТР: Я полагаю, что Элда и Уилльямс были там, когда ты… ммм… устроил суд БОЖИЙ, сэр.

БОГ: О, у меня есть все эти видеокассеты. Без проблем. Хочешь пива?

После того, как СВЯТОЙ ПЕТР берет бутылку, свет на сцене начинает темнеть. Луч прожектора высвечивает останки глобуса.

СВЯТОЙ ПЕТР: Если честно, она мне как бы нравилась, БОГ — Земля, я имею ввиду.

БОГ: Она была не так уж и плоха. А теперь давай выпьем за твой отпуск!

При тусклом свете видны только тени, хотя БОГА видно немного лучше, поскольку вокруг его головы мы наблюдаем тусклый нимб. Они чокаются бутылками. Взрыв хохота из телевизора.

БОГ: Смотри! Это Ричард Прайор! Этот парень убивает меня! Надо полагать, он был…

СВЯТОЙ ПЕТР: Ммммм… дасэр.

БОГ: Дерьмо. (Пауза) Пора мне завязывать с выпивкой. (Пауза) Хотя… Она БЫЛА на линии моего взгляда.

Свет гаснет полностью, кроме прожектора, который по прежнему освещает то, что осталось от парящего глобуса.

СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр.

БОГ (бормочет): Мой сын вернулся, не так ли?

СВЯТОЙ ПЕТР: Дасэр, не так давно.

БОГ: Хорошо. Тогда все зашибись.

Прожектор гаснет.

(Авторская заметка: ГОЛОС БОГА должен быть настолько громким, насколько это возможно.)

Бруклин в августе[52]

(Brooklyn August? 1993)

стихотворение

Небольшое стихотворение, посвященное любимой игре Кинга — бейсболу.

(Джиму Бишопу[54])

На Эббетс-филд[55]трава растет

(где Элстон[56]босс)

за рядом ряд.

И сумерки съедают день,

Но все еще видны ряды.

И запах скошенной травы

Тяжел и зелен в темноте.

И вот прожекторы зажглись,

И к ним немедля понеслись

Стаи кружащих мотыльков

И полчища ночных жуков.

А на местах «по-семьсят-пять»

Таксисты пьют свой Шлиц[57]опять —

То Флэтбуш[58]здесь.

И Гарлем[59]есть —

Из музыкальных автоматов,

Как в пятьдесят шестом когда-то,

Играет джаз.

На Эббетс-филд игра идет

Народ со своих мест встает.

И Робинсон бьет по мячу,

И Ходжес[60]тянется к нему.

Перчаткой тянется…и тут…

Пробежку сделал Стэнли-плут[61]

И с поля Доджерсы идут…

Ньюкомб идет, повесив нос,

Сквозь душ бумажек и поп-корн.

Плетется Эрскин, сжался весь,

На случай, если он вспылит —

Лэбайн и Джонни Подрес[62]здесь.

На Эббетс-филдс туда-сюда

И снова иннинг, вновь удар,

И кто-то бросил пиво вниз,

Но Сэнди Аморос без слов

Отбил жестянку (был готов),

И прямо в руки угодил

Работнику, что там стоял

И вроде бы табак жевал.

Пока безликая толпа

Кричит, растягивая «а-а-а-а-а»,

Риз[63]на коленях у второй[64]

И Кампанэлла[65]знак дает…

Закрыв глаза я вижу все…

И запах чувствую еще —

Сосисок, грязи, и могу

Увидеть, если захочу,

Те тени сумерек, что вдруг

Взлетают вверх под небеса

И там парят…

Как кепки, брошенные вверх…

Джонатан и ведьмы

(Jhonathan and the Witches, 1993)

рассказ

Рос на свете мальчик Джонатан. И был он умным и красивым. Но всего лишь сыном сапожника. Когда Джонатан немного подрос, отец отправил его на поиски счастья. Будучи умным парнем, Джонатан, решил отправиться к королю и попросить его о работе.

Жил да был на свете мальчик по имени Джонатан. Он был умным, красивым и очень храбрым. Но Джонатан был сыном сапожника.

Однажды его отец сказал: «Джонатан, ты должен отправляться на поиски счастья. Ты уже достаточно взрослый».

Джонатан, будучи умным мальчиком, знал, что лучше попросить короля о работе.

Итак, он отправился в путь.

По дороге он встретил кролика, который на самом деле был замаскированной феей. Испуганное существо, преследуемое охотниками, запрыгнуло прямо в руки Джонатана. Когда охотники добежали до Джонатана, тот оживленно указал направление и закричал: «Туда, туда!»

После того, как охотники исчезли, кролик превратился в фею и сказал: «Ты помог мне. Я исполню три твоих желания. Назови их».

Но Джонатан не смог ничего придумать, так что фея согласилась выполнить их, когда понадобится.

И Джонатан продолжал идти и пришел в королевство без происшествий.

И он пошел к королю и попросился на работу.

Но, как распорядилась удача, король был в очень плохом настроении этим днем. И он выплеснул свое настроение на Джонатана.

— Есть кое-что, что ты можешь сделать. Вон на той горе три ведьмы. Если сможешь убить их, я дам тебе 5000 крон. Если не сможешь, я отрублю твою голову! У тебя есть 20 дней.

Сказав это, он отпустил Джонатана.

«И что мне теперь делать, — подумал Джонатан. — Ну, нужно попробовать».

Затем он вспомнил о трех обещанных ему желаниях и отправился к горе.

* * *

Джонатан находился у горы и собирался пожелать нож, чтобы убить ведьму, когда услышал голос в своем ухе: «Первую ведьму нельзя проткнуть.

Вторую ведьму нельзя проткнуть или задушить.

Третью ведьму нельзя проткнуть, задушить, и она невидима».

С этим познанием Джонатан обернулся вокруг и никого не увидел. Затем он вспомнил о фее и улыбнулся.

Затем он отправился на поиски первой ведьмы.

Наконец он нашел ее. Она была в пещере у подножия горы и выглядела противной каргой.

Он вспомнил слова феи, и прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была задушена. И надо же! Так и случилось.

Теперь он отправился выше в поисках второй ведьмы. Чуть выше была вторая пещера. Здесь он и нашел вторую ведьму. Он уже собирался пожелать ей задохнуться, когда вспомнил, что ее нельзя задушить. И прежде чем ведьма сделала с ним что-либо еще помимо мерзкого взгляда, он пожелал, чтобы ведьма была раздавлена. И надо же! Так и случилось.

Теперь ему оставалось убить только третью ведьму, и он получит 5000 крон. Но на пути вверх он тщетно пытался придумать как.

Затем у него родился чудесный план.

Итак, он увидел последнюю пещеру. Он подождал снаружи, пока не услышал ведьмины шаги. Затем он подобрал несколько больших камней и загадал желание.

Он загадал, чтобы ведьма стала нормальной женщиной, и надо же! Она стала видимой, и Джонатан забросал ее голову камнями, которые держал в руках.

Джонатан получил свои 5000 крон, и они с отцом жили после этого счастливо.

КОНЕЦ.

Дом Зверя

(Mid-Life Confidential: The Rock Bottom Remainders Tour America With Three Chords and an Attitude, 1994)

рассказ

Соавторы: Дэйв Барри, Табита Кинг, Ридли Пирсон

Компания американских писателей, позабросив свои дела и организовав рок-н-ролльную группу, колесит по Америке.

Летом 1971 года, когда мне было двадцать три, и я был женат меньше года, неприятная история приключилась со мной на озере Себек. Не скажу, что я почти утонул, потому что этого я не знаю (и не уверен, что хочу знать). Мне известно лишь одно: я чертовски испугался, и этот страх я помню и сейчас, половину жизни спустя.

Чудесным жарким днём в конце июня мы с женой были в Национальном Парке Пикс-Кенни, и пока она укладывала в машину одеяла и принадлежности для пикника, я решил напоследок ещё раз искупаться. Вода была замечательная. Я погрузился в свои мысли, и совсем забыл, куда я плыву и как далеко я заплыл. Когда я развернулся, чтобы плыть обратно, я был поражён и слегка напуган тем, каким далёким казался берег — никогда ещё за всю мою недолгую карьеру пловца я не забирался так далеко. Больше всего меня напугало (и сильнее всего врезалось в память) то, какими крошечными выглядели люди на пляже, и каким крошечным я, должно быть, казался им, если они вообще меня видели. Моя голова была всего лишь чёрной точкой в сиянии солнца на воде.

Я поплыл обратно, но, не одолев и пятидесяти ярдов, понял, что порядком устал. Мне было слегка за двадцать, но я уже несколько лет выкуривал по две пачки «Пэлл-Мэлл» в день, а это вредно для дыхания в любом возрасте. А до пляжа было всё так же далеко. Поначалу я плыл сажёнками, но теперь сменил стиль на более медленный, но позволяющий беречь силы (по крайней мере, в моём случае), и поплыл по-собачьи. Я решил несколько минут не смотреть на берег, чтобы не поддаться панике.

Какое-то время я, пыхтя, грёб вперёд — трудно сказать, какое именно, потому что в подобных ситуациях время теряет значение, — и, наконец, решил, что крики детей, доносившиеся с мелководья, огороженного верёвкой, стали ближе, и осмелился взглянуть в сторону пляжа. Но они казались почти такими же далёкими и размером не больше кукол.

Меня охватила паника — я отчётливо помню это ощущение, словно рука сжала мою голову. В моих мыслях вдруг возникла картина: я пытаюсь позвать на помощь, но мой рот заливает холодная вода озера Себек… и наконец, я медленно погружаюсь под воду, а люди на пляже, как ни в чём не бывало, продолжают заниматься своими делами: стряхивать песок с одеял, попивать пиво и газировку из банок, играть в волейбол, обжиматься и плавать на надувных матрасах или автомобильных камерах в стильных солнцезащитных очках.

Я остановился, и, перебирая ногами в воде в двухстах ярдах от берега, вдруг ясно понял, что могу утонуть прямо здесь и сейчас, пока люди на берегу будут наносить крем для загара на свои руки и ноги. Мысль о смерти на глазах у людей слишком занятых своей загорелой кожей, чтобы заметить меня, показалась настолько реальной, что я собрал в кулак всю свою волю и поплыл к берегу, вместо того, чтобы звать на помощь. Теперь, по прошествии стольких лет, одно воспоминание о том дне остаётся ясным и убедительным: если бы я начал звать на помощь, я бы запаниковал, а если бы я запаниковал, я бы, скорее всего, утонул.

Это воспоминание вернулось ко мне около восьми часов вечера двадцать восьмого мая 1993 года, когда я сидел, забившись в один из двух на редкость загаженных сортиров, в баре под названием «Концертный Зал 328» в Нэшвилле. Впрочем, внутреннее убранство туалета, по стилю подходящее под определение Раннее Американское Граффити, не оскорбляло мой вкус, потому что нищие не выбирают. У меня был жестокий приступ дизентерии (то, что моя мама, у которой находилось цветистое определение для всех мелких жизненных неприятностей, называла «Жидкий Шоколад»), и в тот момент даже безобразный сортир казался мне Дворцом Дожей. Моё недомогание, вероятно, было вызвано убойной дозой антибиотиков, которые я принимал, чтобы побороть инфекцию в горле, но тогда причина не казалась мне столь уж важной: проблема поглотила всё.

Мой кишечник очищался последние двенадцать часов, или около того, а к восьми вечера, когда до концерта оставался час, совсем разошёлся. И вот я сидел с брюками, спущенными до колен, ощущая свои внутренности где-то в районе адамова яблока, и слушал грохот разогревающей группы, доносившийся до меня сквозь тонкие фанерные стены (розовые как «Пепто-Бисмол» — этот оттенок я уже не мог спутать ни с каким другим), размышляя о том, что примерно через пятьдесят минут я, возможно, стану первым в истории популярным писателем, с которым приключилась медвежья болезнь на сцене в Нэшвилле. Эта мысль была забавной, но не более того; подобная ситуация могла показаться смешной лишь по прошествии нескольких месяцев или лет (каковой я и пытаюсь её изобразить сейчас). Но в тот момент она казалась неловкой, пугающей и попросту мрачной. Она вызывала чувство, схожее с чувствами человека, осознавшего, что заплыл слишком далеко, так что не было ничего удивительного в том, что именно тогда мне в голову пришло воспоминание о том случае в Пикс-Кенни. Я боялся смерти в июне 1971, и я боялся смерти тем вечером в Нэшвилле в конце мая 1993… хотя эта смерть не была окончательной.

Концертный Зал вмещал 1200 человек, и нам сказали, что большинство мест будет заполнено к началу концерта. Судя по звуку, большинство мест было заполнено к восьми часам, причём не похоже было, что зрители действительно сидят, если вы понимаете, о чём я. C моего места в маленькой розовой комнатке казалось, что все они вскочили на ноги и отрываются за всю рабочую неделю, громко крича. Двери «Зала» открылись в семь пятнадцать, и мы слышали, что за это время градус толпы прошёл отметки «веселье», «лёгкое опьянение», «сильное опьянение», «в хлам». Большая их часть пребывала в полной эйфории, и необязательно было видеть их, чтоб утверждать это. Они были похожи не на людей, пришедших посмотреть, как кучка писателей будет притворяться музыкантами, а на людей, ожидающих увидеть настоящих музыкантов, играющих настоящий джем; и внезапно я перепугался до смерти… но не того, что могу слегка осрамиться на сцене. Я боялся того, что осрамлюсь по крупному и не смогу потом списать всё на передозировку амоксициллина.

Нэшвилл — это прежде всего город музыки кантри, и на разогреве у нас играла кантри-группа. Я забыл название, да и не думаю, что это имеет значение — какой-то дуэт с парой аккомпанирующих музыкантов. Им было далеко до Флэтта и Скрагза [66], и мы были этому только рады. Незадолго до того, как я удалился в маленькую розовую комнату, ко мне подошёл Дэйв Барри и с оптимистичной улыбкой (она никогда не покидает его лица) сказал:

— Послушай, Большой Стив, эти парни нас не съедят, точно тебе говорю.

Он был прав, но я не льстил себя надеждой, что это поможет нам. Скорее наоборот, добавит напряжения. Несмотря на свою репутацию столицы кантри, в Нэшвилле частенько играли рок-н-ролл (а то рокабилли, что исполняли «Рок Боттом Римейндерс», имело много общего с городской кантри), и, клянусь Богом, парни, что собрались в зале, знали, что хотят услышать. Они жаждали музыки, больше чем вся публика, перед которой мы выступали до того. Я вспоминаю, как подумал: «Да, они жаждут, это точно, и если мы не утолим их жажду, они покажут нам ту сторону рок-н-ролла, на которую мы не подписывались.»

Эта мысль перенесла меня на озеро Себек — в миг, когда я взглянул на берег после того, как какое-то время изо всех сил грёб по-собачьи, и увидел, что люди на пляже по-прежнему далеко. Лучше всего я помню, как барахтался в воде, и думал о том, доплыву ли я до берега. Помочь мне было некому. А потом мне пришло в голову, что на сей раз, дела мои не так плохи, потому что теперь я не один; со мной была почти дюжина друзей, как и я, плывущих по-собачьи далеко от берега.

Чтобы отвлечься от воспоминаний о своём заплыве по озеру Себек — об этом мне меньше всего мне хотелось думать сейчас, за сорок пять минут до выхода на сцену, где мне предстоит делать то, к чему Господь меня не готовил — я принялся разглядывать розовые стены скромной маленькой сральни, где я в настоящий момент восседал на троне. «Концертный Зал» — одно из тех мест, где нэшвилльские любители джаза могут гарантированно получить дозу рок-н-ролла, когда Алан Джексон и «Капризный» Рикки Скэггз уже не лезут в горло, и было похоже, что каждая группа, побывавшая здесь, оставила несколько слов мудрости на стенах этой комнатки.

Ни одна из этих надписей не могла сравниться с любимой фразой Эла Купера, которую он приметил на потолке гримёрной в Лос Анджелесе — «ПСЫ ВЫЕБЛИ ПАПУ, Я НЕ ПРИ ЧЁМ» [67], и ни в одной не было дзен-буддистского очарования надписи, попавшейся мне на глаза в мужской уборной «Голодного Медведя» в Портленде, штат Мэн — «СПАСАЙ ЕВРЕЕВ ИЗ РОССИИ И ПОЛУЧАЙ ЦЕННЫЕ ПРИЗЫ» — но, тем не менее, некоторые были весьма неплохи. Одна представляла собой карикатурного маленького толстячка, на котором из одежды была только шляпа «пирог». Толстячок поедал рожок с мороженым. «ЗДЕСЬ БЫЛ ПИРОЖОК», гласила надпись, сделанная «Мэджик Маркером». Я предположил, что «Пирожок» было название группы. Другая гласила: «ТЕКС РИТТЕР ИГРАЕТ НА ПЕДАЛЬНОЙ СЛАЙД-ГИТАРЕ В ПРЕИСПОДНЕЙ». Тут я получил две новости по цене одной, прежде всего потому, что не знал о том, что Текс Риттер умер (хотя чем дольше я думал об этой надписи, тем разумнее она мне казалась). Рядом с известием о Тексе была довольно поэтичная жалоба: «ПЕРДЁЖ, ПЕРДЁЖ, ВСЁ ЭТО ОКАЗАЛОСЬ ЛИШЬ ПЕРДЕЖОМ», а под ней — комментарий сколь невесёлый, столь и жизненный: «Я НЕНАВИЖУ ЭТУ ЧАСТЬ ТЕХАСА».

Однако, больше всего мне понравилась фраза, находившаяся прямо передо мной, на двери, как раз на уровне глаз, в туалете, за полторы тысячи миль от дома, где я сидел, больной, как дворовый пёс, и не понимающий, как вообще я позволил втянуть себя в это. Граффти, сколь зловещее, столь и мудрое, гласило:

664/668

ДОМ ЗВЕРЯ

Снаружи моего нынешнего убежища — и отделённая от меня занавесом и двумя-тремя тонкими стенами — толпа издала громкий пьяный возглас одобрения, когда кантри-дуэт закончил песню, в которой, если не ошибаюсь, были такие строки: «Я лежал на спине, плакал о тебе, и слёзы текли мне в уши». От этого звука я поёжился; да, они жаждут, как львы в клетке. Мой взгляд вернулся к граффити на стене туалета. Дом Зверя. Вот куда я попал, и вновь я вынужден выбираться из этого своими силами… с небольшой помощью моих друзей, конечно же. [68] Звать на помощь? Не глупи, дорогуша. В Сердце Нэшвилла Никто Не Услышит Твой Крик.

Сорок минут до начала. А потом мне придётся забыть про расстройство желудка и снова начать плыть. Всем нам.

Пять месяцев спустя после окончания тура наш музыкальный наставник, Эл Купер, прислал мне копию своего нового альбома «Рекуперация» с просьбой написать пару строк для обложки диска, если альбом мне понравится. Мне и впрямь понравилось, я его даже полюбил. Рекуперация — сборник инструментальных композиций с нью-йоркским настроением и мемфиским горячим сердцем (как в песнях студии Стакс/Вольт) — первый альбом Эла за двенадцать лет и, возможно, его лучший. Когда я разговаривал с ним по телефону после первого прослушивания, я упомянул, что мне больше всего понравился душевный блюзовая мелодия «Как мне забыть тебя», написанная Элом и исполненная при участии Хэнка Кроуфорда, игравшего на альтовом саксофоне.

Эл рассмеялся:

— Да, — сказал он, — Там мы сыграли, как мужчины.

Всё это ещё было в отдалённом будущем, когда мы приехали к пяти часам вечера двадцать восьмого числа на проверку звука, и тем не менее мне кажется, что я уже тогда понимал, что мы должны сыграть как мужчины — и женщины — если мы просто хотим выбраться из «Концертного Зала 328» живыми. Я с первого взгляда понял, что это не место сбора яппи, как «Рокси» в Атланте, где мы играли днём ранее.

«Три-Два-Восемь», как называют этот зал местные, находится на Южной Четвёртой Авеню, где фаст-фуды специализируются на блюдах из зубатки, а самые распространённые вещи в витринах ломбардов — опасные бритвы с ручками, инкрустированными жемчугом. Вой полицейских автомобилей не утихал ни на секунду, и по дороге на проверку звука, и на обратном пути в отель на ужин (который для напичканного антибиотиками ритм-гитариста РБР состоял из хлеба и щедрой порции каопектата на десерт), мы видели множество людей, остановленных копами.

Один раз я увидел, как коп выписывает штраф мускулистому чёрному парню. Чёрный парень, стоявший возле роскошной золотистой заниженной «Камаро», яростно протестовал против штрафа, и при каждом взмахе его рук под футболкой с логотипом «Спортзал Голда» перекатывались мускулы. Его девушка молча смотрела на него с пассажирского сиденья, куря сигарету в нефритовом мундштуке. Коп не обращал внимания на протесты чёрного парня, просто продолжал писать. В половине квартала вниз по улице, на углу, игнорируемые и лихачом, и полицейским, выписывающим ему Пятничное Письмо Счастья, стояли двое парней в кепках задом наперед, один белый, другой чёрный (ну разве это не прекраснейшая страна на Земле?), и обсуждали покупку наркоты. Когда наш микроавтобус проезжал мимо, я увидел, как деньги и белые пакетики сменили хозяев.

Приехали, подумал я, сегодня решится всё. Это суровый район сурового города. На сегодняшнем концерте всё либо случится, либо нет. Этот момент настал позже, чем я думал… но он настал.

Поначалу мы назывались просто «Римейндерс», а не «Рок Боттом Римейндерс». Было это в 1992, когда Джордж Буш ещё был президентом, а я лишь один раз за двадцать лет играл на гитаре перед настоящей аудиторией (с Джоном Кэфферти и ансамблем Бивера Брауна — фотографию с того концерта можно увидеть на суперобложке «Оно»). Я думаю, смена названия произошла из-за проблем с авторскими правами, но наверняка я знаю лишь одно: в какой-то момент между тем, когда Кэти Кеймен Голдмарк впервые спросила, не хотел бы я сыграть в рок-группе (всего один раз), и когда Рой Блаунт представил нас на съезде Американской Книготорговой Ассоциации в Анахайме, мы из «Р» превратились в «РБР». Мы не очень хорошо отыграли в тот вечер в «Ковбое Буги» — я спрятал свою копию видеозаписи и никому не говорю, куда — но мы играли громко, и зрители приняли нас очень тепло.

Часть этой теплоты, вероятно, была данью вежливости к писателям, которые неплохо потрудились на благо печатных издательств, представители которых сидели в зале, а другая часть, несомненно, была вызвана временным притуплением хорошего вкуса, которое случается в определённой степени алкогольного опьянения (а тем вечером большинство зрителей оставили эту степень далеко позади, поверьте мне). Но было и ещё две причины: элемент приятной неожиданности в том, что мы можем сыграть хотя бы так, и ещё, возможно, то, что называется потенциал. Это было во всех нас. Ощущение, что мы можем спеть и сыграть гораздо лучше, если нам дать время попрактиковаться, и, я думаю, именно это ощущение и стало основной причиной того, что почти год спустя я оказался в этой маленькой розовой уборной за сценой «Зала Три-Два-Восемь».

Снова играть музыку — играть перед настоящей аудиторией — было здорово. Даже больше, чем просто здорово; так и должно было быть, иначе концертный тур «Три Аккорда и Жизненная Позиция» никогда бы не состоялся. Это пьянило, и никто не смог выразить это лучше, чем Дейв Барри спустя час после окончания концерта в «Ковбое Буги». Я помню, как он стоял, прислонившись к стене в коридоре отеля, рядом с залом, где проходил приём, устроенный для группы; он выглядел измождённым, его футболка и битловская причёска были пропитаны потом. Он охрип и говорил почти шёпотом, но всё равно был счастлив.

— Это лучший момент во всей моей взрослой жизни, — сказал он безжизненным голосом, — я не знаю, как это характеризует меня, да и не хочу знать, но это правда. Это, чёрт побери, лучший момент в моей жизни.

Он не добавил, что хотел бы повторить: ему это не требовалось. И мне не требовалось, и никто из нас не был удивлён, что разговоры на эту тему начались до того, как на полуночном приёме был съеден последний рогалик и выпит последний бокал шампанского. По правде говоря, все, кто был на том первом концерте, хотели выступить снова, хотя некоторые люди, которые должны были поехать с нами в турне, не смогли этого сделать. Мы относились к ним с искренним, но мимолётным сочувствием, как школьники относятся к однокласснику, который не пропустил не одного урока, а прямо накануне школьного пикника заболел свинкой. (Мэтт Грёнинг, самый чокнутый из всех нас, присылал цветы на каждый концерт.)

Но поскольку мы писатели, мужчины и женщины, свыкшиеся с мыслью, что хорошая работа означает редактирование, переработку и переписывание, мы не просто хотели сделать это снова: мы хотели сделать это лучше, мы знали, что нам это по силам (потенциал, помните?); вопрос был лишь в том, насколько лучше мы можем стать, и что ещё интереснее: сможем ли мы сделать это по-настоящему? Наши бостонские репетиции не смогли дать нам ответ на этот вопрос, а на первых концертах он даже не возник, потому что половина зрителей приходила на концерты с книгами в руках. Я люблю читать, как и все, и одно я знаю точно — очень непросто отплясывать на концерте с копией «Жёсткого Падения»[69] или «Дейв Барри знакомится с Японией».

Я думал, в Атланте будет всё по-другому, ан нет. Публика была отличная, и мы отлично отыграли концерт, но всё равно, это место не оправдало моих надежд. «Рокси» — это старый кинотеатр, переделанный под ночной клуб, и, возможно, его киношное прошлое было частью проблемы. Этого я не знаю, зато знаю, что никогда не ловил такого кайфа от концерта, как в «Рокси», ни до ни после — я половину ночи мог петь «Сьюзи-Кью», а вторую половину — «Кого Ты Любишь» — но тем не менее это было не то, что я искал.

Я только что перечитал последний абзац, и мне не понравилась его претенциозность (я так и слышу, как Боно в моей голове кричит: «И я всё ещёёёё… не нашёллллл… то, что ищу»), но я решил оставить его без изменений. Дело в том, что я не могу найти подходящих слов, не погрешив против истины. Если я кажусь претенциозным — так тому и быть. Я пришёл сюда, чтобы найти… может, новую книгу, может, просто развлечение, может, самого себя, а, может быть, и всё разом. Мне кажется, прежде всего, я искал самой рок-н-ролльной жизни — правды, покрытой потом тяжёлого труда, прячущейся за красивым вымыслом. А может, всё это чушь собачья. Может быть, я хотел снова выплыть на середину озера и проверить, смогу ли я вернуться обратно, не позвав на помощь.

О, чёрт, теперь это уже даже не Боно — гораздо хуже. Теперь я уже прозвучал, как Эрнест К. Хемингуэй, бредущий с Большой Реки Двух Сердец с сохатым на плечах, удочкой в руке, улыбкой во весь рот, и кричащий: «Здорово! Всё просто ЗДОРОВО!!!»

Я хотел стереть написанное, но потом я вспомнил, как глубоко мне запали в душу слова Эла в телефонной трубке: «Да, там мы сыграли, как мужчины». Я сразу понял, что он имел в виду. Не все «Римейндеры» сыграли, как мужчины в турне 1993 года — Кэти не сыграла, и Эми, и Тад, и Барбара — но всё же мне кажется, они бы тоже подписались под этими словами. Суть, на мой взгляд, была одна — и для мальчиков, и для девочек: Сможем ли мы и вправду сыграть, или мы просто обрядились в родительские вещи и притворяемся гастролирующими музыкантами? И есть ли какой-нибудь другой способ это выяснить?

Как не ставь вопросы, а удовлетворительных ответов мне, казалось уже не найти. После Атланты нам оставалось сыграть лишь два концерта, причём заключительный концерт в Майами-Бич можно было не принимать в расчёт. Писатели, играющие для издателей — это как дети, выступающие перед родными после рождественского ужина — много аплодисментов (возможно, даже тщательно скрытая скука) и никакой тебе суровой критики.

И сидя в тесной розовой уборной, чувствуя себя перчаткой, вывернутой наизнанку, и вслушиваясь в голодный рёв толпы, я понял, что поступил необдуманно. Судя по звукам, там собрались люди, которые ждут, что ты сделаешь это или сдохнешь, и это пугало парня, который не был уверен в том, выберется он из сортира или нет, не говоря уже о там, чтобы сыграть Е баррэ или вспомнить слова «Последнего Поцелуя».

Рыбные блюда и сандвичи с жареным мясом в забегаловках и большой выбор опасных бритв в витринах ломбардов — мир «сделай или сдохни», и зал «Три-Два-Восемь», несомненно, был частью этого мира. Помните обложку альбома «Creedence Clearwater» «Вилли и бедняки»? Так вот, Концертный Зал здорово напоминал рынок «Дак Ки» с той обложки «Криденсов», только без окон. Когда мы приехали на проверку звука и свернули в переулок между Залом и следующим зданием (тоже кирпичным, тоже лишённым окон), я поймал себя на мысли, что никогда ещё прежде я не видел места, где выпивка была бы таким неоспоримым приоритетом (а на втором месте стояла громкая музыка). Ящики с пустыми пивными бутылками стояли вдоль одной из стен, доставая в высоту до пояса. За ними, на углу, стояла парочка босоногих большеглазых ребятишек и смотрела на нас. Будь они чёрными, а не белыми, они могли бы быть теми самыми детьми, что стояли возле «Дак Ки», глядя, как Джон Фогерти играет «Шаффл Бедняка» на стиральной доске.

Внутри пахло, как в пивоварне… в которой варили пиво со времён Гражданской Войны. Я помню, как был удивлён его огромным размером и схожестью с амбаром. Меня поразила пустота его комнат, как будто я оказался в заброшенном доме с привидениями. Большинство мест, где нам доводилось играть, были не меньше, но здешней атмосферы там не было. Трудно было представить столь разнящиеся друг с другом места, как «Зал» и «Рокси», где мы выступали прошлым вечером. «Рокси» было чистеньким старомодным местом, где собирались одни яппи. «Концертный Зал» был тёмным и таинственным. Атмосфера? Не думаю, что она там была, хотя слово «зловещая» приходит на ум первым. Сомневаюсь, что это слово было верным. На самом деле здесь присутствовало тревожное ощущение пустоты. Большую честь времени, что я провёл там, я чувствовал себя случайной мыслью в голове умственно отсталого.

А ещё там было чертовски жарко. Даже с отключенными прожекторами над головой и пустым залом было душно. Я представить не мог, что тут будет твориться к десяти часам вечера, когда сюда набьётся тысяча человек, будет течь рекой выпивка, реветь гитары, и орудовать кулаками вышибалы. Мои колени дрожали, голова кружилась, меня тошнило, а мои внутренности завязывались в узел, пока я надевал гитару, и я решил, что не хочу этого знать. Иногда лучше всего получать информацию постепенно.

Мне не объяснили, для чего нужна проверка звука, но, основываясь на своих собственных наблюдениях, я насчитал, как минимум, четыре цели: ещё раз пройтись по тем композициям, которые идут не слишком гладко; помочь звукооператору (в нашем случае, Гуверу) выставить частоты на пульте; убедиться, что каждый участник группы хорошо слышит звук из своего монитора и дать музыкантам познакомиться со сценой, на которой им предстоит выступать. Последнее особенно важно, потому что никто не хочет сломать себе ногу, что бы они не говорили друг другу перед выступлением. [70]. Вдобавок, если вам довелось упасть со сцены, — не важно, мужчина вы или женщина — вы всё равно производите впечатление обдолбанного.

Эл в девятый или в десятый раз переписывал Ридли Пирсону басовую часть «Полночного Часа», когда мои внутренности забили тревогу. Я поставил свою гитару на стойку — никто не обратил на это внимания, что было неудивительно — я, в конце концов, не Эрик Клэптон — и поспешил на поиски уборной (до знакомства с маленькой розовой комнаткой за сценой оставалось ещё около двух часов). Один из вышибал, парень в футболке размером с парус с изображением воинственно сжатого кулака и надписью, сделанной большими печатными буквами «ВЕЖЛИВОСТЬ», указал пальцем в сторону бара в ответ на мой вопрос, и я понёсся в этом направлении.

Туалет оказался именно таким, как я и ожидал — длинная комната, похожая на молочную ферму с кирпичными стенами. Когда-то здесь было два окна, но позже их заделали грязно-жёлтым гофрированным пластиком. Вместо писсуаров был длинный жёлоб во всю стену, в который обычно перед открытием кладут лёд или круглые таблетки с хлором — напоминает мне анекдот про двух пьяниц: «Когда пойдёшь туда, не вздумай есть эти канадские мятные конфеты». У туалетных кабинок не было дверей, но этот факт мало заботил меня в то время. Я забежал в ближайшую кабинку, чувствуя, что выиграл важную гонку с крайне малым отрывом.

Пока я сидел там, вошёл охранник и принялся причёсывать волосы, глядя в зеркало (не из стекла, конечно же, в клубах, вроде Концертного Зала, как в тюрьмах и психиатрических лечебницах, зеркала делают из отполированной стали и прикручивают болтами к стене) — Ты тот самый парень, что написал «Сияние»? — спросил он.

— Да, — сказал я.

— И «Мёртвую Зону»?

— Да, это тоже я.

— Обожаю все твои фильмы, мужик, — сказал он.

— Спасибо.

Секунду я раздумывал, стоит ли сказать, что «Сияние» и «Мёртвая Зона» были книгами, прежде чем стать фильмами, но решил, что время и место выбрано неподходящее. Вместо этого я спросил его, почему в кабинках нет дверей.

В зеркале отразилось его удивлённое лицо.

— Чтобы они не ширялись здесь, — сказал он, — Нельзя помешать им нюхать или закидываться колёсами, но, по крайней мере, без дверей они не станут ширяться.

— Вот как.

— Да, вот так, — сказал он.

Потом он повернулся ко мне. Кулак на его красной футболке был большим. Он и сам был большим — ростом где-то метр девяносто пять и весом около ста пятидесяти килограмм. Во время гастролей мне доводилось видеть здоровых вышибал, но, по-моему, этот был самым здоровенным… а может быть, мне так показалось из-за того, что я сидел.

— Скажи мне одну вещь, — сказал он.

— Если смогу.

— Вы, ребята, действительно умеете играть?

Я задумался над ответом. Эл Купер, блестящий клавишник, гитарист и аранжировщик, в свои сорок девять лет принял участие в записи более пяти сотен альбомов в качестве основного исполнителя, аккомпанирующего музыканта или продюсера. Он также написал несколько тысяч песен, включая «Я Не Могу Бросить Её», «Это Кольцо С Бриллиантом» и очаровательную короткую песенку под названием «Я Купил Ей Туфли, В Которых Она Уходит». Ридли Пирсон играл на бас-гитаре в нескольких профессиональных группах из Айдахо, Вашингтона и Калифорнии. Дейв Барри в колледже был гитаристом в неплохой группе, игравшей кавер-версии известных песен, под названием «Федеральная Утка» [71] (одной из их основных песен была, как я позже узнал, «Не Могу Сдержать Слёз» Эла Купера). Кэти Голдмарк, когда не сопровождает писателей в городе, где Тони Беннетт оставил своё сердце [72], демонстрирует талант как исполнительница кантри и рокабилли. Ещё она играет на гитаре, гораздо лучше, чем я (на самом деле, это даже не комплимент — когда я думаю о своём уровне игры, на языке вертится слово «посредственный»). Не знаю, как давно занимается музыкой Барбара Кингсолвер, но на клавишных она играет, как человек, привыкший на концертах находиться между ритм-гитаристом и басистом. Не каждый в «Рок Боттом Римейндерс» играет на профессиональном или хотя бы профессионально-любительском уровне, но достаточное количество — а остальные значительно повысили свой уровень — для того, чтобы я мог ответить на вопрос вышибалы с изрядной долей уверенности.

— Да, мы действительно умеем играть, — ответил я.

Он подумал, потом кивнул:

— Это хорошо, — сказал он, — Потому что, когда люди приходят сюда, они хотят услышать музыку. Понимаешь?

— А если они не услышат её, они будут в бешенстве, — сказал я. Просто догадался.

— Угадал, — согласился мой новый друг.

За стенами маленькой розовой комнаты раздался взрыв аплодисментов и новый рёв, вызванный избытком тестостерона. Когда шум слегка начал утихать, в дверь моего убежища постучали. Это был Эл Купер. Со своим обычным тактом и сочувствием он поинтересовался, не застрял ли я там.

— Нет, — сказал я.

— Ты в порядке?

— Да, выхожу уже.

— Хорошо, потому что наш выход через десять минут, — Пауза. — Стив?

— Да?

— Эти ребята на разогреве — не лучше нас.

Я вспомнил слова Дейва и широко улыбнулся.

— Рад слышать.

Я встал, вымыл руки (не обязательно провести двадцать лет в разъездах, чтобы понять, что в местах, вроде «Зала Три-Два-Восемь», мыть руки необходимо — тут не помешал бы и душ) и почувствовал себя лучше. Я вышел из туалета.

За сценой толпились люди, там было темно и жарко. Сильнее всего пахло сигаретным дымом и светлым «Бадом» (и ещё, пожалуй, чувствовался лёгкий аромат травки) Неподалёку стоял Эл, а рядом с ним — очень крупный мужчина в ковбойской рубашке ростом примерно метр девяносто пять. Я сразу же узнал его: прошлой зимой я крутил его диск «Безделушка» почти непрерывно. Встречи с людьми, чьим творчеством ты восхищаешься (в Вашингтоне на наш концерт пришёл Нильс Лофгрен) — одна из самых приятных неожиданностей концертного турне.

— Стив, — сказал Эл, — Хочу познакомить тебя с Уэббом Уайлдером. Уэбб, это Стив Кинг.

— Очень приятно, — честно ответил я, — Мне очень понравился ваш альбом «Безделушка».

— Спасибо, — сказал он глубоким голосом. Он кивнул головой в сторону сцены, его очки сверкнули в тусклом свете (кредо Уэбба Уайлдера гласит: «Живи быстро, люби неистово и носи очки, если они тебе необходимы»), — Я надеюсь, вы готовы ко встрече с этими ребятами, потому что, судя по звуку, они готовы к встрече с вами. Что думаете?

Когда я понимаю, что сейчас мне предстоит выступать перед живой аудиторией, у меня внутри всё начинает вибрировать, как от электрического тока. Это отнюдь не неприятное ощущение — на него даже вполне можно подсесть. Его-то я и испытывал в данный момент.

— Я не знаю, — сказал я Уэббу Уайлдеру перед тем, как Эл повёл знакомить меня с вице-губернатором Теннесси, или членом нэшвиллского Ку-Клукс-Клана, или Волшебником из страны Оз, или чёрт знает с кем ещё. — Не знаю, что думать.

Внутри меня снова пробежал электрический разряд, и я снова мысленно вернулся к тому долгому-долгому заплыву к берегу в Пикс-Кенни в июне 1971. Всё повторяется, подумал я и понял престранную штуку: несмотря на расстройство желудка, голодную толпу и страх я был действительно счастлив.

Когда я выступаю с рассказами о своём ремесле (я имею в виду писательское ремесло, а не игру на гитаре и исполнение песни «Ангелочек»), я вновь и вновь подчёркиваю одну и ту же вещь: чтобы заниматься чем-то, вам не обязательно уметь делать это отлично, вам лишь достаточно не уставать от попыток сделать это хорошо. Можно пройти долгий путь, имея в своём запасе лишь малую крупицу таланта, люблю я говорить, и всегда привожу себя в пример. Тут, впрочем, требуется небольшое дополнение, которое я хотел бы сделать, чтобы люди потом не жаловались, что не знали, на что идут, и оно заключается в следующем: большой талант, умение, которому нельзя научиться, а можно лишь иметь с рождения — единственное, что может позволить быть одновременно ленивым и успешным в любом виде творчества. Всем остальным придётся пахать на износ, чтобы создать что-то ценное, и чем меньше таланта, тем упорнее надо работать. Было время, когда я верил, что можно преуспеть в творчестве, просто вкалывая как проклятый от рассвета до заката, но это было много лет назад; теперь я понимаю, что без божьей искры не добиться ничего. Возможно, это несправедливо, но такова жизнь; тренер Джо Вудхед, по прозвищу «Цыган», из моей школы, говаривал, что некоторые рождены, чтобы быть спортсменами, а некоторые — чтобы быть болельщиками. Этот мир жесток, и Бог, наделяющий нас своими дарами, по-видимому, никогда не слышал слова «квота».

Но годы не изменили основную оптимистическую мысль моей творческой философии, которой я учу на уроках писательского мастерства и семинарах примерно с 1975 года: то, что вы хотите делать — это, зачастую, то, что вы умеете делать. Какие-то ваши шаги будут тяжёлыми, как первые шаги Русалочки Ганса Христиана Андерсена, после того, как её хвост превратился в ноги, но если ваше желание очень велико, то вы справитесь. Вам придётся умерить свои требования, если вы хотите добиться желаемого, но для большинства простых смертных это не проблема (как раз наоборот, проблема многих — неумение требовать то, что они заслужили).

Вероятно, вам придётся проявить необыкновенное терпение и целеустремлённость, но это как раз по силам многим людям. И самое главное, что несёт моя благая весть: вы должны очистить свой разум, чтобы понять одновременно три вещи о себе: что вы сможете сделать; что вы думаете, что сможете сделать; и что вам никогда не сделать.

Я говорил это на протяжении долгого времени; в «Рок Боттом Римейндерс» я увидел возможность проверить свои слова на деле. Потому что в «РБР» я должен был заниматься не писательством, в котором у меня есть определённый талант, а игрой на гитаре и пением, в которых у меня таланта нет почти никакого. Говоря проще, я увидел возможность выяснить, насколько лучше я могу стать, просто пытаясь стать лучше. Помните старую шутку — турист в Нью-Йорке спрашивает у местного жителя, стоящего на углу Сорок Второй и Пятой Авеню: «Как мне попасть в Карнеги-Холл?» Местный подмигивает ему и говорит: «Практиковаться, мужик, практиковаться». Конечно же, помните — эта шутка не новая.

Но она хорошая.

За сценой в «Три-Два-Восемь» было две гримёрных и обе были заполнены участниками группы и снующими вокруг людьми со сценическими пропусками. В одной из них я заметил Кэти, Барбару, Эми и Тад — их всегда было легко заметить в их роскошных сверкающих вечерних платьях. В другой я увидел Дейва Барри и Роя Блаунта, болтающий с группой ребят, которые выглядели одновременно интеллигентными и выпившими. Я решил, что это сокурсники Роя. Он учился в Вандербилте, у них была встреча выпускников, и, казалось, все они пришли сюда, на Четвёртую Авеню, чтобы поглядеть на Старину Роя (так многие из них называли его — Старина Рой).

За Стариной Дейвом и Стариной Роем я заметил Старину Джерри — Джерри Петерсона, саксофониста «РБР». Он сидел в одиночестве, потягивая пивко и мечтательно глядя в пространство. Джерри — здоровый мужик с круглым и лицом и врождённым дзен-буддистским отношением к жизни. Его невозможно не полюбить.

Когда я вижу его, я всегда вспоминаю строчку из песни Боба Дилана про «Урагана» Картера[73]: «Рубин сидит как Будда в трёхметровой камере». За Стариной Дейвом и Стариной Роем Старина Джерри сидел как Будда в пятиметровой гримёрной, и я сел рядом с ним.

— Как себя чувствуешь, Стиви? — спросил Джерри, — Слышал, у тебя возникли проблемы?

— Всё вышло неплохо, — ответил я невозмутимо.

Джерри подумал несколько секунд, затем рассмеялся:

— Хорошо сказано, дружище, хорошо сказано. Неплохо вышло, да? Мне нравится.

— Да уж…

Он посмотрел вокруг.

— Много людей, дружище.

— Ага.

— Ты готов? — спросил он.

До меня внезапно дошло, что все задают мне один и тот же вопрос в различных вариациях с нашего приезда на проверку звука.

— Да, — сказал я, — Думаю, готов. Я и впрямь начал чувствовать, что готов.

В подобные вечера наступает момент, когда полное безумие происходящего находит уютный уголок в моём сердце, и я даже радуюсь тому, что оказался там, где оказался, даже несмотря на то, что мне предстоит сделать что-то непростое. Особенно, когда мне предстоит сделать что-то непростое.

— Отлично, — сказал Джерри, — Потому что это не писательская вечеринка. Сегодня нам придётся отлично сыграть, если мы хотим выйти отсюда живыми.

Я поразмыслил над этим и кивнул.

— Хорошо.

И как по сигналу, в двери возникла курчавая голова Боба Дэйца.

— Леди и джентльмены! — объявил он радостно — Шоу через пять минут! Гостям просьба удалиться!

Пять минут спустя — эти последние пять минут всегда тянутся так долго — сцена осветилась, и вышел Старина Рой, чтобы представить нас. Когда ему в лицо ударил свет прожекторов, его друзья из Вандербильта разразились апплодисментами. Мы же стояли за сценой примерно в том порядке, в каком нас должен был представить Рой, так что я находился позади Дейва Барри. В отблесках света, докатывавшегося со сцены, я увидел, что Дейв допил пиво и аккуратно поставил пустую бутылку на ящик от усилителя. Я вновь почувствовал приступ боли в желудке. Я подавил его, убеждая себя, что его и вовсе не было. Для посещения маленькой розовой комнаты было уже поздно. Мы достигли точки, когда должно было случиться то, чему суждено, и это отчасти успокаивало.

Кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулся и увидел своего знакомого вышибалу — огромного как Годзилла.

— Сломай ногу, — сказал он торжественно. Для обычных пожеланий удачи было уже поздно, даже вышибала это знал. На сцене Старина Рой как раз спросил у зрителей, как дела, — в ответ раздались воинственные крики и топанье ног.

— Друг мой, — сказал я, — Я постараюсь сломать обе.

Я вырос в глуши, в семи милях от ближайшего города с дорожным освещением и в пятнадцати от Льюистона-Оберна, который в шестидесятых считался крупным городом по стандартам штата Мэн и мелким по всем остальным стандартам. Я жил с мамой и братом на грязной улице в Методистском Квартале, а если точнее — за той самой церковью, которая и дала имя этому району Дарема. Понимаю, что это похоже на строчку из песни Джо Саута, но это правда.

Мой лучший друг, Крис Чесли, жил на той же улице в миле от меня. В 1962-63 годах мы вместе открыли для себя фолк-музыку и были очарованны такими белыми исполнителями «городского блюза», как Дейв ван Ронк, Джефф Малдаур, «Паук» Джон Кернер и Том Раш. Не меньше мы фанатели и от молодых исполнителей баллад вроде Боба Дилана, Тома Пакстона, Эрика Андерсена и, особенно, Фила Окса. Мы обожали Окса, потому что его песни отражали чувства, с которыми мы жили — озлобленность и смятение — но у всех этих людей было одно сходство: они играли музыку, не имеющую ничего общего с той чушью, что мы слышали по радио — милая маленькая Шейла, ты узнаешь её с первого взгляда по голубым глазам и волосам, собранным в хвост. А ещё в этой музыке была простота, проникающая прямо в сердце. Когда годом или двумя позже я начал курить «Пэлл-Мэлл», я сделал так потому, что в душе был уверен, что мой кумир, Дейв Ван Ронк, курит их. А что ещё мог курить человек, поведавший нам «Блюз Постельного Клопа»?

Как раз тогда Крис купил себе великолепную гибсоновскую гитару — точный год я не могу вспомнить — а я смог наскрести грошей (так мы тогда выражались — грошей) чтобы купить свою первую гитару в льюистонском ломбарде. Эта была дребезжащая развалюха, а не гитара, но это была моя развалюха, и я любил её. Мне нравилось вышагивать по дороге к дому Криса с гитарой за плечом. Я не убирал её в чехол, ибо как можно чувствовать себя Вуди Гатри, если твоя дребезжащая, сделанная в Тайване гитара лежит в чехле?

Первая песня, которую я научился играть, была «Убаюкай Мою Душу (В Лоне Авраамовом)». Она состояла из двух аккордов — D и A7. Второй была «Блюз Постельного Клопа», трёх-аккордный блюз с такими строчками: «Я загадал желание, Эти клопы меня достали, И пожелал я, чёрт возьми, Чтобы они друг друга сожрали». Любой, кто мог сочинить и записать песню со словами «чёрт возьми», выглядел крутым в моих глазах, и этот блюз лёг в основу многих концертных номеров «РБР», от «Сьюзи-Кью» до «Вам Не Усидеть».

До колледжа я никогда не пользовался медиатором, да и в колледже не очень его жаловал. Поначалу мы с Крисом просто бренчали на гитарах, потом стали осваивать пальцевую технику (к тому времени я уже понял, что у моего друга Криса получается гораздо лучше, чем у меня — снова этот талант, видите? — но я охотно корпел на этой техникой, посвятив лето последнего учебного года двум вещам: попыткам затащить кого-нибудь в постель и научиться правильно зажимать аккорд F).

Какое-то время я играл пластиковой крышкой от молочной бутылки, которая давала интересное джазовое звучание, но потом отказался от неё. Слишком уж часто рвались струны. А менять струны я смертельно ненавидел. Даже в школе я старался найти кого-нибудь, кто бы сделал это за меня.

Я чуть-чуть поиграл в группе в выпускном классе — на органе, не на гитаре — но выдержал всего несколько репетиций. Мои рок-н-ролльные мечты (те, что у меня были) разбивались, как и вся моя внеучебная деятельность, о тот факт, что я жил в семи милях от города, а машины у меня не было, даже после того как я сумел получить права (моя мать — глава нашей неполной семьи — никогда не училась водить). Одной из упущенных возможностей, о которой я вправду сожалел, был уход из «Вращателей Луны» (могло ли быть более шикарное название для группы в шестидесятые?). Останься я в группе, я, глядишь, и научился бы играть аккорды с баррэ раньше, чем мне исполнилось сорок четыре, что значительно облегчило бы мою музыкальную карьеру в «Римейндерах».

Конечно же, я знал о баррэ. Так же, как большинство баптистских священников знает о шлюхах: по репутации, а не по личному опыту. Самый лёгкий — это E баррэ, когда ты зажимаешь аккорд мизинцем, безымянным и средним пальцами, а указательный используешь, чтобы зажать все струны при скольжении от подвижного E вдоль шейки гитары. E с баррэ на третьем ладу становится G, на пятом — A, на седьмом — B. И, как зачастую бывает с простыми понятиями, на практике всё капельку сложнее, чем в теории.

С аккордами баррэ меня познакомил не мой приятель Крис, а самый младший из его братьев, Джейми, обладавший не меньшим музыкальным талантом, нежели Крис, но почти совсем не применявшим его к любимой нами фолк-музыке. (Ему, впрочем, нравился Джон Хэммонд, что делало ему честь). Джейми был сорвиголовой, обожавшим биг-бит и тащившимся от гранж-групп, вроде «Барбарианс» или «Стэнделс», когда Курт Кобейн ещё не начал мочиться в пелёнки. Джейми не нравился «Блюз Постельного Клопа», зато нравились «Сьюзи-Кью», «С Меня Довольно» и «Я Тебя Зачарую». А ещё ему нравилась «Глория», песня, которую я буду исполнять годы спустя. В то время это была версия «Тени Рыцарей», которую мы считали круче версии Ван Моррисона.

Как бы то ни было, Джейми и я были в подвале дома Чесли, пока Крис в своей комнате доделывал уроки. Я взял электрогитару Джейми и начал наигрывать «Глорию» в ми. Я играл так, как впоследствии учился играть «Блюз Постельного Клопа» и прочие трёх-аккордовые блюзы, что я знал — открыто, так сказать.

Джейми терпел это какое-то время, даже подыграл мне на ударных, но потом забрал у меня гитару и показал мне соответствующие аккорды с баррэ, о которых я рассказал выше.

— Так же гораздо быстрее, — сказал он, практически слово в слово повторив то, что Дейв Барри скажет мне в номере отеля в Майами-Бич двадцать восемь лет спустя. С той лишь разницей, что к 1992 году я уже был готов слушать. Когда Джейми показал мне E, A, и D с баррэ, я не смог понять, зачем они нужны. Не будешь же ты играть их на фестивалях народной музыки: когда Боб Дилан решил сделать подобное на электрогитаре во время концерта в Форест Хиллз, толпа чуть не вынесла его со сцены. Однако, это была не единственная проблема с аккордами Джейми. Хуже всего было то, что, когда я пытался играть их, они звучали плохо, словно кто-то до отказа набил его электроакустическую гитару хлопком.

Таким образом наши с баррэ пути разошлись на долгое, долгое время. Я поигрывал на гитаре в колледже, и, когда я закончил университет в 1970, я, должно быть, сыграл «Блюз Постельного Клопа» тысячу раз, не говоря уже о таких популярных песнях того времени, как «Ветер Принесёт» «Пятьсот Миль» и все песни Донована Литча. Но не судите меня слишком строго: в отличии от многих своих современников, я никогда не исполнял «Неуловимую Бабочку Любви» (Впрочем, я регулярно играл «Сюзанну» Леонарда Коэна, так что, я думаю, баланс соблюдён.)

Проходят годы. Кинг женится на восхитительной Табите Спрюс (самый мудрый поступок в его жизни). Кинг работает в прачечной и преподаёт английский язык в школе, Кинг почти тонет в озере Себек (или ему так кажется). Кинг публикует свой первый рассказ в 1968 году и к 1978 году становится Любимым Пугалом Америки, Фредди Крюгером в изображении Нормана Рокуэлла — повезло же парню. И наконец, в 1991 году Кинг в письме Кэти Кеймен Голдмарк пишет, что будет рад сыграть на гитаре в компании других авторов на съезде Американской Книготорговой Ассоциации, если никто не возражает, что он будет играть, как Стив Кинг, а не как Стив Вай. [74].

Так что колесо кармы вращается и всегда возвращается в своё исходное состояние, и вот перед вами сжатый до уровня «Ридерз Дайджест» рассказ о том, как я очутился на сцене в Нэшвилле поздней весной 1993 года, в полутора тысячах миль и двадцати восьми годах от подвала Криса Чесли в Дарэме, но по-прежнему орущим «Г-Л-О-Р-И-Я» во всю мощь своих лёгких.

Когда мы вышли на сцену в Атланте за день до этого, мы пустились с места в карьер. Первым номером на каждом концерте шла классическая песня Баррета Стронга «Деньги», и, когда Эл начал отсчитывать ритм в «Рокси», он настолько взвинтил темп, что мы уже не сбавляли его до самого конца. Мы ушли со сцены на подкашивающихся ногах, измождённые и покрытые потом, но всё равно мы парили от восторга, как воздушные змеи. По общему мнению членов группы, мы сыграли лучший концерт за всё время турне.

Однако иногда эйфория может сбить с толку — спросите любого наркомана — и ощущения группы от концерта может отличаться от ощущения аудитории. Я не говорю, что люди, пришедшие на наш концерт в Атланте, сочли нас отстойной группой, я просто говорю, что в тот конкретный вечер мы сами для себя были наилучшей аудиторией.

В Нэшвилле Эл отсчитывал ритм «Денег» медленнее, и этот номер показался мне затянутым. На самом деле, они мне все казались затянутыми, до тех пор, пока мы не отыграли «Сьюзи-Кью», и я заметил, что зрителям это по душе. Именно тогда я понял, что мы не затягиваем номера, а выжимаем из них всё, добиваем их.

Даже вокал звучал хорошо. В какой-то момент турне, кажется, в Вашингтоне, Эл Купер сказал, что самая большая проблема «Римейндеров» заключается в том, что никто в группе не умеет петь. В его словах был смысл, хотя мне кажется, что вместо слова «умеет» лучше было бы употребить «может». До выступления в Концертном Зале в голосах многих было напряжение, чувство «не-могу-поверить-что-пою-где-то-помимо-душа». До Нэшвилла вокальное мастерство заметно отставало от мастерства инструментального, но в тот вечер в «Концертном Зале» они сравнялись. И зрители это поняли. Когда Тад Бартимус закончила мощную версию «Цепи Дураков», все были просто в нокауте. Где бы не находился мой друг-вышибала, он бы остался доволен, если бы услышал нас.

Может быть, он даже танцевал — в тот вечер это делали многие. Концерт в Нэшвилле стал единственным, на котором Кэти Голдмарк удалось заставить зрителей вскочить на ноги и отплясывать под старую песню «Довеллс» «Вам Не Усидеть», и большинство из них уже не вернулось на свои места. Они шумели, кричали и отрывались под наши песни. Когда Эл упал на колени, схватил чью-то пустую пивную бутылку и начал играть ею на слайд-гитаре во время исполнения «Кого Ты Любишь», зал просто сошёл с ума.

За весь концерт в Нэшвилле я ни разу не ощутил той эйфории, которую чувствовал в Атланте — даже прыгая вместе с Кэти под «Вам Не Усидеть», но меня это не тревожило. Потому что — судите сами — выступление, будь то в качестве писателя или рокера, не для того, чтобы завестись самому — для этого есть мастурбация — а для того, чтобы завести зрителей. Заставить их порадоваться тому, что они наняли сиделку на вечер и выбрались на концерт. А что до ваших собственных чувств — приберегите их для дневника или писем родным. Вам платят за другое.

Темп на шоу в Нэшвилле был самым медленным изо всех наших концертов до и после, считая и заключительный концерт в Майами Бич, но выступление было более отточенным и уверенным. Среди самых мощных номеров в нашем репертуаре, как оказалось, было много шуточных песен — Эми Тан в своём садо-мазо прикиде, исполнявшая «Эти Башмаки Созданы Для Прогулок» Эми с остальными участницами группы, певшие «Вожак Стаи», «Последний Поцелуй», и безумная песня «Ангелочек», которую Барри и я пели дуэтом, сложившимся скорее на живых выступлениях, нежели на репетициях (я даже не припоминаю, чтобы Эл требовал прогнать «Ангелочка» во время проверки звука — возможно, он боялся, что песня утратит свою свежесть). Во время концерта в Нэшвилле я почувствовал, что эти номера уже не вызывают у нас былого веселья, но зрители, казалось, получали огромное удовольствие.

Тем вечером в Нэшвилле все прошло на ура, другими словами, все мы, включая женщин, сыграли, как мужики.

Во время репетиции перед нашим первым шоу в Анахайме Дейв Барри был очень удивлён, увидев, как я держу руку на шейке гитары при исполнении «Глории». Это было удивление человека, пришедшего в дом, где не проведено электричество.

— С баррэ ведь проще, — сказал он, — Смотри.

Затем он показал мне в точности тот же базовый рифф, который Джейми Чесли показывал мне в подвале своего дома так много лет назад.

— Я знаю, — ответил я, — но так, по-моему, звучит не хуже.

Я опять сыграл с открытыми аккордами, как и много лет назад.

— Не волнуйся, я смогу совладать со сменой аккордов.

— А так сможешь? — сказал Дэйв и сыграл хук из «Глории», после которого идёт инструментальная часть, которой и заканчивается песня. Вместо привычной последовательности D-A-E, которая хоть и быстрая, но всё же далека от скорости света, он сыграл E-D-A-D/E-D-A-D/E-D-A-D, после чего вернулся к основному риффу. Дэйв с лёгкостью сделал это при помощи баррэ, а я смог сделать это с открытыми аккордами… но как я не пытался, я не смог повторить это с той же скоростью, что и Дэйв. И сидя на кровати в номере отеля и глядя на то, как едва двигаются его пальцы, делая так много, я понял, сколь многому мне предстоит научиться и как много всего, что я умел раньше, мне предстоит забыть.

И Эл это знал. Я был на сцене в Анахайме, я помнил большинство изменений, но играл я не очень хорошо. В общем звучании группы меня было почти не слышно, и это, пожалуй, было хорошо. Затем во время наших коротких репетиций перед концертом в ноябре 1992 года Ридли Пирсон (известный в группе как «Бо» Ридли) показал мне кое-что интересное, да не просто интересное, а прямо изумительное. Дело было в рок-песенке под названием «631-5789». Она идёт в тональности G, но припев — те самые цифры телефонного номера — прыгает между G и C, и каждой цифре соответствует новый аккорд. В записи это выглядит так:

G C G C G C G

«Шесть-три-четыре-пять-семь-восемь-девять»

Я с трудом поспевал за этим изменением аккордов, но к тому времени я уже пять месяцев практиковался игре с баррэ, занимаясь до тех пор, пока пальцы не начинали болеть (правда, когда я только начал свои занятия, я обнаружил, что в первую очередь начинают болеть левое запястье и особенно большой палец). Однажды я решил пойти на хитрость, и после G попросил Рида показать мне С баррэ, полагая, что для этого мне придётся неимоверно растягивать пальцы. Вместо этого я с удивлением узнал, что этот переход достаточно прост:

На самом деле, чтобы перейти от G баррэ к С баррэ (или от A баррэ к D баррэ) вам нужно всего лишь двигать пальцами туда-сюда в ритме музыки. Это требует практики, но не долгой (не верите — попробуйте сами).

И вот когда я понял, что я способен на большее, нежели просто сыграть «634-5789», я поверил в верность своей мысли о том, что можно пройти долгий путь, обладая лишь крупицей таланта, было бы желание упорно работать, по крайней мере, применительно к моей карьере в «Римейндерс». Когда я начал готовиться к турне «Три Аккорда И Жизненная Философия», я был более уверен в своих способностях. Вера — великая вещь, которая может преобразить тебя, а если тебе предстоит сделать что-то непростое, то уверенность — это нечто большее, это волшебный эликсир.

Меня по-прежнему еле слышно в общем звучании, но я не возражаю; я слышу самого себя в мониторе и знаю, что играю гораздо лучше, чем на концерте в Анахайме. Это приятно, но ещё приятнее то, что я по-прежнему становлюсь лучше. Не особо — когда твой талант в какой-то сфере деятельности ограничен, ты двигаешься вперёд маленькими шагами. И когда дело доходит до игры на гитаре, я знаю, что способен лишь грести по-собачьи, но тем не менее могу добраться до берега. Это знание делает меня счастливым, и я благодарен Кэти за то, что она меня пригласила, а у меня хватило смелости сказать да. Это был незабываемый опыт (Эл Купер однажды назвал это «рок-лагерь»), который сделал мою жизнь ярче, вырвал меня из рутины среднего возраста и изменил меня так, как я и не предполагал. Ещё я завёл новых друзей. Они замечательные, но лучше всего в них то, что они не считают мой способ зарабатывать на жизнь странным, потому сами они зарабатывают так же.

Лучший момент в турне? Легко. Это произошло не в Нэшвилле и вообще не на концерте, а во время нашей первой репетиции в «Музыкальной Верфи» в Бостоне. Эл Купер подошёл ко мне и спросил, учусь ли я аккордам баррэ. И я, с беззаботностью, которую может дать только отличное (или, в моём случае, частичное) знание, быстро сыграл ему переход от G к C из припева «634». Глаза Эла расширились от неподдельного удивления. Этот взгляд я буду помнить — и дорожить им — даже если доживу до лет Джорджа Бёрнса.[75]

— Чёрт, а неплохо, — сказал он, и эти слова стоили шести месяцев боли в пальцах.

Я могу вспомнить моменты — множество — когда мне удавалось написать что-то, казавшееся настолько верным, что у меня просто сносило крышу. Думаю, что и у Эла Купера, и у Ридли Пирсона, и у Барбары Кингсолвер, и у Дейва Барри бывали такие памятные моменты — песни, а, возможно, и целые концерты. Но когда ты делаешь то, для чего ты был создан, это ощущается по-другому — великолепно, но как данность. А когда ты делаешь что-то несвойственное тебе, эти моменты даже лучше, словно ты украл угли из божественного огня.

Возможно, это звучит самонадеянно, даже высокомерно для некоторых людей, но те же люди любят нести всякую напыщенную чепуху, вроде: «Если бы Бог хотел, чтобы мы летали, он бы дал нам крылья». Это чушь, ребята. Если бы Бог хотел, чтобы мы летали, он бы дал нам мозги, чтобы придумать самолёты, и умелые руки, чтобы их построить.

В современной Америке существует тенденциям — настолько сильная, что она подобна приливной волне — превращать талантливых людей в известных, а известных — в знаменитостей, или попросту, в «звёзд».

Стоит вам стать звездой, происходят две вещи. Во-первых, вы обнаруживаете, что утратили право на частную жизнь; звезды внезапно понимают, что их долг — быть другом каждому. Майкл Джексон становится просто Майклом. Элизабет Тейлор становится Лиз. Арнольд Шварценеггер превращается в Арни. Во-вторых, вы обязаны соответствовать тому, каким вас видят люди. Стал гамбургером, так гамбургером и помрёшь, а если осмелишься вообразить себя брокколи, то поплатишься за претенциозность и самомнение. Если ты рок-певец, то путь в литературу тебе заказан (скажите это Кинки Фридману или Джимми Баффету). А коли ты пишешь романы, ты не должен играть на гитаре и петь. В мире, где Принцесса Уэльская стала просто Ди, а на смену Эдварду К. Марроу пришёл Мори Пович, идеальная звезда — это особа, вроде Чаро, которая только и делает, что мелькает на телешоу наподобие «Голливудских Кварталов», или те смутно знакомые «личности Голливуда», которые появляются на кабельном телевидении, рекламируя целомудренное нижнее бельё, страхование жизни без медицинского осмотра и средства для роста волос. Но если бы их не было, чем бы журнал «Шпион» заполнял свою рубрику «Светская Неожиданность»?

Если бы талантливые люди были просто звёздами, тогда не было бы прощения кучке писателей, которые в погоне за лёгкой славой прыгнули в автобус и помчались в концертное турне, назвавшись «Рок Боттом Римейндерс». Однако же правда в другом (позвольте мне напомнить вам, на тот случай, если вы принадлежите к тем миллионам людей, которые об этом забыли): талантливые люди на самом деле обычные люди — они едят и спят, а когда им случается перебрать с антибиотиками, они страдают расстройством желудка. Лично я пошёл в «Римейндеры» не ради славы, публичности или рекламы для новой книги (у меня вообще не было новой книги, и это была основная причина того, что я смог поехать в турне). Я согласился на участие в группе, чтобы вернуться к истокам, свернуть с лёгкого пути, рискнуть и надеяться, что этот риск окупится.

А ещё для того, чтобы узнать, смогу ли я научиться баррэ в мои солидные сорок четыре года… и чтобы узнать, что смогу.

«Ангелочек» была заключительной песней на всех наших концертах, начиная с первого шоу в Анахайме, и два концерта, которые мы отыграли между нашими «официальными» выступлениями — первое в «Сухом Остатке» в Нью-Йорке в октябре 1992 года, а второе — в «Камео» в Майами-Бич в ноябре того же года — не стали исключением. Что делало эту старую слезливую песенку забавной в турне «Три Аккорда и Жизненная Философия», так это вступление Дейва Барри, и благодарить за это следует издательство «Экафф-Роуз».

Вступление Дейва всегда было особенным моментом, но в тот вечер в «Три-Два-Восемь» он превзошёл сам себя. Претензии «Экафф-Роуз» к нашей версии песни возникли, когда они посмотрели видеозапись нашего концерта в Анахайме и с праведным гневом, присущим лишь ветеранам «Старинной Гранд-Оперы», указали на то, что я заменил фразу «пузырёк с кокаином» на «кольцо выпускника». Должен добавить, что эта замена была абсолютно спонтанной.

Они позволили нам исполнить песню во время турне, но дали понять, что отсудят у нас последние штаны, если мы поменяем хоть слог в бессмысленном тексте «Ангелочка». Вступление Дейва являло собой блестящий пример того, как можно из дерьма сделать конфетку. На каждом концерте он торжественно просил слушателей не думать о слове «засранцы», когда он говорит «Экафф-Роуз». Так в конце шоу появились фривольные выкрики. А когда начинало казаться, что дальше уже некуда, на сцену выходил Дейв Марш в выпускном костюме и с невинным выражением лица. Одним словом, это было развлечение в чисто американском стиле… и венцом этого стало шоу в Нэшвилле двадцать восьмого мая.

Дейву посоветовали — очень настойчиво — убрать слово «засранцы» из обращения к «Экафф-Роуз» на концерте в Нэшвилле и не дразнить льва в его логове. Как оказалось, один из членов группы, игравшей у нас на разогреве, был родственником Роя Экаффа. В ответ Дейв попросил зрителей не думать о фразе «нет чувства юмора», когда он говорит «Экафф-Роуз». Это не нарушало норм морали и прозвучало даже лучше из уст пьяной аудитории.

— Хочу заверить вас, что мы не хотим оскорбить издательство «Экафф-Роуз», — начал Дейв с напускной серьёзностью.

— НЕТ ЧУВСТВА ЮМОРА! — радостно откликнулись зрители.

К концу выступления мне начало казаться, что люди, которых я так боялся, когда слышал их со своего места в маленькой розовой комнате, радостно отправились бы поджигать оффисы миссис Экафф и миссис Роуз, если бы Дейв их об этом попросил. Он, конечно, не попросил… но, сказать по правде, по блеску в его глазах я заподозрил, что он борется с соблазном.

«Ангелочек» стала нашей последней песней, и, сходя со сцены в полночь, имея в запасе лишь пять часов на сон, чтобы не опоздать на семичасовой самолёт до Майами, я понял несколько вещей. Первое: никогда ещё мы не были так спокойны после концерта; второе: это, скорее всего, было наше лучшее шоу — не для нас, но для слушателей, которые всё не расходились, топая ногами, крича и требуя ещё. Третье: мой желудок снова был в порядке. С горлом, правда, стало ещё хуже, но я отыграл концерт в Майами, и больше в том турне мой желудок меня не тревожил. И последнее: я чувствовал себя уставшим, но мне было хорошо, как после плодотворного дня, проведённого за письмом. Впервые я почувствовал, что сделал своё дело, потрудился на славу и заслужил право быть на этом месте. Я не ощущал себя звездой: я чувствовал себя как человек, вернувшийся с рабочей смены. И вот это было и до сих пор является самым важным для меня; меня воспитали с уважением к труду, труд делает меня счастливым, и мне претит развлекаться там, где другие работают.

По пути к автобусу Дейв Барри спросил, хочу ли я повторить это в следующем году. Я подумал, а затем кивнул. Конечно. Это Дом Зверя, всё так, но это далеко не самое плохое место на земле.

И, кроме того, как я уже сказал — я по-прежнему учу баррэ, и у меня получается лучше и лучше.

Убийца

(The Killer, 1994)

рассказ

Он пришел в себя и обнаружил, что находится на оружейном заводе, возле конвейера с пистолетами. Но кто он? И что здесь делает? Захватив с собой пистолет, он отправился выяснить это.

Внезапно он проснулся и осознал, что не помнит, кто он или что он делает здесь, на военном заводе. Он не помнил своего имени и того, что он здесь делал. Он не помнил ничего.

Завод был большим, со сборочными конвейерами и клик-клакающим звуком состыковываемых вместе деталей.

Он взял один из собранных пистолетов из коробки, в которую они автоматически упаковывались. Очевидно, он работал за станком, но сейчас тот был остановлен.

Было похоже, что он взял пистолет рефлекторно, не задумываясь. Он медленно пошёл в другую часть завода по узкому мостику. Там стоял ещё один человек и упаковывал патроны.

«Кто я такой?» — медленно произнёс он, запинаясь.

Мужчина продолжал работать. Он не поднял глаз, не подал знака, что услышал.

«Кто я такой? Кто я такой?» — закричал он, но, хотя весь куполообразный завод наполнился его дикими воплями, ничего не изменилось. Люди продолжали работать, не поднимая глаз.

Он с размаху ударил пистолетом по голове упаковщика патронов. Раздался хруст, и упаковщик упал лицом вперёд, разбрасывая по полу патроны.

Он поднял один из них. Случилось так, что калибр был верным. Он зарядил ещё несколько патронов.

Над ним раздался «щёлк-щёлк» шагов. «Кто я такой?» — закричал он вверх, не ожидая ответа.

Но мужчина посмотрел вниз и побежал.

Он резко направил пистолет наверх и дважды выстрелил. Мужчина остановился и упал на колени, но перед падением он нажал на красную кнопку на стене.

Завыла сирена, громко и отчётливо.

«Убийца! Убийца! Убийца!» — закричали громкоговорители.

Рабочие не подняли глаз. Они продолжали усиленно трудиться.

Он побежал, пытаясь уйти от сирен, от громкоговорителей. Он увидел дверь и побежал по направлению к ней. Она открылась, там стояло четыре человека в форме. Они выстрелили в него из странного энергетического оружия. Разряды пронеслись рядом с ним. Он выстрелил ещё три раза, и один из людей в форме упал, его энергетическое оружие загрохотало по полу.

Он побежал по другому пути, но из другой двери их подходило ещё больше. Он дико оглянулся вокруг. Они окружали его со всех сторон! Он должен выбраться отсюда!

Он взбирался всё выше и выше, по направлению к верхнему ярусу. Но наверху их было ещё больше. Он попался в западню. Он стрелял, пока его пистолет не опустел.

Они приближались спереди, некоторые сверху, некоторые снизу. «Пожалуйста! Не стреляйте! Вы что, не видите — я всего лишь хочу узнать, кто я такой».

Они выстрелили, и энергетические лучи вонзились в него. Всё вокруг почернело…

* * *

Они наблюдали, как над ним захлопнулась заслонка, и затем грузовик уехал. «Один из них в любом случае становится убийцей, как сейчас, так и раньше», — сказал охранник.

«Я просто не понимаю этого», — сказал второй, почёсывая голову. — «Возьми, например, вот его. Вот что он сказал: «Я просто хочу знать, кто я такой». Вот как было. Почти как человек. Я начинаю думать, что они делают этих роботов слишком хорошими».

Они смотрели, как грузовик для починки роботов исчез за углом.

Моя маленькая зазубренная гарантия безопасности

(My Little Serrated Security Blanket, 1995)

эссе

Небольшое (около 500 слов) эссе, в которомм Кинг с юмором рассказывает, какие мысли приходят ему в голову, когда он смотрит на ледовый топор марки «DMM Predator».

Написано для журнала «Outside», где и опубликовано в декабре 1995 года. Переиздавалось в книге «Stephen King: The Non-Fiction» Роки Вуда и Джастина Брукса, вышедшей в издательстве «Cemetery Dance» в апреле 2009 года ограниченным тиражом.

Это не та вещь, которая вдохновляет все эти детские стишки. Я смотрю на ледовый топор марки «DMM Predator» («Хищник») и думаю об убийстве. Я беру его из гаража, нахожу кусок деревяшки и загоняю в неё конец кирки, пытаясь не рисовать в своем воображении, как легко этот же самый наконечник проникнет в череп и пронзит мягкое серое вещество под ним. Это доставляет странное удовольствие. Как я думаю, именно поэтому все эти электрошокеры, банки с перцовым газом и метательные звёздочки ниндзей, которые можно увидеть в окнах ломбардов, выглядят несерьёзно. Этим топором можно нанести серьёзные повреждения. По настоящему серьёзные повреждения.

На кирке есть зазубрины, возможно для того, чтобы предотвратить выскальзывание из того, во что она была погружена, и когда я рассматриваю отверстия в дереве, я вижу, что они выглядят не как пробоины, как я ожидал, похожие на большие точки, которые рисуют дети, а как ромбовидные таблетки от кашля.

Глядя на эти дыры, я ничего не могу с собой поделать, и представляю себе человеческое тело, усыпанное ими. Я вижу, как топор входит в живот, в горло, в лоб. Я вижу, как он полностью, по свою 11-тую зазубрину, погружается в основание шеи или в глазницу.

О Боже, мне кажется, все американцы больны.

А может, мне так не кажется. Подобно множеству инструментов, которые приходят на ум — молотки, отвёртки, дрели, буры и стамески — ледовый топор «Хищник» имеет определённую нездоровую притягательность, красоту с такой степенью жестокости, что более похоже на невроз. Но изучите его и вы увидите, что у топора нет бесполезных частей, начиная с грубо обтёсанного черенка с петлёй на ремне и кончая страшным верхним концом. Я не совсем уверен в назначении куска металла на нём, который выглядит как открывалка для бутылок Пола Баньяна, но я уверен, что у неё есть определённое предназначение.

Из этого я делаю следующий вывод: на самом деле, когда я держу топор в руках, я чувствую не столько возможность убийства, сколько притягательность смерти. Я чувствую, как он говорит мне об уязвимости человеческой плоти, а ещё о гибкости и решительности человеческого разума: лежа на столе, он шепчет: «Если понадоблюсь, ты знаешь, где найти меня».

У меня нет планов заняться скалолазанием; у меня кружится голова, когда я взбираюсь на самый верх стремянки. Но я держу «Хищника» под кроватью. Почему бы и нет? Никогда не знаешь, когда может понадобиться хороший инструмент. Тот, что определяет разницу между жизнью и смертью.

На пороге смерти

(On writing /глава из книги, 2000)

рассказ

Стивен Кинг рассказывает о том, как он чуть не погиб в прошлом году, сбитый машиной человека, который по праву мог бы занять достойное место в длинном ряду дьявольских персонажей его знаменитых книг.

«Когда мы переезжаем в нашу летнюю виллу в западной части Мэна (дом, имеющий очень много сходства с домом, к которому возвращается Майк Нунэн в романе «Мешок с костями»), я каждый день выхожу там на прогулку, проходя свои привычные четыре мили, если только, конечно, дождь не льет как из ведра. Три мили ведут меня по грунтовым дорогам, петляющим по лесу; одна вдоль трассы № 5, асфальтовой дороги в две полосы между Бетелем и Фрайбургом.

Третья неделя июня 1999 года ознаменовалась для моей жены и меня большой радостью: трое наших детей, ныне уже взрослые и рассыпанные по всей стране, приехали к нам в гости. В первый раз за полгода мы снова оказались все вместе под одной крышей. К тому же, как венец нашей радости, с нами в этот раз был и наш первый внук, трехмесячный малыш, весело игравший с воздушным шариком, который мы привязали ему к ноге.

19-го июня я отвез нашего младшего сына в портлендский аэропорт, потому что ему надо было улетать обратно в Нью-Йорк. Я вернулся домой, ненадолго прилег и отправился потом на свою ежедневную прогулку. Вечером мы всей семьей хотели посмотреть в местечке Норт Конвей, что в соседнем штате Нью-Гемпшир, фильм «Дочь генерала», и я прикинул, что у меня еще есть достаточно времени, чтобы совершить мой моцион до того, как мы все вместе выедем в кино.

Кажется, было часа четыре пополудни, когда я вышел из дому. Чуть не доходя до Главной дороги (в западной части Мэна каждая дорога, имеющая посередине белую полосу, называется Главной), я встал под дерево и справил малую нужду. Только через два месяца после этого я снова был в состоянии мочиться стоя.

На Главной дороге я повернул на север и пошел по направлению движения по насыпи с краю от проезжей части. Мимо меня проехала машина, тоже в северном направлении. Как выяснилось позже, примерно через три четверти мили женщине, сидевшей за рулем в этой машине, повстречался светло-голубой автофургон марки «додж». Его бросало с одной полосы на другую, создавалось впечатление, что он вышел из-под контроля. Женщина в машине повернулась к своему спутнику, когда фургон миновал их, и сказала: «Ты видел? Это был Стивен Кинг — тот человек, который шел сейчас вдоль дороги. Может, и тип в «додже» его тоже увидит».

В целом та миля трассы № 5, которая является частью моей прогулки, хорошо просматривается, но есть там один участок, короткий, крутой подъем, на котором пешеход, идущий в северном направлении, плохо может видеть то, что движется ему навстречу. Этот подъем я больше чем наполовину преодолел, когда Брайан Смит, владелец и водитель доджа, только-только начал свой спуск. Он ехал не по своей полосе, а по самому краю проезжей части. По той стороне, где шел я. Мне оставались какие-то доли секунды, чтобы зафиксировать это. Их как раз хватило на сверкнувшую во мне молнией мысль: О Боже, сейчас меня раздавит школьный автобус. Я хотел увернуться влево. И этот момент я уже не помню. Я помню только, что лежу на земле и вижу заднюю часть фургона, который, чуть накренившись вбок, стоит у обочины. Я вижу его перед собой совершенно отчетливо и ясно — больше фотография, чем воспоминание. Задние фонари фургона покрыты пылью. Номерной знак и заднее стекло все в грязи. Я регистрирую это, не осознавая, что оказался сбитым машиной. Это просто как фотоснимок. Я не в состоянии думать, моя голова полностью опустошена.

Здесь в моей памяти снова наступает провал, потом я осторожно вытираю левой рукой кровь с глаз. Когда я более или менее могу видеть, я оглядываюсь и замечаю человека, сидящего неподалеку от меня на камне. На коленях у него палка. Это Брайан Смит, возраст сорок два года, — человек, который сбил меня своим фургоном. За спиной у него не одна судимость, одних только нарушений дорожно-транспортного движения на его счету более двух десятков.

В тот день, когда наши судьбы пересеклись, Смит потому плохо следил за дорогой, что его ротвейлер перепрыгнул из грузовой части фургона на заднее сиденье, где в переносном холодильнике лежало мясо. Ротвейлера зовут Буллет (дома у Смита есть еще одна собака этой породы по кличке Пистоль). Буллет пытался поднять крышку холодильника своей мордой. Смит повернулся назад и оттолкнул Буллета. И как раз это он проделывал еще раз, когда находился на пике холма. И когда наезжал на меня. Позднее Смит рассказал своим друзьям, что думал, что сбил «маленькую косулю», пока не увидел мои забрызганные кровью очки, лежавшие рядом с ним на переднем сиденье. Их сорвало с моего лица, когда я пробовал увернуться от машины. Оправа была вся перекошена, но стекла уцелели. Они и сейчас на мне, когда я пишу эти строки.

Смит замечает, что я пришел в себя, и говорит мне, что помощь сейчас прибудет. Говорит он это уверенным, чуть ли не бодрым голосом. Так, как он сидит там на камне с палкой на коленях, он создает впечатление человека, у которого отлегло от сердца, как будто он хочет сказать: Ну, не повезло ли нам сейчас с тобой, приятель? Позже он расскажет одному из работников полиции, что выехал со своей собакой из кемпинга, где в данный момент проживает, для того, чтобы «купить в соседнем магазине парочку «марсов». Когда я узнаю об этом несколькими неделями позже, мне в голову приходит мысль, что меня чуть не убил герой, который запросто мог сойти со страниц одной из моих книг. Ирония судьбы.

Помощь сейчас прибудет, думаю я. Это, конечно, весьма кстати, поскольку со мной случилось ужасное несчастье. Я лежу в кювете, все мое лицо залито кровью и правая нога сильно болит. Я провожу взглядом по себе вниз, однако мне совсем не нравится то, что я там вижу: мое бедро, похоже, перевалилось на меня так, как будто нижняя часть моего тела совершила полоборота вправо. Я снова смотрю на человека с палкой и говорю: «Прошу вас, скажите мне, что это просто вывих».

«Не-еа», — отвечает он. Как его лицо, так и его голос выражают какую-то радость, однако в них почти не заметно проявления интереса к случившемуся. С таким же успехом он мог бы смотреть все это по телевизору и жевать при этом свой «марс». «Тут у вас, пожалуй, местах в пяти, а то и в шести перелом».

«Сожалею», — говорю я ему. Бог знает, почему. Потом я на некоторое время снова отключаюсь. У меня нет такого чувства, будто я теряю сознание, просто в этом месте в моей голове происходит обрыв фотопленки.

Когда я снова прихожу в себя, на обочине дороги стоит бело-оранжевая машина с включенной мигалкой и работающим мотором. Рядом со мной на коленях стоит врач, его зовут Пол Филлебраун. Он что-то делает. Разрезает мои джинсы, кажется мне, но, возможно, это было уже позже.

Я спрашиваю его, не найдется ли у него для меня сигареты. Он смеется и говорит, что вряд ли. Я спрашиваю его, умру ли я. Он говорит, что нет, не умру, мне только надо в больницу, и чем быстрее, тем лучше. В какую мне больше хочется, в ту, что в Норвей-Саут Пэрисе, или в ту, что в Бриджтоне? Я отвечаю, что хочу в больницу Нортерн Камберленд в Бриджтоне, потому что мой младший сын — тот, которого я еще сегодня отвозил в аэропорт, — родился там двадцать два года назад. Я еще раз спрашиваю врача, умру ли я, и он снова дает мне отрицательный ответ. Потом он интересуется, могу ли я пошевелить пальцами правой ноги. Я шевелю ими, и мне в голову приходит детский стишок, который мне иногда рассказывала моя мать: поросеночек пошел на базар, поросеночек остался дома. Мне надо было оставаться дома; выходить на прогулку было не очень-то хорошей идеей. Потом откуда ни возьмись у меня появляется мысль, что когда ты парализован, тебе зачастую только кажется, что ты чем-то там пошевелил.

«Они пошевелились?» — спрашиваю я Пола Филлебрауна, и он отвечает утвердительно, что, мол, да, пошевелились, причем довольно-таки изрядно.

«Вы клянетесь мне?» — настаиваю я, и, похоже, он в самом деле клянется. Я снова вот-вот отключусь. Филлебраун низко склоняется надо мной и спрашивает меня очень медленно и громко, находится ли моя жена сейчас в большом доме у озера. Я не знаю. Я вообще не знаю, где сейчас находится кто-либо из моей семьи, но могу назвать ему номер телефона того большого дома, а также дома на другой стороне озера, где время от времени живет моя дочь. Черт возьми, я мог бы назвать ему номер моей больничной страховки, если он ему нужен. Все цифры у меня в голове. Вот только остальное пропало.

Теперь появляется больше людей. Где-то шумит полицейская рация. Меня кладут на носилки. От этого мне больно и я вскрикиваю. Потом меня запихивают внутрь машины скорой помощи, и полицейская рация шумит громче. Двери закрываются, и впереди кто-то говорит: «А теперь жми на газ!» Затем машина трогается.

Пол Филлебраун садится рядом со мной. У него в руках специальные ножницы и он говорит мне, что ему нужно срезать кольцо со среднего пальца моей правой руки — это обручальное кольцо, которое мне подарила Тэбби в 1983 году, через двенадцать лет после нашей свадьбы. Я пытаюсь сказать Филлебрауну, что потому ношу его на правой руке, что первое, доподлинное, обручальное кольцо нанизано у меня на средний палец левой руки — я купил его в свое время в ювелирной лавке братьев Дэй в Бангоре, заплатив за двойную упаковку 15 долларов 95 центов. То есть я хочу сказать этим, что фактическое обручальное кольцо стоило всего восемь долларов, но вроде до сих пор еще действует.

Из меня выходят только какие-то нечленораздельные звуки, скорее всего, Пол Филлебраун ничего из них не понимает, однако продолжает кивать головой, в то время как срезает второе, дорогое, кольцо с моей правой руки. Примерно через два месяца после этого я звоню ему, чтобы поблагодарить его; за это время мне стало ясно, что он, возможно, спас мне жизнь, когда на месте оказал мне первую медицинскую помощь и затем по переделанным, ухабистым объездным дорогам отвез меня со скоростью 110 миль в час в больницу.

Филлебраун заверяет меня, что с удовольствием сделал это, и добавляет, что, по-видимому, кто-то прикрыл меня своим крылом.

«Я уже двадцать лет на этой работе», — говорит он мне по телефону, «но когда я увидел, как вы лежите там в кювете и какие повреждения вы получили от удара машиной, я, откровенно говоря, не очень-то рассчитывал, что вы дотянете до больницы. Вам повезло, что вы сейчас находитесь среди живых».

Повреждения, полученные мной от удара фургоном, таковы, что врачи в больнице Нортерн Камберленд полагают, что не смогут оказать мне здесь дальнейшую помощь; вызывается спасательный вертолет, который должен доставить меня в Центральную клинику штата Мэн в Льюистоне. Потом приезжают моя жена, мой старший сын и моя дочь. Детям разрешено пробыть со мной лишь недолгое время, жене можно остаться дольше. Врачи говорят ей, что меня здорово помяло, но мои раны не смертельны. Нижняя часть моего тела прикрыта. Жене нельзя посмотреть на мое лихо закрученное вправо бедро, но можно смыть с моего лица кровь и выбрать осколки стекла из моих волос.

На голове у меня длинная зияющая рана в том месте, где я ударился о лобовое стекло машины Брайана Смита. Еще бы сантиметров пять левее и я бы ударился о стальную боковую опору справа от водителя. Это наверняка бы стоило мне жизни, или я лежал бы сейчас в коме. Если бы я упал на одну из скальных пород, которые выходят из земли рядом с трассой № 5, то меня, скорее всего, тоже бы убило или на длительное время парализовало. Однако мне повезло: меня перебросило через машину и я, пролетев пять метров по воздуху, приземлился точно рядом с камнями.

«Видимо, вы в последний момент повернулись немного влево», — сказал мне позже доктор Дэвид Браун. «Иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали».

Спасательный вертолет садится на автостоянке больницы Нортерн Камберленд, и меня вывозят на улицу. Небо ясное и голубое. Роторные лопасти вертолета громко хлопают. Кто-то кричит мне в ухо: «Что, уже когда-нибудь летал на вертолете, Стивен?» Голос звучит весело, как будто он за меня радуется. Я хочу ответить, что да, я уже летал на вертолете, даже два раза, но не могу этого сделать. Мне вдруг становится тяжело дышать.

Меня загружают в вертолет. Я вижу сверкающую полосу голубого неба, когда мы взлетаем, ни одного облачка. Красота. Я снова слышу голоса из рации. В этот день я постоянно слышу какие-то голоса, кажется мне. Дышать мне становится все труднее. Я даю о себе знать, пытаюсь, по крайней мере, и надо мной, попав в поле моего зрения, склоняется голова.

«У меня такое чувство, как будто я тону», — шепчу я.

Кто-то что-то проверяет, и другой говорит: «Его легкие слабеют.»

С шелестом что-то распаковывают, потом кто-то громко говорит мне в ухо, чтобы я мог слышать его в шуме ротора: «Мы должны сделать тебе интубацию, Стивен. Легкий укол, совсем не больно. Держись!»

Мой опыт (приобрел я его еще ребенком с воспаленными ушами) говорит мне, что обычно, наоборот, бывает очень больно, если кто-то из медперсонала обещает тебе легкий укол. Однако в моем случае сейчас это совсем не так уж страшно, как я боялся, быть может, потому, что я до отказа накачан обезболивающими средствами или потому, что я вот-вот снова потеряю сознание. Ощущение у меня такое, как будто кто-то коротким острым предметом бьет меня в грудь вверху справа. Из нее слышится сигнальный свист, точно во мне сделали пробоину. Что, очевидно, даже так и есть. Через несколько секунд привычное тихое вдыхание и выдыхание, сопровождавшее меня всю мою жизнь (на что я, слава Богу, совсем не обращал внимания), сменяется неприятным хлюп-хлюп-хлюп. Вдыхаемый мной воздух очень холоден, но все-таки это воздух, это воздух, и я им дышу. Я не хочу умирать. Я люблю свою жену, своих детей, свои послеобеденные прогулки у озера. И я люблю свою работу; дома на письменном столе меня ждет книга о писательской работе, наполовину готовая. Я не хочу умирать, и когда я лежу в вертолете и вижу за иллюминатором светло-голубое летнее небо, мне становится ясно, что я нахожусь на пороге смерти. В следующие минуты меня затянет вперед или вытолкнет назад, но это уже от меня не зависит. Я не могу ничего поделать, я могу только лежать здесь, смотреть на небо и прислушиваться к своему слабому, дающему течь дыханию: хлюп-хлюп-хлюп.

Десять минут спустя мы садимся на бетонированной посадочной площадке Центральной клиники штата Мэн. Мне кажется, что мы находимся на дне бетонного колодца. Голубое небо темнеет, и хлопанье лопастей ротора усиливается и отходит куда-то назад, как будто хлопают в ладоши великаны.

В то время как я продолжаю делать долгие, хлюпающие вдохи и выдохи, меня вытягивают из вертолета. Кто-то неловко задевает носилки, я вскрикиваю. «Извиняюсь-извиняюсь, Стивен, ничего страшного не произошло», — говорит кто-то. Когда ты сильно покалечен, все обращаются к тебе по имени; каждый тебе приятель.

«Скажите Тэбби, что я ее очень люблю», — шепчу я, когда меня поднимают и потом очень быстро катят по чему-то похожему на уходящий вниз коридор. Неожиданно мне хочется плакать.

«Это ты и сам можешь ей сказать», — отвечает кто-то. Мы минуем двери; надо мной проносятся кондиционеры и лампочки освещения. Через громкоговорители вызываются имена. В моем точно затуманенном мозгу проносится мысль, что еще час назад я гулял по лесу и собирался нарвать на поляне над озером Кизар ягод. Это не должно было отнять у меня много времени, ведь в пол-шестого мне уже надо было быть дома, так как мы все вместе хотели поехать в кино. На фильм «Дочь генерала» с Джоном Травольтой. Травольта снимался также в фильме, снятом по «Керри», моему первому роману. Он играл там роль злодея. С тех пор прошло уже столько лет…

«Когда?» — спрашиваю я. — «Когда я могу ей это сказать?»

«Скоро», — отвечает мне голос, потом я снова отключаюсь. На этот раз это не просто короткий обрыв пленки, на этот раз в моей памяти отсутствует целый кусок; я помню только сияние каких-то ламп, смутные, быстро пропадающие очертания лиц, операционных залов и угрожающе возвышющихся надо мной рентгеновских аппаратов; потом идут сумбур и галлюцинации, вызванные морфием и дилаудидом; потом я слышу отдающие эхом голоса и чувствую руки, которые прикасаются ко мне и смачивают мои сухие губы тампонами, пахнущими мятой. Большей частью, однако, передо мной полный мрак.

Оценка Брайана Смита, данная моим повреждениям, оказалась довольно умеренной. Моя голень была сломана по меньшей мере в девяти местах. Ортопед, собиравший мои конечности по крупицам, почтенный Дэвид Браун, сказал, что место под моим правым коленом выглядело как «каша в носке». Размеры повреждений голени заставили его сделать два глубоких надреза — называется это «медиальная и латеральная фасциотомия», — чтобы ослабить в ноге давление, вызванное многократным переломом большой берцовой кости, и увеличить приток крови к голени. Без этих фасциотомий (или если бы к ним прибегли слишком поздно) мою ногу, скорее всего, пришлось бы ампутировать. Правое колено было расщеплено почти в самой середине; «терминус техникус» для этого повреждения звучит как «интерартикулярная осколочная фрактура тибиального сегмента». Помимо того, я получил фрактуру ацетабулы правого бедра (иными словами, сильную деформацию бедренного основания), а также открытую интертрохантарную фрактуру в той же области. Позвоночник оказался надломленным в восьми местах. Из ребер было сломано четыре штуки. Моя правая ключица не пострадала, однако кожу на ней снесло начисто. Рану на голове пришлось сшивать двадцатью или тридцатью швами.

М-да, я бы сказал, что в общем и целом Брайан Смит был несколько сдержан в своей оценке.

Поведение мистера Смита за рулем в настоящем случае рассматривалось обвинительной комиссией, которая возбудила против него дело по двум пунктам: угроза участникам дорожно-транспортного движения (довольно серьезно) и нанесение тяжелых телесных повреждений (очень серьезно, светит прямой дорогой в тюрьму). После тщательной проверки дела прокурор, занимающийся подобными историями в нашем уголке мира, дал санкцию на то, чтобы Смит признал себя виновным по менее серьезному пункту обвинения — угрозе участникам дорожно-транспортного движения. Ему дали шесть месяцев тюрьмы (условно) и на год лишили водительских прав. Принимая во внимание, что Смиту был назначен годичный испытательный срок, в течении которого ему запретили водить моторные транспортные средства типа снегоуборщиков и машин повышенной проходимости, можно предположить, что он на законных основаниях снова начнет колесить по нашим дорогам с осени или зимы 2001-го года.

Дэвид Браун собрал мою ногу за пять марафонских операций. Под конец их я был худ и слаб. Моей терпимости пришлось проходить суровую проверку. Как бы то ни было, операции дали мне реальный шанс снова начать когда-нибудь ходить. На моей ноге было закреплено большое устройство из стали и карбоновых волокон под названием внешний костный фиксатор. Восемь больших стальных стержней, называемых шанцевыми штырями, вели от фиксатора к костям над и под коленом. Пять стальных игл потоньше лучевидно выходили из колена. У них был такой вид, словно ребенок нарисовал лучи к солнцу. Благодаря им колено находилось в состояние покоя. Три раза в день медсестры вытягивали маленькие иглы и большие штыри и смачивали отверстия перекисью водорода. Я еще никогда не окунал свою ногу в керосин и не поджигал ее потом, но если мне когда-нибудь придется это сделать, то я наверняка буду чувствовать себя тогда примерно так, как при том ежедневном уходе за штырями.

19-го июня меня привезли в больницу. 25-го я впервые встал на ноги, проковылял три шага к стулу, сел на него в операционном облачении, опустил голову и тщетно пытался сдержать слезы. В случаях, подобных моим, люди внушают себе, что им повезло, просто невероятно повезло, и зачастую это срабатывает, ибо, по сути, так оно и было. Но иногда никакие внушения не помогают. Тогда люди плачут.

Через день или два после этих первых шагов началась физиотерапия. За первый заход я с помощью передвижной опоры, пошатываясь, проделал десять шагов по коридору. В то же время училась ходить еще одна пациентка — сухая восьмидесятилетняя женщина по имени Элис, перенесшая апоплексический удар. Мы то и дело подстегивали при ходьбе друг друга, если у нас еще оставались силы. На третий день я сказал Элис в коридоре, что когда она идет так, то у нее видны трусы.

«А у тебя, парень, повсюду видны щели», — пропыхтела она и поковыляла дальше.

4-го июля я мог уже так долго оставаться сидеть в кресле-каталке, что меня вывезли на погрузочную эстакаду за больницей, откуда я наблюдал за праздничным фейерверком. Стояла невероятная жара, улицы были заполнены людьми, которые все что-то ели, пили пиво и лимонад и задирали головы к небу. Тэбби стояла рядом со мной, держала меня за руку, а небо озарялось красно-зеленым и желто-синим цветом. Тэбби временно снимала комнату напротив больницы и каждое утро приносила мне яйца под майонезом и чай. Еда шла мне только на пользу. Когда я вернулся в 1997 году со своего путешествия на мотоцикле по австралийской пустыне, я весил 108 килограмм. В день, когда меня выписали из Мэнской центральной клиники, мой вес был не много не мало 82 килограмма.

После трехнедельного пребывания в больнице я 5-го июля вернулся в наш дом в Бангоре. Я ежедневно выполнял свою реабилитационную программу, состоявшую из растягиваний, наклонов и ходьбы на костылях. Я очень старался быть мужественным и уверенным в успешном исходе дела. 4-го августа мне надо было ложиться на очередную операцию в Мэнской клинике. Введя мне в руку канюлю, врач-анестезиолог сказал: «О'кей, Стивен, сейчас вы почувствуете себя так, как будто вы выпили несколько коктейлей». Я хотел сказать ему, что это здорово, потому что я вот уже одиннадцать лет как не пью коктейлей и вообще не употребляю никакого алкоголя, но прежде чем я сумел двинуть языком, я уже лежал в забытьи. Когда я проснулся, шанцевых штырей в моей ноге уже не было. Я снова мог сгибать колено. Доктор Браун оценил мое выздоровление как «соответствующее обстоятельствам» и отпустил меня домой тренироваться дальше (кто когда-нибудь уже занимался лечебной гимнастикой, тот знает, что это ничто иное как прописанная пытка). Но в процессе всего этого произошло еще кое-что. 24-го июля, спустя пять недель после столкновения с «доджем» Брайана Смита, я снова начал писать.

Фактически работу над своей книгой «О писательском ремесле» я начал в ноябре или декабре 1997 года, однако несмотря на то, что для чернового варианта книги мне обычно требуется не более трех месяцев, эта еще и через полтора года была готова только наполовину. Так получилось потому, что в феврале или марте 1998 года я отложил ее — я не знал, как мне писать ее дальше и вообще, стоит ли это делать. Писать романы мне, по сути дела, доставляло столько же удовольствия, сколько и раньше, но каждое слово автобиографической книги было для меня настоящей мукой. После «Противостояния» «О писательском ремесле» была первой книгой, которую я отложил в сторону, не закончив ее, и она действительно оказалась в «долгом» ящике.

В июне 1999 года я решился все-таки закончить проклятую книгу о писательстве в течении лета, а потом пусть там Сюзан Молдоу и Нэн Грэм в издательстве «Скрибнер» решают, получилась она или нет, думал я. Подготовленный к самому худшему, я перечитал рукопись и установил, что она мне по-своему нравится. К тому же конец пути мне теперь виделся отчетливо. Изложение истории своей жизни, где я пытаюсь раскрыть перед читателем некоторые ситуации и обстоятельства, благодаря которым я стал тем писателем, коим являюсь сегодня, я уже закончил; «технические» вопросы моего творчества тоже были освещены достаточно, по крайней мере те, которые казались мне наиболее важными. Не хватало только главной части о самом «писательском ремесле», в которой я хотел по возможности ответить на все вопросы, задаваемые мне на семинарах и лекциях, а также на вопросы, которых я всегда очень жду, — о языке.

В блаженном неведении того, что мне менее чем через сорок восемь часов предстоит маленькая встреча с Брайаном Смитом (не забудем и ротвейлера Буллета), я вечером 17-го июня сел за наш стол в столовой и перечислил на бумаге все вопросы и пункты, которые хотел затронуть в своей книге. На следующий день я написал первые четыре страницы центральной главы «О писательском ремесле». И в этой стадии рукопись находилась в конце июля, когда я решил снова взяться за нее… или по крайней мере попытаться сделать это.

Мне не хотелось опять приниматься за работу. У меня сильно болела нога, я не мог согнуть правое колено и был прикован к передвижной опоре. Мне было почти невозможно представить себе, как я смогу более или менее длительное время просидеть за письменным столом, пусть даже в кресле-каталке. Сломанное бедро примерно через сорок минут превращало сидение в пытку; часа через полтора у меня вообще пропадала охота ко всему. К тому же сама книга угнетала меня больше, чем когда-либо: как должен был я описывать диалоги, действующих лиц и свои поиски литературного агента, когда жизненно важным вопросом для меня было, сколько там времени у меня остается до следующей дозы перкоцета.

Но все же одновременно с тем у меня было чувство, что я достиг точки, у которой у меня не оставалось больше выбора. Я уже часто находился в пренеприятных ситуациях, с которыми мне удавалось справиться, прибегнув к писательству, по крайней мере работа помогала мне на некоторое время забыть проблемы. Я надеялся, что так будет и на сей раз. Ввиду моих нестерпимых болей и непригодности к какой-либо физической активности эта надежда могла показаться смехотворной, однако где-то в задней части моей головы неустанно и упрямо шептал тот голос: «пора, опять пора». Мне не обязательно повиноваться этому голосу, но мне трудно ему не верить.

В конце концов тем человеком, который вынес приговор, оказалась Тэбби, как это уже нередко бывало в решающие моменты моей жизни. Я люблю говорить себе, что то же самое я время от времени делаю и для нее, поскольку считаю, что в браке, помимо всего прочего, важную роль играет готовность отдачи своего решающего голоса тогда, когда твой партнер просто не может решиться на тот или иной шаг. Моя жена всегда первой говорит мне, что я слишком много работаю, что мне нужно сделать передышку и на какое-то время оставить идиотский компьютер в покое. Когда тем утром в июле я сказал ей, что снова хочу засесть за работу, я ждал от нее нравоучений. Однако вместо этого она спросила меня, где бы я хотел писать. Я ответил, что не знаю, что еще как-то не думал об этом.

Тогда подумала об этом она, после чего сказала: «Я могу поставить тебе в заднем коридоре перед кладовкой стол. Там много розеток, так что можно будет подключить компьютер, принтер и вентилятор». Вентилятор был обязательной вещью — стояло ужасно жаркое лето. Когда я снова принялся за работу, на улице было 35 градусов жары. В заднем коридоре было не намного холоднее.

Тэбби понадобилось несколько часов, чтобы оборудовать мне мое рабочее место. В четыре часа она покатила меня через кухню и по специально построенному спуску вниз, в задний коридор. Там она приготовила для меня милое гнездышко: стол, лэптоп и подсоединенный к нему принтер, настольная лампа, рукопись (с заметками, сделанными мною месяц назад, как положено наверху), письменные принадлежности, справочные пособия. В одном из углов стола находилась обрамленная фотография нашего младшего сына, которую Тэбби сделала в начале лета.

«Тебе нравится?» — спросила она.

«Замечательно», — сказал я и обнял ее. И это было замечательно. Так же, как она сама.

Тэбби, урожденная Табита Спрюс из Олдтауна, штат Мэн, хорошо знает, когда я работаю слишком много, но она также знает, что работа иногда может вернуть меня к жизни. Она подкатила меня к столу, поцеловала меня в висок и оставила меня там, чтобы я выяснил, есть ли у меня еще что сказать моим читателям. А сказать им у меня и в самом деле было что… однако без ее интуитивного ощущения момента, того, что время писать дальше подошло, я сам бы этого, наверное, не заметил.

Это первое «заседание» длилось час и сорок минут, после произошедшего со мной несчастного случая это был первый раз, что я провел столько времени сидя прямо. Под конец по мне повсюду стекали ручейки пота, и я был настолько изможден, что почти не мог сидеть не сгорбившись. Бедро болело нестерпимо. Первые пятьсот слов дались мне так тяжело, как никогда, — мне казалось, что до этого я еще никогда ничего не писал. Похоже было, что я позабыл все свои старые волшебные трюки. Точно дряхлый старик в ревущем потоке реки, пробирающийся зигзагами от одного мокрого камня к другому, прокладывал я свой путь от слова к слову. Вдохновения в тот первый день у меня не было, а были только упрямая решимость и надежда, что со временем дело пойдет лучше.

Тэбби принесла мне пепси-колу, холодную, ароматную, бодрящую, и когда я пил ее, я огляделся по сторонам и, несмотря на все свои боли, не мог сдержать улыбки. «Керри» и «Салимов удел» я написал в моечном отсеке взятого напрокат автоприцепа. Задний коридор нашего дома в Бангоре имел с ним некоторое сходство и у меня появилось чувство, что я снова нахожусь там, откуда начал.

В тот день чудес в моей работе не случилось, однако я вновь соприкоснулся с хорошо знакомой мне магией творческого процесса. Я помню только, что через какое-то время слова все быстрее и быстрее потекли из-под моего пера. Мое бедро все еще болело, равно как обе ноги и спина, но эти боли потихоньку уходили на задний план. Я еще не испытывал в то время радости, не испытывал возбуждения, но у меня было почти такое же доброе чувство, что я чего-то добился. Я снова сделал первый шаг, и это было уже кое-что. Больше всего тебе бывает страшно, пока ты не сделаешь этот первый шаг.

С той поры дела мои пошли на поправку. После того душного дня в заднем коридоре мне еще раз сделали операцию на ноге, у меня там было довольно неприятное воспаление и мне все еще приходится глотать около сотни таблеток в день, однако я продолжаю писать дальше. В некоторые дни это одно сплошное мучение. В другие — а таких становится все больше, по мере того как заживает нога и голова привыкает к старому ритму жизни, — я снова испытываю это радостное возбуждение, это чувство триумфа, когда нахожу нужные слова и располагаю их в нужном порядке. Это как взлет в самолете: сначала ты внизу, на земле, совсем низко… и потом уже наверху, паришь на волшебном ковре и господствуешь над тем, что находится под тобой. Это наполняет меня счастьем, ибо для этого я и был создан.

Я все еще не до конца собрался с силами, не успеваю сделать и половины того, что делал раньше за один день, но меня хватило на то, чтобы закончить эту книгу, и за это я благодарю Бога. Писательство не спасло мне жизнь она была спасена умением доктора Дэвида Брауна и любящим уходом моей жены, — однако оно еще раз подействовало на меня своим хорошо знакомым мне образом: оно вновь озарило и обогатило мою жизнь».

Тупоголовый

(Cone Head, 2002)

эссе

Автобиографический рассказ, как Кинг едва не загремел в тюрьму за кражу общественного имущества в возрасте 22 лет!

Журнал «New Yorker» 22 апреля 2002

Весной 1970-го, когда мне было 22 года, меня арестовала полиция города Ороно. Во время проверки документов в моём багажнике случайно обнаружились три дюжины резиновых дорожных конусов. Накануне я крепко пил всю ночь напролёт в местной забегаловке и по дороге домой налетел на один из этих конусов. Он заскочил под дно и оторвал глушитель моего древнего «Форда». Ранее я замечал, что в Ороно начали подкрашивать разметку на пешеходных переходах, и понял, что они забыли убрать свои чёртовы конусы. Руководствуясь пьяной логикой, я решил объехать весь город — медленно, без нарушений и ничем не выдавая своего состояния — и собрать их все. Все до единого. А потом я с праведным гневом заявлюсь в муниципалитет и предъявлю им их, вместе со своим оторванным глушителем.

Полиция Ороно, у которой и так были причины недолюбливать меня (я был известным в городе хипарём, протестовавшим против войны во Вьетнаме), радостно потирала руки при виде такой добычи. Офицер, арестовавший меня, нашёл в моём багажнике достаточно конусов для предъявления мне обвинения в краже. Да только сам я помнил, что повязали меня во время второго захода. Если бы они знали, что у меня в квартире лежит около сотни этих конусов, мне бы, пожалуй, было не отвертеться от обвинений в крупной краже.

Прошло несколько месяцев. Я окончил Университет Штата Мэн и пытался устроиться учителем, в то время как над моей головой нависало обвинение в краже. Но рабочих мест было мало, и всё, что я смог найти — это работу на заправке возле города Брюер. Моим боссом была женщина. Я не помню её имя, но назовём её Эллен. Эллен не знала, что мне предстоит суд за кражу. За минимальную разрешённую законом зарплату, которую она платила мне (по-моему, она составляла один доллар и шестьдесят центов в час), мне казалось, ей не обязательно было это знать.

В то время заправки боролись за клиентов и мы на Шоссе № 95 продавали бензин по 29 центов за галлон. Но погодите, ребята, это ещё не всё. Залив полный бак, вы получали право выбрать: Стакан (уродливый, но крепкий фирменный стакан) или Булка (длинный батон рыхловатого белого хлеба). Если мы забывали предложить вам проверить уровень масла, вы получали полный бак бесплатно. Если мы забывали сказать вам спасибо, то же самое. И угадайте, из чьих денег оплачивалась стоимость этого бензина? Правильно, из денег забывчивого заправщика, который, в моём случае, и так сидел на мели и чей ужин в те дни состоял из обжаренной на сале картошки и сигареты.

К тому времени я уже познакомился с Табитой Спрюс из Олд Тауна и предложил ей выйти за меня замуж. Она согласилась, при условии, что я найду себе работу получше, чем заправка машин низкокачественным бензином. Это я мог понять. Кто захочет выйти замуж за парня, которому не доверяют ничего важнее, чем задать вопрос: Стакан или Булка?

И вот наступает август 1970-го, время суда. Я говорю Эллен, что не смогу выйти на работу потому что у моей невесты умер родственник («невеста» звучало куда более ответственно, нежели «подружка») и я должен отвести её на похороны. К моему удивлению, она купилась на это. Мне и впрямь предстояло ехать на похороны. На свои собственные. Я сам выступил своим адвокатом, и моим клиентом был полный осёл. Меня признали виновным. Впрочем, всё могло быть хуже; я отделался штрафом в сто долларов. А мог загреметь за решётку на 6 месяцев. К тому же, я только что продал рассказ «Плот» мужскому журналу «Адам». Чек подоспел как раз вовремя для уплаты штрафа.

Когда я появился на работе на следующий день, Эллен улыбалась улыбкой, которая говорила, что кривая моих несчастий ещё не достигла своей низшей точки. Она сказала мне, что не знала, что похороны теперь проводят в Районном Суде Бангора. Оказалось, что родственник Эллен — кузен, племянник или что-то в этом роде — ожидал рассмотрения своего дела сразу после меня. По какому-то фантастически неудачному стечению обстоятельств, которое случается, когда ты кубарем катишься по наклонной, этот козёл, знавший меня в лицо, сказал ей, что видел меня.

Так я оказался без работы, зато с криминальным прошлым, за месяц до своего 23-летия. Я начал опасаться, не стану ли я По-Настоящему Плохим Парнем. Быть По-Настоящему Плохим Парнем — дерьмовая работа, полагал я, но кто-то должен её делать Возможно, кража дорожных конусов — мой первый шаг по пути на самое дно. По-моему, именно тем летом я понял, что мы не звёзды в своём собственном шоу, а счастливый конец — даже счастливая середина, чёрт возьми — всегда под большим вопросом.

Полный газ

(Throttle, 2009)

повесть

Соавтор: Джо Хилл

Группа байкеров случайно оказывается замешана в двойном убийстве. Все они на нервах, срываются друг на друга, и на заправочной станции их неосторожные слова слышит один из водителей-дальнобойщиков…

Они мчались на запад по расцвеченной пустыне и не останавливались до тех пор, пока не отъехали от места бойни на добрую сотню миль. Наконец, чуть после полудня, они свернули к придорожному ресторанчику. Стены его покрывала штукатурка, а напротив, на бетонных островках, стояли бензоколонки. От хора надсадно ревущих моторов окна забегаловки дрожали. Подъехав к западной части строения, они остановились у припаркованных тут же фур, выдвинули подножки и заглушили двигатели.

Всю дорогу Лихач Адамсон ехал впереди на своем «харлее», иногда отрываясь от остальных на четверть мили. Такая вот была у него привычка, с тех пор как он вернулся к ним, отслужив два года в песках. Потому ли он ехал так далеко от всех, что хотел бросить им вызов, или ему просто хотелось от них отделаться? Останавливаться у забегаловки Лихачу не хотелось, но Винс заставил его. Как только та показалась на горизонте, Винс догнал Лихача, обогнал его, а затем выбросил левую руку в таком знакомом Племени жесте: съезжаем с трассы. И Племя послушалось, как слушалось всегда. Еще один повод для неприязни Лихача. У пацана их набралось уже предостаточно.

Припарковавшись первым, Лихач с мотоцикла слезать не спешил. Он лишь приподнялся на своем скакуне и начал медленно снимать кожаные перчатки, окидывая гневным взором остальных из-под темных очков с зеркальными стеклами.

— Поговорил бы ты со своим мальцом, — сказал Винсу Лемми Чапман, кивнув в сторону Лихача.

— Не здесь, — ответил тот. С разговором можно повременить до Вегаса. Винсу хотелось оставить дорогу позади. Хотелось полежать некоторое время в темноте, пока не рассосется тошнотворно-холодный комок, засевший у него в животе. А больше всего хотелось принять душ. Кровь на него не попала, но все равно он чувствовал себя зараженным. Не будет ему уютно в собственной шкуре, пока он не смоет с себя всю утреннюю мерзость и вонь.

Винс уже шагнул было к забегаловке, но тут Лемми поймал его за руку.

— Здесь.

Винс взглянул на ладонь у себя на предплечье, но Лемми не отпустил — в отличие от остальных, Лемми его не боялся — а затем посмотрел на мальца, который и мальцом-то не был уже многие годы. Лихач успел открыть ящик над задним колесом и что-то в нем искал.

— О чем нам говорить? Кларка уже нет. Денег тоже, поэтому делать нам нечего. Сегодня так точно.

— Узнай, согласен ли с тобой Лихач. Ты-то считаешь, что вы с ним на одной волне, хотя в последнее время две минуты из трех он видеть тебя не может. И вот еще что, босс: из этих парней нескольких привел именно Лихач, и он же их раззадорил своими россказнями о том, как они разбогатеют на его сделке с Кларком. Так что не только ему хочется узнать, что будет дальше. — Лемми бросил на остальных значительный взгляд. Только теперь Винс заметил, что к забегаловке не пошел никто, что все они трутся у своих байков, посматривая в его с Лихачом сторону и ожидая дальнейшего развития событий.

Говорить Винсу не хотелось. Сама мысль о разговоре с Лихачом вытягивала из него все силы. В последнее время каждая их беседа превращалась в утомительное перебрасывание тяжелым мячом. Винс чувствовал, что на еще одну его уже не хватит. Стоит только вспомнить, от чего они бегут.

И все-таки он пошел, ведь когда дело касалось сохранения Племени, Лемми никогда не ошибался. Лемми прикрывал ему спину еще в дельте Меконга, в те сумаседсие деньки, когда они прочесывали местность в поисках растяжек и мин. И теперь, сорок лет спустя, изменилось мало что.

Винс оставил мотоцикл и подошел к Лихачу, стоящему между своим «харлеем» и припаркованным рядом нефтевозом. Лихач уже успел найти в ящике то, что искал: фляжку, в которой плескалось нечто, по виду напоминающее чай, да не чай. Пить он начинал все раньше и раньше, и Винсу это тоже не нравилось. Лихач сделал глоток, вытер рот и протянул фляжку Винсу. Тот покачал головой.

— Ну, какие планы? — спросил Винс.

— Если двинем по 6-му шоссе, то доберемся до Шоу Лоу часа через три. Если, конечно, твой хилый рисоед выдержит.

— А что там, в Шоу Лоу?

— Кларкова сестра.

— Зачем нам к ней?

— За деньгами. Ты, кажется, не заметил, но нас недавно накололи на шестьдесят штук.

— И ты думаешь, деньги у нее.

— Надо ж где-то начинать.

— Давай подождем до Вегаса. Приедем и все хорошенько обговорим.

— Обговорим все сейчас, ясно? Ты видел, что когда мы вошли, Кларк вешал трубку? Так вот, через дверь я услышал обрывок разговора. Думаю, он пытался связаться с сестрой, а когда не получилось, оставил сообщение кому-то из ее знакомых. Как думаешь, с чего бы ему так приспичило позвонить этой дуре, как только он увидел, что мы подъезжаем?

«Чтобы попрощаться», подумал Винс, но вслух не сказал. — Да ну, вряд ли она в этом замешана. Чем она занимается? Тоже мет гонит, что ли?

— Нет. Шлюха она.

— Блин, ну и семейка.

— Кто бы говорил, — сказал Лихач.

— В смысле? — спросил Винс. Его беспокоила не столько сама фраза с ее оскорбительным подтекстом, сколько эти вот зеркальные очки Лихача, в которых отражался сам Винс, загорелый, с седой бородой, морщинистый и старый.

Лихач смотрел на уходящее вдаль раскаленное шоссе, а когда заговорил, ответа на свой вопрос Винс не услышал.

— Шестьдесят штук — как в топку, а тебе хоть бы хны.

— Не хоть бы хны. Но выходит, что именно в топку.

С Дином Кларком Лихач познакомился в Фаллудже. Или в Тикрите. Кларк служил санитаром и специализировался в управлении болью. Со своими обязанностями он справлялся с помощью первоклассной дури, щедро приправленной рэпом Вайклефа Жана. Лихач же водил «хаммеры», стараясь по возможности не попадать под пули. На гражданке связь они не потеряли, и полгода назад Кларк пришел к Лихачу с предложением устроить на озере Смита лабораторию по изготовлению метамфы. По его подсчетам, на все про все требовалось шестьдесят штук, а вскоре дело будет приносить каждый месяц еще большие суммы.

— Гнать будем настоящий лед, — вещал Кларк, — не какую-то зеленую дешевку. — Он поднял руку над головой, изображая огромную кучу денег. — До небес рукой достанем, йоу!

Йоу… Винс подумал, что после этого «йоу» ему стоило сразу же выйти из игры. В ту же секунду.

Но он не вышел. Несмотря на все сомнения, Винс добавил к деньгам Лихача двадцать штук из своих собственных сбережений. Кларк выглядел эдаким раздолбаем, а своими длинными, светлыми волосами и двухслойными рубашками немного напоминал Курта Кобейна. Он говорил «йоу», называл всех подряд братанами, рассуждал о том, как наркотики позволяют нам преодолеть давящую мощь надсознания. Что бы это ни значило. Он сначала удивил, а потом очаровал Лихача умными подарками: пьесами Сартра, кассетами, на которых под музыку регги читали поэзию.

Винс недолюбливал Кларка не из-за его беспрестанной яйцеголовой болтовни о духовной революции, которая велась на каком-то идиотском манерно-негритянском говоре. Волновало его другое: Кларк уже давно сидел на мете, судя по его рту с выпадающими гнилыми зубами и пятнистыми деснами. Винсу не претило делать бабки на этом дерьме, но он до дрожи в коленках не доверял употребляющим его отморозкам.

И все-таки бабки Винс выложил: ему хотелось, чтобы у Лихача хоть что-нибудь получилось, особенно после происшествия, из-за которого его вышвырнули из армии. В последующие дни, когда Лихач с Кларком обговаривали все детали, Винс почти уговорил себя поверить в успех предприятия. Лихач же напустил на себя нахально-самоуверенный вид и даже купил своей девушке подержанный «Мустанг», предвкушая те времена, когда его вложения начнут давать плоды.

Да только лаборатория-то сгорела, йоу! Сгорела дотла за десять минут в первый же день работы. Занятые в ней мексы успели выбраться и топтались неподалеку, все в саже и ожогах, пока не приехали пожарные. Теперь большинство из них сидело в окружной кутузке.

Лихач о пожаре узнал, но не от Кларка, а от Бобби Стоуна, еще одного дружка по Ираку, который поехал на озеро Смита, чтобы отовариться на десять штук сказочно чистой метамфой. Завидев дым и мигалки, Бобби развернулся и тихонько смылся. Лихач попытался дозвониться до Кларка, но ни днем, ни вечером у него ничего не вышло. К одиннадцати Племя уже мчалось на восток на его поиски.

Кларка они застали за сборами в его стоящей среди холмов хибаре. Тот сказал, что как раз намеревался отправиться к Лихачу, чтобы рассказать о случившемся и обговорить новый план. Пообещал вернуть все вложенные деньги. Сказал, что пока денег у него нет, но есть планы на такой вот непредвиденный случай, и что он блядски сожалеет о случившемся. Где-то Кларк соврал, где-то — нет (особенно начет того, что он дико сожалеет), но сюрпризом для Винса не стало ничего, даже его горестные рыдания.

А вот подруга Кларка застала Винса — да и всех их — врасплох. Она пряталась в ванной, одетая в трусики в цветочек и спортивную фуфайку с надписью «Команда Корманской Средней Школы». Лет семнадцати, накачанная под завязку метом, девушка сжимала в руке маленький пистолет 22-го калибра. Через дверь она услышала, как Рой Клоуз спросил Кларка, где его подруга и сказал, что если та им всем отсосет, они тут же сбросят с долга пару сотен баксов. Клоуз пошел поссать, вытаскивая на ходу член, но девчонка-то подумала, что идет он за кое-чем другим и открыла огонь. Первая пуля ушла в сторону, вторая угодила в потолок, потому что к тому времени Рой уже пустил в ход мачете, а вся ситуация начала сползать в черную дыру, переходя от реальности к кошмару.

— Часть денег Кларк, конечно, потерял — сказал Лихач, — может, даже половину из того, что мы ему дали. Но если ты думаешь, что он вложил в тот трейлер все шестьдесят штук, то это твои проблемы.

— Может, часть денег он и заначил. Я не говорю, что ты не прав, но я не понимаю, почему деньги будут именно у его сестры. А что если он их просто в банку положил и закопал на заднем дворе? Я не хочу наезжать на какую-то жалкую шлюшку ради прикола, но если мы узнаем, что у нее вдруг завелись деньги, то это, конечно, все изменит.

— Я полгода потратил на это дело. И не только я вложил свои средства и возлагал на него большие надежды.

— Ладно, давай доберемся до Вегаса и там уже все хорошенько обговорим.

— Болтовня ни к чему не приведет. Надо ехать. Сегодня его сестра еще в Шоу Лоу, но когда она узнает, что братца с подругой размазали по всему ранчо…

— Говори тише, — сказал Винс.

Лемми стоял в нескольких футах слева от Винса. Стоял и наблюдал, сложив руки на груди. В любую секунду он готов был рвануть и встать между ними. Остальные, бородатые и покрытые дорожной пылью, стояли группками по двое и по трое. На их кожаных куртках и джинсовых жилетках красовались нашивки с эмблемой банды — черепом в индейском головном уборе из перьев. Над черепом вышита надпись: «Племя», под ним — девиз: «В пути живи, в пути умри». Племенем они были всегда, хотя индейцев среди них не водилось, за исключением Персика, который утверждал, что он наполовину чероки (кроме тех случаев, когда ему хотелось быть полуиспанцем или полуинкой). Док говорил, что будь тот хоть полуэскимосом-полувикингом — на выходе в любом случае получился полный идиот.

— Деньги ушли, — сказал сыну Винс, — те полгода тоже. Пойми ты.

Тот лишь стоял и молчал. На скулах вздулись желваки. Фляжку он сжал так, что побелели костяшки. Глядя на сына, Винс внезапно вспомнил, как когда-то шестилетний Лихач с таким же запыленным лицом гонял по двору на своем зеленом трехколесном велосипеде, подражая реву мотора. Винс и Мэри смеялись до упаду над комичным напряжением на личике ребенка, эдакого дорожного воина из детсада. Теперь, спустя два часа после того, как Лихач раскроил лопатой человеку голову, Винсу было не до смеха. Лихач всегда был прытким, и именно он первым догнал Кларка, когда тот попытался смыться в вызванной выстрелами суматохе. Может, Лихач и не хотел его убивать, ведь он ударил Кларка всего один раз.

Винс уж было открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но подходящих слов не нашел. Он повернулся и направился к забегаловке. Не успев пройти и трех шагов, он услышал, как позади него разбили бутылку. Винс повернулся и понял, что это Лихач швырнул фляжку о борт нефтевоза, как раз в то место, где за пять секунд до этого стоял он сам. Наверное, метил в его тень.

Виски и осколки стекла падали с видавшей виды цистерны. Винс посмотрел на округлый борт и невольно вздрогнул: на мгновение ему показалось, что на нем написано «РЕЗНЯ». Но нет. На борту красовалась надпись «БЕРЕЗНЯК». Все познания Винса о Фрейде могли уложиться самое большее слов в двадцать — щеголеватая седая бородка, сигара, считал, что детки хотят трахнуть собственных родителей — но не надо быть гением психологии, чтобы узнать подсознательное чувство вины в действии. Винс бы даже посмеялся, но тут он увидел кое-что еще.

В кабине нефтевоза сидел водитель, свесив руку из окна. Промеж двух пальцев дымилась сигарета. На предплечье виднелась поблекшая от времени татуировка «ЛУЧШЕ СМЕРТЬ, ЧЕМ БЕСЧЕСТЬЕ», которая выдавала в нем ветерана. Последнее Винс отметил как-то мимоходом и тут же отбросил. Может, он к этому еще вернется, может, нет. Винс попробовал прикинуть, что тот мог услышать, оценить риск и решить, надо ли срочно вытаскивать Березняка из кабины на серьезный разговор.

Винс все еще размышлял, когда фура с грохотом и вонью пробудилась к жизни. Березняк выкинул сигарету на стоянку и отпустил воздушный тормоз. Из труб фуры повалил черный дизельный дым, и она тронулась с места, шурша шинами по гравию. Глядя на удаляющуюся цистерну, Винс почувствовал, как напряжение медленно отступает и облегченно вздохнул. Вряд ли мужик услышал хоть что-нибудь, а если даже и услышал, что с того? Кто в здравом уме захочет с ними связываться? Наверное, Березняк понял, что его застукали за подслушиванием и решил убраться подобру-поздорову.

К тому времени как восемнадцатиколесник выехал на двухполосное шоссе, Винс уже отвернулся и направился к забегаловке. До следующей встречи с фурой оставалось чуть меньше часа.

Первым делом Винс направился пописать — последние тридцать миль мочевой пузырь просто разрывался — а на обратном пути увидел, что остальные уже успели рассесться по двум ресторанным кабинкам. Все как-то притихли. Слышен только скрежет вилок по тарелкам и звон опускаемых на стол стаканов. Говорил лишь Персик, да и то сам с собой. Что-то там шептал, изредка подрагивая, словно ему докучали какие-то невидимые мошки. Такая вот жутковатая была у него привычка. Остальные ушли в себя, никого не видя вокруг, уставившись бог знает на что внутренним взором. Кто-то, наверное, видел перед собой ванную, в которой Рой Клоуз только что закончил рубить девушку в капусту. Другие вспоминали Кларка, лежащего ничком в пыли у черного хода, с выпяченной задницей, в засранных штанах и с лопатой в голове. А кто-то, быть может, размышлял, успеет ли он домой к началу «Американских гладиаторов» и окажется ли купленный вчера лотерейный билет выигрышным.

По дороге к Кларку все было по-другому. Лучше. На восходе Племя остановилось позавтракать в похожей на эту забегаловке, и хотя настроение было не таким уж праздничным, болтовня шла полным ходом. За пончиками с кофе парни не переставая обменивались старыми хохмами. В одной из кабинок Док разгадывал кроссворд. Остальные сгрудились вокруг него, заглядывая через плечо и подкалывая друг друга, мол, какая честь сидеть рядом с таким образованным человеком. Как и почти все они, Док успел отсидеть. Во рту его поблескивал золотой зуб, вставленный вместо выбитого полицейской дубинкой несколько лет назад. Но Док носил очки с бифокальными стеклами, а черты лица у него были аристократически тонкими. Знал он много всего: мог назвать столицу Кении или перечислить участников войны Алой и Белой роз. Рой Клоуз покосился на кроссворд и сказал:

— Лучше бы вопросы были про починку мотоциклов или про то, как девок окучивать. Например: слово из шести букв, которое обозначает то, что я делаю с твоей мамочкой. На такой вопрос я бы смог ответить.

Док нахмурился.

— Я бы сказал «раздражаю», но тут девять букв. Так что, думаю, правильно будет «гневлю».

— Гневлю? — спросил Рой, почесав в затылке. — Точно. Это значит, что от твоего вида ей плеваться хочется.

— А, вот это-то меня в ней и бесит. Я ее гневлю, а она потом, зараза, не сглатывает.

Все чуть со стульев не попадали от смеха. В соседней кабинке смеялись не меньше над рассказом Персика о том, почему он решил закупорить себе яйца:

— Меня убедило вот что: за вазэктомию платишь только один раз, чего нельзя сказать об абортах. За них-то можно платить снова и снова. До бесконечности. Получается, каждый перепихон может обернуться дырой в бюджете. Поначалу этому не придаешь значения, а потом заплатишь за пару абортов и подумаешь: а не нашел бы я этим деньгам лучшего применения? К тому же, спущенные в унитаз Джуниоры пагубно влияют на отношения, точно говорю. Прислушайтесь к гласу опыта, люди! — Персику даже шутки не нужны — ему надо было просто мыслить вслух, чтобы рассмешить слушателей до колик.

Теперь же Винс прошел по направлению к стойке мимо подавленных, с воспаленными глазами, товарищей и уселся рядом с Лемми.

— Как будем разруливать всю эту историю, когда приедем в Вегас? — спросил Винс.

— Да просто смоемся, не оглядываясь — ответил Лемми. — Даже не скажем никому.

Винс рассмеялся. Лемми — нет. Он поднял свой кофе, но на полпути остановился, пару секунд поглазел на него и вернул на место.

— Что-то не так с кофе? — спросил Винс.

— Не так, но не с кофе.

— Ты же не всерьез собираешься рвать когти, так ведь?

— Не один я такой, дружище, — ответил Лемми. — Что Рой сотворил с той девчонкой в ванной?

— Она ж его чуть не подстрелила, — сказал Винс тихим, чтобы больше никто не услышал, голосом.

— Ей было всего семнадцать.

Винс не ответил, да ответа от него и не ждали.

— Большинство из этих парней ничего подобного не видели, и я думаю, что некоторые — самые умные — разбегутся на все четыре стороны, как только им представится такая возможность. Будут искать новую цель в жизни. — Винс снова рассмеялся, но Лемми только покосился на него.

— Слушай сюда, Кэп. В восемнадцать лет я убил своего брата, сев вусмерть пьяным за руль, а когда очухался, то мне в нос ударил запах его крови, которой я был перепачкан с ног до головы. Я записался в морскую пехоту, надеялся, что там я быстренько загнусь, и что моя смерть станет искуплением. Да только парни в черных пижамах мне не помогли. С той войны я помню в основном то, как воняли мои гниющие в джунглях ноги. Словно в каждом ботинке было по нужнику. Я сидел в тюрьме, как и ты, и худшим там было не то, что делал я или другие. Самым худшим оказался запах. Запах чужих подмышек и задниц. Тяжело было, да. Но это не идет ни в какое сравнение с той чарлимэнсовской хренью, от которой мы теперь сматываемся. Я до сих пор не могу избавиться от той вони, которая нахлынула после того, как все закончилось. Меня словно заперли в шкафу, в котором кто-то посрал: воздуха не хватает, а тем, что есть, дышать невозможно. — Тут он замолчал, повернулся на стуле и искоса поглядел на Винса. — Знаешь, о чем я думаю с тех пор, как мы смылись? Лон Рифус переехал в Денвер и открыл там гараж. Прислал мне открытку с Утюгами. И я тут подумал, что, может быть, ему пригодится старик, умеющий обращаться с гаечным ключом. Думаю, к запаху сосен я бы привык.

Лемми замолчал. Посмотрел на рассевшихся по кабинкам остальных парней.

— Те, кто не свалят, будут стремиться так или иначе вернуть свое, и тебе явно не понравятся их методы. Ведь эта шизанутая бодяга с метамфой далеко не закончилась. Все только начинается. Пока они только въехали на скоростную трассу. Слишком уж много бабок крутится в этом бизнесе, чтобы просто взять и выйти из игры. Те, кто мет продают, сами же им балуются, а потом творят хер знает что. Девчонка, которая чуть не подстрелила Роя, была под кайфом, вот она и попыталась его прикончить. Рой тоже успел вмазать, вот он и рубанул ее сорок раз своим долбанным мачете. Да и кто вообще носит с собой мачете?! Только тот, кому от метамфы крышу снесло.

— Давай не будем о Рое, ладно? Я б ему с радостью засунул в жопу Малыша и посмотрел, как из глаз искры посыпятся, — сказал Винс, и на этот раз засмеялся Лемми. Придумывание всяких безумных применений для Малыша было одной из их старых хохм. — Давай, заканчивай речь. Ты ж весь последний час только о ней и думал.

— С чего ты взял?

— А то я не знаю, что это значит, когда ты сидишь на байке так, словно жердь проглотил.

Лемми крякнул.

— Рано или поздно копы повяжут Роя или кого-нибудь из остальных нариков, а те уже потянут за собой всех, потому что Рою и ему подобным не хватает мозгов, чтобы слить дерьмо, которое они крадут с места преступления. На замке рот они держать не способны и обо всем рассказывают своим подружкам. Блин, да у половины из них сейчас с собой наркота. Я все сказал.

Винс поскреб бородатую щеку.

— Ты тут говорил, что, мол, одна половина свалит, а другая останется. Можешь сказать, к какой из них относится Лихач?

Лемми повернулся и невесело улыбнулся, обнажив щербатый зуб.

— Ты что, серьезно?

Цистерна с надписью «БЕРЕЗНЯК» на борту медленно тащилась в гору, когда они нагнали ее где-то в три пополудни.

Шоссе лениво взбиралась по длинному подъему и изобиловало крутыми, извилистыми поворотами, которые мешали обгону. Колонну снова возглавлял Лихач. После того, как Племя покинуло забегаловку, он сразу же умчался вперед, иногда настолько отрываясь от остальных, что Винс терял его из виду. Когда они догнали фуру, его сын сидел у той на хвосте.

Один за другим, все десять членов банды взбирались по склону за нефтевозом. От жара и дыма глаза у Винса слезились.

— Блядская фура, — крикнул он Лемми. Тот кивнул. От выхлопных газов Винс едва мог дышать, и он почти ничего перед собой не видел.

— Да убери ты с дороги свою долбаную цистерну! — проорал Винс.

Вообще-то, странно, что они так быстро ее догнали, ведь от забегаловки они успели отъехать не так уж и далеко… миль на двадцать, не больше. Наверное, БЕРЕЗНЯК останавливался где-то еще, да только останавливаться было особо негде. Может, притормозил вздремнуть под каким-нибудь рекламным щитом. Или спустило колесо, и ему пришлось его заменить. Да какая разница? Никакой. Винс даже не понимал, почему он над всем этим размышляет, но что-то не давало ему покоя. Сразу после очередного поворота, Лихач наклонил свой «Софтейл Дьюс», выехал на встречную полосу и, пригнувшись, ускорился с тридцати миль в час до семидесяти. Мотоцикл сначала присел, потом подпрыгнул. Обогнав фуру, Лихач тут же вернулся на правую полосу, едва разминувшись со светло-желтым «лексусом», который несся ему навстречу. Водитель «лексуса» яростно посигналила, но ее жалкий «бип-бип» почти сразу потонул в бешеном вое гудка нефтевоза.

Винс тоже увидел «лексус» и успел подумать, что его сын непременно с ним столкнется: вот вам Лихач, а вот вам безжизненный кусок мяса на дороге. Когда все обошлось, его сердцу понадобилось несколько мгновений, чтобы хоть немного успокоиться.

— Чертов псих! — заорал Винс Лемми.

— Ты про фуру?! — прокричал в ответ тот, когда вой наконец-то стих. — Или про Лихача?!

— Про обоих!

Обогнув следующий поворот, Березняк, казалось, одумался. Или просто удосужился посмотреть в зеркало заднего вида и увидеть ревущее сзади Племя. Он высунул руку из окна — загорелую, со вздутыми венами, большими костяшками и широкими пальцами руку — и взмахом показал, что можно идти на обгон.

Рой с двумя другими тут же выехали на встречную и с грохотом унеслись вперед. Остальные поехали парами. При пустой встречной полосе, обогнать фуру было плевым делом: та еле плелась на своих тридцати милях в час. Винс с Лемми пошли на обгон последними, успев завершить маневр до следующего поворота. По пути Винс взглянул на водителя, но кроме свисающей из окна загорелой руки ничего не увидел. Пять минут спустя они вырвались вперед настолько, что даже гул нефтевоза остался позади.

Они выехали на отрезок пустынного плоскогорья, поросшего шалфеем и сагуаро. Вдалеке по правую руку виднелись полосатые красно-желтые утесы. Ехали они теперь по направлению к солнцу, а их все удлиняющиеся тени неотступно следовали за ними. Мимо пронеслось некое жалкое подобие городка, состоящее из нескольких домов и трейлеров. Колонна, замыкали которую Винс и Лемми, растянулась почти на полмили. Не успели они далеко отъехать от городка, как впереди Винс увидел, что Племя сгрудилось на обочине, прямо перед перекрестком с поворотом на 6-е шоссе.

К западу от перекрестка, трасса, по которой они ехали до этого, превращалась в грунтовку. На оранжевом ромбовидном знаке было написано: «СЛЕДУЮЩИЕ 20 МИЛЬ ВЕДУТСЯ ДОРОЖНЫЕ РАБОТЫ. ГОТОВЬТЕСЬ К ОСТАНОВКЕ». Вдалеке виднелись самосвалы и грейдеры. В тучах красной глиняной пыли трудились ремонтники.

О работах Винс понятия не имел, потому что утром они ехали не этим путем. Возвращаться окольными дорогами предложил Лихач, а Винс и не возражал. Когда вы сматываетесь после двойного убийства, такая вот осторожность вам явно на руку. Да только Лихач-то руководствовался совсем другим.

— В чем дело? — спросил Винс, остановив мотоцикл и опустив ногу на землю. Как будто он не знал!

Лихач указал в сторону 6-ой трассы.

— Поедем по шестой, а дальше свернем на сороковую федералку.

— На Шоу Лоу, — сказал Винс. — И почему это меня не удивляет?

Тут в разговор вклинился Рой Клоуз, указав большим пальцем на самосвалы.

— По-любому лучше, чем тащиться на пяти милях в час следующие двадцать. Нет уж, спасибо. Я лучше поеду с ветерком, а по дороге, может быть, прихвачу шестьдесят штук. Так я думаю.

— Было больно? — спросил Лемми Роя. — Я слышал, что думать по первому разу больно. Как девчонке, когда ей целку срывают.

— Пошел ты, Лемми, — ответил тот.

— Рой, когда мне будет нужно, чтобы ты подумал, — сказал Винс, — я тебя попрошу. Но не слишком-то на это рассчитывай.

Лихач заговорил снова тихим, рассудительным голосом:

— Когда доберемся до Шоу Лоу, с нами можешь не оставаться. Да и другие тоже. Никто слова не скажет, если ты просто решишь ехать дальше.

Понятно.

Винс переводил взгляд с одного лица на другое. Молодые глаз не отвели. Мужики постарше, которые рассекали с ним десятилетиями, смотрели кто куда.

— Рад слышать, что никто слова против меня не скажет, — сказал Винс. — А то я уже заволновался.

В голове мелькнуло воспоминание: они с сыном ночью едут в машине, в винсовом «GTO», в те времена, когда он еще не оставил попыток зажить по-человечески и стать примерным семьянином. Ради Мэри. Подробности той поездки уже стерлись из памяти: Винс не мог вспомнить, куда или откуда они ехали. Помнил только, как смотрел в зеркало заднего вида на запыленное, угрюмое лицо десятилетнего сына. Они остановились у киоска с гамбургерами, но ребенок обедать не захотел, сказал, что не голоден. Ему хотелось фруктового мороженого на палочке, но когда он увидел, что Винс принес лаймовое вместо виноградного, то надулся еще больше. Есть мороженое он отказался, и оно так и растаяло на кожаном сидении. Уже потом, когда они отъехали от киоска миль на двадцать, Лихач сообщил, что в животе у него урчит.

Винс посмотрел в зеркало на сына и сказал:

— Знаешь, хоть я и твой отец, но любить тебя я не обязан. — Ребенок глядел на него, едва сдерживая слезы, на подбородке от усилий появилась ямочка. Но взгляд отводить он отказывался. Смотрел на отца ясными, ненавидящими глазами. И зачем Винс тогда это сказал? В голове промелькнула мысль, что если бы он умел разговаривать с сыном по-другому, то не было бы ни Фаллуджи, ни позорного увольнения из армии за то, что тот бросил свой отряд и смылся на «хаммере», пока вокруг падали минометные снаряды; не было бы ни Дина Кларка, ни метлаборатории, и парень не чувствовал бы постоянной потребности вырываться вперед на своей понтовой лошадке, делая семьдесят миль в час, тогда как остальные — только шестьдесят. Именно его, Винса, сын пытался оставить позади. Как пытался всю свою жизнь.

Прищурившись, Винс посмотрел назад, туда, откуда они приехали… и снова увидел чертов нефтевоз. Он разглядел его сквозь дорожное марево, отчего фура казалась эдаким полумиражом со своими вздымающимися над кабиной трубами и серебристой решеткой. БЕРЕЗНЯК. Или РЕЗНЯ, если вам захотелось пофрейдствовать. Винс нахмурился, отвлекшись от своих мыслей, и снова подумал о том, каким образом им удалось догнать и обогнать мужика, который выехал из забегаловки почти за час до них.

Когда заговорил Док, голос его казался на редкость смущенным.

— А, может, так и сделаем, босс? Всяко лучше, чем тащиться двадцать миль по этой грязище.

— Что ж, я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас запачкался, — ответил Винс, выехал на дорогу, завел мотор и повернул на 6-е шоссе в сторону Шоу Лоу.

Далеко позади он слышал, как фура меняет передачи, как ее двигатель рычит все громче и громче, изредка подвывая, пока та неслась через равнину.

Местность вокруг покрывал красно-желтый камень, а узкое двухполосное шоссе пустовало. Обочин не было. Племя взобралось на подъем, а затем начало спускаться в каньонное ущелье по пологому склону. Слева проносилось обветшалое ограждение, справа — почти отвесный скальный массив.

Некоторое время Винс ехал впереди рядом с Лемми, но потом Лемми отстал, а его место занял Лихач. Теперь отец с сыном ехали бок о бок. Черные и длинные, как у кинозвезды, волосы Лихача развевались на ветру. В его зеркальных очках пылало заходящее солнце.

Винс изредка посматривал на него уголком глаза. Худой и жилистый, Лихач казался агрессивным даже когда просто сидел в седле. Не говоря уже о поворотах, когда он наклонял байк на сорок пять градусов, едва не касаясь асфальта. Винс завидовал его природной спортивной грации, но в то же время Лихач умудрялся водить мотоцикл так, что казалось, будто он выполняет какую-то тяжелую работу. Сам-то Винс полюбил это дело как раз за то, что от работы оно отстояло на световые годы. Винс лениво раздумывал, бывает ли Лихачу когда-нибудь комфортно с самим собой и с тем, чем он занимается.

Услышав оглушительный рев огромного двигателя, Винс обернулся и посмотрел назад, чтобы увидеть, как фура несется на них во весь опор, словно тигр, вырвавшийся из своего укрытия у водопоя и кинувшийся на нерасторопных газелей. Как и всегда, Племя ехало группами по нескольку человек, вписываясь в кривые на сорока пяти милях в час. Нефтевоз же развил никак не меньше шестидесяти. «Он не снижает скорости», успел подумать Винс, и тут БЕРЕЗНЯК врезался в группу из трех мотоциклов в конце колонны с разрывающим барабанные перепонки лязгом стали о сталь.

Мотоциклы разлетелись. Один из «харлеев» отбросило на скальную стену, а его владелец — Джон Киддер, известный также как Крошка Джон — вылетел из седла и ударился о камни, от которых он отскочил и исчез под металлокордными шинами фуры. Другого байкера (о, нет, только не Дока) вынесло на встречную полосу. Винс мельком успел увидеть его бледное и ошарашенное лицо. Во рту блеснул золотой зуб, которым Док так гордился. Бешено виляя, Док врезался в ограждение и перелетел через руль. «Харлей» полетел вслед за ним. Ящик над задним колесом разлетелся вдребезги, разметая повсюду одежду. Фура сжевала упавшие мотоциклы. Огромная передняя решетка, казалось, ухмылялась.

Тут Винс с Лихачом обогнули очередной поворот, и страшная картина осталась позади.

К сердцу прилила кровь, и на мгновение Винс почувствовал в груди опасное покалывание. Ему пришлось побороться за следующий вдох. Как только побоище скрылось из виду, стало трудно поверить, что оно действительно случилось. Трудно поверить, что попавшие под колеса нефтевоза мотоциклы не смели его с трассы. Трудно или нет, но едва они успели обогнуть поворот, как прямо перед ними на дорогу шлепнулся Док. Сверху на него с оглушительным лязгом обрушился его мотоцикл. Следом полетела одежда. Джинсовая безрукавка Дока спустилась последней, раскрывшись парашютом в восходящих потоках воздуха. Над вышитым золоченой нитью контуром Вьетнама виднелась надпись: КОГДА Я ПОПАДУ НА НЕБЕСА, МЕНЯ СРАЗУ ВПУСТЯТ, ПОТОМУ ЧТО В АДУ Я УЖЕ ПОБЫВАЛ. ЖЕЛЕЗНЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК 1968. Так получилось, что одежда, ее хозяин и байк хозяина свалились с верхней скальной террасы, и, пролетев семьдесят футов, упали на проходящую под ней дорогу.

Винс резко крутанул руль, огибая место крушения и пройдясь каблуком ботинка по залатанному асфальту. Док Реджис, его друг последние тридцать лет, превратился в слово из шести букв, обозначающее лубрикант: смазку. Док упал лицом вниз, но в лужице крове у левого уха блестели его зубы. Среди них был и золотой. Кости голеней проткнули ему ноги и теперь торчали из штанин кровавыми штырями. Все это Винс увидел в считанные мгновения и тут же пожелал разувидеть. В горле начались рвотные позывы, а когда Винс сглотнул, то почувствовал кислотный привкус желчи.

Лихач объехал с другой стороны груду мяса и обломков, в которую превратился Док с его мотоциклом. Он посмотрел на Винса, и хотя тот не видел его скрытых за зеркальными стеклами очков глаз, на лице Лихача застыло выражение шока… как у маленького ребенка, которому уже давно пора бы спать, но который застал родителей за просмотром кровавого ужастика.

Винс оглянулся и увидел, как остатки Племени появляются из-за поворота. Теперь их всего лишь семеро. За ними с воем показалась фура. Поворот она преодолела так быстро, что цистерну резко занесло в сторону и казалось, что она вот-вот опрокинется. Из-под тершихся об асфальт шин валил дым. Наконец, нефтевоз выровнялся и понесся еще быстрее, сбив Эллиса Харбисона. Эллиса подбросило высоко в воздух, словно с трамплина для ныряния. Он казался чуть ли не смешным, бешено мотая руками на фоне синего неба, по крайней мере, до тех пор, пока не упал и не исчез под колесами нефтевоза. Байк Эллиса несколько раз перевернулся, а потом восемнадцатиколесник просто смел его с дороги.

Краем глаза Винс увидел Дина Кэру в то мгновение, когда фура добралась и до него, вмазавшись в заднее колесо его мотоцикла. Байк встал не переднее колесо. Дин свалился с него и закувыркался по шоссе на скорости в пятьдесят миль в час, сдирая кожу об асфальт. Голова его снова и снова билась о дорогу, оставляя на покрытии кровавые знаки препинания.

Секундой позже фура сожрала мотоцикл — послышались лязг, стук, скрежет — и лоурайдер, за который Дин все еще вносил платежи, взорвался, раскрывшись куполом огня под днищем нефтевоза. В спину Винсу ударила волна жара и толкнула его вперед, угрожая выбить из седла. Он уж было подумал, что за мотоциклом взорвется сам нефтевоз, что его сметет с дороги ударом вспыхнувшей цистерны. Но тот не взорвался. Фура прогремела сквозь языки пламени, лишь закоптив бока в вырывающемся из-под днища черном дыму, но больше никаких повреждений она не претерпела — наоборот, она помчалась еще быстрее. Винс знал, что «Маки» быстрые — у новых моделей под капотом бесновались 485 лошадок, но этот монстр…

Разогнанный он, что ли? Можно ли вообще поставить турбонаддув на хренов семитрейлер?

Винс ехал слишком быстро, чувствовал, что переднее колесо уже начинает повиливать. Спуск заканчивался, дальше шла ровная дорога. Лихач ехал немного впереди него. В зеркале заднего вида Винс видел остальных выживших: Лемми, Персика и Роя. А тем временем нефтевоз снова пошел на сближение.

На подъеме они бы оторвались от него без проблем, да только подъемов не было, и если память Винсу не изменяла, не будет еще миль двадцать. Следующим под колеса попадет Персик, Персик, который по-настоящему смешил именно тогда, когда старался быть серьезным.

Персик в панике оглянулся назад через плечо, и Винс знал, что он увидел: хромированный утес, который неумолимо приближался.

«Блядь, да придумай же что-нибудь. Выведи их из этой передряги».

Вывести остальных мог только он, Винс. Лихач ехал нормально, но делал он это явно на автопилоте, лицо застыло, взгляд устремлен строго вперед, словно он вывихнул шею и ему надели фиксатор. В голове мелькнула мысль — жуткая, но вместе с тем вполне логичная — что именно так выглядел Лихач в Фаллудже, когда сбежал, оставив свой отряд на милость минометных снарядов.

Персик добавил скорости и немного оторвался от фуры. Та словно бы возмущенно загудела. А, может, засмеялась? Как бы то ни было, старый добрый джорджийский Персик лишь ненадолго отсрочил свою казнь. Винс слышал, как водитель фуры — то ли Березняк, то ли сам дьявол из Ада — меняет передачи. Черт, да сколько ж их у него? Сотня? Нефтевоз пошел на сближение, и Винс не думал, что на этот раз Персику удастся оторваться. Его старенький «бизер» сделал все, что мог. Либо его догонит фура, либо сначала у него полетит головной сальник, и уже тогда фура его догонит.

БРОНК! БРОНК! БРОНК-БРОНК-БРОНК!

…прорезало день, который итак уже испоганили дальше некуда… но Винсу в голову пришла идея. Зависела она от того, где они сейчас находились. Эту дорогу Винс знал, как, впрочем, и все остальные дороги в здешних окрестностях, но он не ездил этим путем уже много лет, и поэтому не смог сходу определить, в какой именно точке они сейчас проезжали.

Рой бросил назад через плечо какой-то сверкнувший на солнце предмет. Предмет ударился о лобовое стекло БЕРЕЗНЯКА и отлетел в сторону. Мачете, мать его. Нефтевоз как ни в чем не бывало мчался вперед, выпуская два потока черного дыма. Водитель снова приложился к гудку: БРОНК-БРОНК! БРОНК! БРОНК-БРОНК-БРОНК!

Серии гудков странно походили на азбуку Морзе.

Только бы… Боже, только бы…

И да: впереди показался дорожный знак, такой грязный, что надпись на нем едва читалась. КУМБА 2.

Кумба! Кумба, так ее растак! Умирающий шахтерский поселок на склоне холма. Пять игральных автоматов да старикан, который торгует одеялами навахо, сделанными в Лаосе.

Две мили — кот наплакал, если вы уже мчитесь на восьмидесяти. Действовать надо быстро и четко, потому что второго шанса не предоставится.

Парни все время посмеивались над скакуном Винса, но лишь в насмешках Лихача чувствовалась некая злоба. Мотоцикл — переделанный «Кавасаки Вулкан 800» с трубами от «Кобры» и сделанным на заказ сиденьем, которое Дин Кэру как-то назвал стариковским креслицем.

«Да имел я его», — возмущенно ответил на это Винс, а когда Персик с торжественно-серьезной, как у священника, миной сказал «не сомневаюсь», все дружно загоготали.

Конечно же, все в Племени называли его мотоцикл рисоедом. А еще винсовым Тохо Мохо Эль Рохо. Док — Док, которого успел размазать по всей дороге нефтевоз — любил называть его мисс Фудзиямой. Винс только посмеивался, словно ему было известно нечто, остальным неведомое. Может, так оно и было. Он разгонял свой «Вулкан» до ста двадцати миль в час, но дальше не пошел. Зассал. Лихач бы на этом не остановился, но Лихач еще молод, а молодежь все любит проверять на прочность. Винс же удовлетворился и ста двадцатью, но знал, что его байк способен на большее. Теперь ему предстояло проверить это на практике.

Он схватил ручку газа и выжал до упора.

«Вулкан» отозвался не ревом, а каким-то криком и почти что вырвался из-под него. Винс едва заметил, как мимо промелькнуло побелевшее лицо сына, и вот он уже впереди, несется на ракете, а в нос ему бьют запахи пустыни. Впереди показалась грязная полоса асфальта, сворачивающая влево. Дорога на Кумбу. Шестое шоссе в этом месте лениво отклонялось вправо. На Шоу Лоу.

Посмотрев в правое зеркало, Винс увидел сбившихся в группу остальных. Персик все еще держался в седле. Винс думал, что фура могла достать Персика, может, и всех остальных тоже, но тот все же слегка притормозил, зная не хуже Винса, что следующие двадцать миль подъемов не будет. После съезда на Кумбу шоссе приподнималось над обочинами, и по обоим его краям бежали ограждения; Винс невесело представил себе коров в расколе. Следующие двадцать миль дорога принадлежала БЕРЕЗНЯКУ.

«Господи, пусть это сработает».

Винс отпустил газ и начал ритмично нажимать на тормоз. Остальные (если, конечно, они на него смотрели) видели вот что: длинная вспышка… короткая… снова длинная. Пауза. Затем повтор: длинная… короткая… длинная. Идею эту ему подал гудок нефтевоза. Но те лишь напоминали азбуку Морзе, тогда как то, что выделывал тормозами Винс, как раз Морзе и являлось.

То была буква «П».

Рой с Персиком, скорее всего, поймут, Лемми так точно. А Лихач? Обучают ли еще молодежь азбуке Морзе? Выучил ли ее Лихач на войне, где у каждого командира отделения был теперь с собой GPS, а бомбы наводились через полмира с помощью спутников?

Левый съезд на Кумбу приближался. Винс успел высветить букву «П» еще один раз. Теперь он уже почти поравнялся с остальными. Винс выбросил левую руку в прекрасно знакомом Племени жесте: съезжаем с трассы. Березняк это увидел — как и ожидал Винс — и рванулся вперед. Одновременно с ним Винс снова выкрутил до упора ручку газа. «Вулкан» взрыкнул и прыгнул вперед. Винс сдал вправо, оставшись таким образом на главной дороге. Остальные последовали за ним. Но не фура. Березняк вошел в поворот на Кумбу. Попытайся водитель изменить курс — нефтевоз бы попросту перевернулся.

Винс почувствовал прилив чистого возбуждения и невольно сложил левую руку в победный кулак. У нас получилось! Получилось, мать вашу! К тому времени как тот развернет свою толстозадую цистерну, мы уже будем дале…

Мысль обломалась, словно ветка, когда он посмотрел в зеркало заднего вида. За ним ехало только трое, а не четверо: Лемми, Персик и Рой.

Винс повернулся влево, слыша, как в спине захрустели кости, и уже зная, что он увидит. И он увидел. Фура мчалась по пустыне, таща за собой петушиный хвост из красной пыли, цистерна испачкалась так, что даже на солнце блестеть она не могла. Но где-то в пятидесяти ярдах впереди нее кое-что блестело: хромированные трубы и двигатель «Софтейл Дьюс». Лихач то ли не понял азбуки Морзе, то ли не поверил своим глазам, то ли вообще ничего не увидел. Винс вспомнил бледное, застывшее лицо сына и подумал, что последнее ближе всего к истине. Лихач перестал их замечать — перестал видеть — как только понял, что БЕРЕЗНЯК — не просто вышедший из-под контроля нефтевоз, но настроенное на уничтожение Племени чудовище. Лихача хватило на то, чтобы увидеть жест Винса, а вот все остальное ему помешали заметить надетые им шоры.

Что это было? Паника? Или какой-то животный эгоизм? А может, если на то пошло, это одно и то же?

«Харлей» Лихача скрылся за невысоким холмом. За ним исчезла и фура, оставив за собой только клубы пыли. Винс попытался обуздать свои мысли и привести их в некое подобие порядка. Если память снова его не подводила (Винс знал, что требует от нее слишком многого, ведь он не ездил по этой дороге уже пару лет), то ответвление на Кумбу проходило через поселок, а затем снова вливалось в 6-ое шоссе милях в девяти отсюда. Если Лихач продержится…

Только вот…

Только вот, если ничего не изменилось, за Кумбой дорога переходила в грунтовку, которую в это время года вполне могло замести песком. Фура то проедет без проблем, а вот мотоцикл…

Шансы пережить последние четыре мили этого девятимильного пробега у Лихача были небольшие. А вот шансы перевернуться на своем «Дьюсе» и попасть под колеса нефтевозу были, напротив, отличными.

Голову заполонили воспоминания. Маленький Лихач на велосипеде, детсадовский воин дорог. Лихач, глядящий на него с заднего сидения «GTO», пока рядом тает мороженое. Глаза горят ненавистью, нижняя губа дрожит. Восемнадцатилетний Лихач в военной форме и с играющей «идите все на…» улыбкой на лице. Все, мол, схвачено, все под контролем.

И, наконец, лежащий мертвым на грунтовке Лихач, раздавленная кукла, которая не распадается только благодаря косухе и кожаным штанам.

Винс отмахнулся от образов — пользы от них никакой. На полицейских тоже надеяться нечего. Не было в Кумбе полицейских. Может, если кто-нибудь увидит, как за мотоциклом гонится нефтевоз, то позвонит в полицию штата. Да только ближайший коп сидит, наверное, в Шоу Лоу, попивает кофеек, ест пирог и флиртует с официанткой под музыку Трэвиса Тритта из музыкального автомата.

Так что рассчитывать приходилось только на себя. Ничего нового.

Он выкинул руку вправо, сложил ее в кулак и побил им по воздуху. Остальные трое тут же поравнялись с ним. Двигатели бешено ревут, над выхлопными трубами рябит жаркий воздух.

Лемми пристроился рядом. Лицо у него было измученное и желтушное.

— Он не увидел твоих сигналов, — прокричал он.

— Не увидел или не понял! — проорал в ответ Винс. Он дрожал. Может, это из-за трясущегося под ним мотоцикла. — Теперь без разницы! Пришло время для Малыша!

Поначалу Лемми не понял, о чем речь. Затем наклонился и дернул за лямки правой седельной сумки. Модные пластиковые ящики — это не для Лемми. Олдскулен до мозга костей.

Лемми все еще копался в сумке, когда раздался оглушительный рев. Рой. У Роя окончательно сдали нервы. Он развернулся и понесся обратно на восток, его тень, эдакий человек-худышка, бежала теперь впереди него. На спине его кожаной жилетки виднелась невеселая шутка: НЕ ОТСТУПАТЬ И НЕ СДАВАТЬСЯ.

— Вернись, падла! — заорал Персик, рука его соскользнула со сцепления. «Бизер», все еще на передаче, рванул вперед, едва не проехавшись Винсу по ноге, плюнул высокооктаном и заглох. Персика чуть не выбросило из седла, но он, казалось, этого не заметил. Он все еще смотрел назад, потрясая кулаком, его жидкие седые волосы развевались вокруг узкой, продолговатой головы. — Вернись, падла ссыкливаяяяя!!!

Но Рой не вернулся. Он даже не оглянулся.

Персик повернулся к Винсу. По его избитым бесконечным солнцем и пивом щекам текли слезы. В эту минуту он выглядел старше самой пустыни.

— Ты сильнее меня, Винс, но дырка в заднице у меня побольше. Ты оторвешь ему голову, а я уж в него насру.

— Быстрее! — крикнул Лемми Винс. — Быстрее, чтоб тебя!

И когда он уже думал, что Лемми ничего не найдет, его приятель выпрямился, держа Малыша в одетой в перчатку руке.

Племя не рассекало по дорогам с оружием. Такие байкеры-незаконники, как они, с оружием не ездят. У всех были судимости, и любой невадский коп с радостью засадит кого-нибудь из них на тридцать лет за незаконное ношение оружия. Или всех сразу. Ножи они носили, но в их теперешнем положении от ножей проку не было: вспомните, что случилось с роевым мачете, который оказался таким же бесполезным, как и сам Рой. Он годился лишь для убийства маленьких обдолбанных девочек в школьных свитерах.

Малыш же хоть и не был полностью легальным, оружием как таковым не являлся. И когда однажды его увидел коп (легавых хлебом не корми — дай «поискать наркотики»), то оставил Лемми в покое, когда тот объяснил, что в случае ночной аварии Малыш будет понадежнее аварийной вспышки. Может, коп понял, что перед ним, может, нет, но он явно узнал в Лемми ветерана. Не по ветеранскому номерному знаку (тот всегда можно украсть), но потому, что он и сам был ветераном. «Долина А-Шау, где дерьмо пахнет слаще», — сказал коп, и они оба рассмеялись, а напоследок даже ударились кулаками.

Малыш представлял собой светошумовую гранату модели М84, более известной под именем световуха. Лемми носил ее в седельной сумке уже лет пять, неизменно говоря, что однажды она пригодится, когда парни (включая Винса) подкалывали его.

И вот этот день настал.

— Думаешь, старая хреновина сработает? — прокричал Винс, повесив Малыша на руль. На гранату тот совсем не походил. Больше напоминал гибрид термоса с аэрозольным баллончиком. Гранату в нем выдавала только чека, привязанная к боку изолентой.

— Не знаю! Я даже не знаю, как ты…

У Винса не осталось времени на обсуждение логистики, о которой, к тому же, у него было весьма смутное представление.

— Я поехал! Скоро этот мудак проедет Кумбу и вернется на главную! И я буду там, когда он появится!

— А если не появится Лихач? — спросил Лемми. До этого они орали как оглашенные под действием адреналина. Заданный почти нормальным тоном вопрос оказался неожиданностью.

— Будь что будет, — сказал Винс. — Вы со мной ехать не обязаны. Если захотите повернуть назад, я пойму. Это мой сын.

— Может, и так, — ответил Персик, — но Племя-то наше. По-крайней мере, было. — Он с силой ударил по стартеру, и мотоцикл заурчал. — Я еду с тобой, Кэп.

Лемми только кивнул и указал на дорогу.

Винс тронулся с места.

Выезд из Кумбы на шоссе оказался ближе, чем предполагал Винс: до него оказалось семь, а не девять миль. По дороге они не встретили ни грузовиков, ни легковушек. Шоссе пустовало. Может быть, потому, что водители избегали его из-за строительных работ. Винс все время поглядывал налево. Некоторое время он видел только клубы красной пыли: фура, казалось, тащила за собой полпустыни. Затем исчезли и они — дорога скрывалась из виду за рядами холмов с изъеденными ветром известковыми склонами.

Малыш болтался туда-сюда на своей петле. Армейский запас. «Думаешь, старая хреновина сработает?» — спросил тогда Винс Лемми, и только теперь понял, что можно задать тот же вопрос в отношении его самого. Как давно он испытывал себя на прочность, мчась на полную катушку, выжав газ по максимуму? Сколько времени прошло с тех деньков, когда весь мир сводился к простому выбору: живи красиво или умри, смеясь? И как так получилось, что его собственный сын, который выглядел таким крутым в своей новой кожанке и зеркальных очках, упустил такое простейшее уравнение.

Живи красиво или умри, смеясь. Но бежать не смей. Не смей, черт тебя возьми.

Может, Малыш сработает, может, нет, но Винс знал, что он в любом случае попытается, и от этого голова у него кружилась. Если водила наглухо закрылся в кабине, то дело плохо, но ведь там, в забегаловке, окно он открыл, свесив из него руку. А потом, позже, разве он не дал им взмахом руки разрешение на обгон? Верно, дал.

Семь миль. Пять минут, плюс-минус. Достаточно для уймы воспоминаний о сыне, которого отец научил менять масло, но не научил насаживать наживку на крючок, регулировать зазор в свечах зажигания, но не как отличить отчеканенную в Денвере монету от сделанной в Сан-Франциско. Время подумать, как Лихач настоял на этой идиотской затее с метамфетамином, и как Винс пошел у него на поводу, хотя и знал, что она идиотская, пошел потому, что чувствовал себя в чем-то виноватым. Вот только время примирений ушло. Винс мчался на восьмидесяти пяти милях в час, согнувшись как можно ниже, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. И тут в голове его пронеслась мысль, от которой он внутренне отпрянул, но поделать с ней ничего не мог: что, может быть, для всех будет лучше, если БЕРЕЗНЯК таки настигнет его сына. Эту мысль вызвал не образ Лихача, поднимающего в воздух лопату и обрушивающего ее на голову беззащитного человека с яростью избалованного ребенка по поводу утраченных денег, хотя и эта картинка весьма пугала. Было еще кое-что: то застывшее, пустое выражение на лице парня перед тем, как он по ошибке свернул на Кумбу. Сам-то Винс не мог не оглядываться на своих товарищей там, на спуске по каньону, когда одни попадали под колеса, а другие пытались оторваться от преследующей их огромной машины. Лихач же, казалось, не мог повернуть свою закосневшую шею. Не на что ему было смотреть. Может, не было никогда.

Сзади послышалось громкое ба-бах, а затем крик, который долетел до Винса даже сквозь вой ветра и рев двигателя «Вулкана»: «Су-укин СЫН!». Винс посмотрел в зеркало и увидел, что Персик начал отставать. Из-под худых ног валил дым, а позади него дорогу веером пачкало масло. След становился все шире по мере того, как мотоцикл замедлялся. У «бизера», наконец, полетел передний сальник. Просто чудо, что этого не случилось раньше.

Персик взмахом руки приказал им двигать дальше… да Винс и не собирался останавливаться, ведь на самом деле вопрос об исправимости Лихача не имел особого смысла. Самого Винса уже не исправить. Да и никого из них. Винс вспомнил, как однажды их остановил аризонский коп. Остановил и сказал: «Поглядите-ка, что нам тут выблевала дорога». Так вот дорожная блевотина они и есть. Но ведь те раскиданные вдоль шоссе трупы были до сего дня его дорожными товарищами, тем единственным, чем Винс по-настоящему дорожил. Они были ему как братья, а Лихач — его сын. Никто не может так просто втоптать всю семью человека в землю, а потом жить дальше, как ни в чем не бывало. Нельзя всех растерзать, а потом просто взять и уехать. Если БЕРЕЗНЯК этого не знал, то узнает.

И очень скоро.

Лемми не мог угнаться за Тохо Мохо Эль Рохо, отставая все больше и больше. Ничего страшного. Винс радовался, что Лемми все еще прикрывает ему спину.

Впереди показался знак: ОСТОРОЖНО! БОКОВАЯ ДОРОГА СЛЕВА. Дорога из Кумбы. Грунтовка, чего Винс и опасался. Винс сбавил скорость, затем остановился и заглушил мотор.

Лемми подъехал и остановился рядом. В этой части шоссе ограждений не было. Именно здесь, в месте, где дорога из Кумбы вливалась в 6-е шоссе, оно шло вровень с пустыней, хотя не так уж далеко впереди оно снова приподнималось, превращаясь в раскол для скота.

— Теперь будем ждать, — сказал Лемми, выключая двигатель.

Винс кивнул. Пожалел, что бросил курить. Он сказал себе, что либо Лихач выдержит и удержится в седле, либо нет. Тут Винс ничего не мог поделать. Чистая правда, но помогала она не очень.

— Может, в Кумбе у него получится свернуть с дороги, — сказал Лемми, — авось, попадется какой-нибудь переулок, в котором фуре не проехать.

— Вряд ли. Кумба — мелочевка. Заправка да пара домов у вшивого холма. Плохая это дорога, по крайней мере, для Лихача. Негде съехать. — Винс даже не попытался рассказать Лемми про то пустое, застывшее выражение на лице Лихача, которое говорило о том, что он ничего не видит кроме дороги прямо перед собой. Да он через Кумбу промчится и не заметит.

— Может… — начал было Лемми, но Винс поднял руку и прервал его. Они повернули головы влево.

Первым они услышали нефтевоз, и сердце Винса упало. Но тут через гул продрался звук еще одного мотора. Работающий на полную мощность двигатель «харлея» трудно с чем-то спутать.

— У него получилось! — закричал Лемми, и поднял руку на «дай пять». Винс не дал. Не хотел спугнуть удачу. И, кроме того, парню еще предстояло свернуть на шоссе. Если с ним что-нибудь случится, то именно там, на повороте.

Прошла минута. Звук моторов усилился. Прошла вторая: теперь они уже видели, как над самыми ближними холмами поднимаются клубы пыли. И тут в просвете между двумя холмами на хроме сверкнуло солнце. На мгновение показался сам Лихач. Он почти лежал на руле, длинные его волосы струились на ветру. Потом он снова скрылся, а секунду спустя в просвете промелькнула фура, выплевывая из труб дым. Надписи «БЕРЕЗНЯК» на борту цистерны исчезла: она скрылась под толстым слоем пыли.

Винс ударил ногой по стартеру, и мотор ожил. Выжал газ, заставив раму завибрировать.

— Удачи, Кэп, — сказал Лемми.

— Винс хотел было ответить, но тут его захлестнули такие сильные и неожиданные эмоции, что сперло дыхание. Поэтому он просто благодарно кивнул Лемми и тронулся в путь. Лемми не отставал. Он, как всегда, прикрывал Винсу спину.

Разум Винса превратился в компьютер, пытаясь просчитать скорость и расстояние. Все должно быть выполнено четко и вовремя. Он ехал к перекрестку на пятидесяти, снизил до сорока, затем снова выжал газ, как только показался Лихач. Тот обогнул заросли перекати-поля, и пару раз его мотоцикл даже оказывался в воздухе, подпрыгивая на кочках. Фура мчалась не больше, чем в тридцати футах от него. Приблизившись к тому месту, где дорога из Кумбы снова соединялась с главной, Лихач сбавил скорость. Просто не мог не сбавить. БЕРЕЗНЯК тут же ринулся вперед, пожирая разделявшее их расстояние.

— Давай, гони!!! — заорал Винс, зная, что за ревом фуры Лихач его не услышит. И все равно он крикнул еще разок:

— Иди в отрыв! Не тормози!

Водитель фуры намеревался ударить «харлей» в заднее колесо и вывести тот из равновесия. Байк Лихача ворвался на главную, слегка захлебнувшись. Лихач резко наклонился влево, удерживая руль кончиками пальцев. Выглядел он, как всадник-трюкач на вышколенном мустанге. Нефтевозу так и не удалось задеть заднее крыло, тупоносая его морда нашла лишь воздух там, где за долю секунды до этого находилось заднее колесо «харлея»… но поначалу Винс подумал, что Лихач все равно потеряет управление и не удержится в седле.

Он удержался. По скоростной дуге его отнесло к дальнему краю 6-го шоссе, так близко к убийственной обочине, что из-под колес взметнулось облако пыли. И вот он уже несется на всех парах в сторону Шоу Лоу.

Гремя и подскакивая на выбоинах, фура ушла в пустыню на разворот. Водитель переключал на нижние передачи так быстро, что машина ходила ходуном, из-под колес ее вырывались клубы пыли, накрывая синее небо белесой пеленой. Оставив за собой глубокие следы и раскромсанные заросли полыни, фура выкатила на дорогу и возобновила погоню за сыном Винса.

Винс повернул левую рукоять руля, и «Вулкан» сорвался с места. На руле бешено мотался Малыш. Осталась самая легкая часть. Может, она его и убьет, но все равно это будет легче по сравнению с бесконечными минутами ожидания, пока они с Лемми, наконец, не услышали мотоцикл Лихача на фоне рева БЕРЕЗНЯКА.

«Ты в курсе, да, что окна кабины будут закрыты? После всей той пыли, через которую он только что проехал».

Поделать с этим Винс ничего не мог. Если водитель фуры закрылся в своей кабине, Винс позаботится об этом, когда придет время.

Осталось уже недолго.

Нефтевоз выжимал около шестидесяти. Он мог ехать гораздо быстрее, но Винс не позволит водителю переключиться через бог знает сколько передач, пока «Мак» не достигнет сверхсветовой скорости. Для одного из них скоро все закончится. Наверное, погибнуть придется Винсу, но мысли этой он не чурался. По крайней мере, он выиграет время для Лихача, а, получив фору, тот без проблем сможет добраться до Шоу Лоу. Но Винс думал не только о защите сына. Весы нужно было как-то уравновесить. Он никогда не терял так много за такой короткий срок: шестеро его товарищей потеряли жизни на участке, не превышающем полмили. Нельзя сотворить такое с чьей-то семьей, снова подумал он, а потом просто взять и укатить.

И тут Винс понял, что, может быть, БЕРЕЗНЯК руководствуется теми же соображениями… что, возможно, именно поэтому он связался с ними, несмотря на то, что шансы на успех — один к десяти. Он наехал на них, не зная, да и не заботясь о том, вооружены ли они, сметая их по двое и по трое, и плевать ему было на то, что каждый из сбитых им мотоциклов мог стать причиной крушения: сначала «Мак» теряет управление, а потом взрыв цистерны превращает его в огненный шар. Да, это сумасшествие, но вполне вообразимое сумасшествие. Винс перестроился на встречную и начал сокращать дистанцию. До цистерны теперь было рукой подать. И тут он увидел нечто, способное подытожить этот кошмарный день и объяснить его в простых и понятных терминах. Наклейка на бампере. Грязнее, чем дорожный указатель на Кумбу, но все равно читабельная: ГОРДЫЙ ОТЕЦ ОТЛИЧНИЦЫ ИЗ КОРМАНСКОЙ СРЕДНЕЙ!

Винс поравнялся с пыльной цистерной. В зеркале заднего вида со стороны водителя Винс увидел, как в кабине что-то шевельнулось. Тот заметил его. В ту же секунду Винс увидел, что окно таки закрыто, как он и боялся.

Нефтевоз начал сдавать влево, наезжая на белую линию внешними колесами.

Мгновение перед Винсом стоял выбор: отступить или ехать дальше, но компьютер в голове сказал ему, что время выбора прошло: даже если он ударит по тормозам с риском опрокинуться, последние пять футов грязнючей цистерны размажут его как муху по левому ограждению.

Вместо этого Винс погнал еще быстрее. Левая полоса становилась все уже, фура все больше прижимала его к находящейся на уровне колен блестящей стальной ленте. Винс сдернул световуху с руля, порвав при этом петлю. Зубами он сорвал изоленту с кольца, обрывок петли не переставая бил его по щеке. Кольцо начало со звоном стукать по перфорированному боку Малыша. Солнце скрылось. Тень фуры полностью накрыла Винса. Ограждение проносилось всего лишь в трех футах от него, до надвигающегося справа борта фуры оставалось никак не больше. Винс добрался до сцепки между цистерной и кабиной. Теперь он мог видеть только голову Лихача — все остальное загораживал грязно-коричневый капот. Назад Лихач не оглядывался.

Он не думал, что будет дальше. Плана действий у него не было. Просто прорвалось наружу его дорожно-блевотное естество, посылающее мир на хер. Как и всегда. А для Племени, если уж на то пошло, это было единственным raison d’être.

Когда фура приблизилась для финального удара, и без какого-либо пространства для маневра, Винс поднял руку и показал водителю средний палец.

Винс поравнялся с нависшей над ним грязной скалой кабиной. Значит, прикончит его именно она.

Внутри что-то зашевелилось: та самая выгоревшая на солнце рука с татуировкой морской пехоты. Рука напряглась, и окно втянулось в щель. Тут Винс понял, что кабина, которой уже давно полагалось смести его с дороги, остается на месте. Водитель сделает это, без вопросов, но только после того, как даст подобающий ответ. «Может, мы даже служили в соседних подразделениях, — подумал Винс. — В долине А Шау, например, где дерьмо пахнет слаще».

Окно опустилось полностью. Показалась рука. Она уж было начала складываться во встречном жесте, но остановилась. Водитель вдруг понял, что рука, показавшая ему палец, что-то сжимала. Винс не дал ему опомниться и лица его так и не увидел. Увидел только татуировку «ЛУЧШЕ СМЕРТЬ, ЧЕМ БЕСЧЕСТЬЕ». Неплохая мысль, и как часто вам выдается шанс дать кому-то именно то, что он хочет?

Винс поймал кольцо зубами, выдернул его, услышал шипение начавшейся химической реакции и вбросил Малыша в окно. Ничего изощренного — просто легкий бросок. Словно волшебник, который раскрыл руку, чтобы выпустить голубя, хотя за секунду до этого казалось, что в ней всего лишь зажат носовой платок.

«Теперь можешь давить, — подумал Винс. — Давай закончим все, как полагается».

Да только нефтевоз вильнул в противоположную от него сторону. Винс был уверен, что он бы непременно вернулся, будь у него на это время. Водитель свернул чисто машинально, стараясь увернуться от брошенного в него предмета. Но и этого хватило, чтобы спасти Винсу жизнь, потому что Малыш успел сработать еще до того, как водитель смог скорректировать курс и смести Винса Адамсона с дороги.

Кабину озарила ослепительно белая вспышка, словно сам Бог спустился с небес, чтобы сделать снимок. Вместо того чтобы вернуться влево, Березняк взял еще правее, выкатив сначала на свою полосу, а потом и за нее.

Кабина вмазалась в правое ограждение, выбив сноп искр, вызвав огненный дождь, запустив тысячи огненных колес. Ошалевший Винс почему-то вспомнил 4-е июля: маленький Лихач сидит у него на коленях и смотрит на алые всполохи фейерверков, их огни сверкают в его восхищенных вишенках-глазах.

Фура проломила ограждение, разорвав его, словно фольгу. БЕРЕЗНЯК начал заваливаться с двадцатифутовой насыпи в наполненный песком и перекати-полем овраг. Фура накренилась. Цистерна пошла вперед и протаранила заднюю стенку кабины. Винс почти ничего не увидел, потому что пронесся мимо места происшествия прежде, чем успел нажать на тормоза и остановиться, но Лемми увидел все. Увидел, как кабина с цистерной складываются в букву «V» и разъединяются; как цистерна первой катится вниз, а через пару секунд за ней следует кабина; как цистерна распадается и взрывается. Она превратилась в огненный шар, из которого повалили клубы черного маслянистого дыма. Кабина прокатилась мимо нее, переворачиваясь снова и снова и превращаясь в бессмысленную бордовую груду металлолома. Крючья и зубья гнутого металла поблескивали на солнце.

Наконец, она остановилась футах в восьмидесяти от столба пламени, который когда-то был ее грузом. Окно водителя оказалось обращенным к небу. К тому времени Винс уже бежал назад по тормозному следу своего мотоцикла. Он увидел фигуру, которая пыталась вылезти через искореженное окно. Лицо повернулось к нему, да только это было не лицо, а сплошная кровавая маска. Успев вылезти лишь до талии, водитель свалился обратно в кабину. Загорелая рука с татуировкой застряла и теперь торчала, как перископ подводной лодки. Кисть вяло болталась на запястье.

Тяжело дыша, Винс остановился рядом с мотоциклом Лемми. Несколько мгновений ему казалось, что он вот-вот хлопнется в обморок, но он согнулся, положил руки на колени, и вскоре ему полегчало.

— Ты сделал его, Кэп. — Голос Лемми был хриплым от эмоций.

— Надо бы удостовериться, — ответил Винс, хотя застывшая рука-перескоп подсказывала, что это пустая формальность.

— Почему бы и нет? — сказал Лемми. — Мне все равно надо поссать.

— На него ты ссать не будешь, живой он или мертвый, — сказал Винс.

Послышался рев мотора: «харлей» Лихача. Он остановился в показном заносе, заглушил мотор и слез с мотоцикла. Лицо его, хоть и запыленное, светилось возбуждением и торжеством. Таким Винс его не видел лет с двенадцати. Он тогда выиграл гонку по грязи на своем маленьком багги, который для него собрал Винс, этакой желтой торпеде с разогнанным движком от «Бритт-энд-Страттон». Проехав финишный флаг, Лихач тут же вылез из кабины и побежал вприпрыжку с таким же выражением на лице.

Он крепко обнял Винса.

— Ты сделал это! Ты сделал это, па! Поджарил его хренову задницу!

Пару мгновений Винс давал себя обнимать, ведь в последний раз это было так давно. А еще потому, что в эту минуту в его испорченном сыне проклюнулся добрый ангел. Такой ангел есть у каждого, и даже после всего того, что он перевидал на своем веку, Винс продолжал в это верить. Поэтому пару мгновений он давал себя обнимать, купаясь в тепле сыновнего тела, и пообещал себе, что запомнит их навсегда.

Затем, приложив руки к груди сына, Винс оттолкнул его. Сильно. Лихач отступил назад на своих сделанных на заказ ботинках из змеиной кожи, выражение любви и торжества на лице таяло…

Нет, не таяло. Менялось. Становились выражением, которое Винс очень хорошо знал: недоверием вперемешку с неприязнью. «Хватит уже, а? Не неприязнь это, и не было никогда».

Нет, не неприязнь. Ненависть. Жгучая и незамутненная.

Все под контролем, сэр, и вали-ка на хер.

— Как ее звали? — спросил Винс.

— А?

— Как ее звали, Джон? — Винс не называл Лихача его настоящим именем уже многие годы, да и теперь никто кроме их двоих этого не услышал. Лемми спускался по мягкой земляной насыпи к металлическому кому, бывшей кабине БЕРЕЗНЯКА, оставив сына наедине с отцом. Пусть они выяснят отношения без посторонних.

— Да что это с тобой? — Сплошная насмешка. Но когда Винс протянул руку и сорвал эти идиотские зеркальные очки, в глазах Джона «Лихача» Адамсона он увидел правду. Понял, наконец, в чем все дело. Поймал пятерку, как они любили говорить во Вьетнаме. Говорят ли еще так в Ираке, или это выражение кануло в лету вместе с азбукой Морзе?

— Какие планы, Джон? Направишься в Шоу Лоу? Выбивать бабки из кларковой сестрицы? Бабки, которых у нее нет?

— Может, и есть. — Парень было надулся, но вовремя себя одернул. — Деньги у нее. Я знаю Кларка. Этой шлюшке он доверял.

— А Племя? Что… просто забьешь на него? Забудешь? Дина, Эллиса, всех остальных. Дока…

— Они мертвы, — Лихач вперил взгляд в отца. — Слишком вялыми они были. И старыми, по большей части. — «Как и ты», говорили его холодные глаза.

Лемми начал возвращаться, выбивая ботинками пыль. В руке он что-то держал.

— Как ее звали? — повторил вопрос Винс. — Девчонку кларкову. Звали ее как?

— Да какая, на хер, разница? — он запнулся, пытаясь снова войти в расположение Винса, на лице почти читалась мольба. — Господи, да оставь ты, а? Мы же победили. Задали ему жару.

— Ты знал Кларка. В Фаллудже и на гражданке. Вы тесно общались. А если ты знал его, ты знал и его подругу тоже. Как ее звали?

— Джейни. Джоани. Как-то так.

Винс отвесил ему пощечину. Лихач испуганно заморгал. На мгновение он снова стал десятилетним. Но только на мгновение. Тут же вернулась ненависть, а за ней — полный отвращения, ледяной взгляд.

— Он услышал, как мы говорим там, у забегаловки. Я о дальнобойщике, — сказал Винс. Терпеливо, словно бы говоря с ребенком, которым когда-то был стоящий перед ним парень. Парень, ради спасения которого он рисковал жизнью. Да, но то был чистый рефлекс, и Винс в любом случае поступил бы так же. Вот единственный лучик света во всем этом мраке. Этой мерзости. И ведь не только Винс поддался отцовскому инстинкту. — Он знал, что на стоянке с нами разобраться у него не получится, но отпустить нас он тоже не мог. Вот он и выжидал. Дал нам себя обогнать.

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь! — Очень убедительно. Только он врал, и они оба это знали.

— Дорогу он знал хорошо, вот он и ехал за нами до самого подходящего для него участка. Как любой хороший вояка.

Да. А потом погнался за ними с одной единственной целью, и плевать ему было на цену, которую он за это заплатит. Березняк предпочел смерть бесчестью. Винс о нем ничего не знал, но внезапно почувствовал, что он нравится ему больше, чем его собственный сын. Казалось бы, это невозможно, но что есть, то есть.

— Ты ебанулся, — сказал Лихач.

— Не думаю. Вполне возможно, что он как раз ехал повидаться с ней, когда наши пути пересеклись на той стоянке. Так вполне мог поступить отец ради любимой дочери: устроить все так, что у него будет возможность навещать ее время от времени. Может, она даже захочет съездить с ним куда-нибудь. Отвлечься ненадолго от травы и прочей наркоты.

Подошел Лемми.

— Мертв, — сказал он.

Винс кивнул.

— Нашел это на козырьке. — Он протянул предмет Винсу. Смотреть Винсу не хотелось, но пришлось. Снимок девушки. Девушка улыбается, волосы ее повязаны в хвостик. На ней Фуфайка команды Корманской средней, та самая, в которой она погибла. Она сидит на переднем бампере БЕРЕЗНЯКА, опершись спиной на серебристую решетку. На голове камуфляжная кепка ее папы, повернутая козырьком назад. Девушка шутливо отдает честь, стараясь сдержать улыбку. Кому же она салютует? Березняку, кому же еще? Ведь это он держал в руках камеру.

— Ее звали Джеки Березняк, — сказал Лихач. — И она тоже мертва, поэтому хер с ней.

Лемми подался вперед, готовый скормить Лихачу его собственные зубы, но Винс взглядом его остановил. Снова посмотрел на сына.

— Давай, сынок, езжай, — сказал он. — Держись в седле крепко.

Лихач непонимающе смотрел на него.

— Только не останавливайся в Шоу Лоу, потому что я собираюсь сообщить копам, что кое-какой шлюшке может понадобиться защита. Я им скажу, что какой-то псих убил ее брата и что она может оказаться следующей.

— А что ты им расскажешь, когда они спросят, откуда у тебя эти сведения?

— Все, — тихо, даже как-то безмятежно, ответил Винс. — Так что вперед. Езжай. В этом ты спец. Как ты умудрился оторваться от фуры на дороге из Кумбы… это было нечто. Тут я тебе аплодирую. На байке носиться ты умеешь. Больше ты мало на что годишься, но хоть на это. Так что давай, уноси отсюда свою задницу.

Лихач неуверенно смотрел на отца. Вдруг он испугался. Но испуг скоро пройдет. Скоро он снова начнет посылать всех в жопу. Ведь все, что у него есть — это умение забить на все и вся, зеркальные очки да быстрый байк.

— Па…

— Лучше езжай, сынок, — сказал Лемми. — Кто-то, наверное, уже увидел дым. Скоро сюда понаедут штатники.

Лихач улыбнулся. При этом из левого глаза выкатилась слеза и проложила мокрую дорожку на его пыльной щеке.

— Вы просто два старых ссыкуна, — сказал он.

Он пошел обратно к мотоциклу. Цепочки на ботинках зазвенели… как-то по-дурацки, подумал Винс.

Лихач закинул ногу через седло, завел свой «харлей» и поехал на запад, в сторону Шоу Лоу. Винс не думал, что он оглянется. Так оно и вышло.

Они смотрели ему вслед. Через некоторое время Лемми спросил:

— Ну что, Кэп, поехали?

— Некуда нам ехать, дружище. Думаю, я просто посижу здесь, у дороги.

— Что ж, — сказал Лемми. — Если так, то я тоже немного посижу.

Они отошли к обочине и уселись, скрестив ноги, словно старые индейцы без одеял на продажу. Сидели и смотрели, как внизу догорает и плюется дымом в суровое синее небо цистерна. Кое-что добиралось и до них, обдавая маслянистой вонью.

— Можем перебраться в другое место, — сказал Винс, — если тебе мешает запах.

Лемми наклонил голову назад и глубоко вдохнул, словно бы пытаясь оценить букет дорогого вина.

— Да нет, нормально. Пахнет Вьетнамом.

Винс кивнул.

— Заставляет вспомнить старые деньки, — сказал Лемми. — Когда мы были почти такими же быстрыми, какими себя считали.

Винс опять кивнул.

— Живи красиво или…

— Ага. Или умри, смеясь.

Больше они ничего не говорили: просто сидели и ждали, Винс с фотографией девушки в руке. Изредка он смотрел на нее, подставляя солнцу, и думал, какая же она тут молодая и счастливая.

Но в основном он смотрел на огонь.

Высокая зеленая трава

(In the Tall Grass, 2012)

повесть

соавтор: Джо Хилл

Кэл и Бекки, брат и сестра, пересекая страну на автомобиле, остановились у огромного поля высокой, с кукурузу, травы в штате Канзас, услышав зов маленького заблудившегося мальчика. Не раздумывая, они вошли в траву и тоже заблудились, а что хуже — потеряли друг друга.

Но настоящий кошмар их ждет в глубине поля. Прочитайте до конца и выясните, почему же «если вам раньше нравились сардины, теперь вы никогда к ним не прикоснетесь…».

Ему захотелось немного побыть в тишине, вместо радио, так что можно сказать, что произошедшее было его виной. Ей захотелось немного подышать свежим воздухом, вместо кондиционера, так что можно сказать, что вина была ее. Но поскольку они бы так и не услышали мальчика без того и другого, в действительности надо сказать, что это была совокупность, делающая их идеальной парой «Кэл и Бэкки», ведь всю свою жизнь они провели в тандеме. Кэл и Бэкки ДеМут, рожденные с разницей в девять месяцев. Их родители называли их «ирландскими близнецами».

— Бэкки берет телефон, а Кэл говорит «алло», — полюбливал говорить Мистер ДеМут.

— Кэл только подумал «вечеринка», а Бэкки уже составила список гостей, — полюбливала говорить Миссис ДеМут.

Между ними никогда не было никаких препираний, даже когда Бэкки, в то время первокурсница из общежития, в один прекрасный день, появилась в съемной квартире Кэла, чтобы объявить о своей беременности. Кэл нормально это воспринял. Их предки? Не так оптимистично.

Его съемная квартира находилась в Дареме, так как Кэл поступил в Университет Нью-Гэмпшира. Когда Бэкки (в тот момент, если даже и не девственница, то еще не беременная) поступила в тот же университет два года спустя, отстутствие удивления можно было отрезать и намазывать на хлеб.

— Ему, по крайней мере, не надо будет приезжать сюда каждые чертовы выходные, чтобы зависать с ней, — сказала Миссис ДеМут.

— Может быть, у нас теперь здесь будет покой, — сказал Мистер ДеМут. — После, плюс-минус, двадцати лет все это совместное пребывание начинает немного утомлять.

Само собой, что они не все делали вместе, поскольку Кэл то уж точно не был в ответе за ее «залет». Да и это была исключительно идея Бэкки попросить дядю Джима и тетю Энн пожить с ними некоторое время — лишь до тех пор, пока не появиться ребенок. Старшим ДеМутам, ошарашенным и пораженным таким поворотом событий, все это показалось вполне приемлемым положением дел. И когда Кэл предложил, чтобы и он взял весенний академотпуск, дабы они вместе могли пересечь страну, их родители не поднимали шумихи. Они даже согласились с тем, чтобы Кэл остался с Бэкки в Сан Диего до рождения ребенка. Кэлвин, может быть, сумеет найти мелкую работенку и помогать с затратами.

— Беременная в девятнадцать лет, — сказала Миссис ДеМут.

— Ты была беременна в девятнадцать лет, — сказал Мистер ДеМут.

— Да, но я была за-мужем, — заметила Миссис ДеМут.

— Еще и за чертовски хорошим парнем, — счел за должное добавить Мистер ДеМут.

Миссис ДеМут вздохнула.

— Бекки выберет имя, а Кэл — фамилию.

— Аль наоборот, — сказал Мистер ДеМут — тоже со вздохом. (Порой женатые пары тоже как ирландские близнецы.)

Как-то, незадолго до того, как дети отправились на запад, мать Бэкки поехала с дочкой обедать.

— Ты уверенна, что хочешь отдать ребенка на усыновление? — спросила она. — Знаю, что не имею права спрашивать, я лишь твоя мать, но твой отец интересуется.

— Я еще не решила полностью, — сказала Бэкки. — Кэл поможет мне с выбором.

— А как же отец, дорогая?

Бэкки выглядела удивленно.

— О, его я не стану спрашивать. Он оказался придурком.

Миссис ДеМут вздохнула.

• • •

И вот они в Канзасе, в теплый весенний апрельский день, едут на восьмилетней «Мазде» с номерами Нью-Гэмпшира и едва заметным следом дорожной соли на все еще забрызганных ржавых порогах автомобиля. Тишина, вместо радио; открытые окна, вместо кондиционера. Как следствие, оба они услышали голос. Он был отдаленным, но четким.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брат и сестра обменялись испуганным взглядом. Кэл, находящийся в тот момент за рулем, без промедления остановился. Песок затарахтел по днищу.

Прежде чем покинуть Портсмут они договорились сторониться магистралей. Кэл хотел повидать Каскаскийского дракона в Вандалии, штат Иллинойс; Бэкки хотела отдать дань восхищения самому большому в мире мотку бечевки в Кавкер Сити, штат Канзас (обе миссии выполнены); парочка почувствовала, что им надо бы дернуть в Розуэлл поглазеть на всякие прикольные инопланетные фишки. Теперь уже они были на отрезке четырехсотой трассы, далеко на юг от «мотка бечевки» — мохнатого, душистого, да и вообще более впечатляющего, чем оба они ожидали. Это был пригодный двухполосный участок асфальтированной дороги, ведущий их остаток пути через плоское блюдце Канзаса к границе с Колорадо. Перед ними мили дорог без единого автомобиля или грузовика в поле зрения. То же самое позади.

По их сторону шоссе было несколько домов, заколоченная досками церковь под названием «Черная скала Искупителя» (которое, по мнению Бэкки, было странным именем для церкви, хотя это ведь Канзас), и загнивающий боулинг-клуб, который выглядел так, словно последний раз он работал еще в те времена, когда «Трэммпс» спаливали поп-музыку, зажигая свой «Диско инферно»[1]. На другой стороне четырехсотого шоссе не было ничего, кроме высокой зеленой травы. Она простиралась аж до горизонта, безграничного и едва заметного.

— Это что, был… — начала было Бэкки. На ней был легкий плащ, расстегнутый над ее животом, который только-только начал округляться; она уже подходила к шестому месяцу.

Он поднял руку, не глядя на нее. Она смотрела на траву.

— Тсс. Слушай!

Они слышали едва различимую музыку из одного из домов. Трижды вяло залаяла собака — гав-гав-гав — и успокоилась. Кто-то заколачивал доску. И тихо и спокойно шелестел ветер. Бэкки вдруг осознала, что она фактически видит ветер, шерстящий траву по другую сторону дороги. Он создавал волны, убегающие прочь, прежде чем исчезнуть вдалеке.

И только когда Кэл уже начал подумывать, что они, все же, ничего не услышали — это не первый раз, когда им вместе что-либо мерещится — крик раздался вновь.

— Помогите! Пожалуйста, помогите мне!

И:

— Я заблудился!

На этот раз, взгляд, которым они обменялись был наполнен тревожным взаимопониманием. Трава была невероятно высокой. (Высота под два метра для такого обширного участка травы столь рано в эту пору года — аномалия, о которой они задумаются лишь позже). Какой-то малый забрел в нее, вероятно во время разведки; почти точно, что из одного из домов на дороге. Он сбился с пути и забрел еще глубже. По голосу ему было около восьми лет, из-за чего он был слишком низким, чтобы выпрыгнуть и таким образом определить свое местонахождение.

— Надо его вытащить, — сказал Кэл.

— Ага. Небольшая спасательная миссия. Заедь на парковку около церкви. Давай съедем с обочины.

Он высадил ее на краю шоссе и повернул на грязную стоянку «Искупителя». Здесь были припаркованы несколько покрытых пылью автомобилей с ослепительно яркими лобовыми стеклами под блеском солнца. Все бы ничего, но одна из этих машин, казалось, стояла здесь днями, даже неделями — еще одна аномалия, которая придет им в голову лишь позже.

Пока он возился с машиной, Бэкки перешла на другую обочину. Она поднесла руки к своему рту и крикнула:

— Мальчик! Эй, мальчик! Слышишь меня?

Спустя мгновение он отозвался.

— Да! Помогите мне! Я здесь уже НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ!

Бэкки, помнившая то, как маленькие дети оценивают время, решила, что это означает двадцать минут или же около того. Она искала дорожку из заломленной или растоптанной травы, по которой туда ушел мальчик (вероятно придумывая в то время в голове какую-то компьютерную игру или дурацкий фильм о джунглях), но никак не могла ее увидеть. Но это не страшно; она уловила, что его голос исходил слева, в районе десяти часов от нее[2]. И не особо далеко. Что было логично; если бы он забрел слишком далеко, они бы не услышали его даже с выключенным радио и открытыми окнами.

Она уже собиралась спускаться по склону к полосе бурьяна, как прозвучал второй голос, голос женщины — хриплый и растерянный. В нем слышался слабый хрип только что проснувшегося человека, которому нужен глоток воды. Позарез.

— Не надо! — выкрикнула женщина. — Не надо! Пожалуйста! Уходите! Тобин, перестань их звать! Перестань шуметь, золотце! Он услышит тебя!

— Эй! — крикнула Бэкки. — Что происходит?

Она услышала, как позади нее захлопнулась дверь. Это Кэл, уже идет переходить улицу.

— Мы заблудились! — выкрикнул мальчик. — Пожалуйста! Пожалуйста, моей маме плохо, пожалуйста! Пожалуйста, помогите!

— Нет! — сказала женщина. — Нет, Тобин, нет!

Бэкки оглянулась посмотреть что так долго задержало Кэла.

Он пересек несколько метров парковочной площадки и замешкался около того, что было похоже на «Приус»[3] первого поколения. Он был покрыт бледным слоем дорожной пыли, практически полностью закрывающей лобовое стекло. Кэл слегка согнулся, прикрыл глаза рукой, и сквозь боковое стекло покосился на что-то, лежавшее на пассажирском сидении.

Нахмурился про себя на мгновение и затем вздрогнул, словно от слепня.

— Пожалуйста! — сказал мальчик. — Мы заблудились и я не могу найти дорогу!

— Тобин! — начала было звать его женщина, но ее голос запнулся. Словно у нее не хватало слюны для того, чтобы говорить.

Если только это не был какой-то тщательно продуманный розыгрыш, то что-то здесь было вовсе не в порядке. Бэкки ДеМут не осознавала, как ее рука плавно соскальзывала вниз, чтобы прижаться к тугому, твердому, как пляжный мячик, изгибу ее живота. Не связывала она и то, как чувствовала себя в этот момент, со сновидениями, которые донимали ее уже как почти два месяца; сновидения, о которых она не говорила даже с Кэлом — те, что о езде по ночам. В этих сновидениях тоже кричал ребенок.

Двумя длинными шагами она спустилась со склона. Он был круче, чем казался, и когда она добралась до подножья, стало ясно, что трава была выше, чем она думала: скорее уж больше двух метров.

Поднялся небольшой ветер. Стена бурьяна взметнулась и отступила плавным утихающим отливом.

— Не ищите нас! — окликнула женщина.

— Помогите! — сказал мальчик наперекор ей, почти перекривая ее — и его голос прозвучал близко. Бэкки слышала его неподалеку, слева от себя. Не так близко, чтобы можно было протянуть руку и зацепиться за него, но уж точно не более десяти метров от дороги.

— Я здесь, парень, — позвала она его. — Продолжай идти в моем направлении. Ты уже почти у дороги. Ты уже почти выбрался.

— Помогите! Помогите! Я все еще не могу вас найти! — сказал мальчик, теперь еще ближе. За этим последовал истерический смех сквозь слезы, пустивший по коже Бэкки холодок.

Кэл одним шагом запрыгнул на склон, заскользил и едва не упал на свою пятую точку. Земля была влажной. Если Бэкки и колебалась по поводу того, чтобы забрести в густую траву и вытащить ребенка, то потому что не хотела промочить свои шорты. Столь высокий бурьян удержал бы в себе достаточно воды, накопившейся по каплям, чтобы образовать небольшой водоем.

— Чего ты ждешь? — спросил Кэл.

— С ним какая-то женщина, — сказала Бэкки. — Она ведет себя странно.

— Где вы? — выкрикнул мальчик, почти что пролепетал, всего в нескольких футах в глубину. Бэкки искала проблески его штанов или футболки, но не увидела. Он был самую малость черезчур далеко для того, чтобы она увидела их.

— Вы идете? Пожалуйста! Я не могу выбраться!

— Тобин! — завопила его мать натужно и отдаленно. — Тобин, прекрати!

— Держитесь, — сказал Кэл, и шагнул в бурьян. — Капитан Кэл уже спешит на помощь. Не бойтесь. Когда детишки смотрят на меня, хотят они быть вточь таким, как я.

К тому времени Бэкки уже достала свой мобильный телефон, обхватила его ладонью и уже открыла рот, чтобы спросить Кэла нужно ли вызывать дорожно-патрульную службу или какую-либо еще, которая у них здесь имелась.

Кэл сделал один шаг, затем другой, и через мгновение Бэкки видела лишь заднюю часть его джинсовой рубашки и его камуфляжные шорты. Без всякой на то рациональной причины, у нее подскочил пульс от одной мысли, что он исчезает из виду.

Тем не менее, она взглянула на экран своего черного маленького Андроида[4] и увидела, что у нее был полный комплект из пяти «палочек». Она набрала 9-1-1 и нажала кнопку вызова. Поднося телефон к уху, она длинным шагом зашла в бурьян.

Прошел один гудок и голос робота сообщил ей, что ее звонок записывается. Бэкки сделала еще один шаг, стараясь не потерять из виду голубую рубашку и светло-коричневые шорты. Кэл всегда был таким нетерпеливым. Разумеется, она была такой же.

Влажная трава зашелестела о ее кофту, шорты и обнаженные ноги. «Гул донесся с купальной машины», подумала Бэкки, пока ее подсознание выкашливало из себя наполовину переваренный лимерик[5] — тот, что написал Эдвард Гори. «Словно празднество было всредине. Он гремел аж до нив и какой-то там прилив…». На первом курсе на урок литературы она писала реферат по лимерикам, который, как она думала, был довольно умело сделан, однако всем, что она получила взамен за свои хлопоты оказалась полная голова придурошных рифм, которые она никак не могла из нее выкинуть, и тройка с плюсом.

На cмену роботу пришел настоящий голос живой дамочки.

— Округ Кайова, 9-1-1, назовите место вышего пребывания и характер чрезвычайной ситуации.

— Я нахожусь на четырехсотой трассе, — сказала Бэкки. — Не знаю, как называется город, но тут какая-то церквушка, «Скала Искупителя» или что-то в этом роде… и старый разрушенный каток для катания на роликах… а, нет, по-моему, это кегельбан… и какой-то мальчик заблудился в бурьяне. И его мать тоже. Мы слышим, как они зовут нас. Мальчик близко, а его мать не очень. Мальчик, судя по голосу, испуган, а его мать… — «Странная», хотела она уже закончить, но не получила такой возможности.

— Очень плохая связь. Пожалуйста, сформурилуйте заново ваш…

И затем ничего. Бэкки задержалась, чтобы взглянуть на телефон и увидела одну «палочку». В тот момент, как она смотрела на нее, пропала и она, сменившись надписью НЕТ СЕТИ. Когда она подняла голову, ее брат был уже поглощен зеленью.

Над ее головой, на высоте тридцати пяти тысяч футов в небе, истребитель оставил за собой поперечный белый след.

• • •

— Помогите! Помогите мне!

Мальчик был близко, однако, может быть, не так близко, как думал Кэл. И немного дальше слева.

— Возвращайтесь к дороге! — закричала женщина. Теперь и она звучала ближе. — Возвращайтесь, пока еще можете.

— Мама! Мамуль! Они хотят ПОМОЧЬ!

Затем мальчик просто закричал. Крик возрос до пронизывающего барабанные перепонки вопля, дрогнул, ни с того ни с сего перерос в еще более истерический смех. Раздались звуки потасовки — возможно, паника, возможно, звуки борьбы. Кэл метнулся в том направлении, уверенный, что ворвется на какой-нибудь протоптанный участок и обнаружит орудующего ножем маньяка из фильма Квентина Тарантино, набрасывающегося на мальчика — Тобина — и его мать. Он пробрался на десять ярдов вперед, и только начал осознавать, что это было точно уж слишком далеко, как трава обвилась вокруг его левой щиколотки. В падении, он опять-таки ухватился за траву, и все, что у него получилось сделать, это вырвать две горстки, засочившиеся липким зеленым соком по его ладоням и рукам. Он распластался по болотистой земле и умудрился втянуть в себя обеими ноздрями грязь. Чудесно. Ну почему рядом никогда нету дерева, когда оно так надо?

Он поднялся на колени.

— Малый? Тобин? Кричи… — Он вычихнул грязь, вытер свое лицо, и теперь при вдохе чувствовал запах травяной слизи. Все лучше и лучше. Целый букет ощущений. — Кричите! Вы тоже, мама!

Мама не кричала. Кричал Тобин.

— Помогите мне пожааааааалуйста!

Теперь уже мальчик был справа от Кэла, и его голос был намного глубже в бурьяне, чем прежде. Как такое могло быть? Его голос был достаточно близко, чтобы схватить мальчика.

Кэл обернулся, ожидая увидеть свою сестру, но там был только бурьян. Высокий бурьян. Он должен был быть протоптанным в том месте, где он пробежал, но он таковым не был. Продавленное место было только там, где он распластался, и даже там растительность начинала распрямляться вновь. Суровый бурьян у них здесь, в Канзасе. Суровый высокий бурьян.

— Бэкки? Бэк?

— Спокойно, я здесь, — сказала она, и хоть он и не видел ее, то через секунду увидит; она была почти что над ним. Ее голос был исполнен отвращения. — Девка из 9-1-1 пропала.

— Ничего, смотри, чтобы я не пропал, — Он повернулся в другом направлении и поднес ладони ко рту. — Тобин!

Ничего.

— Тобин!

— Что? — Отдаленно. Господи Боже, что там делал этот мальчик? Удирал в сторону Небраски? — Вы идете? Вы должны продолжать идти! Я не могу найти вас!

— МАЛЫЙ, СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! — Выкрикивая так громко и сильно, что было больно голосовым связкам. Словно на концерте «Металлики», только без музыки. — ПЛЕВАТЬ, НАСКОЛЬКО ТЫ ИСПУГАН, СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! ДАЙ НАМ ПОДОЙТИ К ТЕБЕ!

Он обернулся, вновь ожидая увидеть Бэкки, но увидел лишь бурьян. Он согнул колени и подпрыгнул. Он увидел дорогу (дальше, чем он ожидал; он, должно быть, довольно много пробежал, сам того не осознавая). Он видел церковь — «Святой дом аллилуйи Хэнка» или как там он назывался — и видел боулинг-клуб, однако это и все. В действительности, он не ожидал увидеть голову Бэкки, она была всего лишь метр и пятьдесять восемь сантиметров ростом, но он точно ожидал увидеть путь ее передвижения в бурьяне. Вот только ветер прочесывал его, как никогда бурно, и по сему, казалось, что в нем были десятки возможных путей.

Он подпрыгнул еще раз. Болотистая земля чвакала каждый раз, как он приземлялся. Эти короткие беглые взгляды в сторону четырехсотого шоссе сводили его с ума.

— Бэкки? Где ты, черт возьми?

• • •

Бэкки услышала, как Кэл вопит мальчику стоять там, где стоит, независимо от того, насколько тот испуган, и дать нам подойти к нему. Что звучало, как хороший план, елси бы только ее идиот братец дал ей поспеть за ним. Она была запыхавшейся, мокрой и впервые чувствовала себя по-настоящему беременной. Хорошо хоть Кэл был близко, на час справа от нее.

«Это все хорошо, но моим кроссовкам придет конец. На самом деле, Бэкстер считает, что им уже конец.»

— Бэкки? Где ты, черт возьми?

Да уж, это было странно. Он все еще был справа, но теперь звучал ближе к пяти часам от нее. Будто практически сзади нее.

— Тут, — сказала она. — И я останусь здесь, пока ты ко мне не подойдешь.

Она взглянула на свой Андроид.

— Кэл, у тебя на телефоне есть связь?

— Без понятия. Он в машине. Давай, продолжай болтать, пока я к тебе не подойду.

— А что с мальчиком? И той чокнутой матерью? Она окончательно притихла.

— Давай вместе вернемся, а потом уже позаботимся и о них, ладно? — сказал он. Бэкки хорошо знала своего и брата и ей не нравился его голос. Сейчас Кэл был взволнован и пытался не выказывать этого. — А пока что, просто говори со мной.

Бэкки задумалась и начала декламировать, в такт топая своими запачканными кроссовками.

— Жил был парнишка МакСвини, проливший вино на свой «вини», приличия ради, он джину добавил, а сверху плеснул и мартини.

— О, очаровательно. — сказал он. Теперь уже прямо позади нее, почти достаточно близко, чтобы вытянуть руку и дотронуться, и почему только это стало для нее таким облегчением? Ради всего святого, это было всего лишь поле.

— Эй, ребята! — Мальчик. Еле слышно. Теперь уже без смеха, заблудшим и испуганным голосом. — Вы ищете меня? Ты здесь, капитан Кэл? Мне страшно!

— ДА! ДА, СЕЙЧАС! МИНУТКУ, — закричал ее брат. — Бэкки? Бэкки, продолжай говорить!

Руки Бэкки потянулись к ее округлости — она отказывалась называть ее «пузом», это был так в стиле журнала «Пипл» — и нежно ее обхватили.

— Ну вот еще: Жила была девочка Джилл, чей язык «взрыв-пилюль» заглот…

— Хватит, хватит. Я каким-то образом проскочил мимо тебя.

И вправду, его голос теперь исходил спереди. Она обернулась вновь.

— Хватить шалить, Кэл. Это не смешно.

Ее рот пересох. Она взглотнула, и ее горло тоже оказалось пересохшим. Когда оно издает такой цокающий звук, сразу понимаешь, что оно пересохло. В машине лежала большая бутылка минеральной воды «Полэнд спринг». И пара банок колы на заднем сидении. Она просто-таки видела их перед собой: красные банки, белые надписи.

— Бэкки?

— Что?

— Тут что-то не так.

— О чем ты? — Думая: «А то я не знаю».

— Слушай меня. Можешь подпрыгнуть?

— Конечно, могу! Ты как думаешь?

— Я думаю, что этим летом у тебя будет ребенок, вот, как я думаю.

— Все равно я могу… Кэл, перестань удаляться!

— Я не двигался, — сказал он.

— Двигался, по всей видимости. И до сих пор двигаешься!

— Помолчи и послушай. Я досчитаю до трех. На счет три, поднимаешь руку над головой, словно судья, показывающий, что гол засчитан, и подпрыгиваешь как можно выше. Я сделаю то же самое. Я увижу твои руки даже если ты не слишком высоко подпрыгнешь, ясно? И я к тебе подойду.

«Ты свистни — тебя не заставлю я ждать», подумала она — понятия не имея о том, откуда у нее это взялось — наверное, опять что-то из литературы первого курса; но что она знала наверняка, так это то, что он может говорить, что не двигался, но на самом деле это было не так — он все это время удалялся от нее.

— Бэкки? Бэк…

— Хорошо! — закричала она. — Хорошо, давай!

— Один! Два!.. — выкрикнул он. — ТРИИИ!

В пятнадцать лет, Бэкки ДеМут весила тридцать семь килограммов — ее отец называл ее «Соломинкой» — и участвовала в беге с препятствиями со своей школьный командой. В пятнадцать лет, она могла пройтись из одного конца школы в другой на руках. Ей хотелось верить, что она все еще была тем человеком; какая-то ее часть искренне ожидала остаться этим человеком на всю жизнь. Ее разум еще не успел приспособиться к тому, что ей было девятнадцать и она была беременна… не тридцать семь килограммов, а пятьдесят девять. Она хотела подскочить — «Хьюстон, мы взлетаем» — но это было словно пытаться подпрыгнуть с маленьким ребенком на плечах (если так поразмыслить, то так оно, впрочем то, и было).

Ее взор лишь на мгновение покинул верхушки бурьяна, предоставляя ей короткий мимолетный взгляд в том направлении, откуда она пришла. Однако, того, что она увидела было достаточно, чтобы с тревогой затаить дыхание.

Кэл и дорога. Кэл… и дорога.

Она приземлилась и почувствовала, как от ступней до колен пронесся ударный импульс. Топкая земля продавилась под ее левой ногой. Она повалилась и уселась в свежей черной грязи, ощущая еще один ударный импульс — буквальный удар по заднице.

Бэкки думала, что зашла в бурьян на двадцать шагов. Ну, может, максимум, тридцать. Дорога должна была быть достаточно близко, чтобы можно было добросить до нее фрисби. На деле же было так, словно она прошла расстояние футбольного поля и затем еще немного. Старый, побитый «Датсун»[6], мчащийся по шоссе, выглядел не больше спичечного коробка. Сто тридцать метров травы — плавно текущий океан зеленого влажного шелка — находились между ней и этой узенькой полосой асфальта.

Сидя в траве, ей первой мыслью было: «Нет. Невозможно. Ты не видела того, что тебе показалось».

Ее вторая мысль была об обессиленном плавце, утянутом отступающим приливом и увлекаемым все дальше и дальше от берега — не осознающим, в какой он находится беде, пока он не начинает кричать и обнаруживает, что на пляже его никто не слышит.

Будучи столь потрясенной видом невероятно отдаленного шоссе, взгляд, которым она успела бегло одарить Кэла, в равной мере обескуражил ее. Не потому что он был далеко, а потому что он был действительно близко. Она видела, как он выпрыгивает из буряьна менее чем в трех метрах от нее, хотя они оба кричали во всю глотку, чтобы услышать друг друга.

Земля была теплой, вязкой, слизкой.

Трава неистово гудела насекомыми.

— Аккуратно! — выкрикнул мальчик. — Не заблудитесь сами!

За этим последовал очередной короткий порыв смеха — нервный, головокружительный приступ веселья.

Это был не Кэл, это был не мальчик, не в этот раз. И это была не женщина. Этот смех прозвучал где-то слева от нее, затем угаснул, поглощенный песнями насекомых. Он был мужским, и он был нетрезвого характера.

Бэкки вдруг кое-что вспомнила, из того, что кричала «Странная Мамаша»: «Перестань их звать, золотце! Он услышит тебя!»

Что за хрень?

— Что за ХРЕНЬ? — выкрикнул Кэл. Ее это не удивило. «Айк и Майк. Мысли одни на двоих.» — полюбливала говорить Миссис ДеМут. «Фрик и Фрак. Две головы, одна спина.» — полюбливал говорить Мистер ДеМут.

Наступила пауза, в которой был слышен лишь ветер и гудение насекомых. После — вопль во всю глотку: «ЧТО это, мать вашу, такое?»

• • •

Около пяти минут спустя, у Кэла был короткий отрезок, когда он малость слетел с катушек. Он подпрыгивал, выглядывал на дорогу, приземлялся, ждал и затем досчитав до тридцати, подпрыгивал и выглядывал вновь.

Если вы сторонник точного изложения фактов, то можно сказать, что он уже начинал малость слетать с катушек при одной только мысли о том, что ему нужно попробовать провести такой эксперимент. Но затем реальность начала больше походить на землю под ногами: жидкую и коварную. Ему не удавалось просто-напросто идти на голос своей сестры, который доносился справа, когда он шел на лево, и слева, когда он шел направо. Иногда спереди, иногда сзади. И независимо от того, в каком он шел направлении, казалось, что он движется вдаль от дороги.

Он подпрыгнул и зафиксировал свой взгляд на церковном шпиле. Это было ярко-белое копье, высящееся на фоне голубого и почти безоблачного неба. Паршивая церквушка; превосходный, возвыщающийся шпиль. «Община, должно быть, немало выложила за эту крошку», подумал он. Хотя отсюда — наверное, на расстоянии четверти мили; и ничего, что это было сумасшествие, ведь он прошел менее тридцати метров — ему не было видно шелушащейся краски или же досок на окнах. Он не мог различить даже свою машину, пристроенную вместе с остальными, сжавшимися от расстояния, машинами на парковке. Тем не менее, он видел тот запыленный «Приус». Этот был в переднем ряду. Он старался не зацикливаться на том, что он углядел на пассажирском сидении… словно подробности дурного сна, в которые он еще не был готов углубляться.

Во время того первого прыжка, он был повернут прямо лицом к церкви, и в любом нормальном мире, он смог бы добраться до нее, двигаясь прямиком через бурьян, время от времени выпрыгивая, чтобы слегка подкорректировать курс. Между церковью и боулинг-клубом стоял ржавеющий, испещренный дырками от пуль, ромбовидный знак с желтыми краями: возможно, МЕДЛЕННО, ПЕРЕХОДЯТ ДЕТИ. Он не мог знать наверняка — свои очки он тоже оставил в машине.

Он вновь приземлился на болотистую землю и начал считать.

— Кэл? — донесся голос его сестры откуда-то сзади.

— Погоди-ка, — выкрикнул он.

— Кэл? — сказала она опять откуда-то слева. — Мне еще говорить?

И когда он ей не ответил, она начала несвязным голосом петь, где-то спереди от него.

— Была жила девчонка, ходившая в Йель…

— Да помолчи ты и погоди! — закричал он опять.

Его глотка была пересохшей, тесной и требовались усилия для того, чтобы взглотнуть. И хотя дело близилось к двум часам дня, солнце, казалось, нависало прямо-таки над головой. Он чувствовал его кожей головы, и верхушки ушей, которые были чувствительны, уже начинали сгорать. Он подумал, что если бы только он мог чего-нибудь выпить — холодного глотка минеральной воды или баночку колы — он, возможно, бы не чувствовал себя столь потрепанно, столь тревожно.

Капли росы пылали в траве, словно сотни миниатюрных увеличительных стекол, преломляющих и усиливающих лучи.

Десять секунд.

— Малый? — позвала его Бэкки, откуда-то справа. («Нет. Подожди. Она не двигается. Возьми себя в руки.») Ее голос тоже был преисполнен жажды. Хриплый. — Ты все еще с нами?

— Да! Вы нашли мою маму?

— Еще нет! — выкрикнул Кэл, думая о том, что прошло и вправду немало времени с тех пор, как они последний раз ее слышали. Хотя, в тот момент, она волнова его в меньшей мере.

Двадцать секунд.

— Малый? — сказала Бэкки. Ее голос вновь донесся сзади. — Все будет хорошо.

— Вы не видели моего папу?

Кэл подумал: Новый игрок. Замечательно. Может быть, тут и Уильям Шетнер тоже. И Майк Хакаби… Ким Кардашьян… парень, который играет Опи в «Сынах анархии», да и весь актерский состав «Ходячих мертвецов».

Он закрыл глаза, но в этот самый момент почувствовал головокружение, как будто он стоял на верхушке лестницы, начинающей раскачиваться под ногами. Зря он вспомнил о «Ходячих мертвецах». Надо было ограничиться Уильямом Шетнером и чудесным Майком Хакаби. Он вновь открыл глаза и обнаружил, что пошатывается. Некиими усилиями он вернул себе равновесие. Из-за жары его лицо покалывал пот.

Тридцать. Он стоял на одном и том же месте уже тридцать секунд. Он подумал, что лучше бы подождать целую минуту, но не смог, и посему подпрыгнул, чтобы в очередной раз взглянуть назад, на церковь.

Часть его — та часть, которую он всей своей силой воли пытался проигнорировать — знала наперед, что он увидит. Эта его часть давала почти что веселые подстрочные комментарии: «К тому моменту, все уже передвинется, Кэл, дружище. Бурьян течет, и ты течешь вместе с ним. Думай об этом, как о слиянии с природой, брат.»

Когда его усталые ноги вновь подняли его в воздух, он увидел, что церковный шпиль теперь уже был слева. Не намного левее — совсем чуть-чуть. Но он достаточно сместился вправо, чтобы видеть уже не переднюю часть ромбовидного знака, а его серебрянную алюминиевую заднюю часть. К тому же, он хоть был и не уверен, но думал, что находится немного дальше, чем раньше. Словно, считая до тридцати, он на несколько шагов попятился назад.

Где-то опять залаяла собака. Где-то играло радио. Он не мог различить песню, лишь удары бассов. Насекомые напевали свою единственную безумную ноту.

— Да ладно, — сказал Кэл. Он никогда особо не разговаривал сам с собой — будучи подростком, он развивал в себе атмосферу «буддистского скейтбордиста», и гордился тем, сколько он может невозмутимо сохранять тишину — но теперь разговаривал, и едва ли осознавал это. — Да ну, блин, ладно. Это… это бред.

А еще он шел. Шел к дороге — вновь, практически не осознавая этого.

— Кэл? — выкрикнула Бэкки.

— Это просто бред, — сказал он опять, тяжело дыша и отталкивая бурьян.

Его нога на что-то наткнулась, и он повалился коленями в участок с болотистой водой. Горячая вода — не теплая, горячая, горячая, как в ванне — выплеснулась ему сверху на шорты, создавая ощущение того, что он описался.

Это немного подломило его. Он вскочил обратно на ноги. И теперь он бежал. Трава хлестала его по лицу. Она была острой и жесткой, и когда одна из сабель лязгнула его под левым глазом, он почувствовал это, некое острое жжение. Боль дала ему крутой толчок, и он побежал еще усерднее, как только можно быстрее.

— Помогите мне! — кричал ребенок, и как вам такое? «Помогите» донеслось слева от Кэла, «мне» — справа. Это было «Долби Стерео» по-канзасски.

— Это бред! — вновь закричал Кэл. — Это бред, бред, СРАНЫЙ бред! — Слова сливались воедино: бредбредбредбред; какая глупая фраза, какое бессмысленное замечание, и, тем не менее, он не мог остановиться.

Он упал вновь, на этот раз серьезно, распластываясь грудью вперед. Теперь его одежда была забрызгана столь свежей, темной и теплой грязью, что она даже пахла, как экскременты.

Кэл поднялся, пробежал еще пять шагов, почувствовал, как трава опутывает его ноги — это было словно опустить ногу в пучок запутанной проволоки — и, черт побери, он упал в третий раз. Его голова жужжала, словно стая мух.

— Кэл! — кричала Бэкки. — Кэл, остановись! Остановись!

«Да, остановись. Если не остановишься, то будешь вопить «Помогите мне» вместе с тем мальчиком. Сраным дуэтом.»

Он жадно глотал воздух. Его сердце скакало. Он ждал, пока пройдет жужжание в голове, и осознал, что оно было вовсе не в его голове. Это действительно были мухи. Он видел, как они залетают и вылетают из бурьяна: целый рой, кружащийся вокруг чего-то за движущейся желто-зеленой занавесью, прямо напротив него.

Он просунул руки в бурьян и раздвинул его, чтобы посмотреть.

В слякоти, на боку лежала собака — казалось, что когда-то это был золотистый ретривер. Дряблая коричневато-рыжая шерсть мерцала под движущимся настилом мух. Ее распухший язык свисал меж десен, а мутные жемчужины ее глаз выпученно торчали из головы. Ржавеющий ярлык на ее ошейнике поблескивал в глубине шерсти. Кэл вновь взглянул на язык. На нем был зеленовато-белый налет. Кэл не хотел и думать от чего. Грязная собачья шкура выглядела, словно желтый замусоленный ковер, наброшенный на груду костей. Кое-где, ее шерсть — небольшие ее пучки — развевалась на теплом ветру.

«Держи себя в руках». Это была его мысль, но произнесена она была успокаивающим голосом его отца. Имитация его голоса помогла. Он уставился на осевшее собачье брюхо и заметил там оживленное движение. Кишащее скопление личинок. Вроде тех, что вертелись на недоеденных гамбургерах, лежащих на пассажирском сидении того чертового «Приуса». Гамбургерах, которые пробыли там множество дней. Кто-то оставил их, покинул машину и оставил их, и так и не вернулся, и так и…

«Держи себя в руках, Кэлвин. Если не ради себя, то ради своей сестры.»

— Ладно, — пообещал он своему отцу. — Ладно.

Он поснимал узелки прочной растительности с голени и щиколоток, едва ощущая мелкие порезы, нанесенные травой. Он поднялся.

— Бэкки, ты где?

Тишина на протяжении долгого времени — достаточно долгого, чтобы его сердце успело покинуть грудь и подняться к глотке. Затем, с невероятно далекого расстояния: «Здесь! Кэл, что будем делать? Мы заблудились!»

Он вновь закрыл свои глаза, ненадолго. «Это реплика мальчика». Затем он подумал: ‘Le kid, c’est moi’[7]. Это было почти что забавно.

— Мы продолжим кричать друг другу, — сказал он, двигаясь в том направлении, откуда исходил ее голос. — Мы продолжим кричать друг другу, пока опять не сойдемся.

— Но я так хочу пить! — теперь она звучала ближе, но Кэл этому не доверял. Нет, нет, нет.

— Я тоже, — сказал он. — Но мы скоро выберемся, Бэк. Нам просто нужно не падать духом.

То, что он уже сам упал духом — немного, всего немного — было тем, о чем он бы никогда ей не сказал. В конце концов, она так и не сказала ему имя того парня, от которого залетела, и это, в некотором роде, делало их квитами. Один секрет у нее, теперь один и у него.

— А как же мальчик?

О, боже, ее голос опять угасал. Он был настолько напуган, что правда вырвалась из него совершенно беспрепятственно, еще и в полный голос.

— Да хрен с тем мальчиком, Бэкки! Сейчас надо подумать о себе!

• • •

Направления плавились в бурьяне, как плавилось и время: мир Дали с канзасским стерео. Они гонялись за голосами друг дружки, словно усталые дети, слишком упрямые, чтобы прекратить свою игру в квача и пойти обедать. Иногда Бэкки звучала близко; иногда она звучала далеко; он ни разу ее не увидел. Время от времени, мальчик кричал о помощи, однажды так близко, что Кэл прыгнул в бурьян с распростертыми руками, чтобы споймать его, прежде чем он уйдет, но мальчика там не было. Лишь ворона с оторванной головой и крылом.

«Здесь не бывает ни утра, ни ночи», подумал Кэл, «только вечный полдень». Но даже в тот момент, как эта идея пришла ему в голову, он заметил, что голубизна неба темнеет и хлюпающая земля под его промокшими ногами начинает тускнеть.

«Если бы у нас были тени, они бы становились длиннее и мы, по крайней мере, могли бы использовать их, чтобы идти в одном и том же направлении», подумал он, но теней у них не было. Только не в бурьяне. Он посмотрел на свои часы и без всякого удивления заметил, что они остановились, хотя были и самозаводными. Бурьян остановил их. Он был в этом уверен. Какая-то зловещая энергия в бурьяне; какая-то паранармольная хрень, будто из «Грани»[8].

Было черт-знает сколько времени, когда Бэкки начала реветь.

— Бэк? Бэк?

— Мне надо отдохнуть, Кэл. Мне надо присесть. Я так хочу пить. И у меня начались спазмы.

— Схватки?

— Наверное. О боже, что если у меня случится выкидыш здесь, в этом гребаном поле?

— Просто посиди на одном месте, — сказал он. — Они пройдут.

— Спасибо, док, я… — Ничего. И тут она начала кричать. — Уйди от меня! Уйди! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Кэл, ныне слишком уставший, чтобы бежать, побежал вопреки.

• • •

Даже в своем страхе и потрясении, Бэкки знала, кем, должно быть, приходился этот сумасшедший, когда тот раздвинул бурьян и предстал перед ней. На нем была туристическая одежда — «Докерс» и покрытые запекшейся грязью лоферы от «Басс»[9]. Впрочем, больше всего его выдавала футболка. Хоть она и была выпачканна в грязи и покрыта некой темно-бордовой коркой, которая почти что наверняка была кровью, она разглядела клубок веревок, похожих на спагетти, и знала, что было написано сверху — «самый большой в мире моток бечевки, Кавкер Сити, Канзас». Разве похожая футболка не лежала аккуратно сложенной в ее чемодане?

Папаша того мальчика. Собственной, вымазанной в грязи и траве, персоной.

— Уйди от меня! — она вскочила на ноги, обхватывая руками живот. — Уйди! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Папаша ухмыльнулся. Его щеки были щетинистыми, губы красными.

— Успокойся. Хочешь выбраться? Это легко.

Она глядела на него, раззинув рот. Кричал Кэл, но в тот момент она не обращала на это внимания.

— Если бы ты мог выбраться, — сказала она, — тебя бы здесь уже не было.

Он захихикал.

— Верная идея. Неверный вывод. Я тут просто шел к своему мальчику. Уже нашел свою жену. Хочешь с ней познакомиться?

Она молчала.

— Ладно, так тому и быть, — сказал он, и отвернулся от нее. Он уставился в бурьян. Сейчас он пропадет из виду так же, как пропал и ее брат, и Бэкки овладел резкий приступ паники. Он был явно сумасшедшим — стоило только взглянуть в его глаза или послушать то, как он зачитывает свои текстовые сообщения, чтобы понять это — но он был человеком.

Он перестал смотреть туда и, ухмыляясь, обернулся.

— Забыл представиться. Моя вина. Зовут Росс Хумбольт. Занимаюсь недвижимостью. Город — Пафкипси. Жена — Натали. Мальчик — Тобин. Милый малый! Умный! А ты Бэкки. Брат — Кэл. Последний шанс, Бэкки. Либо иди со мной, либо погибай. — Он перевел взгляд на ее живот. — Вместе с ребенком.

«Не верь ему.»

Она не поверила, но все равно последовала за ним. На, как она надеялась, безопасном расстоянии.

— Ты и сам не знаешь, куда идешь.

— Бэкки? Бэкки? — Кэл. Но издалека. Откуда-то из Северной Дакоты. Возможно, из Манитобы. Она полагала, что ей стоит ответить ему, но ей черезчур дерло горло.

— Я так же блуждал в бурьяне, как и вы двое, — сказал он. — Но сейчас уже нет. Я поцеловал камень. — Он бегло обернулся и посмотрел на нее лукавым, бешеным взглядом. — И обнял его. Вшш. Да ты сама посмотришь. Эти пляшущие человечки. Все увидишь. Ясно как божий день. Обратно к дороге? По прямой! Чтоб мне под землю провалиться. Жена здесь, рядом. Ты должна с ней познакомится. Она мое золотце. Делает лучший мартини в Америке. Как-то жил-был парнишка Максвини, проливший вино на свой кхе-кхе! Приличия ради, он джину добавил. Думаю, остальное ты знаешь. — Подмигнул он ей.

В средней школе, Бэкки ходила в спортзал, на факультатив «Самозащиты для молодых девушек». Теперь она пыталась вспомнить приемы и не могла. Единственное, что она могла вспомнить…

На дне правого кармана в ее шортах лежала связка с ключами. Самый длинный и толстый ключ был от передней двери дома, где она выросла со своим братом. Она отделила его от остальных и зажала между первыми двумя пальцами руки.

— А вот и она! — весело провозгласил Росс Хумбольт, обеими руками раздвигая высокий бурьян, словно путешественник из какого-то старого фильма. — Поздоровайся, Натали! У этой юной девушки скоро будет чадо!

За тем участком травы, что он раздвинул была разбрызгана кровь, и Бэкки хотела остановиться, но ее ноги несли ее вперед, и он даже слегка отступил в сторону, словно в одном из тех других старых фильмов, где галантный парень говорит «После тебя, куколка» и они заходят в шикарный ночной клуб, где играет джазовый ансамбль; вот только это был не шикарный ночной клуб, а протоптанный участок травы, на котором лежала та женщина, Натали Хумбольт, если так ее звали: вся скрюченная, с выпученными глазами и подзадертым платьем, обнажающим большие красные впадины на ее бедрах; и Бэкки подумала, что ей стало ясно, почему у Росса Хумбольта из Пафкипси были такие красные губы, и почему одна рука Натали была вырвана из плеча и лежала в трех метрах от нее в продавленной траве, которая уже начинала распрямляться, и на ее руке тоже были большие красные впадины, и эти красные места все еще были влажными, потому что… потому что…

«Потому что она пробыла мертвой не так уж и долго», подумала Бэкки. «Мы слышали, как она кричит. Мы слышали, как она умирает».

— Моя семья здесь уже достаточно долго, — сказал Росс Хумбольт дружелюбным, конфиденциальным тоном в то время, как его запачканные травой пальцы обхватили шею Бэкки. Он икнул. — Порой, люди становятся очень голодными. А здесь нету никакого «МакДональдса»! Не-а. Можно пить воду, которая сочится из земли — она грязная и чертовски отвратительно теплая, но со временем ты привыкаешь — вот только мы здесь уже несколько дней. Правда, сейчас я сыт. Сыт, как бочка. — Его окровавленные губы опустились в ее ушную раковину, и его щетина щекотала ей кожу, пока он нашептывал, — Хочешь увидеть камень? Хочешь голой лежать на нем и чувстовать меня в себе, под кружащимися звездами в то время, как трава поет наши имена? Поэзия, а?

Она попыталась втянуть полную грудь воздуха, чтобы закричать, но ничего не попало ей в горло. В ее легких образовалась внезапная жуткая пустота. Его большие пальцы вжимались ей в горло, сминая мышцы, сухожилия, мягкие ткани. Росс Хумболт улыбался. Его зубы были испачканны кровью, но язык был желтовато-зеленого цвета. Изо рта у него пахло кровью; и только что подстриженным газоном.

— Траве есть что сказать тебе. Тебе просто нужно научиться слушать. Тебе нужно научиться разговаривать на языке буряьна, детка. Камень знает. После того, как ты увидишь камень, поймешь. За два дня я узнал от этого камня больше, чем за двадцать лет учебы.

Он наклонял ее в обратную сторону, и ее спина изгибалась. Она гнулась, словно высокая травинка на ветру. Его зеленое дыхание вновь хлынуло ей в лицо.

— Двадцать лет учебы и они ставят тебя на сумрачную смену[10], — сказал он, и рассмеялся. — Хороший старый рок, правда? Дилан. Дите Яхве. Бард из Хиббинга. Скажу тебе вот что. Камень в центре этого поля — вот хороший старый «рок»[11], но это голодный «рок». Он работал на сумрачной смене еще до того, как краснокожие охотились на равнинах Осейджи, с тех пор, как ледники перенесли его сюда во время последнего ледникового периода, и о, детка, он охренеть какой голодный.

Ей хотелось врезать ему коленом по яйцам, но это требовало слишком больших усилий. Максимум, что она могла сделать, это приподнять ногу на несколько дюймов и плавно опустить ее назад. Поднять ногу и опустить. Поднять и опустить. Казалось, что она в замедлении топает ногой, словно лошадь, которая готовится выйти из стойла.

Созвездия черных и серебристых искр вырвались из уголков ее глаз. «Кружащиеся звезды», подумала она. Это было странным образом захватывающе — смотреть как рождаются и умирают новые вселенные, появляясь и угасая. Она понимала, что и сама скоро станет угасать. Это не казалось ей чем-то ужасным. Не надо было предпринимать какие-либо срочные действия.

Кэл выкрикивал ее имя, откуда-то от нее за версту. Если до этого он был в Манитобе, то теперь он был на дне шахты в Манитобе.

Ее рука сжала в кармане связку с ключами. Зубцы некоторых ключей впивались в ее ладонь. Вгрызаясь в нее.

— Кровь это хорошо, но слезы лучше, — сказал Росс. — Для такого старого голодного камня. И когда я поимею тебя на этом камне, он получит всего понемногу. Но все должно быть по-быстрому. Не хочу это делать на глазах у ребенка. Мы — баптисты. — С его рта воняло.

Она вытянула из кармана руку, где между средним и указательным пальцем торчал конец ее домашнего ключа, и вонзила свой кулак в лицо Росса Хумбольта. Она лишь хотела оттолкнуть его рот, не хотела, чтобы он дышал на нее, не хотела больше чувствовать эту зеленую вонь. Ее рука была бессильной, и удар ее получился ленивым, почти что дружеским, но ключ зацепил его под левым глазом и разодрал ему щеку, кровью очерчивая кривую линию.

Он вздрогнул, отдергивая назад свою голову. Его руки ослабили хватку; на мгновение его пальцы уже не впивались в мягкую кожу ее шейной впадины. Секунду спустя он опять усилил свою хватку, но к тому времени она успела сделать один громкий вдох. Искры — кружащиеся звезды — взрывающиеся и вспыхивающие на периферии ее зрения, плавно исчезли. Ее голова прояснилась — так, будто кто-то выплеснул ей в лицо ледяной воды. Когда она ударила его в следующий раз, то уже размахнулась, и воткнула ключ ему в глаз. Ее костяшки столкнулись с его черепом. Ключ пробил роговицу и вошел в жидкую середину глазного яблока.

Он не закричал. Он издал некое собачье рявканье, какое-то рычащее мычание, и с силой дернул ее в сторону, пытаясь повалить с ног. Предплечья его были обгоревшими и шелушились. С близкого расстояния, она увидела, что его нос тоже шелушится, причем сильно: его переносица горела от солнечных ожогов. Он скривился, обнажая зубы, покрытые розовыми и зелеными пятнами.

Ее рука отпрянула и отпустила связку ключей. Она продолжала свисать из его фонтанирующей левой глазницы в то время, как другие ключи плясали друг с дружкой, ударяясь о его щетинистую щеку. Кровь покрыла всю левую часть его лица. Вокруг них бушевал бурьян. Поднялся ветер, и высокие травинки хлестали и молотили Бэкки по спине и ногам.

Он врезал ей коленом в живот. Казалось, будто ее ударили поленом. Бэкки почувствовала боль и кое-что похлеще боли — внизу, между животом и пахом. Кручение, сродни мышечным спазмам: словно в ее утробе была затянутая узлом веревка, и кто-то туго натягивал ее — туже, чем она должна была быть.

— О, Бэкки! О, девочка! Твоя задница… твоя задница теперь принадлежит бурьяну! — закричал он с дрожащей ноткой безумного веселья в голосе.

Он еще раз врезал ей коленом в живот, а затем и третий раз. Каждый удар пробуждал новую, темную, губительную вспышку боли. «Он убивает ребенка», подумала Бэкки. Что-то заструилось по ее левой ноге. Она не могла сказать была ли это кровь или моча.

Они плясали вместе — беременная девушка и одноглазый безумец. Они плясали в бурьяне, хлюпая в грязи ногами, и его руки обхватывали ее горло. Они оба забрели в колышущийся полукруг около трупа Натали Хумбольт. Бэкки видела, что слева лежит тело: мельком уловила бледные, окровавленные, искусанные бедра, потрепанную джинсовую юбку и выставленные на показ, запачканные травой трусики Натали. И ее руку — руку Натали, лежащую в траве прямо за ногами Росса Хумбольта. Грязная, оторванная рука Натали (как он ее вырвал? оторвал, как куриную ножку?) валялась с едва согнутыми пальцами и грязью под поломанными ногтями.

Бэкки набросилась на Росса, подавшись всем своим весом вперед. Он сделал шаг назад, наступил на руку, и та провернулась под его ногой. Заваливаясь, он издал гневный, кряхтящий, болезненный возглас, утягивая ее с собой. Он не отпускал ее горло, аж пока не ударился о землю, громко клацнув своей захлопнувшейся челюстью.

Он принял на себя основную часть удара, смягчая ее падение упругой массой своего провинциального баптистского брюха. Она оттолкнулась от него и на четвереньках закарабкалась в бурьян.

Вот только она не могла двигаться быстро. Ее внутренности пульсировали ужасающей тяжестью и ощущением напряженности, словно она проглотила набивной мяч. Ей хотелось вырвать.

Он словил ее за щиколотку и потянул. Она упала плашмя — прямо на свой больной, пульсирующий живот. Пронзительная, разрывающая боль прошла сквозь него, создавая ощущение, будто внутри что-то взорвалось. Ее подбородок ударился о влажную землю. Перед ее глазами кишели черные пятна.

— Куда ты идешь, Бэкки ДеМут? — Она не говорила ему своей фамилии. Не могло быть, чтобы он ее знал. — Я ведь найду тебя вновь. Бурьян покажет мне, где ты прячешься, маленькие пляшущие человечки приведут меня прямиком к тебе. Иди сюда. Тебе больше не нужно ехать в Сан Диего. Не надо принимать никаких решений насчет ребенка. Все уже сделано.

Ее зрение прояснилось. Прямо перед собой, на приплюснутом участке травы, она увидела соломенную дамскую сумочку с вытряхнутым из нее содержимым, и среди всего этого беспорядка лежала маленькая пара маникюрных ножниц — они выглядели почти как щипчики. Их лезвия были липкими от крови. Она не хотела даже и думать о том, каким образом Росс Хумбольт из Пафкипси мог применить этот инструмент, или каким образом его может теперь применит она.

Тем не менее, она сжала их в своей руке.

— Иди сюда, говорю, — сказал ей Росс. — Ну давай же, сука. — Она поднималась на ноги.

Она развернулась и кинулась обратно на него, сжимая в кулаке маникюрные ножницы Натали Хумбольт. Она ударила его в лицо один раз, дважды, трижды, пока он не начал кричать. Это был крик боли, несмотря на то что он перерос в громкий захлебывающийся хохот еще до того, как она покончила с ним. Она подумала: «Мальчик тоже смеялся». Затем, на протяжении долгого времени она не думала ни о чем. Аж до восхода луны.

• • •

Под последними лучами дневного света, Кэл сидел в бурьяне и вытирал слезы со своих щек.

Он лишь немного дал волю слезам. Он просто повалился на свою пятую точку, после черт знает сколь долгого времени безуспешных блужданий и выкрикиваний «Бэкки» — она уже давно перестала ему отвечать — и спустя мгновение, его глаза пощипывали и были влажными, а дыхание стало хрипловатым.

Закат был великолепен. Небо было сплошь темно-синим, темнеющим едва ли не до черноты, а на западе, за церквушкой, горизонт освещался дьявольским свечением гаснущих угольков. Он то и дело глядел на него, когда были силы подпрыгнуть и посмотреть, и когда он мог убедить себя, что есть смысл осматриваться.

Его кроссовки промокли до нитки, из-за чего стали тяжелыми, и у него болели ноги. Его бедра зудели изнутри. Он снял свой правый ботинок и вытрусил из него грязную воду. Он был без носков, и его босые ноги приобрели мертвенно-бледный, сморщившийся вид утопленника.

Он снял второй кроссовок, уже собирался вытрусить его, но замешкался. Он поднес его к губам, запрокинул голову, и позволил грязной воде — воде, которая по вкусу напоминала его же вонючие ноги — разлиться по его горлу.

Он слышал Бэкки и Того Мужика, далеко-далеко в бурьяне. Слышал, как Тот Мужик разговаривал с ней радостным, нетрезвым голосом, почти что вычитывал ее, правда Кэл не мог расслышать большинство из того, что было сказано на самом деле. Что-то насчет какого-то камня. Что-то насчет пляшущих человечков. Что-то насчет того, что кто-то голодный. Строчка из какой-то старой народной песни. Что там тот парень пел? «Двадцать лет писательства и они ставят тебя на ночную смену». Нет, не так. Но что-то похожее. Народная музыка не входила в его сферу интересов; ему больше нравились «Раш». Они скользили по «Постоянным волнам» на протяжении всей дороги[12].

Затем он услышал, как они оба дрались и боролись в бурьяне, услышал приглушенные крики Бэкки и тирады Того Мужика. Напоследок, раздались крики… крики, которые ужасно походили на вопли веселья. Но они принадлежали не Бэкки.

К тому моменту, Кэл уже впал в истерику, бегая, прыгая и пытаясь до нее докричаться. Он кричал и бегал долгое время, пока наконец не взял себя в руки, заставил себя остановиться и прислушаться. Он согнулся, схватившись за колени и тяжело дыша болящим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.

Бурьян молчал.

— Бэкки? — окликнул он ее вновь, охриплым голосом. — Бэк?

Ничего, кроме скользящего в траве ветра.

Он прошелся еще немного. Он окликнул ее вновь. Он присел. Он пытался не плакать.

И закат был великолепен.

Он в сотый раз безнадежно пошарился по карманам, охваченный жуткой фантазией о сухой, завалявшейся пластинке «Джуси Фрут». Он купил пачку «Джуси Фрут» еще в Пенсильвании, но они с Бэкки сжевали ее, еще прежде чем добрались до Огайо. «Джусси Фрут» было пустой тратой денег. Этот короткий пробелск сахарно-цитрусового вкуса всегда пропадал через четыре секунды. Он нащупал кусочек плотной бумаги и извлек спичечный коробок. Кэл не курил, но в ликеро-водочном магазине через дорогу от Каскаскийского дракона в Вандалии их давали бесплатно. Спереди на коробке был изображен длинный десятиметровый стальной дракон. Бэкки и Кэл заплатили за горстку жетонов и провели почти всю первую половину вечера, подкармливая большого металлического дракона, дабы поглазеть на извергающиеся из его ноздрей струи горящего пропана. Кэл представил себе установленного посреди этого поля дракона и ощутил дурманящее удовольствие при мысли о том, как он выдыхает в бурьян разрушительный огненный поток.

Он вертел спичечный коробок в руке, ощупывая мягкий картон.

«Спали поле», подумал он. «Спали хреново поле». Бурьян загорится, как старая солома, как только его коснется огонь.

Он представил себе реку пылающего бурьяна, искр и витающих в воздухе обрывков обгоревшей травы. Мысленный образ был настолько сильным, что он мог закрыть глаза и почти что почувствовать этот запах — в какой-то степени даже благоприятный, августовский запах горящий зелени.

Но что если огонь сыграет с ним злую шутку? Что если, где-то там, он настигнет Бэкки? Что если она будет без сознания и проснется от запаха собственных горящих волос?

Нет. Бэкки будет дальше, чем огонь. И он будет дальше, чем огонь. Его идея состояла в том, что он должен был навредить бурьяну, показать, что он больше не собирается играть в эти игры, и тогда он отпустит его — отпустит их обоих. Всякий раз, как какая-нибудь травинка задевала его щеку, он чувствовал, что она дразнит его, играется с ним.

Он поднялся на свои больные ноги и начал выдергивать бурьян. Бурьян был словно старые крепкие веревки — крепкие и острые; они ранили его руки, но он вырвал несколько стебельков, смял их в кучу и стал перед ней на колени — словно кающийся у сокровенного алтаря. Он оторвал спичку, приложил ее к терке для зажигания, прислонил к ней крышку, чтобы удержать ее на месте, и дернул. Вырвалось пламя. Его лицо было близко и он вдохнул жгучий запах серы.

Спичка потухла сразу же, как только он поднес ее к влажной траве, с тяжелыми от никогда не высыхающей росы стеблями, плотно заполненными соком.

Когда он зажигал следующую спичку, его руки дрожжали.

Прикоснувшись к траве, спичка зашипела и потухла. Разве Джек Лондон не написал об этом историю?

Еще одна. И еще одна. Каждая спичка выпускала маленький тучный клубок дыма, как только прикасалась к влажной зелени. Одна из них и вовсе не догорела, потухнув на легком ветру сразу же, как только была зажжена.

Наконец, когда осталось всего шесть спичек, он зажег одну из них и в отчаянии поднес ее к самому коробку. Бумажный коробок загорелся яркой горячей вспышкой, и он уронил его в кучу опаленного, но все еще влажного бурьяна. На какой-то миг, он обосновался на вершине этого скопления желто-зеленой травы, выпуская вверх длинный, яркий язык пламени.

Затем спичечный коробок прожег дыру во влажном бурьяне, упал в грязь и потух.

В приступе болезненного, мерзкого отчаяния, он пнул кучу ногой. Это был единственный способ, чтобы вновь удержаться от слез.

После этого он сел и затих: прижав ко лбу колени и закрыв глаза. Он был уставшим и хотел отдохнуть, хотел лечь на спину и смотреть, как появляются звезды. В то же самое время он не хотел опускаться в липкую грязь, не хотел, чтобы она попала в его волосы, промочила сзади его футболку. Он и так был вдоволь испачкан. Его обнаженные ноги были испещрены полосами от острых краев бурьяна. Он решил, что ему следует вновь попытаться пойти в сторону дороги — прежде чем потемнеет окончательно — но он еле стоял на ногах.

Отдаленный звук автомобильной сигнализации заставил его, наконец, встать. Не просто какая-то там сигнализация, нет. Эта сигнализация звучала не так, как большинство из них: «вау-вау-вау»; эта звучала так: «ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у». Насколько ему было известно, так «вииии-у-кали», мигая фарами в такт, только старые «Мазды», когда их пытались взломать.

Вроде той, на которой они с Бэкки отправились пересекать страну.

ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у.

Его ноги были уставшими, но он все же подпрыгнул. Дорога вновь была ближе (не то чтобы это было важно), и да, он видел пару мигающих фар. Вообщем-то, больше и ничего, но ему не нужно было видеть что-либо еще, чтобы понять что происходит. Люди, живущие вдоль отрезка этого шоссе, наверняка, знают все об этом поле бурьяна через дорогу от церкви и неработающего боулинг-клуба. Они, наверняка, держат своих детей на безопасной стороне дороги. И когда, время от времени, какой-то турист слышит крики о помощи и исчезает в бурьяне, полный решимости сыграть роль доброго самаритянина, местные жители навещают его автомобиль и забирают все ценное.

«Они, наверное, любят это старое поле. И боятся его. И богословляют. И…»

Он попытался отсечь логическое заключение, но не смог.

«И приносят ему жертвы. Добыча, которую они находят в багажниках и бардачках? Лишь небольшой бонус.»

Он хотел к Бэкки. О господи, как же он хотел к Бэкки. И, о господи, как же он хотел есть. Он не мог определиться, чего ему хотелось больше.

— Бэкки? Бэкки?

Тишина. Над его головой уже мерцали звезды.

Кэл упал на колени, прижался руками к грязной земле и зачерпнул воды. Он пил ее, стараясь процеживать зубами грязь. «Если бы Бэкки была со мной, мы бы что-то придумали. Точно знаю, что придумали бы. Ведь у Айка и Майка мысли одни на двоих».

Он зачерпнул еще немного воды, на сей раз уже забывая процеживать ее, и проглотил ее вместе с грязью. И с чем-то шевелящимся. Жучком или, быть может, небольшим червяком. Да и что с этого? Это же белок, правда?

— Я никогда не отыщу ее, — сказал Кэл. Он глядел на темнеющую, развевающуюся траву. — Ведь ты не позволишь мне этого сделать, да? Ведь ты разделяешь людей, которые любят друг друга, не так ли? Это твоя основная работа, да? Мы просто будем беспрестанно ходить кругами и звать друг друга, пока не сойдем с ума.

Вот только Бэкки перестала его звать. Подобно той мамаше, Бэкки за…

— Так не должно было быть, — промолвил тихий отчетливый голосок.

Кэл резко повернул головой. Возле него стоял маленький мальчик в забрызганной грязью одежде. У него было истощенное, грязное лицо. В одной руке за желтую лапку он держал мертвую ворону.

— Тобин? — прошептал Кэл.

— Это я. — Мальчик поднес ворону ко рту и зарылся лицом в ее чрево. Захрустели перья. Ворона закивала своей мертвой головой, словно говоря: «Да-да, именно так, полезай поглубже».

Казалось бы, Кэл слишком устал, чтобы вставать на ноги после своего последнего прыжка, но страх выдвигает свои требования, посему он все же вскочил. Он вырвал ворону из его грязных рук, едва ли замечая выпадающие из ее живота внутренности. Тем не менее, он увидел перо, прилипшее к уголку его рта. Он видел это очень отчетливо, даже в наступающем сумраке.

— Нельзя это есть! Господи, малый! Ты что, совсем сбредил?

— Не сбредил, Капитан Кэл, просто проголодался. И вороны не так уж плохи. Фредии съесть я не мог. Ведь я любил его. Папа сьел чуть-чуть, но я отказался. Правда, тогда я еще не прикосался к камню. Когда прикосаешься к камню — типа как приобнимаешь его — все становится ясно. Просто узнаешь намного больше. Но становишься голоднее. А как говорит мой папа, «человек — это мясо, и человеку нужно что-то есть»[13]. После того, как мы побывали у камня, мы разделились, но он сказал, что мы можем найти друг друга когда захотим.

Кэл зациклился на пол пути:

— Фредди?

— Это был наш золотистый ретривер. Отлично ловил фрисби. Прямо как собаки по телевизору. Здесь проще кого-то найти, если он уже умер. Поле не передвигает мертвых. Немного побродить — и найдешь.

Кэл сказал:

— Тобин, ты нас сюда заманил? Скажи-ка мне. Я не буду злиться. Тебя, наверняка, заставил отец.

— Мы услышали, как кто-то кричал. Какая-то маленькая девочка. Она говорила, что потерялась. Так попали сюда мы. Так все и работает. Мой папа, наверняка, убил твою сестру.

— Откуда ты знаешь, что она моя сестра?

— Камень, — попросту сказал он. — Камень учит тебя слышать бурьян, а бурьян знает все.

— Тогда ты должен знать мертва она или нет.

— Я могу узнать для тебя, — сказал Тобин. — Нет. Я могу сделать даже больше. Я могу показать тебе. Хочешь пойти посмотреть? Хочешь проверить все ли с ней в порядке? Пошли. Следуй за мной.

Не дожидаясь ответа, мальчик развернулся и шагнул в бурьян. Кэл бросил мертвую ворону и кинулся за ним вслед, не желая выпускать его из виду ни на секунду. Выпусти он его из виду, возможно, он скитался бы здесь целую вечность, никогда больше не повстречав его. «Я не буду злиться», сказал он Тобину, но он таки был зол. Зол не на шутку. Не настолько зол, чтобы убить мальчика, конечно же, нет (наверное, конечно же, нет), но он намеревался держать этого маленького козлика-предателя[14] на прицеле.

Вот только не сумел, поскольку над бурьяном поднялась луна — оранжевая и распухшая. «Она будто беременна», подумал он, а когда оглянулся, Тобина уже не было. Он через силу заставил свои усталые ноги бежать, проталкиваясь сквозь бурьян, набирая в легкие воздух, чтобы крикнуть ему. И тут проталкиваться стало не через что. Он стоял на поляне — настоящей открытой поляне, не просто на протоптанной траве. Посередине, из земли торчал огромный черный камень. Он был размером с пикап, и весь изрисован крохотными пляшущими человечками. Они были белыми и, казалось, парили в воздухе. Казалось бы, двигались.

Тобин постоял возле него и дотронулся к нему рукой. Он вздрогнул — не от страха, подумал Кэл, а от удовольствия.

— О боже, как же это приятно. Давай же, Капитан Кэл. Попробуй. — подозвал он его.

И Кэл шагнул в сторону камня.

• • •

Некоторое время доносился рев автомобильной сигнализации, но вскоре он прекратился. Звук влетал Бэкки в уши, но не доносил до ее мозга никакой информации. Она ползла. Она делала это без каких-либо мыслей. Каждый раз, как у нее случался новый спазм, она останавливалась, прижималась к грязи лбом и поднимала свою пятую точку кверху, словно одна из правоверных, отдающих почести Аллаху. Когда спазм проходил, она ползла дальше. Ее вымазанные в грязи волосы прилипали к лицу. Ее ноги были мокрые от того, что из нее текло. Она чувствовала, как оно вытекает из нее, но думала об этом в той же мере, что и о сигнализации. Ползя, она слизывала воду с бурьяна, туда-сюда поворачивая свою голову, высовывая язык, будто змея. Она делала это без каких-либо мыслей.

Поднялась луна — огромная и оранжевая. Она повернула голову, чтобы посмотреть на нее и в этот момент ее охватил самый болезненный спазм из прежде испытанных. И этот спазм не проходил. Она перевернулась на спину и стянула с себя шорты и трусы. И то и другое было дочерна промокшим. И наконец, зарницей пронзив ее разум, к ней пришла ясная и последовательная мысль: «Ребенок!».

Она лежала на спине посреди бурьяна, со спущенной до низу окровавленной одеждой, раздвинутыми ногами и прижатыми к паху руками. Что-то слизкое сочилось сквозь ее пальцы. Затем она почувствовала парализующий спазм, а вместе с ним что-то округлое и твердое. Голова. Ее изгиб с изумительной точностью втиснулся в ее ладони. Это была Джастин (если девочка) или Брэди (если мальчик). Она лгала им всем по поводу того, что еще не определилась; с самого начала она знала, что оставит этого ребенка себе.

Она попыталась заверещать, но не издала ничего, кроме тихого «хххааааааа». Луна глядела на нее, словно налитый кровью драконий глаз. Она тужилась изо всех сил — живот ее стал твердым, как доска, а задница вжималась в грязную землю. Что-то порвалось. Что-то выскользнуло. Что-то попало ей в руки. И тут она опустела, сильно опустела, но зато заполнились ее руки.

В красно-оранжевом свете луны она подняла своего родного ребенка с мыслью: «Ничего, во всем мире женщины рожают в полях».

Это была Джастин.

— Эй, малютка, — прохрипела она. — Ууу, ты такая крошечная.

И такая тихая.

• • •

С близкого расстояния, можно было с легкостью заключить, что камень был родом не из Канзаса. Он был черным и гладким, как вулканические камни. Лунный свет придавал его угловатой поверхности переливающийся блеск, создающий отлив нефритового и жемчужного цветов.

Человечки-мужчины и человечки-женщины держались за руки, танцуя среди извилистых волн бурьяна.

С расстояния восьми шагов, они, казалось, слегка парили над поверхностью этой глыбы вероятно-вовсе-не-вулканического-стекла.

С расстояния шести шагов, они, казалось, были подвешены под этой черной гладкой поверхностью, словно высеченные из света обьекты, словно голограммы. Было невозможно на них сфокусироваться. Было невозможно отвернуться.

С расстояния четырех шагов от камня, он услышал его. Камень издавал едва ли заметное гудение, подобное наэлектризованной нити в лампочке. Однако он не чувствовал его — он не осознавал, что левая сторона его лица уже начинала краснеть, как от солнечного ожога. Он вовсе не ощущал тепла.

«Отойди от него», подумал он, но сделать шаг назад оказалось для него необычайно сложной задачей. Его ноги, казалось, более не могут двигаться в том направлении.

— Я думал, что ты приведешь меня к Бэкки.

— Я сказал, что мы проверим все ли с ней в порядке. Мы и проверяем. Мы проверим с помощью камня.

— Да я плевать хотел на твой чертов… я просто хочу к Бэкки.

— Если ты коснешься камня, то перестанешь быть заблудшим, — сказал Тобин. — Ты больше никогда не заблудишься. Ты будешь искуплен. Разве это не здорово? — Он машинально снял черное перышко, прилипшее к уголку его рта.

— Нет, — сказал Кэл. — Я так не думаю. Уж лучше я останусь заблудшим. — Возможно, это было его воображение, но казалось, что гудение наростало.

— Никто не хочет оставаться заблудшим, — дружелюбно сказал мальчик. — Бэкки не хочет оставаться заблудшей. У нее случился выкидыш. Если ты не сможешь ее найти, она, скорее всего, умрет.

— Ты врешь, — сказал он без всякого осуждения.

Возможно, он даже подобрался еще на пол шага ближе. Из сердцевины камня, из-за этих парящих фигурок, начал доноситься мягкий, завораживающий свет… как будто эта гудящая лампочка, которую он слышал, была заключена на пол метра под поверхностью камня, и кто-то ее медленно вкручивал.

— Не вру, — сказал мальчик. — Присмотрись и ты ее увидишь.

В закопченных кварцевых недрах камня, он разглядел смутные очертания человеческого лица. Сперва, он подумал, что смотрит на свое собственное отражение. Но хотя оно и было похожим, лицо было не его. Это было лицо Бэкки — ее губы закатились в собачьей гримасе боли. С одной стороны ее лицо было измазано кусочками грязи. На ее шее выступали жилы.

— Бэк? — сказал он так, будто она могла его слышать.

Не в силах собладать с собой, он сделал еще один шаг вперед, склоняясь, чтобы как следует всмотреться. Его ладони были подняты перед собой, в некоем останавливающем жесте, но он не чувствовал, как они покрывались волдырями под действием того, что излучал камень.

«Нет, слишком близко», подумал он, и попытался метнуться в обратном направлении, однако не смог оттолкнуться. И, в результате, его ноги скользнули так, словно он стоял на вершине мягкой земельной насыпи, обрушивающейся под ним. Но земля была ровной; он заскользил вперед, потому что был во власти камня, у которого было собственное притяжение, и он притягивал его, словно магнит притягивает кусочки железа.

Внутри необъятного, угловатого хрустального шара большого камня, Бэкки открыла глаза и, казалось, смотрела на него с ужасом и удивлением.

В его голове раздалось гудение.

Вместе с ним поднялся ветер. Бурьян исступленно метался из стороны в сторону.

В последнюю секунду, он вдруг осознал, что его тело сгорает, а кожа варится в этом противоестественном климате, царящем в непосредственной близости около камня. Прикасаясь к камню, он знал, что это будет, словно положить свои ладони на раскаленную сковороду, и он начал кричать… но затем остановился, обрывая свой крик внезапно стянутой глоткой.

Камень вовсе не был горячим. Он был прохладным. Он был божественно прохладным и он прислонил к нему свое лицо, словно усталый скиталец, который добрался до места своего назначения и, наконец, может отдохнуть.

• • •

Когда Бэкки подняла голову, солнце то ли вставало, то ли садилось, а ее живот болел так, будто она оправлялась от недели боления гастроэнтеритом. Тыльной стороной руки она вытерла с лица пот, оттолкнувшись, поднялась на ноги, выбралась из бурьяна и зашагала прямиком к машине. Она почувствовала облегчение, увидев, что ключи все еще висят в замке зажигания. Бэкки выехала из стоянки и плавно заехала на шоссе, поезжая не небольшой скорости.

Сперва, она не понимала куда едет. Было тяжело думать о чем-либо другом, помимо, нахлынывающей волнами, боли в ее животе. Иногда это была притупленная пульсация, боль переутомленных мышц; другой раз, она внезапно усиливалась до острой, жидкой боли, пронизывающей внутренности и обжигающей ее промежность. У нее было горячее, лихорадочное лицо, и даже открытые в машине окна не остудили ее.

Теперь, время уже близилось к ночи, и уходящий день благоухал постриженными газонами, запахами барбекю во дворе, девушками, готовящимися к свиданиям и бейсболом под фонарями. В алом, тусклом зареве, она ехала по улицам Дарема, штат Нью Гемпшир, и солнце стояло над горизонтом раздутой каплей крови. Она миновала Стрэтэмский парк, где когда-то бегала со своей школьной легкоатлетической командой. Она решила объехать бейсбольное поле. Звякнула алюминиевая бита. Закричали ребята. Темный силуэт, опустив свою голову, помчался на первую базу.

Бэкки отвлеченно вела машину, напевая про себя один из своих лимериков, лишь наполовину осознавая, что она это делает. Она шепотом напевала самый старый из них, который ей удалось найти тогда, когда она делала свой реферат: лимерик, который был написан еще задолго до того, как он успел скатиться до отвратительного пошлого стишка, хотя он и метил в том направлении:

«Засела девчонка одна в бурьяне»,

вполголоса напевала она.

«и стала ждать вдоль проходящих парней.

как львы на газелей,

она на них налетела,

и один был другого вкусней.»

«Девчонка», подумала она, почти что спонтанно. «Ее девчонка». И тут до нее дошло, что она делает. Она поехала искать свою девочку, ту, которую она должна была нянчить, и, о господи, какая же, черт возьми, полнейшая неразбериха, ребенок куда-то ушел, и Бэкки должна была найти ее, пока домой не вернутся ее родители, и быстро темнело, и она не могла даже вспомнить имя этой маленькой засранки.

Она изо всех сил старалась вспомнить как такое могло произойти. На мгновение, недавнее прошлое предстало в ее памяти пробелом, который сводил ее с ума. Затем ее осинило. Девочка хотела покататься на качелях во дворе, и Бэкки сказала «Хорошо, ступай», едва приделяя этому какое-либо внимание. В этот момент она переписывалась с Трэвисом МакКином. Они ссорились. Бэкки даже не услышала, как захлопнулась задняя дверь.

«И что мне сказать маме», — сказал Трэвис. — «Я даже не знаю хочу ли я остаться в колледже, не говоря уже о том, чтобы завести семью». И этот вот перл: «Если мы поженимся, то мне придется взять в жены и твоего брата тоже? он вечно рядом, все сидит на твоей кровати и читает скейтерские журналы, я удивлен, что он не сидел там в ту ночь, когда ты забеременела. Хочешь семью, так заведи ее с ним».

Она издала короткий горловой крик и швырнула телефон в стену, оставляя в гипсе вмятину и надеясь, что родители вернутся домой пьяные и не заметят этого. (А кто, собственно, были родители? Чей это был дом?) Бэкки подошла к выходившему на задний двор панорамному окну, убирая с лица волосы, пытаясь вновь успокоиться — и увидела пустую качелю, плавно качающуюся на ветру, мягко поскрипывая цепями. Задние ворота были открыты настежь.

Она шагнула в пахнущий жасмином вечер и стала кричать ей. Она кричала ей с проезжей части. Она кричала ей со двора. Она кричала ей, пока у нее начал болеть живот. Она стояла по центру пустой дороги и, приставив ко рту руки, вопила «Эй, девочка, эй!». Она прошлась до конца квартала, забрела там в бурьян и провела, казалось бы, несколько дней, проталкиваясь сквозь высокую траву, пытаясь отыскать заблудшее дитя, свою потерянную ответственность. Когда она, наконец, выбралась, ее машина стояла поблизости, и она уехала. И вот она бессмысленно разъезжает, пристально разглядывая тротуары и ощущая в себе наростающую, безнадежную, животную панику. Она потеряла девочку. Ее девочка убежала от нее — заблудшее дитя, потерянная ответственность — и кто знает что с ней произойдет или что происходит сейчас. От этого незнания у нее заболел живот. От него у нее сильно заболел живот.

В темноте над дорогой пронеслась стая небольших птиц.

В ее горле пересохло. Она так чертовски хотела пить, что еле выдерживала.

Боль пронзала ее: входила в нее и выходила, словно любовник.

Когда она во второй раз проезжала мимо бейсбольного поля, все игроки уже разошлись по домам. «Игра прекращена в связи с потемнением», подумала она. От этой фразы у нее побежали по коже мурашки, и в этот миг она услышала детский крик.

— БЭККИ! — кричала маленькая девочка. — ВРЕМЯ ОБЕДАТЬ! — Как будто потерялась не она, а Бэкки. — ВРЕМЯ ИДТИ ОБЕДАТЬ!

— ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ, МАЛЫШКА? — крикнула Бэкки в ответ, съезжая на обочину. — А-НУ КА ИДИ СЮДА! А-НУ КА СЕЙЧАС ЖЕ ИДИ СЮДА!

— ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ МЕНЯ НАЙТИИИИИИ! — крикнула девочка помутневшим от радости голосом. — ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

Крики, казалось, доносилсь с дальней стороны поля, где трава была высокой. Разве она там еще не искала? Разве она не истоптала всю траву в ее поисках? Разве она не терялась там самую малость сама?

— ЖИЛ БЫЛ ФЕРМЕР ПО ИМЕНИ ЛИ! — крикнула девочка.

Бэкки направилась к середине поля. Она сделала два шага, как в ее утробе возникло разрывающее ощущение, и она вскрикнула.

— ПРОГЛОТИВШИЙ СЕМЯН И ЗЕМЛИ! — выкрикнула она, дрожащим от едва контролируемого смеха, голосом.

Бэкки остановилась, выдохнула боль, и когда ее пик минул, она сделала еще один осторожный шаг. Боль вернулась к ней тотчас — сильнее, чем прежде. У нее было ощущение, будто внутри что-то раскалывается, как будто ее кишки были туго натянутой простыней, которая начинала рваться посередине.

— БУРЬЯН В ТОТ ЖЕ МИГ, — напевала девочка, — ЕГО ТЕЛО НАСТИГ.

Бэкки всхлипнула еще раз и, пошатываясь, сделала третий шаг — практически добралась до второй базы, неподалеку от бурьяна — как очередной приступ боли пронзил ее и поставил на колени.

— СРАЗУ ЯЙЦА ТРАВОЙ ОБРОСЛИ! — завопила девочка дребезжащим от смеха голосом.

Бэкки обхватила обвисший, опустевший бурдюк, приходившийся ей животом, закрыла глаза, опустила голову и ждала облегчения. И когда она почувствовала себя чуточку лучше, открыла глаза…

• • •

И в пепельном свете утренней зари она увидела Кэла, глядевшего на нее сверху вниз. Его взгляд был пронзительным и жадным.

— Не двигайся, — сказал он. — Подожди немного. Просто отдыхай. Я с тобой.

Он был по пояс голым и стоял возле нее на коленях. В сизом полумраке его щуплая грудь выглядела очень бледной. Лицо же его было обожженым — сильно обожженным, и прямо на кончике его носа был волдырь — но помимо этого он выглядел свежо и нормально. Даже более того: он выглядел полным бодрости и жизненных сил.

— Ребенок, — попыталась сказать она, но получился лишь скрипящий щелчок: будто кто-то попытался отомкнуть ржавый замок ржавыми инструментами.

— Хочешь пить? Еще бы. Вот. Держи. Положи в рот. — Он вложил мокрый, прохладный конец своей скрученной футболки ей в рот. Он смочил ее водой и завернул в полоску.

Она алчно присосалась к нему — словно младенец жадно припавший к груди.

— Все, хватит. Тебя стошнит. — сказал он, забирая у нее влажную хлопковую веревку и оставляя ее ловить воздух, словно рыба в ведре.

— Ребенок, — прошептала она.

Кэл улыбнулся ей — своей наилучшей, самой потешной улыбкой.

— Разве она не прекрасна? Она у меня. Она безупречна. Только из печи, да испеклась как следует!

Он потянулся в сторону и поднял сверток, обернутый в чью-ту футболку. Она увидела, что из-под этого савана выглядывал маленький голубоватый вздернутый носик. Нет; не из-под савана. Саваны для мертвецов. Это были пеленки. Она родила ребенка здесь, в бурьяне, и ей даже не понадобилось убежище.

Кэл, как и всегда, говорил так, будто у него был прямой доступ к ее собственным мыслям.

— Ну разве ты не маленькая Дева Мария? Интересно, когда же появятся волхвы! Интересно, какие же дары они принесут нам?

У Кэла за спиной появился веснушчатый, обгоревший мальчик. Его торс тоже был обнаженным. Вероятно, именно его футболка была намотана вокруг ребенка. Он склонился, упираясь руками в колени, чтобы посмотреть на запаленатого младенца.

— Разве она не чудо? — спросил Кэл, показывая ее мальчику.

— Она восхитительна, Капитан Кэл, — сказал мальчик.

Бэкки закрыла глаза.

• • •

Она ехала на закате, с опущенными окнами, и ветер сдувал ей с лица волосы. Бурьян окаймлял дорогу с обеих сторон, простираясь перед ней до самого горизонта. Она будет ехать через него всю свою жизнь.

— Засела девчонка одна в бурьяне, — напевала она про себя. — И стала ждать вдоль проходящих парней.

Бурьян шелестел и скребся о небо.

• • •

Позже этим утром, она на несколько мгновений открыла глаза.

В руке у ее брата была запачканная в грязи кукольная нога. Впиваясь зубами в эту ногу, он завороженно глядел на нее глупым, оживленным взглядом. Она была словно живая, округлая и мясистая, разве что несколько маловата, еще и странного бледно-сизого цвета, почти как замороженное молоко. «Кэл, нельзя есть пластмассу», подумала она о том, чтобы сказать, но это требовало слишком больших усилий.

За ним сидел маленький мальчик, повернувшись боком и слизывая что-то с ладоней. Это было похоже на клубничное желе.

В воздухе витал резкий запах, схожий на аромат только что открытых рыбных консервов. От него у нее забурчал живот. Но она была слишком ослабленной, чтобы подняться, слишком ослабленной, чтобы что-нибудь сказать, и когда она опустила свою голову на землю и закрыла глаза, она моментально погрузилась в сон.

• • •

В этот раз ей не снилось ничего.

• • •

Где-то залаяла собака. Застучал молоток. Одним звонким ударом за другим он привел Бэкки обратно в сознание.

Ее губы пересохли и потрескались, и она вновь хотела пить. Пить и есть. Она чувствовала себя так, словно ее ударили в живот несколько десятков раз.

— Кэл, — прошептала она. — Кэл.

— Тебе нужно поесть, — сказал он, и положил ей в рот какую-то холодную, соленую веревочку. На его пальцах была кровь.

Будь она хоть немного при своем уме, то, наверное бы, подавилась. Но он был и в самом деле вкусным: этот соленовато-сладкий шнурок, маслянистый как сардина. Она присасывалась к нему так же, как и к мокрой футболке.

Кэл икал в то время, как она всасывала в себя некий шнурок, всасывала словно спагетти и проглатывала его. У него было ужасное, горько-кислое, послевкусие, но даже и это было в чем-то неплохо. Словно пищевой эквивалент послевкусия текилы с солью. Икание Кэла звучало почти как приступ смеха.

— Дай ей еще кусочек, — сказал маленький мальчик, склоняясь через его плечо.

Кэл дал ей еще один кусочек.

— Ням-ням. Ну же, слопай эту крошку.

Она проглотила его и вновь закрыла глаза.

• • •

Когда она очнулась в следующий раз, она очутилась у Кэла за спиной, и она двигалась. Ее голова покачивалась, а живот вздымался при каждом шаге.

Она прошептала:

— Мы ели?

— Да.

— Что мы ели?

— Что-то восхитительное. Восхитительнейшее.

— Кэл, что мы ели?

Он не ответил, просто раздвинул забрызганный алыми каплями бурьян, и вышел на поляну. Посредине стоял огромный черный камень. Возле него стоял маленький мальчик.

«А вот и ты», подумала она. «Я гонялась за тобой по всей округе».

Вот только не за камнем. Невозможно гоняться за камнем. За девочкой.

Девочка. Моя девочка. Моя ответстве…

— ЧТО МЫ ЕЛИ? — она начала колотить его, но ее кулаки были обессиленными, совсем обессиленными. — О ГОСПОДИ! О БОЖЕ МОЙ!

Он усадил ее и взглянул на нее — сперва с удивлением, затем с изумлением.

— А ты как думаешь? — Он посмотрел на мальчика, который улыбался и качал головой так, как обычно делают люди, услышав от кого-то несусветную глупость. — Бэк… солнце… мы просто поели немного бурьяна. Бурьяна, семян и всего прочего. Коровы так делают постоянно.

— Жил был фермер по имени Ли, — запел мальчик, прикрывая руками рот, чтобы приглушить хохот. Его пальцы были красными. — Чьи потребности себя превзошли.

— Я тебе не верю, — сказала Бэкки, но ее голос был едва ли слышен. Она смотрела на камень. На нем повсюду были высечены маленькие пляшущие фигурки. И правда, в этом раннем свете действительно казалось, что они плясали. Двигались по кругу спиралями, словно шлагбаумные полосы.

— И вправду, Бэк. С ребенком все… супер. Он в безопасности. Как ее дядя, я уже о ней позаботился. Прикоснись к камню и ты увидишь. Ты поймешь. Прикоснись к камню и ты будешь…

Он взглянул на мальчика.

— Искуплена! — крикнул Тобин, и они вместе рассмеялись.

«Айк и Майк», подумала Бэкки. «Смех один на двоих».

Она подошла к нему… протянула руку… затем убрала ее. То, что она съела, по вкусу не было похоже на бурьян. На вкус оно было, как сардины. Как последний сладко-солено-горький глоток текилы. И как…

Как она сама. Как пот с ее подмышек. Или… или…

Она начала кричать. Она попыталась развернуться, но Кэл схватил ее за одну взметнувшую в воздух руку, а Тобин за другую. Ей должно было удастся вырваться, по меньшей, мере от ребенка, но она все еще была ослабленной. Да и камень. Он тоже притягивал ее.

— Прикоснись к нему, — прошептал Кэл. — Ты перестанешь грустить. Ты увидишь, что с малышом все в порядке. С маленькой Джастин. Она даже лучше, чем в порядке. Она — часть стихии. Бэкки, она течет.

— Да, — сказал Тобин. — Прикоснись к камню. Увидишь сама. Ты перестанешь быть заблудшей. Тогда ты поймешь бурьян. Ты станешь частью его. Подобно тому, как Джастин стала его частью.

Они подвели ее к камню. Он энергично гудел. Радостно гудел. Самое чудесное мерцание исходило изнутри. Снаружи, крошечные человечки-мужчины и человечки-женщины плясали, воздымая вверх свои руки. Звучала музыка. Она подумала: «Любая плоть и есть бурьян».

И Бэкки ДеМут обняла камень.

• • •

Их было семеро в старом жилом автофургоне, державшемся на честном слове и, вероятно, на смоле, оставленной всей той дурью, что была выкурена в его ржавых стенах. С одной стороны, среди буйства красно-оранжевой психоделии, на нем было написано слово «ДÁЛШЕ» — в честь школьного автобуса, на котором летом 1969 Веселые проказники Кена Кизи посетили Вудсток[15]. В то время, никого из этих современных хиппи, кроме двух самых старших из них, еще даже не было на свете.

Не так давно эти «Проказники двадцать первого века» побывали в Кавкер Сити, отдавая дань почтения самому большому в мире мотку бечевки. С момента своего отъезда, они успели скурить несметное количество дури, и все они проголодались.

Именно Твиста, самый молодый из них, заметил «Черную скалу искупителя» с ее белым возвышающимся шпилем и несказанно удобной парковкой.

— Пикник у церкви! — закричал он со своего места, возле Крутого Па, который сидел за рулем. Твиста подпрыгивал, позвякивая пряжками на своем комбинезоне. — Пикник у церкви! Пикник у церкви!

Остальные тоже подхватили крик. Па посмотрел на Ма в заднее зеркало. Когда та пожала плечами и кивнула, он направил «ДÁЛШЕ» на стоянку и припарковался около запыленной «Мазды» с номерами штата Нью Гемпшир.

Проказники (все одетые в сувенирные футболки с изображением мотка бечевки и пропахшие коноплей) вывалились из фургона. Па и Ма, как самые старшие, были капитаном и его старшей помощницей на замечательном корабле «ДАЛЬШЕ», тогда как остальные пятеро — МэриКэт, Джипстер, Элеонор Ригби, Чародей Фрэнки и Твиста — были полностью согласны следовать указаниям и вытаскивать барбекю, мясной холодильник и, конечно же, пиво. Джипстер и Чародей уже устанавливали решетку, когда впервые услышали едва различимый голос.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

— Похоже, что это девушка, — сказала Элеонор.

— Помогите! Прошу, кто-нибудь! Я не могу отсюда выбраться!

— Это не девушка, — сказал Твиста. — Это ребенок.

— Где-то далеко, — сказала МэриКэт. Она была катастрофически обкурена и не додумалась сказать ничего другого.

Па посмотрела на Ма. Ма посмотрела на Па. Им уже было под шестьдесят и они пробыли вместе долгое время — достаточно долгое, чтобы развить между собой телепатическую связь.

— Ребенок забрел в бурьян, — сказала Крутая Ма.

— Его мама услышала крики и пошла за ним, — сказал Крутой Па.

— Наверное, слишком низенькая, чтобы увидеть где обратный путь, — сказала Ма. — И вот они…

— … оба заблудились, — закончил за нее Па.

— Блин, это отстойно, — сказал Джипстер. — Я тоже когда-то заблудился. Это было в универмаге.

— Где-то далеко, — сказала МэриКэт.

— Помогите! Кто-нибудь! — Это была девушка.

— Идемте, найдем их, — сказал Па. — Выведем их и накормим.

— Отличная идея, — сказал Чародей. — Людская доброта, народ. Я всегда за чертову людскую доброту.

Крутая Ма уже как несколько лет не носила часов, но хорошо определяла время по солнцу. И теперь, она, прищурившись, смотрела на него, измеряя расстояние между багровеющим шаром и полем бурьяна, которое, казалось, простирается до самого горизонта. «Бьюсь об заклад, что Канзас был таким весь, пока не пришли люди и все не испортили», подумала она.

— Это и вправду отличная идея, — сказала она. — Уже почти пол шестого, и они наверняка, сильно проголодались. Кто останется и приготовит барбекю?

Желающих не было. Все были жутко голодными, но никто из них не хотел пропустить спасательную операцию. В результате, все они толпой пересекли четырехсотое шоссе и вошли в бурьян.

ДАЛЬШЕ.

Лицо в толпе

(A Face in the Crowd, 2012)

рассказ

Соавтор: Стюарт О'Нэн

После смерти жены Дин Эверс увлекся бейсболом. И все было хорошо, пока он не начал видеть среди болельщиков на стадионе лица мертвых людей…

Летом после смерти жены Дин Эверс начал засматриваться бейсболом. Как и многие другие перелетные птички из Новой Англии, нашедшие убежище он северных бурь на побережье залива во Флориде, Дин хотя и болел за «Ред сокс», но великодушно взял под крылышко еще и тамошних «Скатов», слывших в те годы вечными мальчиками для битья. Пока Дин тренировал в Детской лиге, ярого фанатизма в нем не наблюдалось (до Пата, его сына, ему было далеко), но все чаще и чаще по вечерам, когда небо на западе окрашивалось вычурным закатом, он включал телевизор в своей пустой квартире и смотрел матчи.

Дин знал, что это всего лишь способ скоротать время. Они с Элли прожили вместе сорок шесть лет, в радости и в горести, а теперь разделить воспоминания было не с кем. Именно Элли убедила его переселиться в Сент-Пит, но не прошло и пяти лет после переезда, как у нее случился инсульт. А ведь была она в прекрасной форме, вот в чем весь ужас. Они как раз размялись неплохой партией в теннис. Элли снова выиграла, а, значит, напитки покупал Дин. Они сидели под клубным зонтом, попивая ледяной джин с тоником, когда Элли внезапно вздрогнула и приложила к глазу руку.

— Что, холод в голову ударил? — спросил Дин.

Элли не двинулась. Так и застыла: один глаз накрыт, другой вперился в какую-то точку далеко позади него.

— Эл… — Дин притронулся к ее плечу. Позже он вспомнит, какой холодной оказалась кожа, хотя доктор и скажет, что быть этого не могло.

Она упала лицом на стол. Разлетелись бокалы, на звон сбежались официанты, управляющий и спасатель из бассейна, который мягко положил голову Элли на сложенное полотенце и встав на колени следил за ее пульсом, пока не приехали парамедики. Всю правую сторону парализовало, но она, слава богу, выжила. Вот только не прошло и месяца после ее возвращения домой из реабилитационного центра, как ее разбил второй, на этот раз смертельный инсульт. Дин в это время ее купал, и страшная сцена настолько врезалась ему в голову, что он решил переехать. Так он и оказался здесь, в многоэтажке недалеко от гавани. В округе он никого не знал, и поэтому радовался любому способу хоть как-то скоротать время.

За просмотром Дин ел собственноручно приготовленный ужин. Ходить по ресторанам в одиночку ему надоело, да и заказывать дорогие блюда на вынос тоже. Пока он лишь осваивал азы этого искусства. Он мог сварить макароны, поджарить бифштекс или нарезать красного перца для заправки готового салата из пакета. Получалось довольно аляповато, и Дин частенько разочаровывался в результатах, поедая пищу без всякого удовольствия. Сегодня он готовил купленные в «Пабликсе» свиные отбивные. Казалось бы, кидай их на горячую сковородку и вперед, но Дин никак не мог определить, когда мясо готово по-настоящему. Бросив отбивные на сковородку и быстренько сварганив салат, Дин освободил место на кофейном столике перед телевизором. Вскоре жир на днище сковородки начал подгорать. Дин пощупал мясо пальцем, проверяя на мягкость, но так и не понял, готово оно или нет. Тогда он разрезал отбивную и увидел, что внутри все еще оставалась кровь. А со сковородкой он еще намучается.

Когда Дин, наконец, откусил первый кусок, отбивная оказалась жесткой. — Гадость какая, — отругал он себя. — До шефа Рамзи тебе далековато.

«Скаты» играли с «Моряками», поэтому трибуны пустовали. Когда в город приезжали «Сокс» или «Янки», «Троп» набивался битком, в остальных же случаях народ на стадион не спешил. В старые скудные времена это еще имело смысл, но ведь теперь-то «Скаты» могли дать отпор любому клубу. Пока Дэвид Прайс разделывался с бэттерами противника, Эверс с ужасом заметил, что на обитых сиденьях за «домом» сидят несколько болельщиков и говорят по телефону. И, ясное дело, какой-то подросток принялся бешено махать руками. Кораблекрушение потерпел, не иначе. Наверное, его собеседник видел его сейчас по телику.

— Смотрите, — сказал Эверс. — Я в телевизоре, следовательно, я существую.

Парень промахал еще несколько подач. Расположился он как раз над плечом у рефери. Когда Прайс запустил крученый мяч, и при повторе показали вблизи зону страйка, в кадр попала увеличенная придурочная улыбка пацана вкупе с его замедленными взмахами. В двух рядах позади него одиноко сидел человек. Одет в медицинскую робу, редкие напомаженные волосы зализаны назад. Монолитный и суровый, словно нефритовый божок. Таким Эверс и запомнил доктора Янга, своего старого стоматолога из Шрусбери.

Молодой доктор Янг. Так называла его мать Эверса, потому что тот был старым уже тогда, когда Эверс сам был ребенком. Доктор служил в морской пехоте на Тихом океане и домой вернулся, оставив на Тараве часть ноги и всю надежду. Всю оставшуюся жизнь он отыгрывался не на японцах, а на местных детках, безжалостно находя крючком уязвимые места в зубной эмали и втыкая им в десны иглы.

Эверс даже жевать перестал и наклонился вперед, чтобы удостовериться. Прилизанные назад волосы, лоб размером с гору Рашмор, очки с бифокальными стеклами и тонкие губы, которые белели от усердия, когда доктор брался за бормашину. Да, это он, и не постарел ни на день, с тех пор как Эверс видел его в последний раз, больше пятидесяти лет назад.

Но ведь это невероятно: ему же должно быть не меньше девяноста. Хотя… В таком заповеднике, как Флорида, полно мужчин его возраста, а некоторые даже неплохо сохранились, едва не превратившись в загорелых, облаченных в гуайаверы мумий.

Нет, подумал Эверс, он же курил. И как же Эверс ненавидел запах одежды и дыхания доктора, когда тот наклонялся к нему поближе, чтобы получше пристроить бормашину. Карман робы плотно облегал красную пачку «Лаки страйк», причем бесфильтровых, самых что ни на есть гробовых гвоздей. Помните старый слоган: ЛСЗЛТ — «Лаки страйк» значит лучший табак? Может быть, то младший брат доктора. Или сын. Не просто молодой, а очень молодой доктор Янг.

Выполнив неберущийся фастбол, Прайс завершил иннинг. Тут же в трансляцию вклинилась реклама и вернула Эверса к действительности. Отбивные оказались жестче, чем перчатка кэтчера. Эверс выбросил их в корзину и взял банку холодного пива. Первый же глоток привел его в чувство. Нет, не мог то быть его доктор Янг, с дрожащими от похмелья руками по утрам и с дыханием, в котором к запаху сигарет примешивался явственный аромат джина. Сегодня его состояние назвали бы посттравматическим синдромом, да только отданному на милость его инструментов ребенку это бы не особо помогло. Эверс его презирал. Смерти доктору он не желал, но точно бы обрадовался, если бы тот куда-нибудь исчез.

Когда «Скаты» перешли в атаку, подросток снова замахал руками, но теперь ряды позади него пустовали. Эверс все ждал, что доктор Янг вернется с пивом и хот-догом, но иннинги шли, Прайс одного за другим выбивал игроков противника, а доктор все не появлялся. Недалеко от подростка сидела женщина в блестящей блузке. Она тоже махала телезрителям.

Эверсу очень хотелось, чтобы рядом оказалась Элли и поделиться с ней увиденным. Да и маме тоже уже не позвонить и не узнать, что да как с Молодым доктором Янгом. В общем, обычное дело: поделиться ему было не с кем. Скорее всего, там просто сидел еще один старик, которому нечем было заполнить пустые вечера, кроме как бейсболом. Вся разница в том, что сидел он на стадионе, а не у телевизора.

Поздно ночью, где-то около трех, Эверс понял, почему из всех возможных наказаний заключенные больше всего боятся камеры-одиночки. Побои, так или иначе, закончатся, а вот мысли покоя не дадут, питаясь бессонницей. Откуда он взялся, этот доктор Янг, о котором Эверс не вспоминал уже многие годы? Что это, знак? Предзнаменование? А, может быть, он потихоньку теряет связь с действительностью? После смерти Элли он боялся, что это может случиться.

Сходить с ума Дину не хотелось, поэтому следующий день он провел в бегах по делам. Поболтал с клерком на почте, поговорил с женщиной у столика выдачи книг в библиотеке. Так, легкий треп, но хоть какая-то связь с внешним миром. Каждое лето Пат с семьей уезжали на Мыс к родственникам Сью. Эверс все же позвонил им на автоответчик и оставил сообщение. Надо бы им как-нибудь собраться всем вместе. Он с радостью отведет их куда-нибудь пообедать или купит билеты на бейсбольный матч.

В тот вечер Эверс как ни в чем не бывало приготовил ужин. Правда, время теперь ощущалось острее, и поэтому цыпленка он слегка пережарил, стараясь успеть к первой подаче. «Скаты» снова играли с «Моряками», и народу опять пришло немного: верхний ярус трибун — синее море пустых сидений. Эверс устроился перед телевизором, но за игрой особо не следил, сосредоточив все внимание на третьем ряду, чуть левее рефери. И тут вселенная словно бы показала язык в ответ на его немой вопрос: по трибуне проскакал Рэймонд, талисман «Скатов», щеголяя синим мехом, какого в природе нигде не найти. Рэймонд встал за спиной у Ичиро и потряс кулаком.

— Недостаток общения, — успокоил себя Эверс. — Только и всего.

Феликс Хернандес, козырь «Моряков», разыгрался сегодня не на шутку. Игра летела: к тому времени как Эверс открыл вечернее пиво, шел уже шестой иннинг, а «Моряки» вели в счете на пару очков. И вот, когда король Феликс выбил Бена Зобриста, не дав тому даже взмахнуть битой, Эверс заметил в третьем ряду Леонарда Уилера, своего старого партнера по бизнесу. На нем был костюм в светлую полоску, тот самый, в котором его похоронили.

Леонард Уилер (всегда Леонард и никогда — Ленни) ел хот-дог, запивая его, по выражению умников с ESPN, «взрослым напитком». Эверс испугался настолько, что вместо отрицания предался ярости, которую любая мысль об Уилере вызывала у него до сих пор. — Ах ты ж властный сукин сын! — крикнул он и уронил свой собственный взрослый напиток, не успев поднести его ко рту. Банка упала на стоявший на коленях поднос, сбила его, и тот шлепнулся Эверсу промеж ног. Цыпленок, порошковое пюре и стручки гороха (цвета которых тоже в природе не наблюдалось) плескались теперь в растекшейся по ковру пивной луже.

Эверс ничего не заметил: он лишь пялился в новый телевизор, такой продвинутый, что казалось, задери ногу, пригни голову, чтобы о рамку не удариться, и можешь смело входить в картинку. Нет, все-таки это Уилер: те же очки в золотой оправе, та же выпирающая челюсть и пухлые до странности губы, та же копна пышных, белоснежных волос, которые делали его похожим на актера из мыльных опер, эдакого благостного доктора или магната, которому наставляет рога его трофейная женушка. А вон и огромный значок с флагом, который тот носил не снимая на лацкане пиджака, словно какой-то проворовавшийся конгрессмен. Элли как-то пошутила, что, наверное, Ленни (наедине они только так его и называли) кладет его перед сном под подушку.

Тут на первичный испуг набросилось отрицание, как набрасываются белые кровяные тельца на свежий порез. Эверс закрыл глаза, сосчитал до пяти, открыл их в уверенности, что увидит кого-то всего лишь похожего на Уилера, или, что, может быть, еще хуже, не увидит вообще никого.

Картинка на экране изменилась: вместо вставшего на позицию нового бэттера камера сосредоточилась на левом полевом игроке «Моряков», который исполнял какой-то странный танец.

— Что-то новенькое, — сказал один из комментаторов. — Что это Уэллс там вытворяет, Дуэйн?

— Думаю, что-то из хип-хопа, — подыграл ему Дуэйн Стаатс, и оба захихикали.

«Хватит искрометного юмора», — подумал Эверс. Сдвинув ногу, он умудрился наступить на пропитанную пивом грудку цыпленка. — «Вы лучше «дом» покажите».

Словно бы услышав его мольбы в своем набитом аппаратурой микроавтобусе, режиссер трансляции снова показал кадр с «домом», но лишь на секунду. Люк Скотт пулей запустил мяч в сторону второго бейсмена «Моряков», а мгновение спустя «Троп» исчез, уступив место утке компании «Афлак». Утка затыкала пробоины в лодке и рекламировала страховку.

Эверс хотел было подняться с кресла, но на полпути колени подкосились, и он плюхнулся обратно. Кресло устало чавкнуло. Он глубоко вдохнул, а выпустив воздух, почувствовал небольшой прилив сил. На этот раз подняться удалось, и он прошаркал на кухню. Вытащил из-под раковины средство для чистки ковров и принялся читать инструкцию. Элли бы инструкция не понадобилась — она бы просто сделала какое-нибудь полушутливое замечание (что-нибудь вроде «не поваляешь — не поешь») и принялась бы за работу, заставив пятно исчезнуть.

— Да не был то Ленни Уилер, — сказал Эверс пустой гостиной. — Просто не мог быть.

Утка уступила место обнимающейся пожилой парочке. Скоро они пойдут наверх и займутся виагровой любовью, ведь мы живем в эпоху, в которой все нацелено на результат. Эверс тоже нацелился на результат (не зря же он прочитал инструкцию): встав на колени, он в несколько заходов вернул ужин на поднос, затем побрызгал «Ризолвом» на оставшиеся пятна, зная, что полностью их все равно не вывести.

— Ленни Уилер мертв, как Джейкоб Марли. Я же был на его похоронах.

Что верно, то верно. Тогда Эверсу удалось сохранить подобающе серьезное лицо, хотя внутри он ликовал. Смех, может быть, и лучшее лекарство, но Дин Эверс верил, что нет лучшей мести, чем пережить своих врагов.

С Уилером Эверс познакомился в школе бизнеса, а позже они вместе основали «Спиди трак рентал», компанию по перевозкам, когда Уилер понял, что «в рынке Новой Англии зияет дырища размером с туннель Самнер». В дело пошли все их скудные сбережения. Поначалу Эверсу не мешала жуткая нахрапистость Уилера, которую прекрасно отражала табличка на стене его кабинета: КОГДА Я ЗАХОЧУ УСЛЫШАТЬ МОЕ МНЕНИЕ, Я ВАС О НЕМ СПРОШУ. В те дни, когда Эверс еще только вставал на ноги, такое поведение Уилера ему помогало. Уилер, можно сказать, был его стержнем. Но молодые люди взрослеют и начинают развивать собственные идеи.

Спустя двадцать лет «Спиди» стала самой большой перевозочной компанией в Новой Англии и одной из тех немногих, которых не коснулись ни организованная преступность, ни проблемы с налоговиками. И тогда Леонард Уилер (которого Эверс с женой рисковали называть Ленни, лишь свернувшись под одеялом и хихикая, словно пара детишек) решил, что компании пора выходить на федеральный уровень. Эверс впервые нашел в себе силы встать на дыбы и заартачиться по-настоящему. Дверь они закрыли, но крики их, без сомнения, разносились по всему офису.

Пока «Ризолв» впитывался, вернулся бейсбол. За «Скатов» все еще подавал Хелликсон, и подавал здорово. Конечно, не так здорово, как Хернанадес, и в любой другой вечер Эверс бы мысленно подбадривал его. Но не сегодня. Сегодня он сидел на пятках у основания кресла и пялился на трибуны за «домом», а промеж его худых колен чернело пятно, которое он пытался счистить.

Уилер сидел все там же, держа пиво в одной руке и сотовый телефон в другой. Один только вид сотового привел Эверса в ярость. Не потому, что мобильники следовало запретить на стадионах наряду с курением, но потому, что Уилер умер от сердечного приступа задолго до того, как они вошли в широкое употребление. Да он просто права на него не имеет!

— Ни-ичего себе ударчик! — заорал Дуэйн Стаатс. — Джастин Смоук приложился по по-олной!

Камера проследовала за мячом до почти пустых трибун и задержалась на двух дерущихся за него мальчуганов. Один таки вышел победителем и помахал мячом в камеру. Бедрами он при этом вилял жутко неприлично.

— Да иди ты на хер! — закричал Эверс. — В ящике ты, в ящике, ну и что с того?

Эверс редко пользовался такими выражениями, но разве не так он ответил своему партнеру на его планы о расширении? Так. И не просто «иди ты на хер», а «иди ты на хер, Ленни».

— И ты это заслужил. — Эверс с ужасом почувствовал, что сейчас заплачет. — Ты все никак не желал снять ногу с моей шеи, Леонард. Так что выбора у меня не было.

Наконец, камера вернулась на поле, к Смоуку. Тот трусцой обегал базы, указывая пальцем на небо (то есть, купол). Пара дюжин болельщиков, соизволивших прийти на стадион, вяло ему аплодировали.

Биту взял Кайл Сигер. В третьем ряду позади него место, на котором до этого сидел Уилер, опустело.

«То был не Уилер, — думал Эверс в попытках счистить пятно (соус для барбекю сходить категорически отказывался). — Просто кто-то похожий на него».

С Молодым доктором Янгом самовнушение не помогло, не помогло оно и теперь.

Решив пойти спать пораньше, Эверс выключил телевизор.

Бесполезно: ни в десять вечера, ни в полночь сон не пришел. В два часа он принял таблетку эмбиена, надеясь, что тот его не убьет (срок годности уже восемнадцать месяцев как истек). Не убил, но и заснуть тоже не помог. Эверс принял еще полтаблетки и лег в кровать, размышляя о табличке, которая когда-то висела в его офисе. Гласила она: «ДАЙТЕ МНЕ ТОЧКУ ОПОРЫ ДА РЫЧАГ ПОДЛИНЕЕ, И Я ПЕРЕВЕРНУ МИР». Скромнее, конечно, чем у Уилера, но, возможно, практичнее.

Когда Уилер отказался расторгнуть договор о сотрудничестве, который Эверс когда-то подписал по молодости своей и неопытности, Эверсу понадобился такой вот рычаг, чтобы повлиять на партнера. И так получилось, что рычаг у него оказался. Леонард Уилер изредка увлекался мальчиками. Нет, не совсем уж мальчиками, а такими, которые уже закончили школу. Марта, личная помощница Уилера, поведала Эверсу об этом одной пропитанной ромом ночью после какой-то конференции в Денвере. По словам Марты, особую слабость Уилер питал к мальчикам-спасателям. Потом, на трезвую уже голову и в приступе раскаяния, она умоляла его не говорить никому ни слова. Уилер — прекрасный начальник, говорила она, строгий, но хороший, а жена у него просто золото. И сын с дочкой у него чудесные.

Эверс держал язык за зубами, даже Элли ничего не сказал. Если бы Элли узнала, что он воспользуется такой неприличной информацией для расторжения партнерства, она бы просто ужаснулась. «Нельзя же опускаться до такого», в полной уверенности сказала бы она. Эл считала, что она понимает переплет, в который попал Эверс, но она ошибалась. И, что самое важное, она не понимала, что это их общий переплет, что пострадает не только Эверс, но и она с маленьким Патриком. Если «Спиди» выйдет на федеральный уровень, тамошние монстры сожрут ее за год. Максимум за два. Эверс в этом не сомневался, и мог подкрепить свои опасения цифрами. Получается, что все их труды пойдут насмарку, утонув в море амбиций Ленни Уилера. Нельзя этого допустить.

Начал он не с «иди ты на хер, Ленни». Сначала он испытал рациональный подход, подкрепляя свое мнение новейшими выкладками. Их доля новоанглийского рынка обуславливалась тем, что они предоставляли аренду «в один конец» и по таким часовым тарифам, с какими большие парни тягаться просто не могли. Покрываемая ими территория была такой компактной, что они всегда могли перераспределить парк грузовиков максимум за три часа, в отличие от больших парней, которым приходилось взимать надбавку. Первого сентября, когда студенты возвращались с каникул, в Бостоне правила балом «Спиди». Размажь они свой парк тонким слоем по «нижним» сорока восьми штатам, и у них появятся те же проблемы, что и у «Ю-Хол» с «Пенске» с их громоздкими моделями ведения бизнеса, которых «Спиди» до сих пор сторонилась как огня и с которыми так успешно конкурировала. С чего бы им подражать остальным, если они разрывали этих самых остальных в пух и прах? Если Уилер не заметил, по «Пенске», как и по «Трифти», уже плакала одиннадцатая глава кодекса о банкротстве.

— Правильно, — сказал Уилер. — У больших парней проблемы, поэтому расширяться надо именно сейчас. Подражать им, Дин, мы не будем. Поделим страну на мелкие зоны, и будем заниматься тем же, чем занимались до сих пор.

— Ты хоть знаешь, как ведут дела на северо-западе? — спросил Эверс. — Или на юго-западе? Или даже на среднем западе? Страна слишком большая.

— Поначалу, прибыль, конечно, упадет, но ненадолго. Ты же видишь, у конкурентов дела идут не лучшим образом. Через полтора, самое большее, через два года мы их прихлопнем.

— Мы и так работаем на пределе, а ты еще хочешь, чтобы мы брали дополнительные ссуды.

Они все спорили и спорили, но от своих доводов Эверс не отказывался. Даже будь их компания публичной, проблемы капитализации и денежных потоков оказались бы непреодолимыми (спустя двадцать лет, когда начался спад, оценка эта оказалась разрушительно точной). Да только Ленни Уилер привык поступать по-своему, и никакие доводы Эверса влияния на него не возымели. Уилер уже успел связаться с несколькими венчурными фондами и напечатать симпатичную брошюрку. Он планировал поднять вопрос о расширении на собрании акционеров, и пусть Эверс протестует, сколько хочет.

— Не стоит тебе этого делать, — сказал Эверс.

— Да? И почему же, Дин?

Что ж, он пытался, на самом деле пытался соблюсти этику и приличия. Эверс знал, что он прав, и время тому свидетель. В бизнесе все служило одной цели: выживанию. Эверс верил тогда, верил и по сей день: он должен спасти компанию. Вот и пришлось прибегнуть к ядерному варианту.

— Думаю, тебе не стоит этого делать, потому что вряд ли тебе понравится то, что я припас для собрания акционеров. Вернее, не «что», а «кого».

Уилер хохотнул. Получилось жалковато. Смотрел он на Эверса так, словно тот наставил не него пистолет.

— Кого?

— Мы оба знаем, кого.

Уилер потер щеку. — А я-то думал, чего это ты вдруг завалился ко мне так, словно победа у тебя в кармане.

— Дело не в победе. Мы лишь избегаем фатальной для нас ошибки. Мне жаль, что пришлось дойти до такого. Если бы ты меня послушал…

— Да пошел ты, — ответил Уилер. — Не пытайся извиняться за шантаж, это невежливо. А раз уж мы тут одни, почему бы тебе не свернуть все эти выкладки потуже — только так ты сможешь их засунуть в свою тугую задницу — и не признать правду: ты трус. И всегда был трусом.

Год спустя Эверс выкупил долю Уилера в бизнесе. «Развод» обошелся ему в копеечку, и уже потом он понял, что Уилер получил гораздо больше, чем заслуживал. Ленни покинул Новую Англию, потом жену, а в реанимационном отделении Палм Спрингс — нашу бренную юдоль. Из уважения Эверс полетел на похороны, на которые, как ни странно, мальчиков-спасателей не пригласили. Из родственников там оказалась только дочь, сухо поблагодарившая Эверса за визит. «Сарказм толстушкам не к лицу», подумал он, но вслух не сказал. Несколько лет спустя, после тщательного изучения рынка и заручившись поддержкой «Бэйн капитал», «Спиди» таки вышла на федеральный уровень. Для этого пришлось внести некоторые изменения в старый локальный бизнес-план. Как с самого начала и предполагал Эверс, для «Спиди», как и для ее поверженных соперников, все закончилось одиннадцатой главой кодекса о банкротстве. В результате Эверс получил кругленькую сумму и отошел от дел.

Самое смешное в том, что без особых усилий Уилер мог обеспечить себе железную страховку, задай он парочку невинных вопросов Марте и проследи за ее реакцией. Поняв это, Эверс мягко с ней порвал, а поскольку людьми они были совестливыми, от разрыва им только полегчало. Об интрижке у Эверса сохранились весьма приятные воспоминания, и вместо того, чтобы Марту уволить, он только приблизил ее к себе, сделав ее своим исполнительным ассистентом и удвоив ей зарплату. Так они и работали бок о бок, пока Марта, наконец, не согласилась выйти на пенсию, получив щедрый пенсионный пакет. На прощальной вечеринке Эверс произнес речь, подарил Марте «Хонду Голдвинг» и клюнул ее в щечку под теплые аплодисменты и поднятые бокалы. Закончилось все слайд-шоу: Марта сидит на своем старом «Харлей-Дэвидсон Три-Глайд», а на фоне Джордж Торогуд поет «Вперед, Жозефина».

Эверс не привык к таким вот счастливым расставаниям. Помимо той глупой интрижки, Марта просто ему нравилась. Нравился ее заразительный смех и то, как она мурлыкала себе под нос, когда печатала на машинке, заткнув за ухо карандаш. В своей речи он сказал, что Марта была ему не просто ассистентом, но хорошим и верным другом. И не лукавил. Они не общались уже много лет, но из всех людей, с которыми Эверсу приходилось работать, скучал он только по ней. Уже засыпая (сказывалось действие эмбиена), Эверс вяло раздумывал, жива ли она еще и увидит ли он ее завтра по телевизору на трибуне за «домом», одетую в легкое желтое платье с маргаритками, которое так ему нравилось.

Проснулся он в восемь, на целый час позже, чем обычно. Взяв газету с коврика у двери, он открыл спортивную страницу и увидел, что «Скаты» сегодня не играют. Ну и ладно: всегда можно посмотреть «C.S.I.: Место преступления». Приняв душ, Эверс съел здоровый завтрак, в котором пшеничные зародыши играли главную роль. Затем он уселся за компьютер, чтобы узнать как можно больше о Молодом докторе Янге. Чудо двадцать первого века помочь Эверсу отказалось (а, может, он где-то напортачил, ведь в их семье спецом по компьютерам была Элли). Пришлось взяться за телефон. Согласно разделу некрологов в шрусберийском «Глашатае», зубной кошмар его детства скончался в 1978 году. Поразительно, но ему тогда едва исполнилось пятьдесят девять, на десять лет меньше, чем Эверсу сейчас. Что же его так рано доконало: война, сигареты, стоматология? А, может, все вместе?

Некролог ничего интересного не содержал — всего лишь упоминание оставшихся родственников да информация о похоронном бюро. К смерти старого сатрапа-алкаша Эверс не имел решительно никакого отношения — ему лишь выпало несчастье быть его жертвой. Так что, избавившись от чувства вины, Эверс выпил вечером лишний стаканчик (или четыре) за доктора Янга. Ужин он заказал на дом, но доставили его уже после того, как он основательно нализался. Оказывается, этот эпизод «C.S.I.» он уже смотрел, а по другим каналам шли какие-то идиотские ситкомы. Где же ты, Боб Ньюхарт, когда ты нам так нужен? Эверс почистил зубы и принял две таблетки эмбиена. Он стоял, пошатываясь, перед зеркалом в ванной, видя перед собой лицо с налитыми кровью глазами. — Дайте мне печень подлиннее, — проговорил он, — и я переверну этот чертов мир.

Встал он снова поздно и привел себя в чувство растворимым кофе с овсянкой. Открыв утреннюю газету, он с радостью обнаружил, что на выходные приедут «Сокс» и проведут серию игр. Первую игру он отпраздновал бифштексом, не забыв включить запись, чтобы не упустить ни одного призрака из прошлого. В общем, к этому матчу Эверс подошел во всеоружии.

Ожидания его оправдались в седьмом иннинге на редкость напряженной игры. Эверс мог бы все пропустить, если бы пошел мыть посуду, но нет, он сидел на краешке дивана, пожирая взглядом каждую подачу. Лонгория пробил дабл в брешь между вторым и третьим бейсменами, и стоявший на первой базе Аптон ринулся к «дому». Брошенный мяч обогнал его, но ушел в сторону, на линию первой базы. Пока Келли Шоппач, кэтчер «Сокс», несся к «дому» в попытке выбить Аптона, с места поднялся тощий, веснушчатый мальчуган лет девяти.

Стрижку мальчика когда-то называли голландкой, а если в школе вы его дразнили, то горшком. — Эй, Горшок! — любили кричать они, гонясь за ним по всему спортзалу и мутузя, превращая любую игру в кучу-малу. — Эй, Горшок, Горшочек!

Звали его Лестер Эмбри, и здесь, на стадионе, на нем красовалась все та же изношенная рубашка в красно-белую полоску и вылинявшие джинсы с заплатками на коленках. Той весной 1954-го он, казалось, из них не вылезал. Был он белым, но жил в черном районе за ярмарочной площадью. Мальчик рос без отца, а самые добрые слухи о его матери гласили, что работает она в прачечной больницы святого Иосифа. В Шрусбери он приехал посреди учебного года из какого-то захолустного городишки в Теннеси, и Эверсу с дружками такой поступок казался сущим оскорблением. Они обожали пародировать его мягкий, тягучий говор, превращая каждый робкий ответ на уроке в монолог Фогхорна Легхорна. «Я грю, мисс Притчетт, мэ-эм, я сообщаю вам, что я напрудил вот в эти самые шта-анишки.»

На экране Аптон вскочил на ноги, посмотрел на распростертого на земле кэтчера и просигналил успешное взятие базы. Рефери, правда, с ним не согласился, просигналив аут. Другая камера показала Джо Мэддона, тренера «Скатов», который в ярости встал с командной скамейки и ринулся на поле. Набитый битком стадион бесновался.

При повторе — еще до того, как Эверс успел поставить на паузу и перемотать назад — камера захватила Лестера Эмбри с его идиотской стрижкой под горшок прямо над плакатом с логотипом FOX 13. А дальше, когда стало видно, что Аптон таки умудрился увернуться от кэтчера, и что никакого аута не было, тихий мальчишка, сморщенный и беспалый труп которого вытащили из Марденского пруда (Эверс с друзьями были тому свидетелями), поднялся и указал обгрызенной рыбами рукой не на поле, а на Эверса. Он, казалось, заглядывал прямо в его кондиционированную, тускло освещенную квартиру. Губы мальчишки двигались, но он явно не кричал вместе со всеми «судью на мыло».

— Да ладно, — усмехнулся Эверс, словно он тоже осуждал рефери за ошибку. — Я же тогда ребенком был.

По телику пошла живая картинка. Даже слишком. У «дома» Джо Мэддон стоял нос к носу с судьей. Сцепились они не на шутку. Скоро Мэддон отправится в раздевалку — к гадалке не ходи. Удаление тренера Эверса не интересовало. Он снова прокрутил картинку назад к тому месту, когда на экране появился Лестер Эмбри.

«Может, его там не будет, — думал Эверс. — Может, приведений на записях не видно, как не видно вампиров в зеркалах».

Лестер Эмбри не исчез, а остался на трибуне, причем на дорогих местах. Эверс вдруг вспомнил тот день в начальной школе «Фэйрлон», когда он увидел старину Горшка у своего шкафчика. Эверсу тут же захотелось треснуть его как следует, ведь этот чмошник нарушил границу. «Они прекратят, если ты им скажешь», — сказал тогда Горшок, как обычно растягивая слова. — «Даже Каз прекратит».

Он имел в виду Чаки Казмиерски, но даже сейчас Чаки его никто не называл. Эверс мог это подтвердить, потому что из всех друзей детства, только Каз оставался его другом до сих пор. Жил он в Пунта-Горде, и время от времени они собирались на партию в гольф. Просто два веселых пенсионера, один разведен, другой — вдовец. Они частенько предавались воспоминаниям (да и на что еще годятся такие вот старики?), но о Горшке Эмбри они не говорили уже много лет. А почему, собственно? Из-за чувства стыда? Или вины? Может, для Эверса это и так, но не для Каза. Мелкому Казу, младшему из шести братьев, приходилось бороться за каждую крупицу уважения. Своего положения в их ватаге он добился кулаками и кровью, и поэтому беспомощность Лестера воспринимал как личное оскорбление. Казу никто поблажек не делал, значит и этой плаксе-деревенщине легко не отделаться. «Нет ничего бесплатного», — любил говорить Каз, качая головой, словно признавая горькую правду. — «По-любому кому-то приходится платить».

«Может, Каз его просто забыл, — подумал Эверс. — Да и я о нем тоже не думал. До сего вечера». Сегодня у него вечер воспоминаний. В памяти всплыли умоляющие глаза пацана, стоявшего в тот день у шкафчика. Большие, голубые и ранимые. И подобострастный голос, который умолял Эверса сделать хоть что-нибудь, словно бы это было в его власти.

«Каз к тебе прислушивается. Остальные тоже. Оставьте меня в покое, а? Я вам деньги буду давать. Два бакса в неделю, все мои карманные. Я ведь просто хочу, чтобы меня никто не трогал».

К сожалению, Эверс помнил и свой ответ. В злобной пародии на говор мальчишки он сказал: «Вали-ка ты отсюда, Горшочек. Не надо нам твоих денег, они ж, наверное, мандавошками кишат».

Как преданный лейтенант (а не генерал, что бы там не думал Лестер Эмбри), Эверс сразу рассказал обо всем Казу, приукрасив события еще больше и смеясь над своей же пародией. Позже, в тени флагштока, он подбадривал Каза вместе с другими окружившими драку ребятами. Собственно, на драку это походило мало, потому что Горшок даже не сопротивлялся. От первого же удара, он согнулся и свернулся калачиком на земле, а Каз продолжал его мутузить, сколько душе угодно. Потом, словно устав, Каз оседлал его, схватил за запястья и завернул ему руки за голову. Горшок плакал, на разбитой губе вздувались кровавые пузырьки. В драке его полосатая рубашка порвалась, и через дыру размером с кулак проглядывала бледная кожа на груди. Горшок не сопротивлялся, когда Каз отпустил ему руки, взялся за края дыры и потянул в разные стороны. Рубашка порвалась, только воротник еще держался. Каз схватился за оставшиеся лохмотья и в три рывка стянул их сопернику через голову. Встал, повертел ими над головой, словно лассо, бросил их на Горшка и ушел. Эверса поразил не только пробудившийся в Казе зверь и то изящество, с которым тот уничтожил своего соперника. Поразило его еще и то, насколько быстро все произошло. Минуты за две, не больше — учителя даже не успели выбежать наружу.

Когда неделю спустя мальчик исчез, Эверс с приятелями подумал, что он убежал. Мама Горшка считала иначе. Мальчик любит прогулки на природе, говорила она. Парнишка он мечтательный, поэтому мог просто задуматься о чем-нибудь и заблудиться. Начались масштабные поиски по окрестным лесам, в которых участвовали приехавшие из Бостона поисковые команды с ищейками. Как бойскауты, Эверс с друзьями тоже принимали участие в поисках. Услышав переполох около дамбы на Марсденском пруду, они тут же туда помчались. Позже они пожалеют, что увидели, как из водослива вытаскивают безглазое, сочащееся водой нечто.

И вот теперь, непонятно каким образом, Лестер Эмбри стоял на стадионе «Тропикана фиелд» и вместе с другими болельщиками наблюдал за игрой у «дома». Из пальцев на руках остались только большие. Глаза и нос (ну, большая его часть) тоже были на месте. Лестер смотрел на Эверса сквозь экран, как смотрела мисс Нэнси из «Детской комнаты» в свое волшебное зеркало. «Ромпер, стомпер, бомпер, бас, — напевала мисс Нэнси в те стародавние времена. — Мое зеркальце видит вас».

Лестер указывает на него полусъеденным пальцем, губы его двигаются. Что он там говорит? Прокрутив запись дважды, Эверс, наконец, понял: «Ты убил меня».

— Неправда! — закричал он на мальчика в красно-синей полосатой рубашке. — Неправда! Ты сам упал в пруд! Сам! По своей чертовой вине!

Эверс выключил телевизор и пошел спать. Лежа в кровати, он чувствовал, как его трясет. Он встал и взял две таблетки эмбиена, запив их изрядным глотком виски. Сочетание таблеток и выпивки тряску подавило, но все равно заснуть он не мог, пялясь в темноту глазами, которые казались ему большими и гладкими, как дверные ручки. В три часа он развернул часы-радио к стене. В пять часов, когда через занавески забрезжил рассвет, в голову ему пришла утешительная мысль. Он хотел поделиться ею с Горшком Эмбри, но не мог, поэтому просто высказал ее вслух.

— Горшочек, старина, если бы у нас имелась машина времени, на которой мы могли бы вернуться в школьные годы и исправить все идиотские ошибки, то очередь на нее растянулась бы века до двадцать третьего.

Вот именно. Нельзя винить детей. У взрослых есть мозги, но дети — они же глупы по своей природе. А иногда и жестоки. Эверс вроде бы вспомнил, как какая-то девочка в Новой Зеландии забила маму до смерти кирпичом. Она нанесла бедной женщине пятьдесят ударов, а когда ее признали виновной, ей дали… сколько? Семь лет? Пять? Меньше? Освободившись, она переехала в Англию и стала стюардессой, а позже — популярной писательницей детективов. Кто ему рассказал эту историю? Элли, кто же еще. Эл детективы обожала: она всегда пыталась угадать, а зачастую и угадывала убийцу.

— Горшочек, — сказал Эверс светлеющей спальне, — ты не можешь меня винить. Я заявляю о частичной недееспособности. — Тут он даже улыбнулся.

Вслед за этим в голову пришла еще одна, не менее утешительная мысль: «Сегодняшнюю игру смотреть не обязательно. Меня же никто не заставляет».

С этой мыслью Эверс и заснул, а проснулся уже после полудня, впервые со времен колледжа. Он собрался было сварить овсянку, но передумал и приготовил себе яичницу из трех яиц. Добавил бы и бекон, но бекона не было. Пришлось добавить его в список покупок под магнитом-огурцом на холодильнике.

— Обойдусь сегодня без игры, — сказал Эверс пустой квартире. — Думаю, я лучше…

Услышав южный говор, с каким он произнес последние слова, Эверс в замешательстве запнулся. Подумал, что ни слабоумие, ни болезнь Альцгеймера до него пока не добрались, что, может быть, у него всего лишь обычный, до боли знакомый нервный срыв. Такое объяснение последних событий казалось вполне логичным, но знание — сила. Если ты знаешь, что происходит, то можешь это прекратить, так ведь?

— Думаю, я лучше пойду в кино, — закончил он фразу уже собственным голосом. Тихо. Благоразумно. — Вот и все, что я хотел сказать.

В конце концов, в кино он решил не идти. Хотя в ближайшей округе находилось в общей сложности двадцать экранов, ни по одному из них не показывали ничего интересного. Вместо этого сходил в «Пабликс» и накупил там полную корзину продуктов (включая фунт толсто порезанного бекона с перцем, который так любила Элли). Эверс было направился к быстрой кассе, но увидев на кассирше футболку «Скатов» с двадцатым номером Мэтта Джойса на спине, повернул и пошел к другой. Стоять в очереди пришлось дольше, но он сказал себе, что это ничего. А еще он совсем не думал о том, что на стадионе прямо сейчас пели национальный гимн. Эверс взял новую книгу Харлана Кобена в мягкой обложке, эдакий литературный бекон к бекону настоящему. На ночь он ее почитает. Бейсболу не сравниться с кобеновскими «ужасами в пригородах», даже когда на поле Джон Лестер выяснял отношения с Мэттом Муром. Да и как Эверс вообще заинтересовался такой скучной и тягучей игрой?

Положив продукты в холодильник, он устроился на диване. Кобен не разочаровал: Эверс сразу же втянулся в сюжет. Так втянулся, что даже не заметил, как у него в руке оказался пульт от телевизора, когда после шестой главы он решил сделать перерыв и съесть кусок лимонного пирога.

«Я только счет проверю, — подумал он. — Посмотрю одним глазком — и все».

«Скаты» вели в восьмом иннинге 1–0, и Дуэйн Стаатс исходил болтовней от возбуждения:

— Не буду вам, друзья мои, говорить, что сегодня творится с Мэттом Муром — я человек старой школы — просто скажу, что ни одного «алого чулка»[18] к базам сегодня не допущено.

«Бог ты мой, — подумал Эверс. — Мур им не дал сделать ни одного удара, а я все пропустил».

Камера показала Мура крупным планом. Тот весь вспотел, несмотря на постоянные семьдесят два градуса на стадионе. Когда он приготовился к подаче, картинка сместилась к «дому», и там, за «домом», в третьем ряду, сидела покойная жена Эверса, одетая в ту самую теннисную форму, в которой ее настиг первый инсульт. Синюю окантовку Эверс узнал без труда.

Элли неплохо загорела. К концу лета она всегда такой становилась. И, как обычно, за игрой она не следила, сосредоточив все внимание на айфоне. Эверс едва успел подумать, кому же она СМСит (кому-то в этой жизни или в загробной?), как в кармане зажужжал его собственный телефон.

Приложив трубку к уху, она слегка махнула ему рукой.

«Подними», — проговорила она губами, указав на аппарат.

Эверс медленно покачал головой.

Телефон снова завибрировал: к бедру словно приложили слабенький электрошокер.

— Нет, — сказал он телевизору и логично рассудил: она же может оставить сообщение.

Элли помахала ему трубкой.

— Неправильно это, — сказал Эверс. Ведь Элли — не Горшок Эмбри, не Ленни Уилер и не Молодой доктор Янг. Она любила его (Эверс в этом не сомневался), а он любил ее. Сорок шесть лет что-то да значат, особенно в наши дни.

Он всмотрелся в ее лицо. Кажется, она улыбалась. Никакой речи Эверс не подготовил, но ему очень хотелось рассказать Элли, как он по ней скучает, рассказать о своей теперешней жизни, о том, как ему хотелось быть ближе к Пату, Сью и внукам, ведь ему и поговорить-то больше было не с кем.

Он выудил телефон из кармана. Хотя Эверс и отключил ее номер несколько месяцев назад, на экране высветился именно он.

В телевизоре Мур прохаживался за холмиком питчера, удерживая на тыльной стороне ладони мешочек с канифолью.

А вот снова она, прямо за Дэвидом Ортисом. Телефон по-прежнему у нее в руках.

Эверс нажал на кнопку ответа.

— Алло?

— Ну, наконец-то, — сказала Элли. — Ты почему не брал трубку?

— Не знаю. Как-то все это странно, ты не думаешь?

— Что странно?

— Не знаю… Ты же…

— Умерла, так? Я же умерла.

— Да.

— То есть, ты не хочешь со мной разговаривать, потому что я умерла.

— Нет, — ответил он. — Я всегда рад с тобой поговорить. — Эверс улыбнулся. По крайней мере, подумал, что улыбнулся. Для этого придется посмотреть в зеркало, потому что лицо казалось замороженным. — Милая, ты всегда желанна, жива ты или нет.

— Какой же ты врун. Всю жизнь терпеть в тебе этого не могла. И Марту твою вшивую, конечно же.

Что он мог на это ответить? Ничего. Поэтому промолчал.

— А ты думал, я не знала? — спросила она. — Терпеть не могла твоей уверенности, будто я не знала, что происходит. Еще как знала! Пару раз, когда ты приходил домой, от тебя разило ее духами. «Джуйси кутюр». Не самый утонченный из ароматов. Но ты ведь и сам не самый утонченный мужчина, Дин.

— Мне тебя не хватает, Эл.

— Мне тебя тоже, да, но не в этом дело.

— Я люблю тебя.

— Хватит дергать меня за веревочки, ладно? Мне надо выговориться. Раньше я молчала, потому что не хотела разрушать семью. Мне хотелось, чтобы у нас все получилось. Такая уж я. Была, по крайней мере. Но ты сделал мне больно. Ты порезал меня.

— Прос…

— Пожалуйста, Дин. У меня осталось пара минут, так что прошу тебя, просто заткнись и слушай. Ты сделал мне больно, и дело не только в Марте, хотя я и уверена, что спал ты только с ней…

Эверс вздрогнул.

— Ну, конечно же, только с…

— Конфетку ты за это не получишь — и не надейся. У тебя просто времени не было на интрижки вне компании, потому что ты оттуда не вылезал. Даже дома. Я все понимала, и, может быть, сделала глупость, не постояв за себя, но больше всего досталось Патрику. Ты удивляешься, почему вы теперь так редко видитесь, но ведь в детстве тебя для него просто не существовало. Ты все время ездил то в Денвер, то в Сиэтл, то еще куда-нибудь на какие-то переговоры. Эгоистами, как ты знаешь, не рождаются.

Эти претензии Эверсу приходилось выслушивать много раз, в той или иной форме, поэтому слушал он сейчас лишь вполуха. Мур уже успел отвесить Ортису два страйка. Неужели он действительно отподает безупречно?

— Ты всегда был слишком занят своими делами, чтобы обращать внимание на нас. Ты считал, что твоя основная роль — это заботиться о куске бекона в холодильнике.

«А у меня есть, — едва не сказал ей Эверс. — Как раз сегодня купил».

— Дин? Ты меня слушаешь? Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — ответил Эверс, когда пущенный Муром мяч просвистел по дальнему краю зоны страйка, и судья сказал Ортису «бай-бай». — ДА!

— Я знаю, что да! Господи, ты что, смотришь эту дурацкую игру?

— Смотрю, а как же. — Правда, на экране теперь показывали рекламу грузовиков. Какой-то улыбающийся мужик (который, безусловно, знал, как дела делаются) гнал по грязи на бешеной скорости.

— Не знаю, зачем я позвонила. Ты безнадежен.

— Неправда. Я скучаю по тебе.

— Боже, не стоило даже и пытаться. Забудь. Пока.

— Постой! — крикнул он.

— Всю жизнь я старалась быть милой, и куда эти старания меня привели? Такие люди, как ты, едят милых на завтрак. Прощай, Дин.

— Я люблю тебя, — повторил он, но Элли уже повесила трубку, а когда кончился рекламный перерыв, он увидел, что на ее месте сидит женщина в блестящей блузке. На игры женщина приходила регулярно, надевая то синюю, то зеленую (но всегда блестящую) блузку. Наверное, чтобы выделяться на экране. Словно бы прочитав его мысли, женщина помахала рукой. Эверс махнул в ответ. — Да, сучка, я тебя вижу. Ты, сучка, в телевизоре, так что, блядь, радуйся.

Он встал и налил себе виски.

В девятом иннинге Элсбери выдал удар низом по правой стороне, после чего толпа на стадионе поднялась и поблагодарила Мура за хорошую работу. Эверс выключил телевизор. Сидя перед темным экраном, он размышлял над словами Элли.

В отличие от претензий Горшка Эмбри, обвинения Элли имели под собой основание. «По большей части», — поправился Эверс, а потом поменял на «частично». Элли знала его лучше, чем кто бы то ни было — в этом или потустороннем мире — но она отказывалась полностью признать все его заслуги. В конце концов, все эти годы продукты в холодильнике появлялись благодаря ему и, заметьте, очень неплохие продукты. Да и навороченный холодильник тоже куплен на его деньги, большое вам спасибо. И «ауди». И уроки тенниса. И массажист. И все то барахло, которое она заказывала по каталогам. Да, не забудьте еще про плату за обучение Патрика! Самому-то Эверсу пришлось в свое время составлять хитрую комбинацию из стипендий, ссуд и летних заработков, чтобы хоть как-то продраться через колледж. А Патрику папочка все подал на блюдечке с голубой каемочкой. Папочка, которому теперь он все никак не успевает позвонить.

«Она, понимаешь, восстает из мертвых и ради чего? Ради жалоб. Ради жалоб по вшивому айфону, который, кстати, тоже куплен на мои деньги».

Эверс вспомнил одну пословицу и пожалел, что не процитировал ее Элли: «Счастья деньгами не купить, но несчастья они помогают пережить с относительным комфортом».

Может быть, ЭТО заставило бы ее заткнуться.

Чем больше он размышлял об их совместной жизни (а разговор с умершей супругой не может не навести на такие размышления), тем больше думал, что был он хоть и неидеальным, но неплохим уж точно. Он по-настоящему любил ее и Патрика, всегда старался относиться к ним с добротой. Он вкалывал как вол, чтобы дать им все то, о чем ему самому когда-то приходилось только мечтать. Думал, что поступает правильно. И если этого оказалось недостаточно, то теперь он изменить уже ничего не сможет. Что до Марты… некоторые интрижки не несут в себе никакого смысла. Каз его бы понял, а вот женщины — никогда.

Лежа в кровати и проваливаясь в блаженное забвение (спасибо коктейлю из эмбиена с виски), Эверс вдруг подумал, что тирада Элли подействовала на него как-то успокаивающе. Кого еще могли подослать к нему эти неведомые они? Кто сможет заставить его чувствовать еще хуже? Мать? Отец? Он их любил, да, но не так, как Элли. Мисс Притчетт? Дядя Элмер, который иногда щекотал его до тех пор, пока он не мочился в штаны?

Последнее заставило Эверса улыбнуться. Он поудобнее устроился под одеялом. Нет, самое худшее уже случилось. И пусть завтра на «Тропе» намечается еще одно отличное противостояние — Джоша Беккета с Джеймсом Шилдсом — смотреть его Эверс не обязан. Он лучше что-нибудь почитает. Ли Чайлда, например. Эверс уже давно присматривался к его книгам.

Но сначала он покончит с Харланом Кобеном. На весь следующий день Эверс погрузился в зеленые, безжалостные пригороды. Когда над Сент-Питерсбергом запылал воскресный закат, ему осталось дочитать еще страниц пятьдесят, но он и не думал останавливаться. Тут зажужжал телефон. Опасливо, словно и не телефон это, а заряженная мышеловка, Эверс взял трубку, посмотрел на дисплей и облегченно вздохнул. Звонил Каз, и если его не свалил сердечный приступ (к которому вполне располагали его лишние тридцать фунтов), то звонил он из Пунта-Горды, а не из загробной жизни.

И все же недавние события сделали Эверса подозрительным. — Каз, это ты?

— А кто ж еще, блин? — прогремел тот. Эверс вздрогнул и отдернул трубку от уха. — Барак, мать его, Обама?

Эверс выдавил из себя смешок. — Нет, просто…

— Что б я так жил! Друг, называется! Взял места в первом ряду, а мне ничего не сказал?!

— Я достал только один билет, — услышал Эверс откуда-то издалека свой собственный голос. Он посмотрел на часы. Двадцать минут девятого. Наверное, уже идет второй иннинг, если только воскресная игра не началась в восемь.

Он потянулся за пультом.

Каз в это время смеялся, как тогда, на школьном дворе. Грубее, правда, но все равно похоже. Да и сам Каз с тех пор особо не изменился, как ни грустно это признавать. — Да ладно, расслабься, я ж тебя подкалываю. Как там видок из первого ряда?

— Отличный, — ответил Эверс, нажав кнопку включения на пульте. По «FOX 13» показывали какой-то старый фильм с Брюсом Уиллисом. Брюс, как всегда, крушил все и вся. Набрав «29», Эверс перешел на ESPN. Шилдс подавал Дастину Педройе, второму бэттеру в списке «Сокс». Игра только началась.

«Не уйти мне от бейсбола», — подумал Эверс.

— Дино? Дино, прием! Ты еще на связи?

— На связи, — ответил Эверс, увеличив звук. Педройя взмахнул битой по мячу, но промахнулся. Толпа взревела, бешено зазвенели коровьи колокольчики, к которым так прикипели болельщики «Скатов». — Педи только что выбили.

— Да ты что?! Я же не слепой, Стиви Уандер! Болелы «Скатов» сегодня на высоте, а?

— И не говори, — вяло ответил Эверс. — Прекрасный вечер для бейсбола.

За биту взялся Адриан Гонзалес. А прямо за ним, в первом ряду, сидел старик, который прекрасно воплощал собой образ перелетной птички с севера, решившей провести последние золотые годы в Солнечной штате. Звали старика Дин Патрик Эверс.

На руке у него красовался нелепый пенопластовый палец, и хотя даже в HD надпись читалась плохо, Эверс знал, что гласит она: «Скаты» #1. Прижав трубку к уху, домашний Эверс таращился на стадионного. Стадионный Эверс смотрел на домашнего, держа в свободной от пенопластового пальца руке точно такой же телефон. В ярости, которую не смог приглушить даже шок, домашний Эверс увидел, что на стадионном Эверсе надета футболка «Скатов». «Никогда, — подумал он, — я же не предатель».

— Вон он ты! — заорал в экстазе Каз. — Помаши ручкой, старина!

Стадионный Эверс поднял пенопластовый палец и чинно им помахал, словно дворником-переростком. Домашний Эверс на автопилоте сделал то же самое свободной от телефона рукой.

— Классная рубашка, Дино, — сказал Каз. — Увидеть тебя в футболке «Скатов» — это как увидеть Дорис Дэй с голыми сиськами. — Он захихикал.

— Пришлось надеть, — ответил Эверс. — Парень, который дал мне билет, настоял на этом. Слушай, мне пора. Пойду, возьму пива и п… бог ты мой, вот это да!

Хорошенько приложившись к мячу, Гонзо запустил его по высокой дуге к дальнему краю поля.

— Выпей и за меня, — крикнул Каз.

— На экране дорогущего эверсова телевизора Гонзалес топал по базам. Наблюдая за ним, Эверс вдруг понял, что ему нужно сделать. Есть только один способ положить конец этой вселенской шутке. В воскресенье вечером центр Сент-Пита обычно пустовал. Если он поймает такси, то приедет на стадион к концу второго иннинга, а, может, и раньше.

— Каз?

— Я здесь, старина.

— Нам стоило получше относиться к Лестеру Эмбри. Или просто оставить его в покое.

— Не дождавшись ответа, Эверс нажал на кнопку отбоя. Потом прошел в спальню и покопался в футболках, пока не нашел свою любимую. Спереди на ней изобразили окровавленный носок Курта Шиллинга, а сзади написали: ПОЧЕМУ НЕ МЫ? Шиллинг, конечно, Мужик — не боялся никого и ничего. Когда стадионный Эверс в футболке «Скатов» увидит его в ней, то просто исчезнет, как дурной сон, и все придет в норму.

Напялив футболку, Эверс вызвал такси. Такси оказалось поблизости, а улицы пустовали, как он и предполагал. Водитель слушал игру по радио. «Сокс» по-прежнему атаковали во втором, когда они подъехали к главным воротам стадиона.

— Остались только дешевые места, — сказал таксист. — Когда «Сокс» играют со «Скатами», народ валом валит.

— У меня место прямо за «домом», — сказал Эверс. — Если остановитесь у какого-нибудь экрана, сможете меня увидеть. Высматривайте футболку с окровавленным носком.

— Я слышал, этот мудак хотел заработать на видеоиграх и прогорел, — сказал таксист, беря протянутую ему десятку. Увидев, что Эверс из машины вылезать не спешит, таксист неохотно отсчитал сдачу, из которой тот вернул ему доллар.

— Могли бы и пощедрее быть, если можете позволить себе места в первом ряду, — проворчал водитель.

— Могли бы и повежливее обойтись с Большим Шиллом, если мозги у вас на месте, и если вам хотелось побольше чаевых, — отпарировал Эверс. Он вылез из машины, с силой захлопнул дверь и направился к воротам.

— Пошел ты, Бостон! — крикнул таксист.

Не поворачиваясь, Эверс показал ему палец. Настоящий, а не пенопластовый. В вестибюле с его освещенными, словно на гавайское рождество, пальмами не было ни души. Рев толпы доносился со стадиона шумом прибоя. Экраны над закрытыми кассами хвастливо сообщали о том, что все билеты проданы. Только в самом конце одно окошко оставалось открытым: в нем выдавали заказанные заранее билеты.

«Чувствую, уж мне-то билетик заказали», — подумал Эверс и на деревянных ногах направился к окошку.

— Вам помочь, сэр? — спросила его симпатичная билетерша, и не пахло ли от нее «Джуйси кутюр»? Нет, вряд ли. «Это мои развратные духи», — когда-то говорила ему Марта. — «Я ими душусь только для тебя». Марта вытворяла такое, о чем он даже не мечтал, и о чем потом вспоминал в самые неподходящие минуты.

— Вам помочь, сэр?

— Простите, — сказал Эверс. — Собирал мысли в кучу.

Она прилежно улыбнулась.

— У вас, случайно, нет билета на имя Эверса? Дина Эверса.

Девушка не колебалась ни секунды. Оно и понятно, ведь у нее остался всего один конверт, который она и просунула в окошко. Конверт с его именем. — Надеюсь, матч вам понравится.

— Посмотрим, — ответил Эверс.

Он пошел ко входу «А», вынимая на ходу билет. К билету прикрепили клочок бумаги, на котором под логотипом «Скатов» было написано всего два слова: ОТ АДМИНИСТРАЦИИ. Эверс быстро поднялся по пандусу и протянул билет чопорному привратнику, который стоял в дверях и наблюдал за противостоянием Эллиота Джонсона и Джоша Беккета. Старикан был старше своих работодателей как минимум на полвека, и, как и многие ему подобные, он никуда не спешил. Во многом из-за этого Эверс и перестал водить.

— Неплохое место, — вскинув брови, сказал привратник. — Можно сказать, самое лучшее, а вы опаздываете, — он неодобрительно покачал головой.

— Я бы и пораньше приехал, — ответил Эверс, — но у меня жена умерла.

Привратник застыл вполоборота с билетом в руках.

— Поймались, — с улыбкой сказал Эверс, игриво наставив на него палец. — Еще ни разу не подводило.

Тот не улыбнулся. — Следуйте за мной, сэр.

Они все спускались и спускались по крутым ступенькам. Здоровьем привратник явно не блистал, да и выглядел он гораздо хуже Эверса: сплошь обвислая кожа и пигментные пятна. Когда они, наконец, добрались до первого ряда, выбитый уже Джонсон шел к командной скамейке. Пустым оставалось только место Эверса. Да только не совсем пустым: к спинке прислонили синий пенопластовый палец с богохульством «СКАТЫ #1». «Мое место», — подумал Эверс, а когда он взял палец и сел, то с легким удивлением заметил, что его любимая шиллинговская футболка исчезла. Где-то между такси и этим нелепым стартрековским креслицем она сменилась на бирюзовую футболку «Скатов». И хотя посмотреть себе на спину Эверс не мог, он знал, что там будет написано «МЭТТ ЯНГ».

— Молодой Мэтт Янг, — сказал он, но его соседи — сплошь незнакомцы — нарочито пропустили шутку мимо ушей. Эверс повертел головой, ища глазами Элли, Горшка Эмбри и Ленни Уилера, но его окружала толпа безымянных болельщиков. Даже женщина в блестящей блузке ему не попалась.

Между подачами, когда Эверс повернулся посмотреть, что творится сзади, парень справа он него похлопал его по плечу и указал на огромный экран, на котором как раз в эту секунду поворачивался увеличенный до безобразия Эверс.

— Вы себя пропустили, — сказал парень.

— Ничего страшного, — ответил тот. — Меня частенько показывали в последнее время.

— Пока Беккет раздумывал, запустить ли ему скользящий или быстрый мяч, в кармане Эверса зажужжал телефон.

«Даже игру посмотреть спокойно не дают».

— Слушаю!

— С кем я говорю? — послышался резкий голос Чаки Казмиерски. Таким тоном он обычно отстаивал свои права. Эверс слышал его много раз за долгую череду лет, прошедших с начальной школы и до «Тропа», на котором свет тускл, а звезд не видать. — Это ты, Дино?

— А кто же еще? Брюс Уиллис? — Беккет не попал в зону страйка. Толпа зазвенела своими дурацкими колокольчиками.

— Дино Мартино, так?

«Бог ты мой, мы что, в угадайку играем?»

— Да, Каз, более известный как Дин Патрик Эверс. Мы с тобой клейстером объелись во втором классе, помнишь?

— Ну да, это ты! — заорал Каз, заставив Эверса отдернуть трубку от уха. — Я и сказал тому копу, что он несет полную херню! Детектив Келли, блин!

— Господь с тобой, о чем ты?

— Да какой-то придурок тут притворялся копом. Я его сразу раскусил, уж слишком официальный тон он себе выбрал.

— Ну да, — сказал Эверс. — Где это слыханно, чтобы полицейский говорил официальным тоном…

— Парень мне сказал, что ты, мол, умер, а я ему: «Если он умер, как же я только что разговаривал с ним по телефону?» А этот недокоп говорит: «Думаю, вы ошибаетесь, сэр. Вы явно говорили с кем-то другим». А я ему: «Так я ж его только что видел на стадионе по телевизору». А он мне: «Либо вы видели кого-то похожего на него, либо кто-то похожий на него лежит сейчас мертвый в его квартире». Ну, как тебе?

Беккет выполнил бросок с отскоком. Его разносторонность публике нравилась. — Если это не розыгрыш, то кто-то, кажется, совершил большую ошибку.

— Думаешь? — Каз выдал свой фирменный резкий смешок. — Особенно учитывая то, что мы с тобой говорим прямо сейчас.

— Так ты позвонил, чтобы узнать, жив ли я?

— Ага. — Успокоившийся Каз теперь казался озадаченным.

— Скажи, а если бы я все-таки умер, ты бы мне оставил сообщение на автоответчике?

— Чего? Блин, я не знаю. — Каз казался озадаченнее, чем когда бы то ни было. Его, правда, удивляло все: события, люди, может, даже его собственное бьющееся сердце. Эверс подумал, что, может быть, поэтому он так часто злился. А когда не злился, то всегда готов был разозлиться.

Вдруг он понял, что думает о Казе в прошедшем времени.

— Парень, с которым я говорил, сказал, что тебя нашли в твоей квартире. И что умер ты довольно давно.

Тут сосед Эверса снова ткнул его локтем. — Неплохо выглядишь, приятель.

На гигантском экране показывали темную спальню Эверса. Такую домашнюю, знакомую и вместе с тем жуткую. Посреди кровати, которую он когда-то делил с Элли, и которая теперь была для него слишком большой, неподвижно лежал Эверс. Бледное лицо, полуприкрытые глаза, синюшные губы, раззявленный рот. На подбородке древней паутиной засохла пена.

В желании удостовериться, что глаза его не подвели, Эверс повернулся к соседу. Да только сосед исчез: его место оказалось пустым, как и весь их ряд, вся трибуна и вообще вся «Тропикана». А вот игроки с поля никуда не делись.

— Они сказали, что ты руки на себя наложил.

— Неправда, — ответил Эверс и подумал: «Просроченный эмбиен, чтоб его. Да и смешивать его с виски было идеей не из лучших. Когда же это произошло? В прошлую пятницу?»

— Да, я знаю, ты бы такого не сделал.

— Так ты смотришь игру?

— Выключил. Этот чертов коп меня расстроил.

— Включи-ка снова, — попросил Эверс.

— Ладно, — ответил Каз. — Только пульт возьму.

— Знаешь, нам стоило относиться получше к Лестеру Эмбри.

— Дела давно минувших лет, приятель. Или дней. Черт, забыл, как там правильно.

— Может, и нет. Постарайся впредь быть не таким злым. Быть добрее к людям. И вообще ко всему. Сделаешь это ради меня, а, Каз?

— Господь с тобой, старина! Ты словно цитируешь какую-то холлмарковскую открытку на День матери.

— Может быть, — ответил Эверс, и от такой мысли он почему-то загрустил. У питчерской горки Беккет ждал сигнала от кэтчера.

— Эй, Дино! Вон он ты! Мертвым ты точно не выглядишь! — Каз хрипло хихикнул.

— Да я себя мертвым и не чувствую.

— А я уж было испугался. Чертов шутник! Как у него вообще оказался мой номер?!

— Не знаю, — ответил Эверс, обозревая пустой стадион. Хотя, конечно же, он знал. В Тампе и Сент-Пите жило в общей сложности девять миллионов человек, но после смерти Элли Эверс мог вписать в графу экстренных контактов только номер Каза. От этого становилось еще грустнее.

— Ладно, приятель, наслаждайся игрой. Может, на следующей неделе сыграем в гольф.

— Посмотрим, — ответил Эверс. — Держись, Каззи и…

Тут Каз к нему присоединился, и они вместе продекламировали окончание фразы, как делали уже много-много раз:

— Не дай ублюдкам себя достать!

Вот и все, разговор окончен. Краем глаза Эверс уловил какое-то движение. Он осмотрелся с телефоном в руках и увидел, как давешний привратник медленно, со скрипом ведет вниз по ступенькам дядю Элмера и тетю Джун. Увидел и нескольких своих пассий из средней школы, одну из которых поимел, когда та была в полубессознательном (а то и бессознательном) состоянии. За ними шла мисс Притчетт с распущенными в кои-то веки волосами, и аптекарша, миссис Карлайл, и старенькие соседи, Дженсены, у которых Эверс в детстве воровал с заднего крыльца пустые бутылки на сдачу. С другой стороны не менее древний привратник заводил на верхние ряды трибун бывших служащих «Спиди». На некоторых красовались синие униформы. Эверс узнал Дона Блантона, которого допрашивали по делу о детской порнографии в середине девяностых, и который повесился в Малдене у себя в гараже. Эверса тогда поразило, что кто-то из его знакомых мог быть замешан в таких вещах. Да и последний поступок Дона его поразил не меньше. Дон Эверсу нравился, и ему не хотелось его увольнять, но с такими-то обвинениями, что еще ему оставалось делать? Ведь репутация работников компании прямо отражалась на графе доходов.

Батарейка еще не разрядилась. Чем черт не шутит, подумал Эверс. Игра-то важная. На Мысе, наверное, ее тоже смотрят.

— Привет, па, — раздался в трубке голос Патрика.

— Вы там игру смотрите?

— Дети смотрят. Взрослые играют в карты.

Рядом с первым привратником стояла дочка Ленни Уилера, все еще в черном похоронном платье и вуали. Словно темный призрак, она указала на Эверса. Весь ее детский жирок куда-то исчез, и Эверс подумал, исчез ли он до ее смерти или после.

— Погляди-ка на экран, сынок.

— Секунду, — ответил Пат, скрипнув по полу стулом. — Так, гляжу.

— Прямо за «домом», в первом ряду.

— На что мне смотреть?

Эверс стал за сеткой и помахал синим пенопластовым пальцем. — Ты меня видишь?

— Нет, а где ты?

Молодой доктор Янг хромал вниз по ступенькам, опираясь на спинки сидений. На куртке медалью засохло кровавое пятно.

— А теперь видишь? — Эверс отнял от уха телефон и замахал над головой руками, словно пытаясь остановить поезд. Огромный, нелепый палец болтался туда-сюда.

— Нет.

Нет, значит.

Ну и ладно. Даже хорошо.

— Будь хорошим, Патти, — сказал Эверс. — Я тебя люблю.

Он нажал на кнопку отбоя, а вокруг него стадион все наполнялся. Конечно, непонятно, кому захочется провести тут вечность на верхних рядах или на задворках внешнего поля, но лучшие места были нарасхват. Вот идет еще один привратник и ведет за собой Горшка Эмбри, изъеденного рыбами и облаченного в лохмотья. А за Горшком идет его мать, которая едва ноги волочит после двойной смены. И Ленни Уилер в полосатом похоронном костюме, и дедушка Линкольн с тростью, и Марта, и Элли, и родители, и все те, перед кем Эверс в чем-то провинился за свою жизнь. С обеих сторон они вливались в его ряд. Засунув телефон в карман и стянув пенопластовый палец, Эверс уселся на свое место. Палец он положил на незанятое сидение слева от себя. Для Каза. Скоро Каз к нему присоединится, ведь он же видел его по телевизору и даже ему позвонил. Если Эверс что и понял во всем происходящем, так это то, что с Казом они еще наговорятся.

Толпа засвистела и зааплодировала. Послышался звон колокольчиков. «Скаты» все еще атаковали. У правого края поля какой-то энтузиаст уже пытался вызвать волну, хотя для этого было еще слишком рано. Как всегда, когда его что-то отвлекало от действа, Эверс взглянул на счетное табло. Шел лишь третий иннинг, а Беккет уже подал шестьдесят раз. Игра обещала быть долгой.

Оружие

(Guns, 2013)

эссе

В этом эссе Стивен Кинг высказывает свое мнение о том, нужно ли ограничивать в США продажу огнестрельного оружия.

1. Как это происходит

Вот как это происходит.

Во-первых, кто-то открывает стрельбу. Мало кого из стрелков можно назвать взрослым человеком, а стариков среди них и вовсе практически нет. Встречаются юноши, но большинство — дети. Стрелкам в Джоунсборо, штат Арканзас, было 13 и 11 лет.

Во-вторых, первые новости по ТВ — бегущая строка по соседству с пугающей надписью ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ в нижней части телевизионного экрана. Пока еще никто не знает, какого черта происходит, и это возбуждает. На экране возникают фотографии вашего городка и фрагменты гуглокарт. Телевизионщики изо всех сил пытаются дозвониться до местных репортеров в поисках свежих новостей.

В-третьих: появляются подтверждения того, что все это произошло на самом деле. Есть жертвы! Пролилась кровь американцев! Самолеты со съемочными группами уже катятся по взлетно-посадочным полосам, направляясь в какой-нибудь Мухосранск, в одночасье ставший знаменитым благодаря очередному психу с пушкой.

В-четвертых, первое видео — разумеется, снятое на сотовый телефон, потому что ролик короткий, а картинка очень плохого качества и постоянно дрожит. Чаще всего это видео показывает бегущих людей.

В-пятых, первые репортажи с места событий. Пока это еще местные журналисты, которые должны как-то продержаться, пока не прибудут основные силы крупных телекомпаний. Все они несут дикую чушь, обрадованные внезапной возможностью выступить на федеральном уровне. Некоторые, впрочем, скрывают эту радость лучше других. Кто-то из них впервые использует слово «достигло», которое затем будут склонять на все лады до тех пор, пока не сформируется окончательная цифра. Как будто кто-то бросает кольца в парке развлечений: достигло шести… нет, двенадцати человек… просим прощения, сумевшие спастись свидетели сообщают по меньшей мере о восьми жертвах.

В-шестых, точное количество: X убито, Y ранено.

В-седьмых, первое интервью с полицейским. Коп номер один не говорит ничего конкретного, да он и не должен. Его работа — выглядеть так, словно все под контролем, и использовать полицейский жаргон.

В-восьмых, первые попытки идентифицировать стрелка. Неверные.

В-девятых, первые репортажи у стен местной больницы, чаще всего на фоне машины «Скорой помощи». Если во время репортажа мимо проедет еще одна «Скорая», с сиренами и мигалками, журналисту начисляются бонусные очки.

В-десятых, устанавливают настоящую личность стрелка. Нам показывают фрагмент ежегодной школьной фотографии, с которой на нас смотрит обычный паренек — такой же, как и все остальные. Впрочем, уже идут поиски снимка, на котором он будет выглядеть как ваш худший ночной кошмар.

В-одиннадцатых, первое интервью с Экспертом. Эксперт говорит о проблеме вооруженного насилия. Он или она может затронуть тему «печально известной американской культуры насилия», хотя, возможно, для этого еще слишком рано. Интервью о культуре насилия обычно идет третьим или четвертым по счету.

В-двенадцатых, интервью с плачущими свидетелями, чьи слова сложно разобрать. Журналист, получающий реальные деньги за настолько идиотские вопросы, что иногда они кажутся сюрреалистическими, спросит: «Как вы себя чувствуете?»

В-тринадцатых, новостные сообщения кабельных каналов. Продюсеры монтируют клипы из самых ярких видеофрагментов, и в ближайшее время вы будете видеть их чаще, чем Фреда Томпсона, бичующего обратные закладные.

В-четырнадцатых, начинается ретроспективный показ всех случаев со стрельбой в людных местах, случившихся ранее. Нам снова и снова будут показывать этих суперзвезд слетевшей с катушек Америки: Харрис, Клиболд, Чо, Мохаммед, Мальво, Ланца[28]. Вот кого мы помним: не жертв, а убийц. Продюсеры новостных программ чаще остальных будут показывать фотографию открывшего стрельбу в кинотеатре «Аврора» Джеймса Холмса[29] — потому что, господи, этот ублюдок выглядит таким двинутым! Он и в самом деле ваш худший ночной кошмар!

В-пятнадцатых, интервью с теми, кто знал стрелка. Все они соглашаются с тем, что он выглядел довольно странным, но никто и подумать не мог, что он совершит такое.

В-шестнадцатых, начинается то, что продлится следующие семьдесят два часа и то, в чем авторам новостных программ кабельного телевидения нет равных: долгое и жадное кормление слезами с лиц тех, кто понес утрату. Интервью с плачущими родителями, ошеломленными родственниками и одноклассниками. Вереницы катафалков на полпути от церкви до кладбища. Цветы, плюшевые игрушки, фотографии и таблички с надписями «МЫ НИКОГДА ВАС НЕ ЗАБУДЕМ». Самое классное: кабельные операторы с этого момента снова могут пускать в эфир рекламу. В результате трансляция похорон в любой момент может смениться сообщениями об удивительных подгузниках для взрослых или чудесных препаратах для усиления потенции.

В-семнадцатых, представители Национальной стрелковой ассоциации[30] делают заявление, в котором отказываются от комментариев по конкретному делу до тех пор, пока не будут выяснены все обстоятельства случившегося (и в знак соболезнования к родным и близким погибших). Законодатели, выступающие за свободное ношение оружия, не отвечают на звонки журналистов.

В-восемнадцатых, политики призывают к национальному диалогу о контроле за оборотом оружия. Этот диалог распространяется на автоматические и полуавтоматические стволы, а также магазины повышенной емкости для них (Адам Ланца убил почти две дюжины детей с помощью самозарядной винтовки AR-15 и пистолета «Глок» десятимиллиметрового калибра — настолько большого, что он используется рейнджерами Гренландии для отражения атак белых медведей).

В-девятнадцатых, НСА делает еще одно заявление — об абсолютной невозможности изменения действующего оружейного законодательства и своей жесткой позиции по этому поводу. Во всем виноваты неуравновешенные люди и «американская культура насилия», утверждают представители ассоциации. Кроме того, они указывают на некомпетентность психологов и психиатров, неспособных вовремя распознать потенциально опасных граждан (даже несмотря на тот факт, что большая часть сенаторов, поддерживаемых НСА, удавятся за каждый цент федерального бюджета, направленный на поддержку таких служб — еще бы, ведь они вынуждены круглосуточно бороться с этим противным дефицитом). НСА не говорит прямо о том, что жертвы сами виноваты в случившемся, поскольку имели неосторожность думать, будто способны выжить в Америке без пушки в кармане, но намек очевиден.

В-двадцатых, по Луизиане прокатывается жуткий торнадо, или на Ближнем востоке происходит вспышка военных действий, или еще одну знаменитость находят мертвой вследствие передозировки наркотиками — и в нижней части вашего телевизионного экрана вновь возникает пугающая надпись ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ. Стрельба отходит на второй план. Через какое-то время — на третий. Вскоре смешной ролик на YouTube, опубликованный в тот день, вы помните лучше.

В-двадцать первых, все попытки изменить оружейное законодательство, включая те его части, которые позволяют практически любому американцу купить штурмовое оружие повышенной емкости, быстро тонут в законодательном болоте.

В-двадцать вторых, кто-то снова открывает стрельбу, и все начинается сначала.

Вот как это происходит.

2. «Ярость»

В старших классах я написал свой первый роман под названием «Продвижение». Если бы это случилось сегодня, а какой-нибудь учитель английского языка случайно увидел бы рукопись, ее немедленно отправили бы школьному психологу, а мне была бы назначена срочная терапия. Но в 1965 году мир был другим — в нем не нужно было снимать ботинки перед тем, как сесть в самолет, а на входе в школы не стояли рамки металлодетекторов. Еще это был мир, в котором Америка не находилась в состоянии войны на протяжении двенадцати лет подряд.

«Продвижение» рассказывает историю трудного подростка по имени Чарли Декер. У него проблемы с отцом, он переполнен детским гневом и ненавидит Теда Джонса, самого популярного ученика в школе. Чарли приносит на урок пистолет, убивает учителя алгебры и берет весь класс в заложники. В ходе длительной осады происходит определенной психологический катаклизм, и класс начинает воспринимать в качестве злодея именно Теда, а не Чарли. Когда Тед пытается сбежать, одноклассники ловят его и избивают. В конце концов, Чарли наставляет ствол на полицейского, на чем его школьная программа обучения и заканчивается.

Десять лет спустя, когда несколько моих книг уже стали бестселлерами, я вернулся к «Продвижению», переписал некоторые места и опубликовал под псевдонимом Ричард Бахман. Книга получила название «Ярость», продалась тиражом в несколько тысяч экземпляров и исчезла из поля зрения. По крайней мере, я так думал.

А потом в апреле 1988 года Джефф Кокс, ученик средней школы городка Сан Габриэль в штате Калифорния, пришел на урок английского языка с корейской винтовкой и захватил класс в заложники со словами «городской терроризм — это весело». Он выдвинул несколько требований: газировка, сигареты, сэндвичи и миллион долларов наличными. Кокс даже несколько раз выстрелил, но пули попали в стены и потолок. «Не думаю, что я убью кого-нибудь, — говорил он. — Мне кажется, я на это не способен». Когда он разговаривал по телефону, один из учеников прыгнул на него и смог разоружить. Когда полицейские спросили Кокса, как ему вообще могла придти в голову такая идея, он сказал, что почерпнул ее из телевизионного фильма, рассказывающего об угоне самолета. Ах да, и еще из романа «Ярость».

Семнадцать месяцев спустя в Джексоне, штат Кентукки, тихий семнадцатилетний подросток по имени Дастин Пирс ворвался на урок истории с «Магнумом» сорок четвертого калибра и дробовиком. Он выстрелил в потолок и приказал учительнице Бренде Кларк и еще примерно дюжине учеников убираться вон. Остальных он взял в заложники. Когда полиция взяла здание в кольцо, а спецназ кружил над ним на вертолете, Пирс перевернул школьный журнал и написал на нем: «Видите, как я умен. Почему, по-вашему, я делаю это?» Пирс по одному отпускал заложников, и примерно к четырем часам дня в классе остались лишь он и его револьвер. «Я боялся, что он убьет себя, — говорил позже ведший переговоры с подростком Боб Стивенс. — Похоже, он следовал сценарию книги, которую читал». Этой книгой была «Ярость». Дастин пирс не убил ни себя, ни кого-либо еще. Он бросил оружие и вышел из школы с поднятыми руками. Выяснилось, что его единственной целью была встреча с отцом. И, возможно, чтобы отец впервые по-настоящему увидел его.

В феврале 1996 года мальчик по имени Барри Лукаитис пришел на урок алгебры с револьвером 22 калибра и охотничьим ружьем. Он застрелил учительницу Леону Кайрес и двух учеников, после чего поднял пистолет над головой и произнес: «Это точно круче алгебры, правда?» Цитата из «Ярости». Учитель физкультуры, проявив мужество и героизм, напал на Лукаитиса и обезоружил его.

В 1977 году четырнадцатилетний Майкл Карнил принес в школу Падуки, штат Кентукки, полуавтоматический пистолет. Он подошел к группе детей, совершавших утреннюю молитву, одел наушники, какие используются на стрельбищах, и открыл огонь, убив троих и ранив пятерых. Потом он бросил пистолет на землю и закричал: «Убейте меня! Пожалуйста! Я не верю, что сделал это!» В его школьном шкафчике нашли экземпляр «Ярости».

Мне этого хватило. Несмотря на то, что в тот момент я знал лишь о случаях с Карнилом и Лукаитисом, я попросил издателя снять «Ярость» с публикации. Тот пошел мне навстречу, хотя сделать это было непросто: к тому времени роман был частью сборника, в который входили еще три книги, изданные мной под именем Бахмана («Долгая прогулка», «Бегущий человек» и «Дорожные работы» — история еще одного неуравновешенного стрелка). Сборник по-прежнему продается, но «Ярости» в нем вы уже не найдете[31].

Если верить книге «Эффект подражателя», написанной Лорен Коулман и вышедшей в 2004 году, я также принес извинения за то, что написал «Ярость». Нет, сэр, нет, мадам, я никогда не извинялся за нее и никогда не извинюсь. Понадобилось нечто большее, чем один небольшой роман, чтобы заставить Кокса, Пирса, Лукатиса и Карнила сделать то, что они совершили. Они были несчастными детьми с огромным количеством психологических проблем, над которыми издевались в школе и дома. Они действовали словно во сне, и как минимум двое из них спрашивали себя, почему они так поступили. А вот некоторые детали, предшествовавшие стрельбе:

Кокс провел несколько недель в психиатрической лечебнице округа Лос-Анджелес, где рассказывал о том, как хочет засунуть ствол пистолета себе в рот и спустить курок.

Родители Пирса со скандалом развелись, отец бросил ребенка с матерью, которая неоднократно говорила сыну, что хочет убить себя.

Карнила унижали в школе. Кроме того, он страдал приступами паранойи — настолько сильными, что закрывал окна и затыкал вентиляционные отверстия в школьном туалете, так как был уверен, что одноклассники подсматривают за тем, как он писает. Сидя на стуле, он поджимал ноги, чтобы никто не мог незаметно схватить его.

Лукаитис писал стихи, в которых говорилось о ничтожности его отца и о том, как он мечтает о его смерти.

И у всех четверых был свободный доступ к оружию. Почти все стволы, которыми они воспользовались, хранились дома. Кокс стал исключением. Этот купил свои в оружейном магазине по соседству, заплатив 400 долларов — как два пальца. Продавец не наше причин, по которым клиенту можно было бы отказать: мальчик сказал, что покупает оружие в подарок отцу. По законам штата он был достаточно взрослым, чтобы легально купить пистолет.

Мать Райана Ланца, как и многие американцы, купила оружие для самообороны. Когда оно понадобилось Ланце, он ее убил.

Не моя книга сломала Кокса, Пирса Карнила или Лукаитиса. Не моя книга сделала их убийцами. Они нашли в ней руководство к действию, потому что уже были сломаны. Тем не менее, я все же склонен рассматривать «Ярость» как своеобразный катализатор, и именно поэтому я изъял ее из продажи. Не стоит оставлять канистру с бензином там, где ребенок, обожающий поджигать насекомых, может до нее добраться.

Не буду скрывать, что изымал книгу с сожалением. Не потому, что это первоклассная литература — тинейджеры редко создают шедевры, за исключением, возможно, Артура Рембо — а потому, что в ней содержится неприятная правда о некоторых жизненных ситуациях. Правда, которую можно выразить только будучи подростком. Взрослые не забывают ужасов собственного детства, но со временем эти чувства теряют свою яркость и непосредственность. Ситуации и эмоции, описанные в «Ярости», пришли на страницы книги прямиком из школьных коридоров, где я проводил пять дней в неделю девять месяцев в году. В книге содержится неприятная правда, а тот, кто не чувствует сожаления, скрывая правду, является бессовестным засранцем.

Старшие классы, насколько я помню, были дерьмовым местом для ребенка, и, наверное, остаются такими по сей день. К тем, кто вспоминает их как «лучшие годы своей жизни», я испытываю настороженность и жалость. Для большинства подростков это время сомнений, стрессов и болезненной неловкости. И это те, кому повезло. Для тех, над кем издеваются — для «дрищей», «очкорасов», «жиробасов» и «тормозов» — это четыре года отчаяния и ненависти двух типов: ненависти к себе и тем, кто пинает тебя в коридоре, стягивает с тебя шорты в спортзале и придумывает клички вроде «педососа» или «жаборыла», которые пристают к тебе намертво. Во время ирокезских ритуалов подросткам, чтобы стать мужчинам, нужно в обнаженном виде пробежать сквозь строй соплеменников, которые в это время колошматят их дубинками и тычут копьями в задницы. В случае со старшими классами твоя цель — выпускной, а не Перо Мужественности, но в остальном все обстоит точно так же.

У меня были друзья в старших классах — включая подружку, которая заступалась за меня, когда того требовала ситуация (благослови ее господь) — и я обладал своеобразным чувством юмора, за что заслужил некоторое уважение среди сверстников. Все это здорово помогло мне продержаться. И все равно я не мог дождаться, когда покину стены школы и повстречаю людей, которые не рассматривают унижение слабых в качестве повседневного социального взаимодействия.

Если так было со мной, более или менее обычным подростком, каково это было для ребят вроде Джеффа Кокса, Дастина Пирса, Барри Лукаитиса или Майкла Карнила? Удивительно ли, что они нашли собрата по разуму в лице вымышленного Чарли Декера? Разумеется, это не значит, что мы должны оправдывать их или давать возможность выражать свои эмоции таким чудовищным способом. Чарли должен был уйти.

Он был опасен. Во всех смыслах.

3. Пьяницы в баре

Если бы у меня была волшебная палочка, дающая право на исполнение любого желания, я бы избавил эту планету от голода. Остальное может и подождать. Однако если бы область применения этого желания высшие силы ограничили американскими политиками, я бы махнул палочкой и произнес следующее: «Пусть каждый либерал в этой стране на протяжении целого года смотрит канал Fox[32], а каждый консерватор — канал MSNBC[33]» (а те, кто не определился, пусть смотрят «CSI: место преступления»).

Вы можете представить себе, что тогда произойдет? Первые тридцать дней в небесах будет стоять громогласное эхо воплей «Что это вообще за херня???» Следующие три уйдут на ворчливое привыкание и понимание того, что, если отбросить политику, телевизор передает те же погодные сводки, рассказывает о тех же спортивных событиях и показывает того же геккона Гейко. Еще четыре месяца уйдут на то выяснение отношений каналов и их новой аудитории, которая обрушит на головы телевизионных руководителей шквал критики. По мере того, как поток твитов и электронных писем со словами вроде «Слушайте, вы понимаете, что несете полную чушь?» будет расти, несгибаемые редакционные политики начнут меняться. В конце концов, изменятся и сами зрители — ненамного, чуть-чуть, на два шага в сторону от безумных социалистов на левом фланге и их не менее одержимых оппонентов на правом. Не поручусь, что все они окажутся на ныне безлюдном политическом центре (тут и в самом деле много дешевых парковочных мест, братья и сестры), но почти наверняка окажутся к нему чуть ближе.

Ну разве это не идеальная мечта? Не такая прекрасная, как мечта моего духовного дядюшки Мартина Лютера Кинга, но все равно неплохая. Вы только представьте себе ту тишину, которая воцарится, когда вся эта риторика сбавит обороты хотя бы на пол-тона! Представьте споры за кухонным столом, которым не суждено случиться. Может быть, тогда (о, потерянный рай) возобновится и настоящий диалог.

Которого сегодня, само собой, нет. Американские политики словно надели на себя китайские наручники[34], которые мы покупали в детстве — в результате две здоровые, мускулистые руки не в состоянии сделать ничего полезного. Непрекращающиеся споры по поводу фискальной политики — один пример, споры по поводу иммиграционной политики — другой, споры насчет контроля за оборотом оружия — третий. Политический дискурс, существовавший некогда в стране, превратился в бессмысленное визжание. Если подумать, то китайские наручники — слишком мягкая аналогия. Мы все похожи на пьяниц в баре. Никто ни кого не слушает, поскольку слишком занят подбором аргументов, которые бы заткнули говорящего — который, разумеется, ничего не понимает и несет сплошную чушь.

Это удручает, поскольку мои задачи как автора этого эссе, как мы видим, практически невыполнимы. Демократы уже готовы хором поддержать мой голос («Аминь! Все так, брат!»), едва я только затяну гимн во славу контроля за оборотом оружия. Республиканцы либо бросили читать давным-давно, либо быстро пробегают глазами по строчкам, стиснув зубы и сжав кулаки, мысленно уже печатая длинные записи в блогах, где говорилось бы, как я наивен и как искажаю факты, и что лучше бы мне вернуться к своим книжкам.

Пьяницы в баре.

Иисус бы заплакал.

Но я не пьян, и, пусть сегодня я поддерживаю «синих», воспитывался я в семье «красных»[35]. Всю свою жизнь одной ногой я был на республиканской территории, что позволяет мне смотреть на происходящее с определенной перспективы и с чистой совестью хранить дома оружие (три пистолета).

Даже если бы я по политическим или иным мотивам поддерживал отмену Второй поправки[36] (а я ее не поддерживаю), то внутренне бы понимал: отмена или даже изменение формулировки этого законодательного акта не решит проблему насилия в Америке — по крайней мере, того насилия, которое лежит в ее основе. Хочу добавить, впрочем, что строгий контроль за оборотом оружия и вправду спасет тысячи жизней. Чуть позже мы поговорим об Австралии, где это уже произошло.

Впрочем, довольно мечтаний. Давайте вернемся к реальности. Число жертв бойни в школе «Сэнди Хук» составило двадцать шесть человек — и я скорблю по каждому из них — однако число убийств в Чикаго за прошлый год превысило 500. Это на двести человек больше, чем потери американской армии в Афганистане за тот же период. И давайте не забывать, что наши солдаты отправились на войну добровольно, а гробы с их телами в случае смерти оборачивают в национальный флаг и встречают военным парадом. Убитых в Чикаго — 107 из них дети, некоторые просто ждали на остановке свой школьный автобус — не хоронят как героев, но они точно так же мертвы. И контроль за оборотом оружия ни слишком повлияет на ситуацию, поскольку слишком много стволов уже находится на руках, и большая их часть куплена, продана или хранится незаконно.

Лучшее, что мы можем сделать с вооруженным насилием — это выписывать огромные тюремные сроки тем, кто хранит или использует оружие без разрешения (и, разумеется, постоянные проверки лицензий). Лос-Анджелес, Нью-Йорк и некоторые другие города использовали в борьбе против этого зла как кнут, так и пряник — последний заключался в легальном выкупе оружия у населения. Искренне хочется пожелать этим инициативам удачи. В Лос-Анджелесе с 2009 года было выкуплено восемь тысяч единиц оружия (включая два гранатомета). Звучит неплохо? Наверное. До тех пор, пока вам не сообщат, что только за 2012 год в одной лишь Калифорнии было приобретено три четверти миллиона винтовок и пистолетов. Друзья, это, мягко говоря, до хрена.

Либералы и борцы за контроль над оборотом оружия (это не одни и те же люди, как бы не пытались параноики вроде Уэйна ЛаПьерра[37] доказать вам обратное) понимают, что слишком много лошадей покинули свои стойла — и это одна из причин, по которой такой контроль не предотвратит следующие массовые убийства. Либералы в курсе миллионов стволов, ходящим по рукам, и их руки просто опускаются. Даже у самых ярых из них.

Вам может показаться, что в Ньютоне, штат Коннектикут, где находится школа «Сэнди-Хук», эта идея сработает лучше. Это не так. Еще один аргумент в стиле барных пьяниц. В конце концов, совсем неподалеку, в Хартфорде, находится завод «Кольт Файерармс», а это, друзья, очень много рабочих мест. Неспроста звездный купол фабрики Кольта в городе служит одним из главных ориентиров.

4. Культура насилия

А еще я не верю в утверждения представителей НСА — например, мистера ЛаПьерра, говорящего об этом всякий раз после очередного случая стрельбы в школе или торговом центре — будто бы так называемая «культура насилия», сформировавшаяся в Америке, играет ключевую роль в подобных трагедиях. Сам факт того, что эта идея рассматривается всерьез, доказывает правоту Оруэлла, утверждавшего на страницах романа «1984»: если повторять что-то достаточно часто, через какое-то время это будет считаться правдой. Буду откровенен: в Америке нет культуры насилия. В Америке существует культура Кардашян[38].

Из десяти самых продаваемых книг 2012 года только две каким-либо образом можно связать с вооруженным насилием: «Игра престолов» Джона Мартина (с мечами вместо пушек) и «Рэкетир» Джона Гришэма (обычная история с погонями, необязательно со стрельбой). Кроме романов Джиллиан Флинн «Пропавашая девушка» (превосходная, кстати говоря, мистика) и Николаса Спаркса «Счастливчик» в список входят исключительно любовные оперы — из тех, что сейчас принято называть «мамино порно»[39]. Разумеется, в Америке выходит много книг, где стреляют и убивают — однако вы редко сможете увидеть их в списке бестселлеров. История «Ярости» типичный тому пример.

С другой стороны, американский кинематограф всегда был агрессивной средой (достаточно вспомнить Джеймса Кэгни в окружении горящих резервуаров, кричащего «Это верхушка мира!» в фильме 1931 года «Враг общества»). Однако если вы посмотрите на список дюжины самых прибыльных лент 2012 года, то обнаружите в нем лишь одну, связанную с вооруженным насилием («007. Координаты: «Скайфолл»»). Остальные — полнометражные мультфильмы (3 шт.), одна комедия с рейтингом R[40], фильмы по комиксам («Мстители», «Темный рыцарь: возрождение легенды», «Человек-паук»). Мне кажется важным тот момент, что Железный человек, Бэтмен и прочие супергерои никогда не применяют оружие — вместо этого они используют различные сверхъестественные способности и экзотические боевые умения. Когда это не помогает, отношения выясняются старым добрым американским способом: на кулаках. Фильмы по комиксам как раз проповедуют максимально противоположные идее «вооруженного насилия» принципы: огнестрельное оружие — для плохих парней, слишком трусливых для того, чтобы драться по-мужски.

В видеоиграх шутеры по-прежнему на коне, но и там наблюдается определенное снижение продаж таких игр (включая некоторые выпуски GTA и Call of Duty) — до четырех процентов. Без сомнения, многим мальчикам и девочкам нравится выпускать пар с помощью какой-нибудь Hitman: Absolution, но в списке самых продаваемых игр на первых строчках обычно находятся спортивные игры (Forza Motorsport 4 и Madden NFL, например) или старая гвардия в лице Super Mario Bros. и Pokemon. Одной из самых успешных игр на Wii в 2012 году стал танцевальный симулятор Just Dance 4. Не думаю, что прыжки по квартире под Moves Like Jagger довели хотя бы одного ребенка до стрельбы в школе — в каком бы тяжелом психологическом состоянии он не находился.

На телевидении тоже есть шоу, изображающие насилие (в первую очередь на ум приходят «Во все тяжкие», «Правосудие» и «Преступная империя») — но лишь одно из них очевидно адресовано подросткам, «Ходячие мертвецы». В «Мертвецах» много стрельбы, однако большая часть пуль адресована тем, кто формально человеком уже не является. Рейтинг Нильсена[41] за предрождествнскую неделю выглядит примерно так: футбол, футбол, еще футбол (насилие? да; оружие? нет), два ситкома, три детективных сериала (два из которых относятся к серии CSI, то есть делают акцент на расследовании преступлений).

Вывод понятен: американцам не очень интересны развлекательные программы, где много стреляют. В восьмидесятых кинопроизводители даже ввели новый рейтинг, PG-13[42], чтобы защитить детей от изображаемого насилия. Первым фильмом в этой категории стал «Красный рассвет» 1984 года, и я сомневаюсь что он, как и все прочие боевики с этим рейтингом, пропагандирует мысль о том, что стрелять в людей сродни настоящему приключению или что с людьми, получившими пулю в голову или живот, не произойдет очевидное.

В фильмах вроде «007. Координаты: «Скайфолл»» или нет крови совсем, или ее очень мало, и уж точно там нет ошметков человеческой плоти (поступи продюсеры иным образом, они сразу получили бы рейтинг R, и миллионы подростков лишились бы возможности попасть в зрительный зал — вопреки убеждениям многих консерваторов, посещающих кино хорошо если раз в год, прокатчики очень строго относятся к соблюдению возрастных рейтингов). В результате мы получаем боевики, где злодеи просто хватаются за сердце и умирают, тихо и гигиенично.

Как вам с удовольствием расскажут мои вооруженные друзья, настоящая смерть от пули выглядит несколько иначе. Хотите узнать, как именно — посмотрите вестерн Сэма Пекинпы «Дикая банда» 1969 года. Пекинпа показывает более реалистичные результаты перестрелок, и в них нет ничего привлекательного. Рана от пули крупного калибра выглядит просто жутко. Если вы думаете, что призывы к контролю за оборотом оружия после случая в школе «Сэнди-Хук» стали слишком громкими, представьте себе, что было бы, если бы общественности стали доступны фотографии залитых кровью школьных комнат и коридоров — какими их увидели те, кто вошел туда первыми.

Утверждение о том, что американцы любят насилие и ежедневно купаются в нем — ложь, провозглашенная религиозными фундаменталистами и поднятая на флаг опытными в делах пропаганды оружейными сутенерами. В нее верят те, кто не читает книг, не играет в видеоигры и не ходит в кино. Знающие люди понимают, что на самом деле американцы хотят видеть (помимо последних новостей о беременности принцессы Кейт) «Короля Льва» на Бродвее, ругающегося медведя Теда в кино[43], «Двух с половиной человек» по телевизору, «Слова с друзьями»[44] на экране своего айпада и «Пятьдесят оттенков серого» в своих «Киндлах». Заявлять, будто бы «американская культура насилия» ответственна за стрельбу в школах, эквивалентно уверениям директоров сигаретных корпораций, что загрязнение окружающей среды является главной причиной рака легких.

5. Из моих холодных рук

Когда я думаю о консервативно настроенных любителях огнестрельного оружия, враждебно относящихся к любым идеям контроля за его оборотом, то вспоминаю слова, якобы сказанные одним из демократов в Палате представителей по поводу Джеральда Форда[45]: «Если он увидит голодного ребенка по пути на работу, то без колебаний отдаст ему свой обед — но когда речь зайдет о субсидиях на школьные обеды, столь же твердо проголосует «против», не замечая в своих действиях никаких противоречий».

Большинство противников контроля за оборотом оружия страдают той же болезненной раздвоенностью сознания. Слоган, который вы можете прочитать на наклейках, которые они лепят на бамперы своих машин — «Вы заберете у меня оружие, лишь когда вырвете его из моих холодных мертвых рук» — не делает их плохими людьми. Он означает лишь противоречивость их суждений — и кто из нас не может сказать про себя то же самое?

Многие американцы, настаивающие на своем праве иметь столько оружия, сколько им заблагорассудится, видят себя независимыми гражданами, отдающими отчет в собственных действиях. Они считают, что твердо стоят на ногах. Они могут жертвовать еду или одежду тем, кто пострадал от природных катастроф, но не терпят жалости к себе (боже упаси!). Они, вообще говоря, вполне приличные граждане — помогающие соседям, занимающиеся волонтерством, не сомневающиеся ни минуты при виде незнакомца на пустынной дороге, попавшего в беду. Они с большим удовольствием проголосуют за увеличение бюджета полиции, чем за выделение дополнительных средств школам, аргументируя это (не без доли логики) тем, что безопасность учеников важнее новых парт. Они не против реабилитационных центров для наркоманов и алкоголиков — если только такие центры не расположены по соседству. Они будут искренне оплакивать жертв стрельбы в школе «Сэнди-Хук» и соболезновать скорбящим родителям, после чего вытрут слезы и напишут письмо своему конгрессмену о важности сохранения права на хранение и использование оружия.

Они утверждают, что оно им необходимо для домашней самообороны (включая полуавтоматическое). Они вообще озабочены обороной своих жилищ. Они рассматривают мир в качестве невероятно опасного места, а свои дома — в качестве крепостей, которые постоянно находятся под осадой безумцев вроде тех, что показаны в «Техасской резне бензопилой». Эти ублюдки могут ворваться к ним в любое время! Но спросите их, случалось ли им становиться жертвами преступного проникновения, и большинство ответит «нет». Тем не менее, все они знают тех, кому случалось. И если бы только у них было оружие, горестно вздыхают они.

Иногда, впрочем, жертвы проникновения оказываются владельцами оружия. В конце 1959 года двое бродяг, Дик Хикок и Перри Смит, проникли в дом фермера Герберта Клаттера в штате Канзас. Они пытались найти деньги, которые, как считали преступники, Герберт хранил в личном сейфе. Хикок и Смит убили Клаттера, его жену и двоих детей. У Клаттера было оружие, но он не успел им воспользоваться — насколько известно, даже не пытался. Большинство жертв, даже владеющих огнестрельным оружием в качестве предмета самообороны, в случае нападения оказываются в шкуре Клаттера — растерянными и ошеломленными. Когда преступники окажутся посреди ночи в вашей спальне, вы просто не успеете ничего сделать — если только не храните заряженный револьвер сорок пятого калибра под подушкой.

И мне хочется спросить: как далеко можно зайти в этой паранойе? Сколько пушек вам нужно, чтобы чувствовать себя в полной безопасности? И как вы собираетесь его хранить под рукой, готовым к немедленному применению — и в то же время в недосягаемости от любознательных детей или внуков? Вы уверены, что качественной охранной сигнализации недостаточно? Да, ее нужно активировать каждый вечер перед тем, как лечь в постель, но вы не сможете выстрелить из сигнализации, если случайно перепутаете жену с обезумевшим наркоманом.

Именно это произошло в Сакраменто в октябре 2012 года с Дезире Миллер, которую собственный бойфренд принял за грабителя и убил выстрелом в живот. В том же месяце в Чикаго отставной полицейский Джеймс Гриффит по той же причине разнес голову собственному сыну. Месяцем ранее в Новом Орлеане Чарльз Уильямс был застрелен женой, которая решила, что видит перед собой преступника.

За последние четыре года таких случаев было три сотни.

Те, кто настырно отрицает саму возможность контроля за оборотом оружия, питают такое недоверие к федеральному правительству, что оно граничит с паранойей (а в некоторых случаях и галопом пересекает эту границу). Они воспринимают такой контроль как первый шаг в реализации зловещего плана по разоружению американского народа, делающего его беззащитным перед произволом властей. Убийства по неосторожности, говорят они, это та цена, которую мы все платим за нашу свободу — и вообще, со мной такое просто не может случиться, у меня-то с головой все в порядке. Эти ребята искренне полагают, что за разоружением последует некая форма диктаторства — с танками на улицах Топеки и вооруженными охранниками в метро и аэропортах (ой, забыл, охранники-то у нас уже есть — и большинство любителей оружия от этого в восторге). «Заберите у людей право на оружие, и страна скатится в тоталитаризм! — кричат они. — Вам мало того, что случилось в Германии?»

Нет, нет, нет, нет.

Действительно, оружейное законодательство в Германии сразу после Первой мировой войны было существенно ужесточено — но, если вы помните, они проиграли эту войну. В течение следующих десяти лет законы смягчались, и к 1938 году, когда Гитлер уже вовсю брызгал слюной, они были весьма похожи на те, что действуют в США сейчас (с той лишь разницей, что в Америке они разные для каждого штата): вам требовалось разрешение на покупку и хранение пистолета, но вы были вправе иметь столько пушек, сколько хотите. Если только вы не были евреем — ну, вы в курсе, насчет евреев у нацистов был пунктик. Они убили много евреев, и для этого им не нужно было менять закон об оружии. Убийц вооружало государство.

Ребята, просто послушайте: никто не хочет отобрать у вас ваши охотничьи ружья. Никому не нужны ваши дробовики. Оставьте себе ваши револьверы и автоматические пистолеты (если только обойма магазина ограничивается десятью патронами). Если вы не в состоянии убить того, кто ворвался ночью в ваш дом (или жену, решившую сделать себе поздний бутерброд) с десяти выстрелов, вам лучше вернуться на местное стрельбище и попрактиковаться.

Парни (всегда почему-то парни), слетающие с катушек и убивающие столько людей, сколько позволяет время и ситуация, психически нездоровы — но не глупы. Им недостаточно пукалок двадцать второго калибра или шестизарядных револьверов вроде того, которым потрясал Джимми Кейни в финале «Врага общества» — они приносят на вечеринку игрушки поинтересней. Иногда их что-то останавливает… но если все идет по плану, происходит бойня, которую полицейские и медики будут вспоминать годами. Остается только пожелать Уэйну ЛаПьерру и всему совету директоров НСА оказаться как-нибудь в таком месте и, одев резиновые перчатки, поучаствовать в очистке стен от крови, мозгов и кусков кишечника с остатками полупереваренной пищи, которая стала последней для очередного бедняги, оказавшегося не там, где нужно.

Джефф Кокс — у которого случилось внезапное просветление и которому удалось остановиться — был вооружен тридцатизарядной штурмовой винтовкой калибра.223, предположительно Daewoo.

У Сын Хуэ Чо был пятнадцатизарядный «Глок-19». С собой у него было девятнадцать дополнительных обойм. Кроме того, он принес собой «Вальтер П22» с магазином на десять патронов. В общей сложности у него было четыре сотни патронов. Он убил 32 человека и ранил еще 25, после чего застрелился.

Дилан Клиболд использовал пистолет-пулемет DC9M, известный также под названием Tec-9. Магазин увеличенной емкости позволяет выпустить пятьдесят пуль без перезарядки. Харрис и Клиболд убили 13 и ранили 26 человек.

Джаред Лафнер[46], как и Чо, был вооружен «Глоком-19». Он убил шестерых, включая девятилетнего ребенка. Свидетели утверждали, что стрельба велась столь быстро, что все закончилось раньше, чем кто-либо из присутствующих вообще понял, что произошло, и открыл рот, чтобы закричать.

Джеймс Холмс, убивший двенадцать и ранивший 58 человек в кинотеатре города Аврора, штат Колорадо, был вооружен тридцатизарядной винтовкой М-16 и семнадцатизарядным «Глоком» сорокового калибра.

В дополнение к «Глоку 10», из которого он застрелился, у Адама Ланца был «Бушмастер AR-15» — легкая, удобная полуавтоматическая винтовка, выпускающая тридцать пуль менее чем за минуту. Во время своей короткой войны против первоклассников он успел несколько раз сменить обойму.

Что касается «Глока»: его вырвали из холодных, мертвых рук Ланца.

6. Решения нет; разумные меры

Я ничего не имею против владельцев оружия, спортивных стрелков и охотников (если последние уничтожают вредителей или добывают себе пропитание), но упомянутые выше стволы не используются в охоте на оленей или спортивных состязаниях. Если вы выстрелите в оленя из «Бушмастера» в любом режиме стрельбы, кроме одиночного, то превратите несчастное животное в волосатое решето. У полуавтоматического оружия лишь два применения. Первое: раз в год приехать на стрельбище, прокричать «Йиии-ха» и с диким возбуждением высадить всю обойму по условным мишеням. Второе — и другого второго нет — убивать людей.

В случае с «Сэнди-Хук» защитники права на оружие должны спросить себя, имеет ли их рвение хоть что-то общее с защитой Второй поправки… или это всего лишь отчаянное стремление сохранить существующее положение дел — неважно, какой ценой? Если дело в этом, смею предположить, что с моральной точки зрения позиция «Помер Максим — да и хрен с ним» не вполне адекватна.

Недавно я прочитал удивительное сообщение одной женщины из Калифорнии. Огнестрельное оружие, пишет она, всего лишь инструмент. Как вилка. Не объявляете же вы вилки вне закона только потому, что кто-то с их помощью слишком много ест?

Дамочка, попробуйте убить двадцать школьников ебаной вилкой.

Огнестрельное оружие — это не инструмент, если только вы не пытаетесь с помощью рукоятки пистолета забить гвоздь. Огнестрельное оружие создано для стрельбы. Автоматическое и полуавтоматическое оружие создано с целью массового поражения живой силы. Когда психопаты хотят напасть на безоружных, ничего не подозревающих людей, они используют именно его. Чаще всего они просто легально покупают то, из чего потом будут убивать. Мне говорили, что автоматическое оружие сейчас спокойно можно купить в интернете. Настоящая проблема звучит банально, но я вынужден задать этот вопрос: сколько еще людей должно погибнуть, чтобы мы перестали баловаться этими опасными игрушками? Может, убийце нужно наведаться в ваш магазин? В ваш двор? К вам домой? Огнестрельное оружие не похоже на вилку. Огнестрельное оружие похоже на огнестрельное оружие.

В январе 2013 года президент Обама объявил — под предсказуемый вой правых — о двадцати трех правительственных распоряжениях и трех прямых инициативах, направленных на ограничение распространения оружия и ужесточение наказания за его незаконное использование и хранение. Они свелись к трем разумным мерам, призванным ограничить вооруженное насилие. Я перечислю их по мере вероятности исполнения — от самой вероятной к наименее возможной.

1. Полная и всесторонняя проверка документов и личности того, кто собирается приобрести оружие.

Скорее всего, это произойдет, пусть и не прямо сейчас. С одной стороны, это повлечет за собой некоторый период ожидания, который сам по себе способен остановить некоторых потенциальных убийц. Не стоит забывать, что Дастин Пирс и Майкл Карнил сами были в шоке от того, что совершили — а Джеймс Холмс был задержан стоящим в полной прострации рядом со своей машиной. Эмоции, связанные с жестокостью (особенно у тинейджеров) — как торнадо: угасают столь же быстро, как и возникают. Возможности поразмыслить над ситуацией — пусть и в течение 48 часов — может оказаться достаточно, чтобы предотвратить трагедию. Не каждую (Харрис и Клиболд планировали свою атаку в течение долгих месяцев), но некоторые из них. Как следствие этих проверок, ужесточится наказание для тех, кто солгал, чтобы приобрести оружие. И речь идет не просто о штрафе — мы говорим о реальном тюремном сроке.

2. Запрет реализации обойм емкостью более десяти патронов.

Лично мне кажется, что и десять чересчур — достаточно и восьми. Впрочем, я с радостью соглашусь и на десять: это гораздо меньше тридцати. Или пятидесяти. Или ста. Я считаю, что идея НСА вооружить школьных охранников просто смешная — вы же видели этих пожилых людей с грыжевыми бандажами — но, допустим, она прошла. Если я задумал массовое убийство и у меня достаточно мозгов, чтобы использовать для этой цели оружие повышенной емкости, я в первую очередь буду стрелять в этих охранников. Однако если у меня будет оружие с обоймой в восемь или десять патронов, меня действительно могут остановить — если и не пожилой охранник, то какой-нибудь отважный учитель или просто проходящий мимо человек. Даун Хохспрунг, директор школы «Сэнди-Хук», погибла, когда попыталась обезоружить Адама Ланца. Если бы у Ланца была необходимость чаще перезаряжать оружие, эта попытка могла увенчаться успехом. Ланца был безумцем — но, кроме того, он был обычным пареньком. Его преимуществом был лишь «Бушмастер», с помощью которого он и убил Хохспрунг прежде, чем она смогла до него добраться. Мне бы очень хотелось, чтобы у нее получилось, чтобы она повалила Ланца и вдребезги размозжила бы голову маленького ублюдка о пол — получив потом за это медаль из рук Президента в прямом эфире национальных телеканалов. Она была слишком храброй, чтобы умереть вот так.

3. Запрет продажи штурмовых винтовок, таких как «Бушмастер».

Наверное, этого никогда не произойдет — частично из-за множества кормящихся с руки НСА конгрессменов и сенаторов, но во многом и потому, что большинство сторонников существующего законодательства столь же сильно привязаны к своему полуавтоматическому оружию, как Эми Уайнхаус и Майкл Джексон были привязаны к дерьму, которое их погубило. Ходит много разговоров по поводу такого запрета, но настоящего диалога нет и не предвидится. Чаще всего все, что мы слышим в ответ — яростные вопли «Проклятые либералы!» Когда я слушаю выступления представителей НСА по этому поводу, то представляю себе маленького мальчика, зажмурившегося и закрывшего уши руками: «ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-ЛА, Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ, Я ТЕБЯ НЕ СЛЫШУ!»

Они не слышат — и не хотят слышать — что такой запрет работает. Может, потому, что все эти вооруженные психопаты по большей части настолько ментально больны, что чаще всего им нужна инструкция, чтобы одевать по утрам штаны. Джеймс Холмс считал себя Джокером, но на самом деле был лишь наркоманом, чей думательный механизм по разным причинам лишился важных шестеренок. Они почти все такие.

Вот, например, Мартин Брайант из Порт Артура, что в Тасмании (Австралия). 28 апреля 1996 года он открыл стрельбу из купленной по объявлению в газете (как два пальца!) винтовки AR-15. Он уложил больше дюжины посетителей в местном кафе, зашел в магазин сувениров, где убил еще несколько человек, потом отправился на парковку, где продолжил стрельбу. Всего он убил 35 человек, 23 были ранены. Он назвал свой поступок «первоклассной веселухой» и заразительно смеялся, когда судья зачитывал обвинение и список жертв. Сейчас Брайант отбывает назначенный тюремный срок, который составил 1035 лет — вполне достаточно, во всяком случае, для него. Кто знает, достаточно ли тем, кто потерял родных и близких в тот день?

Власти страны пошли еще дальше. В Австралии был законодательно запрещен или жестко ограничен оборот автоматического оружия (включая помповые дробовики вроде тех, что использовал Харрис в школе «Колумбайн»). Стволы, находящиеся на момент принятия закона на руках у населения, правительство выкупило — общее число выкупленного оружия составило 600 000 единиц. В результате этих действий число убийств, связанных с применением огнестрельного оружия, снизилось в стране на 60 %. Сторонники свободного оборота терпеть не могут эти цифры и пытаются их оспаривать, но, как говаривал Билл Клинтон, это не точка зрения. Это арифметика, дорогуша.

Должен сказать вот еще что: этот запрет может осуществиться только в одном случае — если его поддержат те самые борцы за неприкосновенность Второй поправки. Я уже слышу громкий смех аудитории и мнение, что раньше рак на горе свистнет и лошадь расправит крылья — но, черт возьми, я оптимист. Если достаточное количество тех, кто владеет оружием, поднимут свой голос и убедят НСА изменить точку зрения, результат может быть удивительным. Эти люди не монстры и не чудовища, они не могут вечно страдают расстройством личности имени Джеральда Форда, оплакивая жертв очередной стрельбы и одновременно отрицая роль, которую сыграла в ней очередная автоматическая винтовка.

Я изъял «Ярость» из публикации не потому, что того требовал закон — мой роман был защищен Первой поправкой[47], и никакой закон не мог заставить меня это сделать. Я изъял книгу из публикации потому, что, по моему суждению, из-за нее могли пострадать люди — а это уже вопрос ответственности. Огнестрельное оружие в этой стране по-прежнему остается чрезвычайно доступным для всевозможных безумцев — и так будет до тех пор, пока могущественные организации, выступающие в его защиту, не поступят схожим образом. Они должны признать свою ответственность и понять, наконец, что понятие ответственность довольно сильно отличается от понятия признание вины. Они должны сказать: «Мы поддерживаем эти меры не потому, что этого требует закон, а потому, что они разумны».

До тех пор, пока это не случится, массовые убийства будут происходить снова и снова. Мы опять увидим надпись ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ на своих экранах; увидим размытое видео с бегущими в ужасе людьми, снятое на сотовый телефон; увидим плачущих родственников и вереницы катафалков. Мы увидим — еще, и еще, и еще раз — с какой легкостью любой придурок может обзавестись арсеналом оружия массового поражения.

Потому что именно так это и происходит.

Эпилог

Вскоре после того, как я закончил это эссе, пятнадцатилетний подросток в Нью-Мехико застрелил своих родителей, двух сестер (одной из которой было пять лет, а другой — год) и девятилетнего брата. Он собирался взять винтовку AR-15, найденную в домашнем шкафу, в ближайший универмаг «Уолмарт» и убивать людей до тех пор, пока, по его собственным словам, «не погибнет в перестрелке с полицейскими». От этой части плана друг его отговорил.

Каждый день в США от огнестрельных ранений погибает около восьмидесяти человек.

Кольцо

(The Ring, 2014)

эссе

Однажды поздно вечером летом 1970 я перевернулся на бок и спросил лежащую рядом со мной девушку, хочет ли она выйти замуж.

— Мы поговорим об этом утром, — сказала она. — Сейчас мне надо поспать.

Утром она сказала, что женитьба — это не очень хорошая идея, а на самом деле, даже очень плохая, но она все равно согласна. Она была права: это была плохая идея. Молодая женщина Табита Спрюс еще не закончила обучение. Я выпустился, но не мог устроиться учителем. Я работал в промышленной прачечной, получая зарплату немногим превышавшую прожиточный минимум. У нас был кредит на обучение, никаких сбережений и никаких льгот. У меня было две пары нижнего белья, две пары джинсов, пара туфель, и проблемы с выпивкой. Мы помнили об этом, назначая дату: 2 января 1971 года.

Той осенью мы сели в автобус, идущий из Старого Города, где жила Табби, до Бангора, где находился известный ювелирный магазин Дейз. Мы попросили показать самый дешевый комплект из двух обручальных колец, который был в продаже. С великолепной профессиональной улыбкой, в которой не было ни капли снисхождения, продавец показал нам пару тонких золотых полосок за 15 долларов. Я достал бумажник, который тогда пристегивал байкерской цепочкой к шлевке джинсов, и заплатил за них. В автобусе по дороге домой я сказал: «Готов поспорить, они оставят зеленый след на наших пальцах».

Табби, всегда колкая на язык, ответила: «Надеюсь, мы проносим их достаточно долго, чтобы узнать это».

Десять недель спустя или около того, мы надели эти кольца друг другу на пальцы. Костюм, который я надел, был слишком велик для меня — я взял его взаймы у будущего шурина, — а моим галстуком гордился бы сам Джерри Гарсия[16]. Моя новоиспеченная жена была одета в голубой брючный костюм, несколько месяцев до этого служивший нарядом подружки невесты на свадьбе ее подруги. Она была великолепна и напугана до смерти. Мы поехали на свадебный прием (бутерброды с тунцом и содовая) на моей машине, стареющем Бьюике с дышащей на ладан коробкой передач. Я все время трогал большим пальцем кольцо на безымянном пальце левой руки.

Несколько лет спустя — три? пять? — когда Табби мыла посуду, ее кольцо соскользнуло с пальца и упало в сливное отверстие. Я вырвал заглушку слива, пытаясь найти его, но в темноте обнаружил лишь заколку. Кольцо исчезло. Тогда я уже мог купить вместо него новое, более изящное, но она все равно заливалась горькими слезами из-за потери первого настоящего кольца. Оно не стоило и восьми долларов — оно было бесценно.

Жизнь хорошо обошлась со мной в вопросе карьеры. Я написал бестселлеры и заработал миллионы долларов. Но я ни разу не снимал это дешевое кольцо с левой руки с того самого дня, как моя жена с дрожащими губами и руками и блестящими глазами надела его. Знаю, знаю, похоже на песню в стиле кантри. Но в жизни так часто и бывает. Кольцо служит напоминанием, как мы жили тогда: крошечная трехкомнатная квартирка, плохо работающая плита и шумящий холодильник, скрипящие половицы, дом с зимней осадкой, уличный шум по ночам и плакат над раковиной с надписью: ДРУГ МОЙ, У НАС СОВСЕМ НЕ ОСТАЛОСЬ СИЛ[17]. Кольцо заставляет задумываться о будущем, помнить, что у нас было (почти ничего) и какими мы были (чертовски хорошими ребятами). Не дает забыть, что цена вещи и ее ценность — не обязательно одно и то же.

Прошло уже 42 года, а зеленого следа все еще нет.

Банка с печеньем

(Cookie Jar, 2016)

рассказ

Дед рассказывает правнуку волшебную историю, делится воспоминаниями детства и банкой печенья, наполненной волшебством…

Между ними с самого начала установилась определенная гармония. Мальчик думал, что старик выглядел довольно хорошо для своих девяноста, а старик думал, что парнишка, которого звали Дейл, отлично выглядит в свои тринадцать.

Мальчик начал называть его прадедушкой, но Барретт сразу это пресек.

— Это заставляет меня чувствовать старше, чем я есть. Зови меня Ретт. Так звал меня мой отец. Меня звали Реттом даже раньше, чем появился Ретт Батлер — представь себе.

Дейл спросил его, кто такой Ретт Батлер.

— Не обращай внимания. Это была плохая книга, да и фильм, так себе. Лучше расскажи мне еще раз об этом своем проекте.

— Я должен переговорить с самым старшим из родственников и спросить его, какой была жизнь, когда он был моего возраста. Затем я должен написать две страницы отчета, как все изменилось с того времени. Но мистер Кендалл ненавидит, когда о чем-то пишут общими фразами, поэтому я должен сосредоточиться на одном или двух конкретных примерах. Это означает…

— Я знаю, что такое конкретные примеры, — сказал Ретт. — Ну и что приходит тебе на ум?

Дейл задумался над вопросом. Пока он это делал, Ретт рассматривал мальчика: копна здоровых волос, прямая спина, ясные глаза и чистая кожа. Семьдесят семь лет, пролегавших между ним и Дейлом Олдерсоном, вероятно, могли показаться океаном, но Ретту они казались не больше озера. Может быть, не больше, пруда.

Ты поймешь это со временем, малыш, — подумал он. — Краткость заплыва между твоим и моим берегами тебя удивит. Как это удивило и меня. Он не был уверен, что его правнук — самый молодой из всех — считает его реальным человеком. Больше походило на то, что тот ведет разговор с каким-то древним ископаемым.

— Говори же, Дейл. У меня есть весь день, но у тебя, вероятно, еще куча дел.

— Ну… ты ведь помнишь, что там раньше показывали по телевизору?

Ретт улыбнулся, это был вопрос, на который его правнук должен был бы знать ответ. Он с трудом сдержал желание сказать, Ничему сейчас не учат детей, но это было бы грубо и невежливо. Можно сказать, неблагодарно. Этот мальчик приехал в дом престарелых «Хорошая жизнь на пенсии» с единственной целью — послушать, как Барретт Олдерсон вспоминает о прошлом, в то время как большинство детей, бегут от этого дома в другую сторону, и так быстро, как только могут. Правда, все это только для выполнения школьного домашнего задания, но все-таки. Он для этого пересек весь город на городском автобусе, подумал Ретт, а в свое время, он и его брат Джек, чтобы увидеть свою мать, должны были ехать на междугороднем.

— Дейл, я никогда даже не видел телевизора, пока мне не исполнилось двадцать один. Экран радиолокатора, да, но не телевизор. Впервые я увидел его в витрине магазина, после того как вернулся с войны. Я смотрел на эту диковинку минут двадцать, почти гипнотизировал.

— Какой войны?

— Второй Мировой, — сказал он терпеливо. — Нацисты? Гитлер? Японцы в Тихом океане? Разве ты не слышал об этом?

— Конечно же, слышал, «Ура!», «Банзай!» и все такое. Я думал, вы имели в виду Корею.

— Когда взорвалась Корея, я уже был женат, и у меня было двое детей.

— Мой дедушка один из них?

— Да, он только родился. А когда накатил Вьетнам, я был стар, как твой отец. Может быть, даже старше.

— Так что вы застряли на радио, да?

— Ну, в общем, да, хотя я не считаю себя застрявшим на нем.

За пределами комнаты, в коридоре, раздался электронно-усиленный голос директора по организации досуга (или одного из его помощников), выкрикивавший номера бинго. Ретту не посчастливилось поучаствовать, хотя он полагал, что это наверняка произодет завтра. Он отмерял последние годы своей жизни — возможно, месяцы, с учетом крови, которая стала появляться в унитазе, после того, как он посрал — не в кофейных ложках, а в партиях лото.

— Не застряли? — спросил Дейл.

— Абсолютно. После ужина, мой отец и мои братья…

— Подождите, подождите, подождите. — Дейл порылся в кармане джинсов и достал айфон. Он повозился с ним и экран засветился. Еще немного поколдовал, и затем установил его на кровать.

— Эта штука еще и записывает? — спросил Ретт.

— Угу.

— И больше ничего не надо делать?

— Дорогая, я не делаю окна, — сказал мальчик, и Ретт рассмеялся. Ребенок, может быть, немного плавает в истории двадцатого века, но он живой. И забавный.

Дейл улыбнулся прадеду, довольный, что старик оценил шутку, и возможно, увидел, что в будущем тот станет настоящим человеком. Ретт же очень надеялся на это; даже в свои девяносто он оставался оптимистичным, хотя оптимизмом было трудно управлять, особенно в три часа ночи, лежа без сна и чувствуя, как рвутся нити, крепящие его к этой дряхлой жизни.

— Ты уверен, что будет слышно?

— Да, у этой малышки отличная чувствительность. Кроме того, я вижу уровень твоего голоса на экране. — Он поднял его. — Скажи что-нибудь.

— Наше радио было фирмы «Филко», настольная модель, — произнес Ретт, и наблюдал, как звуковые волны катятся по экрану айфона.

— Видишь?

— Да. Отличный гаджет. Не знаю, как мы раньше обходились без них.

Дейл посмотрел на старика, чтобы убедиться, что тот пошутил.

— Хороший, прадедушка.

— Нет, хороший, Ретт.

— Хороший, Ретт. Расскажи мне про радио.

Ретт рассказывал в течение десяти минут или около того, о том, как он и два его брата лежали на ковре в гостиной после ужина, они со своими учебниками, отец в кресле, положив ноги на пуф, покуривая трубку, все слушали «Филко». Он рассказал Дейлу о Тени и Шоу Джека Бенни — каким Джек был крохобором, и своем любимом, Любительском Часе Майора Боуза, где хозяин спешил отвязаться от назойливых гостей, говоря: «хорошо, хорошо», — и бац в гонг, если их выступление было плохим. Но он начал замедляться, и более яркие воспоминания проскользнули в поток его мыслей. Например, те, где он едет в автобусе с Джеком. И он подумал, почему бы не рассказать ему? Он никогда никому об этом не рассказывал, и он очень скоро умрет. Кровь в унитазе не врет, особенно, если тебе девяносто.

— Это любительское шоу действительно спонсировалось производителями сигарет? — спроси Дейл.

— Да, «Олд Голд». «Если вы хотите получить удовольствие вместо лечения, курите Олд Голд. Все лучшее для вас!»

— Они действительно так говорили? — Глаза мальчишки восторженно сияли.

— Да все так, но давай забудем о радио-шоу. Я хочу рассказать тебе еще кое-что.

— Хорошо, но все эти старые радио-шоу, это довольно интересно.

— Я могу рассказать тебе кое-что еще более интересное, но выключи свой гаджет. Я не хочу, чтобы ты это записывал.

— На самом деле?

— На самом деле.

Дейл выключил мобильный и положил его обратно в карман. Он посмотрел на своего прадеда с некоторой опаской, словно Ретт собирался рассказать ему, как ограбил несколько банков или получал удовольствие, поджигая бродячих собак, будучи подростком.

— У меня было своеобразное детство, Дейл, потому что моя мать была очень странной. Не совсем уж сумасшедшей, по крайней мере, не настолько сумасшедшей, чтобы быть запертой в лечебнице, но очень, очень странной. Я был самым юным из трех детей. В 1927 году, через два года после того, как я родился, она переехала из дома, взяв лишь сумочку и небольшой чемодан, в маленький домик на другом конце города — в эту часть города, по сути, не очень далеко отсюда, там, где теперь находится торговый центр. Домик достался ей по наследству от старой тетки, и был немногим больше гаража. Она оставила моего отца, чтобы тот смог самостоятельно поднять Пита, Джека, и меня. Что он и сделал, с помощью женщины, которая приходила делать уборку и следить за нами, когда мы были слишком малы, чтобы полагаться на самих себя.

— Она никогда не поясняла причину ухода? — спросил Дейл.

— Сказала, что это для нашей же безопасности. Мой отец следил, чтобы у неё были средства для существования, и не возражал против её ухода — это были тяжелые времена, но он работал белым воротничком в страховой компании Американский Орел, а её запросы были небольшими. Они поддерживают деловые отношения. Ты знаешь, что это значит?

— Что они ладили друг с другом?

— Да, совершенно верно, и это было хорошо для нас. Моего брата Джека, меня, да и для неё тоже. Мы приняли ситуацию так, как дети обычно делают, без особого ропота и лишних вопросов. Мы довольно часто навещали ее. Играли в Джин, Дурака, и Монополию. В домике было холодно зимой и жарче, чем в дымоходе летом, даже с включенным вентилятором. Нам было весело. У неё была укулеле. Иногда мы выходили втроем на заднее крыльцо, и она играла, а мы пели. Такие вещи, как «Старый Черный Джо» и «Старый Масса спит в холодной, сырой Земле».

— Это были крутые песни? — Дейл взглянул в свой айфон.

Вероятно, он по-прежнему включен, подумал Ретт. Жаль, малыш, но ты не проиграешь это никому. Безумие безопаснее, когда его не запечатлели.

— Крутые песни. Не слишком политкорректные по нынешним меркам, но тогда было другое время. Другой мир, на самом деле. Мы безумно любили ее. Она была энергична, что нередко встречается у людей с маниакально-депрессивным психозом. Ее смех был непринужденным и безудержным. Но Пит относился ко всему этому иначе. Ему исполнилось почти семь, когда она уехала, и он оставался зол на нее, до самой ее смерти. Проведывал ее, только если отец устраивал ему выволочку.

Потом сломался на ее похоронах, подумал Ретт. Плакал так сильно, что потерял сознание, и его пришлось отнести на улицу на свежий воздух, чтобы привести в чувство.

— Наверное, его чувства были задеты, — сказал Дейл. — Может быть, он даже думал, что виновен в ее уходе.

Ретт улыбнулся.

— Ты умный парень, сынок. Я уверен, что так оно и было, и все такое. В любом случае, он редко видел ее. Джек и я, впрочем… мы не просто любили ее, мы были ей очарованы. Девятнадцать тридцать шесть был ее последний год. Джеку исполнилось тринадцать лет, мне же было одиннадцать, это делало нас достаточно взрослыми, чтобы ездить через весь город на междугородном автобусе, и мы ездили повидаться с ней один или два раза в неделю. Обычно по субботам, иногда после школы.

— Моя мама сказала мне, чтобы я не спрашивал о вашей, — сказал Дэйл.

— Потому что она покончила с собой?

— Да. Мама сказала, что для меня она всего лишь фрагмент истории, но для вас она значила очень многое. Когда она меня спросит, как все прошло — а она спросит — мне придется рассказать ей, что вы говорили об этом.

— Да, это так, — сказал Ретт. — И рассказывать об этом больно. Очень больно. Я думаю, что большинству людей тяжело рассказывать о смерти матери, а тут еще и самоубийство. Это ударило по Джеку сильнее, чем по мне, потому что он во всем винил себя. Он думал, что, так как был старше, то должен был первым распознать, насколько хуже ей становилось. Только распознать было трудно, ведь она была полна жизни, и с ней было… так интересно. Она буквально парила над нами, когда мы играли в карты, настольные игры или собирали пятьсотэлементный пазл «Туко». Иногда она заводила свой патефон «Викторла» и пыталась научить нас танцевать Чарльстон, и если у нас не получалось, она танцевала сама, со своей тенью на стене. Она рассказывала анекдоты… играла на уке… показывала нам, как делать фокусы с Исчезающей Монетой и Парящим Платком. И — это важно — на высокой полке у нее стояла большая синяя керамическая банка из-под печенья с красными узорами. Она всегда была полна, и мы ели печенье с огромным удовольствием. Они были такие разные, и все такие вкусные. Этот домик, может быть, и был немногим больше гаража, но для нас там было много чего интересного. Она знала это, и я не уверен, что даже взрослый человек смог бы распознать правду под всем этим камуфляжем.

— Какую правду? — спросил Дейл.

— Что ей становилось все хуже. Она заводила разговор о параллельных мирах, которые находились прямо рядом с нашим, и инопланетных расах, которые жили там, и что было что-то, что очень хотело заполучить ее. Это что-то разговаривало с ней через электрические розетки и лампочки, рассказывала она, и она выкручивала все лампочки на ночь и закрывала игральными картами штепсельную коробку на полу. Она рассказывала, что целлулоид на картах, очень эффективно заглушает этот голос. Только при этом она смеялась, словно это была такая шутка.

— Уххх, — сказал Дейл. — Круто.

— Она нарисовала карту на одной из стен, и время от времени дополняла её. Она говорила, что это страна в одном из этих, других миров. Она называла её Лаланка, и населяли ее офентити. Ты знаешь, что это значит?

Дейл покачал головой.

— Существа, которые хотят попасть в наш мир, но не могут. По крайней мере, пока. Они были закупорены некоей сдерживающей силой, и это было очень хорошо, потому, что они были голодны. Она сказала, что если они когда-нибудь попадут в наш мир, то съедят все — не только людей и животных, но и землю, машины, здания и даже небо. Во всем другом она была вполне нормальной. Она делала покупки, она держала себя в чистоте и опрятности, она была очень нежна со мной и Джеком, и она никогда не задавала вопросов о Пите. Перед нашим отъездом она говорила нам, чтобы мы сказали ему, что она всегда ему рада. «Я переехала только потому, что, если бы я осталась, это было бы небезопасно для вас, мальчики, и для вашего отца,» — говорила она.

— Это же потрясающе.

Ретт пожал плечами и развел свои обрюзгшие руки.

— Только не для нас. Мы просто мирились с этим. Вот как поступают дети, Дейл. Но ее карта — это было нечто потрясающее. В последний год ее жизни, каждое наше посещение, на ней появлялись новые штрихи: горные хребты, озера, деревни, замки, леса, дороги.

— Твой отец когда-нибудь видел её?

— Да, много раз. Он говорил, что это было настоящее произведение искусства, и заявлял, что карта заслуживает место в какой-нибудь художественной галерее. Я думаю, он считал, что карта была одной из немногих вещей, которые не давали её полностью сойти с рельсов. Ну и еще, конечно же, наши поездки к ней. В эти дни я думаю, некоторые люди, умные люди, назвали бы это защитной реакцией. Иногда мы просто сидели в ее маленькой кухне, поедая бутерброды с золотистой корочкой, и она расспрашивала нас о школе и наших друзьях, и дополнительно опрашивала нас, если у нас был экзамен. Джек алгебры не понимал, и она объясняла ему, используя печенье из банки. Она рисовала знак равенства на листе бумаги, и клала три печенья из банки с одной стороны и семь с другой. Рядом с тремя печеньями, она рисовала знак +, и говорила Джеку, чтобы тот выкладывал печенья на вторую кучку, пока обе стороны от знака равенства не сойдутся.

— Да. Круто.

— А между этими вполне рациональными, нормальными вещами, она рассказывала нам о том, что происходит в Лаланке, где гоббиты — это были существа, жившие в глухом лесу — производили ужасный белый туман, который убивал мелких животных и доводил крупных до судорог, или войне между Красным Генри и его антиподом братом-близнецом, Черным Джоном. Во время очередного нашего прихода, она раскрасила лес вокруг большого замка — замка Красного Генри — черным. «Это все потому, сказала она, что Черный Джон поджег Дальний Лес. Если пожар распространится на Западное Королевство, то это может привести к разрыву тонкой грани между мирами. И тогда пожар распространится на наш мир, ребята, и мы обречены, — сказала она. Мне об этом снились кошмары».

— Я не удивлен, — сказал Дейл. — Мне бы, наверное, тоже снились кошмары.

— Она заявляла, что если когда-нибудь этот ужасный белый туман и попадет к нам, то обязательно, либо по электрическим проводам, либо по телефонному кабелю. Мне снились кошмары и об этом тоже, и у меня вошло в привычку проверять наш телефон, чтобы убедиться, что туман не появляется из отверстий в динамике. Только…

Он умолк.

— Только что?

— Я не знаю, действительно ли она в это верила, — сказал, наконец, Ретт. — В то время я считал, что она верила… понимаешь?

Дейл кивнул головой.

— И потому, что она верила, верили и мы, но Джек изменил свое мнение после того, как она умерла, и убедил в этом меня. Он сказал, что Лаланка была просто сказкой, которую она придумала, чтобы отвлечься от каких-то конкретных вещей. Тех, которые были реальными, но не являлись частью этого мира. Тех, которых не могло быть, но они были. Он сказал, что не думает, что человек может жить с чем-то подобным. Он назвал это прорехой в реальности. Лаланка и гоббиты, Красный Генри и Черный Джон, волшебный туман, все это было просто…отвлекающим фактором. Способ прикрыть эту прореху в реальности как вы, возможно, накрываете крышкой из досок колодец, чтобы никто в него не упал…

Он подумал и добавил:

— … я имею в виду, что те истории были ее способом оставаться в здравом уме. По крайней мере, так думал Джек. Мне же, однако, так не казалось.

— Ты серьезно? — Глаза Дейла блестели.

— Как сердечный приступ, детка. Во всяком случае, все ее отвлекающие факторы, наконец, перестали работать. Её укэ, танцы с тенью, карта на стене, игральные карты на штепсельной коробке. Ее рассказы перестали работать тоже. Потому что вещь, которую она боялась, все это время находилась в домике.

— Чего? Чего она боялась?

— Она боялась банки с печеньем.

2

После похорон жены, Джордж Олдерсон сказал трем своим сыновьям, что собирается очистить маленький домик — продать то, что можно было продать, и выбросить все остальное. Но прежде чем сделал это, он собрал их там, и предложил каждому взять по одному предмету на память о ней. Джек выбрал укулеле, и, в конце концов, научился на ней играть. Питер — притихший и неконфликтный мальчик, каким он стал в результате преждевременной смерти матери — взял предмет, который Джордж подарил ей, когда она уезжала в маленький домик. Это были мужские часы, и она носила их на шее, как тикающий медальон. Ретт взял синюю керамическую банку из-под печенья.

Он хранил его под кроватью, и каждую ночь они с Джеком съедали по паре печений — в память о ней, сказал Ретт. Пит не был приглашен на этот ритуал, и даже не знал об этом, потому что к тому времени у него была своя комната. Хотя ни один из мальчиков и не говорил этого вслух, они чувствовали, что Пит, не имел права на долю в этом причастии печеньем. Он, конечно же, скучал по матери, после ее смерти — даже очень — но, пока она была жива, отвернулся от неё, глумился над игральными картами, закрывавшими штепсельную коробку на полу, и называл карту Лаланки «глупым дерьмом».

— Он, по своему, любил ее — сказал Ретт правнуку, — но мы чувствовали, что он любил ее недостаточно. Мы были детьми, а дети могут быть очень предвзятыми. Он немного помолчал. — Хотя в каком-то смысле, я думаю, мы были правы.

3

Однажды ночью — это было через неделю или две после самоубийства Мойры Олдерсон — к Ретту и Джеку Олдерсонам пришло осознание того, что должно было прийти раньше, если бы их наблюдательность не притупилась от горя. Они сидели на кровати Ретта, банка с печеньем находилась между ними.

— Тпру, Нелли, — сказал Джек. — А ведь она по-прежнему полная. Как такое может быть?

Ретт понятия не имел, но это была правда. Они не раз причащались печеньем после смерти матери, но банка оставалась полной до краев. В тот вечер сверху лежали «Макаронс». Когда Ретт отодвинул их в сторону, то увидел под ними шоколадное печенье. Он попробовал копнуть глубже, чтобы увидеть, а нет ли там овсяного с изюмом, которое было его любимым, но Джек схватил его за запястье и вытащил руку из коробки.

— Не делай этого.

— Почему?

— Потому что это может быть опасно. Просто закрой крышку и задвинь коробку под кровать.

Ретт не стал возражать и сделал, как ему было велено, а Джек выключил свет. Они какое-то время лежали молча, но сон никак не приходил. Ретт чувствовал банку с печеньем под ним, маленькую, плотную планету, которая его манила.

— Похоже, там живет ее призрак, — наконец-то произнес Ретт, и его глаза наполнились слезами, которые всегда были наготове после смерти матери.

— Там нет её призрака, не мети пурги, — сказал Джек. По толщине голоса, Ретт догадался, что его брат тоже плачет.

— Тогда что это? Это как-то связано с Лаланкой? Волшебным туманом? С… — это было трудно произнести, поскольку это было то, чего он боялся больше всего. — … С гоббитами?

— Санта Клауса нет, как нет гоббитов или волшебного тумана, Ретт. Никакой параллельной реальности. Карта была только в её голове. — Джек старался говорить грубо, но голос его по-прежнему хрипел. — Она тоже это знала. Это все она рассказывала, чтобы отвлечься от банки с печеньем.

— Тогда что же там?

— Печенье. И я больше его не хочу. Я, наверное, никогда в жизни больше не захочу съесть еще одно печенье, не только из этой банки, но и вообще никакое.

4

Прошла неделя. Банка с печеньем оставалась лежать под кроватью Ретта, накрытая крышкой. Однажды ночью — это была суббота — Ретта выдернул из сна звук плача его брата.

— Джек? — Ретт сел. — Что случилось?

— Мы бы пошли туда сегодня, — сказал Джек. — Ели бы сандвичи с беконом, и играли в Мафию. Я скучаю по ней. Я скучаю по маме.

— Я тоже скучаю по ней.

Джек встал с кровати, призрак в белой пижаме, и сел рядом с Реттом.

— Я думал о том, как от нее пахло. Как хорошо пахло.

— Печеньем, — Ретт сказал. — Вот как от неё пахло. Так могло бы пахнуть в сказочном домике, не так ли?

— Да, — сказал Джек, — и она была доброй волшебницей, а не злой.

Они посидели еще некоторое время, молча, вспоминая её запах и ее тень, танцующую на стене. До них, наконец-то дошло, что она ушла навсегда. Даже карты не осталось, с нарисованным на ней лесом и горами, Черным и Красным замками. Их отец при её жизни, возможно, и говорил, что карта достойна места в галерее, но когда она умерла, он стер карту со стены, как лавочник стирает ругательное слово с витрины своего магазина, чтобы не распугать клиентов. Он не смог бы продать домик с рисунком, так он сказал ребятам. Он должен был стереть его. Он, конечно же, перед этим сфотографировал все на Кодак. Но снимки не получились.

— Достань банку, — сказал Джек.

Ретт вытащил её из-под кровати с видимым облегчением, и баюкал на коленях. Джек поднял крышку. Она все также была наполнена до краев, но сверху уже были не «Макаронсы». В эту субботнюю ночью сверху лежало имбирное печенье.

— Она умерла месяц назад, — сказал Джек. — Они будут черствыми.

Но они не были черствыми, они были такими свежими, как будто были выпечены в тот же день.

Мойра перерезала себе вены и умерла в ванной в жаркий августовский полдень. Ретт и Джек продолжали причащаться из банки с печеньем, которая все также оставалась полной, каждый день. Пришел Хэллоуин, и Ретт впервые самостоятельно пошел на «сласти или напасти». Он был одет в костюм пирата и вернулся домой с мешком конфет, но все это было не очень весело без Джека, который объявил себя слишком старым, чтобы надевать костюм и бегать по округе, выпрашивая сладости. Наступил День Благодарения, и их отец — теперь в его висках были заметны проблески седины — разрезал индейку. Подруга Пита ужинала с ними, и Пит обедал с её семьей на Рождество. Они обручились в День Святого Валентина 1939 года, вскоре после того, как Питу исполнилось восемнадцать. Пришло лето, и Ретт проводил время на пустыре в конце улицы, играя в бейсбол. Иногда он оставался на поле даже после того, как его покидали все остальные. Он тренировал наклонную подачу.

Джек иногда наблюдал за ним, но редко. В основном он прогуливался по городу сам по себе, как правило, с блокнотом под мышкой — он унаследовал художественные способности своей матери, правда, не все.

— Он мог бы стать великим художником, — сказал Ретт Дейлу. — А может быть, и нет, большинство детей никогда не реализовывают свой потенциал, но об этом мы никогда не узнаем.

Жизни двух маленьких мальчиков начали расходиться в разные стороны, медленно, но верно. Но они по-прежнему делили одну комнату, ночью причащались печеньем, при этом, синяя керамическая банка всегда была полна, а печенья внутри всегда были свежими. Иногда там было шоколадное с орехами, иногда сахарное, иногда «Макаронсы», а иногда бисквит. Они съедали по одному или два за раз, сидя на кровати Ретта, более тысячи печений за долгие годы, пока Пит не женился и Джек не переехал в комнату Пита.

Гитлер начал доминировать в новостях, и казалось, что скоро на картах всех государств будет стоять штамп с нацистской свастикой. Европа находилась в руинах, и Англия должна была стать следующей.

— Он долго не продержатся, — как-то сказал Джордж Олдерсон, попыхивая трубкой. Теперь только два мальчика слушали вместе с ним «Филко», настольную модель; Пит с женой проживали в девяти кварталах от них, зарабатывая на жизнь продажей пива, сигарет и музыкальных автоматов. — Слава Богу, что между нами и этим усатым маньяком простирается большой океан.

Свастика продолжала расползаться по карте (Великобритания еще держалась, но Россия зашаталась), Ретт часто думал о карте своей матери. Гитлер это Черный Джон, — подумал он, а Европа превращается в Лаланку. И однажды, когда Ретт был в центре города, прохаживаясь по магазинам и выбирая Рождественские подарки, лавочник сказал ему, что японцы разбомбили Перл-Харбор.

— Сколько лет вам тогда было? — спросил его Дейл.

— Шестнадцать. И я еще ни разу не целовался с девушкой.

— Не могли же вас призвать, если вам было всего шестнадцать?

— Нет. Я только надеялся, что война продлится достаточно долго, чтобы в ней поучаствовать. И, к сожалению, все так и вышло.

5

Мойра Олдерсон иногда называла его старой рабочей лошадкой — медленно, но уверенно выигрывающей гонки, но Пит оказался быстрее Спиди Алка-Зельтцера после новости о Перл-Харборе. Он на следующий же день появился на призывном пункте Военно-морских сил, со свежей стрижкой и одетый в свой лучший костюм. Его жена поддерживала это, предполагая, что он будет в большей безопасности на борту большого корабля, чем схлестнувшись с япошками в рукопашную в Тихом океане. На следующий день, перед отъездом в Ньюпорт-Ньюс, Пит отдал Джеку часы «Булова», которые их мать носила на шее, с инструкциями, чтобы тот хранил их пуще зеницы ока. «Потому что я хочу получить их обратно, когда вернусь домой», — сказал он.

Джек, талантливый художник, присоединился к Военно-воздушным силам США в начале 1942 года, как только ему исполнилось восемнадцать. Накануне отъезда во Флориду, где он собирался научиться летать на Р-47 «Тандерболт» на военном аэродроме Хиллсборо, он отдал часы Ретту.

— А как насчет уке? — спросил его Ретт.

— Забудь о уке, проглот, я забираю её с собой. Просто носи эти часы, и береги их. На память о хороших временах.

Ретт пообещал. Они сели на его кровать, и съели по два печенья из синей банки. Она все также была полна, а печенья — пряники в ту ночь, были такими же вкусными, как всегда.

Ретт завербовался в армию полтора года спустя, за месяц до своего совершеннолетия. Он не испытывал волнения от мысли, что придется воевать, но при этом его накрыла волна отчаянного пессимизма и дурных предчувствий. Он был уверен, что его пошлют в Европу, и что, когда неизбежно произойдет высадка десанта — возможно, в 1944 году, возможно вначале 1945 или 46 — он будет в первой волне, и враг сразит его пулеметным огнем прежде, чем он выберется из воды. Он как наяву видел свое тело, раскачивающееся на волнах, лицом вниз, руки расставлены в стороны.

Именно с этим фаталистическим настроем, в свою последнюю домашнюю ночь, он открыл банку с печеньем первый раз за два года. Он так и не решился перевернуть её — у него было видение, что он будет похоронен под нескончаемой лавиной «Макаронсов» и песочного — но он начал доставать их и складывать на кровати в кучки: сахарное печенье, шоколадное с орехами, овсяное печенье, бисквит, овсяное с изюмом. Когда по бокам от него выросли горки из печенья, он остановился и всмотрелся вглубь пузатой банки.

Он опустошил её больше, чем наполовину, но уровень тут же вырос. Печенья появлялись из середины и растекались по сторонам. Это напомнило ему школьный урок о вулканических образованиях. Вскоре она вновь будет полной, и что он собирается делать со всеми теми, которые достал из банки? Их там были сотни. Когда он начал забрасывать их обратно в банку, то увидел кое-что, от чего застыл на месте. На нем были одеты часы «Булова», и как только его левое запястье прошло мимо ободка банки, секундная стрелка остановилась. Он отодвинул руку, а затем вернул обратно, просто чтобы удостовериться. Да. Когда рука находилась вне сосуда, часы шли. Рядом — все замирало.

Потому что Лаланка реальна, подумал он, а банка с печеньем — это своего рода портал, выводящийв Западное Королевство, и время там останавливается.

Банка вновь была полна до краев (в ту ночь сверху было печенье «Пекан Санди»). Ретт закрыл крышку и убрал банку под кровать. Он положил остатки печенья в мусорный мешок, отметив, что его обязательно необходимо вынести утром — и ему стало окончательный муторно за свое решение о собственной преждевременной утилизации. Он сказал себе, нет никакого Западного Королевства; он слишком взрослый, чтобы верить в такие вещи. Хотя банка с печеньем, конечно же, чудо, и это было неоспоримо. Но чудеса — это страшные вещи, и это было настолько ярким, что свело мать с ума. И с ним случится то же самое, если он зациклится на нем, особенно учитывая, что война вот-вот проглотит его.

— Я сказал себе, что это было какое-то магнитное поле, которое останавливало часы, — сказал Дейл, — и я попытался заставить себя больше не думать об этом. А потом лежал без сна до часу ночи, не думая ни о чем другом. Потом я встал и отнес эту чертову штуковину на чердак. Где она и оставалась, пока я не вернулся с войны.

6

Пит Олдерсон просмотрел свою версию Второй Мировой из-за стола в Хэмптон-роудс, штат Вирджиния, и закончил войну в чине капитан-лейтенанта. Он послал на верную смерть множество народа, но сам так никогда и не услышал ни единого выстрела. Джек научился летать, и взял укулеле матери с собой в Гуадалканал. Оттуда он совершил десятки боевых вылетов, прежде чем его истребитель был подбит во время битвы за Иводзиму. Его друг написал Джорджу Олдерсону, что фонарь самолета его сына заклинило, и он не смог парашютироваться на воду. Чего он не написал — может, просто не нашел слов — ведь это Джек обладал художественным талантом, что тот сгорел, как факел в своей кабине, еще до того, как кишащие акулами воды поглотили его.

Ретт действительно стал частью оккупационных войск, которые высадились в Нормандии, но хотя все бойцы вокруг него были убиты (их тела покачивались на волнах, как он себе и представлял), он выжил в тот день, а так же в последующую ночь, когда земля сотрясалась от мощных взрывов. Он воевал во Франции и в Германии, и во время всех этих невзгод семейная реликвия Олдерсонов — часы Бюлов — тикали на его запястье. Он страдал от мозолей и обморожения стоп, однажды сильно порезался ежевикой, когда его отряд наткнулся на неё недалеко от границы с Германией, где они защищали от фрицев мост через реку, но он ни разу не был ранен вражеским огнем, и никогда не забывал заводить часы.

Иногда, кроме каши, в его рационе было печенье, как правило, твердое, как камень и всегда черствое. Он ел его в окопах и траншеях, вспоминая синюю банку с печеньем его матери.

В апреле 1945 года, преодолев небольшое сопротивление немцев, Ретт в составе Союзнических сил, освободил концлагерь имени букового леса, который его окружал. День был сырой и пасмурный, тяжелый туман поднимался от земли, то скрывая, то выворачивая наружу кучу тел. Живые скелеты стояли у забора из колючей проволоки и возле крематория, глядя на американцев. Лица некоторых из них были обезображены белым фосфором.

— Что за херня здесь творилась? — спросил солдат, стоящий рядом с Реттом.

Ретт не ответил, потому что то, что пришло ему в голову — по его мнению — звучало бы безумно: они оказались в Лаланке. Поднимающийся туман был ужасным белым туманом, груда тел у промозглого барака — жертвы гоббитов, а где-то — наверное, в Берлине — черный Адольф, сейчас сходит с ума, решив продолжить бойню.

Через две недели после Бухенвальда пришел черед Дахау. Тридцать две тысячи погибших, многие из них до сих пор лежали во рвах, которые были вынуждены рыть для самих себя, их истощенные тела разлагались под дождем, и все волосы повыпадали из их голов. Это были воспоминания Ретта Олдерсона, которые он привез из Европы, и они были ужасны, потому что были реальными. И все, что он увидел, приближало Западное Королевство Лаланки к его дому. Западное Королевство, там, где время останавливалось, как останавливались часы Булов, когда он подносил руку к краю банки с печеньем.

7

Всего этого он не мог рассказать тринадцатилетнему мальчику, поэтому он просто сказал:

— Я, в составе Союзнических войск, участвовал в освобождении двух немецких лагерей смерти перед окончанием войны. Это было ужасно.

Он был рад, что Дейл не стал развивать эту тему. Его правнук спросил другое.

— Ты достал банку с печеньем с чердака, когда вернулся домой?

— В конце концов, да. — Улыбнулся Ретт. — Но первое, что я сделал, это вернул часы моему брату Питу, потому что это было первое, о чем он спросил.

— Он, походу, был каким-то придурком, — сказал Дэйл, затем поспешно добавил, — прошу прощения, если обидел.

— Да нет, все так, это прошло со временем. Стал хорошим мужем и хорошим отцом.

Кроме того, он не знал о банке с печеньем, подумал Ретт, но вслух этого не сказал. И он никогда не видел с пляжа Омахи того, что видел я в Нормандии и в Дахау, где мертвые лежали незахороненными достаточно долго, чтобы потерять волосы.

8

Ретт оставался с отцом, который преждевременно постарел и стал медленно передвигаться, словно черепаха под панцирем. Пит начал поговаривать о помещении его в дом престарелых, Ретт тоже полагал, что так будет лучше, однако это казалось ему жестоким — словно выбросить отца на помойку. Не смотря ни на что, отец и сын неплохо ладили, они вместе совершали покупки в магазине, по окончании смены в автомастерской, где Ретт устроился слесарем (и которой впоследствии завладел).

Он много работал, но плохо спал.

Однажды ночью в марте 1946 года, после того, как отец лег спать, а порывы ветра хлестали мокрым снегом об стену, Ретт поднялся на чердак. Банка с печеньем находилась там же, где он и оставил ее, за картонной коробкой со стеклянной посудой времен, когда еще здоровая мать жила в этом доме. Ретт поднял ее, ожидая, что магия ушла, но банка все также была полна.

Он спустился с ней по узкой лестнице, баюкая над животом, и сел на кровать, где так много раз сидел рядом с ним Джек. Он поднял крышку и глубоко вдохнул, пахло шоколадом, ванилью, корицей и маслом. Хорошие запахи. Свежие запахи. Те, что он помнил и о которых мечтал в разгар французского лета и холодной немецкой зимы. Запах свежевыпеченного печенья, который всегда наполнял маленький домик матери, когда она танцевала под граммофон и разливала им заварной крем в маленькие зеленые стаканчики.

Моя мать, добрая волшебница, подумал Ретт, и эта хреновина свела ее с ума. Так и мои воспоминания о войне сведут меня с ума, если я им позволю. Там всегда был Красный Генри, черный Адольф? Что там происходит? Почему это происходит?

Гнев, который плавал в нем с тех пор, как он увидел Бухенвальд — его волшебный туман — застил ему глаза, и он перевернул банку, пролив поток печенья, который стек с кровати и превратился в гору на полу. Наконец, как раз тогда, когда он начал думать, что печенья будут продолжать литься, пока он не утонет под имбирным или арахисовым, поток остановился. Он поднял банку и, наклонив её к потолку, как телескоп, заглянул внутрь.

— И что ты увидел? — спросил Дейл. — Просто дно?

— Нет, — сказал Ретт. — Не дно.

Однажды, в конце 1944 года, во время затишья в боевых действиях между Днем Благодарения и Рождеством, Объединение зрелищных организаций для военнослужащих привезло кинопроектор и груду коробок с кинопленкой. Также они привезли попкорн и бутылки с содовой, и солдаты просмотрели, словно загипнотизированные, сдвоенный киносеанс, проецируемый на простыню. Сначала показали цветной мультфильм («Эээ… в чем дело, Док?»), потом путешествия то ли по Бали то ли по Мали или каком — то из похожих мест, а затем пошел сдвоенный сеанс из Мальтийского Сокола и Янки Дудл Денди. Но что Ретт вспомнил, когда всматривался в поднимающуюся гору печенья, была звуковая кинохроника, которую показали между мультфильмом и путешествиями. Там был репортаж о новом научном чуде Военно-Воздушных Сил, которое называлось бомбовый прицел Нордена. То, что он увидел сквозь дно банки для печенья, в точности им и было, только без перекрестия.

Он был дезориентирован, потому что смотрел вниз, хоть банка в его руках была наклонена вверх. То, что он увидел, было искажено по краям, хотя изображение в центре было невероятно четким. Он увидел ряд почерневших, искореженных деревьев в Дальнем лесу, который сожгли разбойники Черного Джона. Он мог видеть только верхнюю часть Смотрового Холма, потому что остальная его часть была закрыта дрейфующими белыми облаками волшебного тумана, и он знал, что все под этим туманом, каждое животное, каждый человек — мертвы. Когда он немного передвинул банку с печеньем («не больше, чем на два дюйма влево,» — сказал Дэйл), изображение затуманилось и поплыло, и он почувствовал тошноту. Когда он еще раз взглянул в банку, то увидел Дорогу Регента, которая изгибалась, как змея на своем пути между Черным и Красными Замками, также, как на карте, нарисованной матерью на стене все те годы назад, до того, как мир сошел с ума во второй раз за одно столетие.

— Я увидел лошадь, везущую крытую повозку, — сказал Дейл. — Повозку торговца. Это было ясно, как день. Она вся была увешана амулетами, чтобы отогнать злых духов, но они не помогли, так как неожиданно появились две белых создания, вырвавшись из золы сгоревших деревьев, и напали на него.

— Гоббиты, — Дейл едва дышал.

— Да. Гоббиты. Они были большими, как лесные волки, но голые и без головы. Их форма менялась, словно они были сделаны из желе, а не из плоти. Я видел, как человек на козлах бросил поводья и закрыл лицо руками. Как будто он хотел умереть, не увидев тех ужасных существ, которые собирались убить его. Силы покинули мои руки, и я уронил банку.

— Она разбилась? Это произошло, не так ли?

— Нет. Я думаю, это произошло бы, если бы она приземлился на пол, но вместо этого, она приземлилась на печенье. На всю эту гору печенья. В спальне все провоняло ими.

Игра в бинго закончилась, и жители дома престарелых «Хорошая жизнь на пенсии» проделывали свой неторопливый путь мимо открытой двери Ретта к следующей станции, под названием обед — лапша в каком-то соусе, скорее всего. Пора было закругляться, но он не жалел, что рассказал мальчику о банке с печеньем своей матери. В лучшем случае, Дейл увидит в этом своего рода байку. В худшем случае, подумает, что старый прадедушка тронулся умом. И что в этом плохого? Бухенвальд и Дахау повредили его разум, и он уже никогда не стал таким, как прежде. В мелочах он стал только лучше — работал волонтером в городской благотворительной столовой, помогал детям из бедных кварталов, у него был выбор — сломаться, или кое-что исправить. И он все еще думал, что это могло иметь значение, даже два спасенных бродяги могли иметь значение. Мир может быть, и был ужасным, но, по крайней мере, он никогда более не вступал в бесконечно воюющие армии Черного Генри и Красного Джона. Армии дяди Сэма с него было достаточно. Когда он покинул её, то покинул навсегда.

— К концу войны, мой отец — твой прапрадед — страдала от артрита бедер, коленей и лодыжек. Он медленно и болезненно поднимался каждый вечер по лестнице, чтобы лечь спать. Было больно смотреть на него. К тому же, еще это было и опасно, потому, что его вестибулярный аппарат был ненадежным. В итоге я позвонил моему старшему брату по телефону, и мы вдвоем переоборудовали кабинет отца на первом этаже в спальню. И второй этаж полностью был в моем распоряжении, учитывая гору печенья, в моей комнате, это было хорошо. Я избавлялся от них через три ночи. На вторую ночь отец спросил меня, что это ванильный запах, там наверху.

— И что ты ответил?

Ретт улыбнулся.

— Что я ничего не чувствую, конечно. Он сказал, что это напомнило ему о маме. «Она испекла их столько, что даже духи у неё были ванильными,» — сказал он.

Дэйла это не сильно заинтересовало.

— Как ты избавился от них, Ретт? Как ты избавился от всех этих печений?

— Сгреб их в оцинкованные мусорные баки, которые купил в хозяйственном магазине. Сделал это, когда папа спал. Я чувствовал себя, как проклятый вор. Я сложил их в баки, и на третью ночь взял пикап, на котором работал и выехал вниз к реке. Я хотел выбросить их, но в итоге не смог этого сделать.

— Что тебя остановило?

Память о тех Ходячих скелетах, подумал Ретт. Тех, которые уставились на нас через колючую проволоку и дрейфующем тумане вокруг них. Памятуяоб этих голодных существах, я просто не смог вывалитьсодержимое четырех стальных баков в воду.

— Я знал, что есть бедняки, которые приходят на реку рыбачить. Тогда вода была еще достаточно чистой, чтобы съесть то, что поймал. И бомжей тоже не было. Они жили в кемпинге, который мы называли Хувервилль, хотя я рад сказать, что он исчез к 1950 или около того.

Как раз во время следующей войны, — подумал он. Северная Корея и Южная Корея, Черный Джон и Красный Генри.

— Я был уверен, что эти люди будут там… — он замолчал.

— Ретт? Ты в порядке?

— Да. Просто провал в памяти. Я собирался сказать, что я уверен, что у тех бедолаг был праздник печенья.

— В девяносто, я думаю, ты имеешь право на все эти провалы в памяти, — сказал Дейл, и Ретт рассмеялся. Хороший парень, крепко стоящий на ногах. Задаст ли он самый очевидный вопрос? Ретт был уверен, что по ходу матча так и будет. И Дэйл его задал.

9

Да, он думал о том, чтобы подальше забросить синюю керамическую банку, но в итоге не смог заставить себя сделать это. Перетаскивать печенье на берег реки в оцинкованных мусорных баках это было одно, выбросить же чудо, которое принадлежало его матери, совсем другое.

Иногда — часто — он задавался вопросом, как банка с печеньем появилась у его матери. Когда он спросил об этом у отца, Джордж Олдерсон только покачал головой. «Эта старая синяя керамическая банка? Понятия не имею. Она участвовала во всех этих церковных распродажах, считала, что это лучшее развлечение в мире, и иногда она приносила домой вещи. Банка из-под печенья, пожалуй, была одной из них». Он раскурил трубку и выпустил ароматное облако «Черри Бленд». «Это было тогда, когда ее мозги были на месте. Еще до этой бредовой карты.»

Неделю или около после того, как он разделался с горой печенья, Ретт вернул синюю керамическую банку, на чердак. Перед отъездом он открыл крышку в последний раз. Банка была полной до краев, до него донеслись манящие запахи ванили и шоколада. Печенья были такими же свежими, как всегда, сладости маскировали окно в темноте, бурлящий мир, который всегда находился в состоянии войны. Он подумал, если бы он носил те часы Булов, то положил бы их внутрь банки, при этом секундная стрелка остановилась. Она могла остановиться, даже если он приложил бы часыксиней керамической поверхности банки. Но часы пришлось вернуть Питу.

Он подумал, а не взять ли еще одно печенье — совершить еще один акт причастия — и не поддался искушению. Он водворил крышку на место и покинул чердак.

Слишком много сладостей не очень хорошо для вас.

10

— В конце концов, мы поместили отца в дом престарелых, — сказал Ретт. — Там было хорошо, но не так хорошо, как здесь. Он не возражал, потому, что уже тогда стал плохо соображать, хотя ему было едва за пятьдесят. Казалось, на него навалилось все и сразу. Это было несправедливо, но мы продали дом — Пит и я — и разделить прибыль. Я переехал в город, и купил собственное жилье. Я перевез с собой несколько предметов мебели ну и конечно же… банку с печеньем. Я перевез и её тоже, хотя никогда не открыл его вновь.

— Никогда? — У ребенка не укладывалось в уме.

— Никогда. Я встретил девушку, мы поженились, у меня родились дети, включая и твоего деда — я приобрел бизнес, я работал. Сейчас Автомагазины Олдерсона есть не только в Мидвесте, но и несколько на Юге.

— Вау, и ты живешь здесь?

— Это место не хуже других, — сказал Ретт, и по-своему был прав. Он измерял время до конца своей жизни в бинго, ну и что с этого? У него все-таки было несколько друзей, и вам придется отмерять время до конца жизни в чем-то. — Я некоторое время жил с внуком Пита — это твой дядя, или, может быть, твой двоюродный дядя, я всегда путаюсь в таких вещах — но, когда почувствовал, что становлюсь в тягость, пришел сюда. Как кто-то сказал, рыба и гости начинают вонять через три дня, а я находился у твоего дяди Билла намного дольше. Это окольный способ вернуться к твоему вопросу, Дейл, но сначала позволь мне задать вопрос тебе. Во что из сказанного мной, ты поверил?

Мальчик хранил тишину в течение долгого времени. Ретт уважал его молчание. Наконец он сказал:

— Я не знаю.

— Честный ответ, но я думаю, что ты можешь сделать кое-что получше. Если захочешь. Мои вещи все еще хранятся на чердаке Билла Олдерсона. — Он делал это с широко раскрытыми глазами, делает ли он одолжение ребенку, сказав ему об этом? Или проклинают его? Ну, так или иначе, он был здесь и сейчас. — Там несколько очень старых костюмов, они могут быть снова в моде, медали, которые я заслужил на той войне — одна из них Серебряная Звезда, верь или не верь — и банка с печеньем.

— В самом деле? — Голос Дейла был мягкий до благоговения, его глаза настолько расширились, что он выглядел скорее на шесть, а не на тринадцать.

— Если она не разбилась, то да. Ты мог бы проверить. На самом деле, я дарю её тебе — думай о ней, как о предварительно полученном наследстве, и уже скоро все будет не предварительно. Там есть печенье. Я уверен, что они еще свежие. Только…будь осторожен.

— Я буду! Я буду!

Ты небудешь подумал Ретт. Ты не сможешь продержаться дольше, чем моя мать. Или я. Дольше, чем смог бы продержаться Джек, если бы был жив. В конце концов, мы все предпочитаем горькое сладкому. Это наше проклятие. Ты перевернешь банку с печеньем вниз головой, и выбросишь все, что там внутри, чтобы заглянуть в тот другой мир. А после этого…

— Спасибо, Ретт! Спасибо!

Ретт похлопал своего правнука по плечу артритной рукой, улыбнулся, и подумал: после этого ты поступишь по своему усмотрению.

Музыкальная комната

(The Music Room, 2016)

рассказ

The Music Room by Stephen King

Published Playboy 16.11.2016

Перевод С. Думаков

Этот рассказ Стивен Кинг написал для антологии In Sunlight Or In Shadow, которая посвящена творчеству американского художника Эдварда Хоппера (1882–1967) — певца повседневности, непревзойденного мастера визуального нарратива, мрачного соцреалиста. Его картины — это полные зловещей недосказанности истории о том, что осталось за кадром, вне нашего поля зрения. Он будто сознательно вырывает объект картины из реальности и рассказывает обо всем, что с ним связано… обо всем, но только не о нем самом. Поэтому, кстати, ему особенно удавались портреты домов. Специально для сборника In Sunlight Or In Shadow рассказы написали, среди прочих, Джойс Кэрол Оутс, Ли Чайлд, Майкл Коннолли, Джо Лэнсдэйл и другие известные авторы. Каждый рассказ — вариация на тему одного из произведений художника. Для своего Стивен Кинг выбрал «Комнату в Нью-Йорке» (1932).

«Госпожа Эндерби сидела за фортепьяно — свадебный подарок ее родителей, — иногда она поглаживала инструмент, но не играла. Сегодня музыкальную комнату наполняла симфония ночного движения на Третьей авеню, через открытое окно. Третья авеню, третий этаж».

Супруги Эндерби сидели в Музыкальной комнате — так они ее называли, хотя на самом деле это была лишь пустующая спальня. Со временем она должна была стать детской для Джеймса или Джилл Эндерби, но спустя десять лет бесплодных попыток вероятность появления малютки уже казалась ничтожной. С бездетностью они смирились. У них, по крайней мере, была работа — чем не чудо, когда народ за окном стоит в очередях за бесплатной едой. Случались непростые дни, это правда, но когда была работа, они могли позволить себе не думать ни о чем другом, и их это устраивало.

Мистер Эндерби читал Нью-Йорк Джорнэл-Америкен, новую ежедневную газету — еще и полугода не прошло, как ее начали издавать[19]. Что-то среднее между желтой газетенкой и обычной. Чаще всего он начинал с комиксов, но когда работа была в самом разгаре, то сперва смотрел городские новости, бегло просматривая статьи и уделяя особое внимание полицейским сводкам.

Миссис Эндерби сидела за пианино — свадебным подарком ее родителей. Время от времени она поглаживала какую-нибудь клавишу, но не более того. Сегодня единственной музыкой в комнате была доносящаяся из открытого окна симфония ночного движения на Третьей Авеню. Третья Авеню, третий этаж. Отличная квартира в доме из крепкого песчаника. Они редко слышали соседей сверху и снизу, а те редко слышали их. Что было только к лучшему.

Из шкафа за их спинами донесся звук удара. Потом еще один. Миссис Эндерби подняла руки, будто собралась что-то сыграть, но шум прекратился, и она опустила ладони на колени.

— О нашем друге Джордже Тиммонсе все еще ни слова, — сказал мистер Эндерби, листая газету.

— Может, тебе стоит проверить Олбани Геральд, — ответила миссис Эндерби. — Она вроде есть у газетчика на углу Лексингтон и Шестидесятой.

— Нет необходимости, — ответил он, переходя, наконец, к веселым картинкам. — Джорнэл-Америкен мне вполне достаточно. Если мистера Тиммонса сочтут пропавшим в Олбани, пусть те, кому он нужен, там его и ищут.

— Хорошо, дорогой, — произнесла миссис Эндерби. — Я тебе доверяю.

И не было причины, по которой ей не стоило этого делать. До сегодняшнего дня работа шла без запинки. Мистер Тиммонс стал шестым гостем их особым образом переоборудованного шкафа.

Мистер Эндерби хихикнул.

— Снова эти детки Катценджаммер[20]! Застукали Капитана за браконьерством. Стрелял сетью из пушки, представь себе. Довольно забавно. Хочешь, прочитаю?

Прежде чем миссис Эндерби успела ответить, в шкафу снова раздался удар — и следом приглушенные звуки, которые вполне могли быть криками. Сложно было сказать наверняка — если только не приложить ухо к деревянной двери, чего она делать не собиралась. Скамья пианино располагалась ровно на том расстоянии от мистера Тиммонса, какое ее устраивало — пока не придет время от него избавиться.

— Я хочу, чтобы он перестал.

— Он перестанет, дорогая. Уже скоро.

Словно в опровержение этого раздался еще один удар.

— Ты говорил то же самое вчера.

— Похоже, я несколько поторопился, — ответил мистер Эндерби и добавил: — Ничего себе! Дик Трейси снова гоняется за этим Черносливом[21]!

— От Чернослива у меня мурашки, — сказала она, не поворачиваясь. — Вот бы детектив Трейси разобрался с ним окончательно!

— Этого никогда не случится, дорогая. Люди утверждают, будто обожают героев, но на самом деле запоминают злодеев.

Миссис Эндерби не ответила. Она ждала очередного удара. Когда это произойдет — если это произойдет — она будет ждать следующего. Ожидание было хуже всего. Конечно, бедняга голоден и страдает от жажды; они перестали поить и кормить его три дня назад, когда он подписал последний чек, опустошив тем самым свой банковский счет. Кошелек они опустошили еще раньше: двести долларов, в такую депрессию настоящий джекпот. Его часы могут добавить к этому еще двадцатку (хотя, признавалась она себе, такая оценка слегка оптимистична).

Счет мистера Тиммонса в Национальном банке Олбани оказался настоящим кладом: восемьсот долларов. В конце концов мистер Тиммонс достаточно проголодался, чтобы с радостью подписать несколько чеков со словами «деловые расходы» в нужных местах. Наверное, где-то его женушка и детишки рассчитывают на эту сумму — с тех самых пор, как отец семейства не вернулся из командировки в Нью-Йорк. Впрочем, миссис Эндерби не позволяла себе таких мыслей. Она предпочитала воображать, будто папочка и мамочка мистера Тиммонса — состоятельная и щедрая пара, живущая в богатом районе Олбани и словно сошедшая со страниц романов Диккенса. Они позаботятся и о женушке, и о детишках — милых сорванцах вроде Ганса и Фрица, деток Катценджаммер.

— Слагго разбил соседское окно и обвинил в этом Нэнси[22], — со смешком сообщил мистер Эндерби. — Клянусь, в сравнении с ним эти Катценджаммеры — сущие ангелы.

— А эта его жуткая кепка!

Еще один удар из шкафа. Слишком сильный для человека, находящегося на грани истощения. Но мистер Тиммонс был крупным мужчиной: даже после щедрой дозы хлоральгидрата[23], которую они добавили в его стакан с вином, он едва не одолел мистера Эндерби. Миссис Эндерби была вынуждена ему помочь: села на грудь мистера Тиммонса и сидела так, пока тот не затих. Не очень-то по-женски, но так было надо. Той ночью окно на Третью Авеню было закрыто — как бывало всегда, когда мистер Эндерби приводил гостя на ужин. Он знакомился с ними в барах. Он был очень общительный, мистер Эндерби, и редко ошибался в выборе одиноких заезжих бизнесменов, столь же общительных и радующихся возможности завести нового знакомого. Особенно такого, который может стать новым клиентом. Мистер Эндерби выбирал их по костюмам и всегда зорко подмечал золотые цепочки часов.

— Плохие новости, — произнес мистер Эндерби, наморщив лоб.

Она напряглась и повернулась к нему.

— Что такое?

— Минг Безжалостный заточил Флэша Гордона и Дейл Арден[24] в радиевых шахтах Монго. А там водятся эти создания, похожие на аллигаторов…

Из шкафа донесся приглушенный рыдающий вопль. Внутри его звукоизолированного пространства громкости этого крика, наверное, было достаточно, чтобы голосовые связки несчастного разорвались. Откуда у мистера Тиммонса остались на это силы? Он уже протянул на день дольше, чем предыдущие пятеро, и его живучесть начинала действовать ей на нервы. Она надеялась, что сегодня вечером все закончится.

Ковер, в который они его завернут, уже лежал в их спальне, а небольшой фургон с надписью ЭНДЕРБИ ЭНТЕРПРАЙЗЕС на боку уже стоял за углом, полностью заправленный и готовый к очередному путешествию в Пайн-Барренс[25]. Когда они только поженились, «Эндерби Энтерпрайзес» и в самом деле существовала. Депрессия — то, что Джорнэл-Америкен называет теперь Великой Депрессией — уничтожила компанию два года назад. Теперь у них была вот эта новая работа.

— Дейл страшно, — продолжил мистер Эндерби. — а Флэш пытается ее поддержать. Он говорит, что доктор Зарков…

Шкаф сотрясла целая канонада ударов: десяток или даже дюжина. Все они сопровождались воплями — приглушенными, но от этого не менее пугающими. Она представила себе кровь, бисером усыпавшую губы мистера Тиммонса и капающую с его разбитых костяшек. Она представила себе, как его организм уничтожает жир и мышцы, представила, как иссыхает его шея и постепенно вытягивается прежде пухлое лицо.

Но это все ерунда. Тело не может пожирать себя, чтобы выжить, верно? Сама мысль об этом псевдонаучна — что-то вроде френологии[26]. А как ему, наверное, сейчас хочется пить!

— Как же это раздражает! — вспыхнула она. — Меня просто бесит, что он никак не может успокоиться! Почему ты привел к нам такого крепкого человека, дорогой?

— Потому что он оказался к тому же довольно зажиточным человеком, — мягко произнес мистер Эндерби. — Я понял это, когда он открыл кошелек, чтобы заплатить за второй круг выпивки. Его денег нам хватит на три месяца. На пять, если будем экономить.

Бах, бах, бах. Миссис Эндерби опустила пальцы на нежные впадины висков и принялась их тереть.

Мистер Эндерби с сочувствием взглянул на нее.

— Если хочешь, я могу это прекратить. Вряд ли он будет сильно сопротивляться в его текущем состоянии — особенно после того, как потратил столько энергии. Один быстрый удар твоим самым острым ножом для мяса. Разумеется, если я это сделаю, тебе придется все убрать. Так будет честно.

Миссис Эндерби в изумлении уставилась на него.

— Может, мы и воры, но уж точно не убийцы.

— Если нас поймают, люди станут говорить другое. — Он произнес это извиняющимся тоном, но все так же твердо.

Она сцепила ладони — так, что пальцы рук, лежащих на подоле красного платья, побелели — и взглянула ему прямо в глаза.

— Если нас усадят на скамью подсудимых, я с гордо поднятой головой скажу судье и присяжным, что мы стали жертвами обстоятельств.

— И я уверен, дорогая, что ты будешь весьма убедительна.

Еще один удар из-за двери, еще один крик. Ужасный. Вот оно, самое подходящее слово для этой его живучести: ужасная.

— Но мы не убийцы. Наши гости просто испытывают недостаток в хлебе насущном, так же, как и столь многие в эти ужасные времена. Мы не убиваем их; они просто исчезают.

Человек, которого мистер Эндерби привел домой из бара «Максорли» больше недели назад, издал еще один крик. Возможно, он пытался что-то сказать. Возможно, это было «ради всего святого».

— Осталось недолго, — сказал мистер Эндерби. — Не сегодня, так завтра. И какое-то время нам не нужно будет возвращаться к работе. А пока…

Она смотрела на него тем же пристальным взглядом, сцепив ладони.

— А пока что?

— Думаю, в чем-то тебе это нравится. Не то, что происходит сейчас — а тот самый момент, когда мы ловим их, как охотник ловит добычу в лесах.

Она обдумала сказанное.

— Может быть. И уж мне точно нравится то, что лежит в их кошельках. Это напоминает мне охоту за сокровищами, которую папа устраивал для нас с братом, когда мы были детьми. Но то, что происходит потом… — Она вздохнула. — Мне всегда не хватало терпения.

Бах. Бах. Мистер Эндерби добрался до делового раздела.

— Он из Олбани. Те, кто приезжают оттуда, получают то, что заслуживают. Сыграй что-нибудь, дорогая. Это тебя приободрит.

Она взяла со скамьи ноты и сыграла «Я никогда не буду прежним». Потом она сыграла «Мне хочется танцевать» и «Как ты выглядишь сегодня». Мистер Эндерби поаплодировал ей и попросил сыграть последнюю мелодию еще раз, и когда стихли последние аккорды, шум и крики из звукоизолированного, специальным образом сконструированного шкафа тоже прекратились.

— О музыка! — провозгласил мистер Эндерби. — Тебе по силам унять мятущегося зверя![27]

Это рассмешило их обоих — и они засмеялись, как смеются люди, женатые много лет и понимающие друг друга без слов.

Трагедия онлайнизма

рассказ

«Известно ли тебе, что телефонный счет за прошлый месяц превысил 450 долларов?» — пилит меня жена наипротивнейшим голосом, как глупого ребенка. — «Это больше, чем два месячных взноса за этот твой компьютер!» — продолжает она, переходя на визг.

«Признаюсь! Признаюсь!» — всхлипываю я. — «Я просто раб модема. Я повязан с моим модемом! Наверное, мне надо вступить в Анонимные Модемики, пока я не продал душу телефонной компании.»

Как адвокат Анонимных Модемиков я каждый день выслушиваю многочисленные варианты рассказанной истории. Эта коварная болезнь, модемная лихорадка, собирает трагически большую дань с цвета компьютерных пользователей нашей страны. Модеммания подрывает самые основы нашего общества и, кажется, нет ничего, что могло бы ее остановить. Эта болезнь (а это именно социальная болезнь, соизмеримая с эпидемией) становится таким бедствием, что об онлайнизме скоро создадут мыльную оперу под названием «Все Мои Модемики.»

Если у вас еще нет ни одного из этих орудий греха, называемых модемами, берегитесь! Даже не думайте о его покупке. Модемная лихорадка начинается очень незаметно, она подкрадывается к вам и затем хватает вас за кошелек, чековую книжку или, Боже упаси, за кредитные карточки.

Если у вас есть модем, вы попадаете в коварную засасывающую ловушку, набрав номер друга, у которого тоже есть модем. По какой-то странной причине отстукивание друг другу посланий на клавиатуре зачаровывает вас. Даже если это у вас получается в десять раз медленнее, чем если бы вы говорили те же слова просто по телефону. Конечно, вы делаете несколько попыток отбиться, пока в конце концов не сообразите, что по крайней мере один из вас, должно быть, работает полудуплексом. И это открытие приятно возбуждает вас — звучит невероятно, но это так.

Потом ваш сомодемник («друг» — слишком хороший термин) бросает еще одно зерно в почву вашего падения, давая вам номер местной RBBS (Remote Bulletin Board Service). Как только вы заполучили телефонный номер RBBS, вы сделали первый шаг по пути, который может привести только к онлайновой зависимости.

После того, как вы сделаете следующий шаг, набрав номер BBS, вы обнаруживаете, что войти в связь очень просто. Сверхестественное общение с одиноким потусторонним компьютером странным образом возбуждает и неизмеримо более, чем когда вы просто выстукиваете послания своему сомодемнику. Прокручиваются начальные бюллетени, сообщая вам информацию о данной системе, но вы слишком «на взводе», чтобы осмыслить большую их часть. Затем вы читаете некоторые из сообщений в соответствующем разделе и, может быть, в порядке эксперимента, оставляете одно или два своих. Это забавно, но возбуждение уже начинает спадать. Подумав, что, может быть, стоит вернуться назад и перечитать бюллетени, вы выходите в главное меню BBS.

И тут это происходит. BBS показывает наживку, которая неотвратимо увлекает вас прямо в огнедышащий ад модемной зависимости. Пока вы рассматриваете главное меню, пытаясь разобраться, как вернуться к начальным бюллетеням, вам на глаза попадается строчка ФАЙЛЫ. Запрашивая компьютер системы о ФАЙЛАХ, вы пробуете наживку на крючке порока — ПОДМЕНЮ ФАЙЛОВ подсекает крючок. Вы начинаете метаться на поводке когда просматриваете список файлов; взмываете в воздух в истинном азарте борьбы, когда имена и описания всех этих общедоступных программ проплывают перед вами. Они БЕСПЛАТНЫ!!! Все что вам надо сделать, это приказать компьютеру перекачать их вам. Вы скачали вашу первую программу и вы на берегу, в корзине, почищены и готовы для сковородки.

Всего через 55 минут после того, как вы вошли в связь с BBS, вы скачали шесть программ. Одна из них PC-Talk III Эндрю Флейгельмана (настоящее орудие дьявола).

BBS-LIST. DOC, который также оказался среди полученных вами файлов, содержит список огромного количества BBS по всей стране. (Дьявол везде вокруг нас, постоянно нас искушая!). Вы распечатываете список и находите около 60 телефонных номеров BBS. (Пожалейте наши души!). Из списка вы также узнаете часы работы, параметры связи и специализацию каждой системы. Вы решаетесь попробовать PC-Talk III и набираете с его помощью BBS примерно за три штата от вас. Поскольку линия оказывается занятой, вы коротаете время, внося телефоны всех этих BBS в объемистый каталог номеров PC-Talk.

Пробуете тот же номер еще раз — опять занято. Вы думаете: «Э-э-э, да здесь есть один, специализирующийся на паскальных программах. Может быть, его попробовать набрать. Это за пол-страны отсюда, но сейчас уже больше пяти вечера и телефонные тарифы изменились. Это не будет чересчур дорого.»

Паскальная система отвечает. Через 45 минут вы уже скачали еще пять программ. Затем вы вызываете еще одну систему — только эта уж точно через всю страну, во Флориде. И так продолжается всю ночь… и следующую ночь… и следующую…

Однажды до вас доходит. Вы начинаете сознавать низость модемной зависимости, особенно когда жена обращается с вами как с ребенком, унижая вас за эти астрономические телефонные счета — если к тому времени она еще не развелась с вами. Каждый раз, когда вы садитесь за свой компьютер, чтобы сделать какую-то работу, вы вместо этого набираете номер очередной RBBS. Если она занята, вы набираете другую, и еще другую, пока не соединитесь. Тогда вы чувствуете себя ОК, почти «в кайфе». Когда же в конце концов отбиваетесь, вы все еще не в состоянии работать, вы в состоянии только набирать еще одну BBS.

Ваше падение как модеммана это еще одна из таких ужасных трагедий нашего общества, как полигамия или принуждение перебирать все номера на «бинго картах» компьютерного журнала. В конце концов, вся ваша общественная жизнь замыкается на сообщениях, которые вы находите на электронных досках объявлений, ваше единственное счастье — это программы, которые вы скачали. Вы никогда не запускаете их, вы их только коллекционируете.

Есть, однако, надежда. Мы, самоотверженные, но низкооплачиваемые сотрудники Анонимных Модемиков, провели обширные исследования в поисках средства от модеммании, разрушившей сотни жизней. И наши поиски увенчались успехом.

Средство, действительно, очень простое, но эффективное: завести собственную BBS. Тогда все остальные модемманы будут звонить вам и ИХ жены будут изводить их по поводу четырехсотпятидесятидолларовых телефонных счетов, а вы сможете обрести покой — наконец.

Примечания

1

«Трэммпс» (Trammps) — американская диско-фанк группа. Их хит, принесший им наибольшую известность и получивший премию «Гремми», называется «Диско инферно» (Disco Inferno) и датирован 1976 г.

2

Имеется ввиду направление по воображаемому часовому циферблату, которым пользуются военные для ориентации на местности.

3

«Приус» — среднеразмерный гибридный автомобиль от компании «Toyota».

4

Андроид — портативная операционная система для коммуникаторов и смартфонов.

5

Ли́мерик — форма короткого юмористического стихотворения, появившегося в Великобритании, основанного на обыгрывании бессмыслицы.

6

Датсун — марка японских автомобилей, просуществовавшая в ХХ веке в период с 1931 по 1986 г.

7

«Этот мальчик — я» (фр.)

8

«Грань» (Fringe) — американский научно-фантастический телесериал.

9

«Докерс» (Dockers), «Басс» (Bass) — популярные американские бренды одежды.

10

Аллюзия на слова известной песни Боба Дилана ‘Subterranean Homesick Blues’ — «двадцать лет учебы и они ставят тебя на дневную смену» (‘Twenty years of schooling and they put you on the day shift’)

11

Игра слов; Rock (англ.) — камень; рок (муз. направление)

12

«Раш» (Rush) — канадская прогрессив-рок группа. Один из их самых известных альбомов носит название «Постоянные волны» (Permanent waves).

13

Аллюзия на известную фразу из популярного в 80-ых фильма ужасов «Адский мотель» — «Мясо есть мясо, и человеку нужно что-то есть» (‘Meat’s meat and man’s gotta eat’)

14

им. ввиду специально натренированный козел-вожак, который ведет стадо на убой

15

Дáлше (англ. Furthur) — название путешествия и транспортного средства членов известной неформальной субкультурной комунны хиппи, Веселых проказников, существовавшей в период с 1960 по 1970 годы в США.

16

Известный американский музыкант, вокалист группы «Grateful Dead», который также был дизайнером галстуков и шарфов.

17

Труднопереводимая игра слов: we’re all washed up. Wash up — мыть посуду, washed up — обессиленный, усталый

18

«Алые чулки» — одно из прозвищ игроков команды «Ред сокс»

19

New York Journal American — вечерняя газета, публиковавшаяся в период с 1937 по 1966 гг. Появилась в результате слияния двух нью-йоркских изданий влиятельного газетчика Уильяма Рэндольфа Херста: утренней Нью-Йорк Америкен (до 1901 года — Нью-Йорк Джорнел) и Нью-Йорк Ивнинг Джорнэл. Обе публиковались Херстом в 1895–1937 годах. Газета была одним из участников т. н. «бульдожьих войн» за читателя, использовала при этом экспрессивные заголовки статей, которые, по словам того же Херста, «кусали читателей, словно бульдоги».

20

«Детки Катценджаммер» — серия газетных комиксов («стрипов»), выходивших с 1897 по 2006 годы.

21

Дик Трейси, Чернослив — персонажи еще одного комикса, детектив и его заклятый враг.

22

Слагго, Нэнси — персонажи стрипов «Фрици Риц», впервые появившиеся на страницах газет в 1933 г.

23

Хлоральгидрат — одно из первых синтетических снотворных средств.

24

Флэш Гордон, Дейл Арден, Минг Безжалостный — персонажи комиксов «Флэш Гордон» (1934–2003 гг.)

25

Пайн-Барренс — пустынная, малонаселенная местность на юге штата Нью-Джерси. По легенде, именно там обитает знаменитый Джерсийский дьявол.

26

Френология — одна из первых псевдонаук в современном понимании, основным положением которой является связь психики человека и строения поверхности его черепа.

27

«О музыка, тебе по силам унять мятущегося зверя» — видоизмененная цитата из пьесы «Невеста в трауре» английского драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729). Там она звучит как «О музыка! Тебе по силам унять мятущуюся грудь» (Music hath powers to soothe the savage breast). Известный каламбур.

28

Эрик Харрис и Дилан Клиболд — два одиннадцатиклассника, которые устроили массовое убийство в школе «Колумбайн». 13 человек были убиты и 23 ранены. Три человека были также ранены, когда попытались убежать. В конечном итоге 18-летний Харрис и 17-летний Клиболд совершили самоубийство на месте преступления. Чо Сын Хуэ, 23 года — убийца, совершивший массовый расстрел в Технологическом университете штата Виргиния, выпускником которого (по основной специальности «английский язык») он являлся. Убил 32 и ранил ещё 25 человек, после чего покончил с собой выстрелом в голову. Ли Бойд Мальво — серийный убийца, с помощью наставника-террориста Джона Аллена Мухаммеда совершивший серию убийств в районе метро Вашингтона в октябре 2002-го. Адам Питер Ланца — организатор бойни в начальной школе «Сэнди-Хук», где он застрелил 20 детей шести- и семилетнего возраста и шестерых взрослых, после чего покончил жизнь самоубийством.

29

Джеймс Холмс — организатор стрельбы в кинотеатре Century в городе Аврора (штат Коннектикут). Убил двенадцать и ранил 58 человек, арестован полицией.

30

Национальная стрелковая организация — некоммерческая ассоциация в США, которая объединяет сторонников права граждан на хранение и ношение огнестрельного оружия.

31

Роман Стивена Кинга «Ярость» несколько раз издавался на русском языке, в настоящее время не издается и не продается.

32

Телекомпания Fox — одна из крупнейших телекомпаний мира. Fox основана в 1986 году в Нью-Йорке Рупертом Мердоком. Телекомпания стала успешной и популярной благодаря ряду крайне популярных сериалов, таких, как «Секретные материалы», «Доктор Хаус», «Женаты… с детьми», «Кости», «Побег»; мультсериалов «Симпсоны», «Футурама», «Гриффины» и пр. Часто критикуется за предвзятую патриотическую, агрессивно-имперскую точку зрения на событияв стране и за ее пределами. Считается оплотом консервативных медиа.

33

MSNBC — американский кабельный телеканал, доступный в США, Канаде, Южной Африке и среднем Востоке. Известен «левыми» политическими пристрастиями.

34

Китайские наручники — головоломка, представляет собой плетеный цилиндр из бамбука или бумаги, который надевается чаще всего на указательные пальцы жертвы. Первоначальная реакция жертвы — попытка вытащить пальцы, но это лишь сильнее затягивает ловушку.

35

«Синие» и «Красные» — цвета демократической и республиканской партий США соответственно.

36

Вторая поправка к Конституции США, гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия и действует с 1791 года.

37

Уэйн ЛаПьерр — исполнительный вице-президент Национальной стрелковой ассоциации, американский общественный деятель.

38

Ким Кардашян — американская актриса, фотомодель, светская львица. Вместе с Пэрис Хилтон считается одной из главных ролевых моделей для молодежи в США.

39

Имеются ввиду в первую очередь эротические романы Эрики Леонард «Пятьдесят оттенков серого», «На пятьдесят оттенков темнее» и «Пятьдесят оттенков свободы», изданные ею под псевдонимом Э. Л. Джеймс. Изначально роман «Пятьдесят оттенков серого» писался в качестве фанфика по мотивам саги Стефани Майер «Сумерки».

40

Рейтинг R по системе рейтингов Американской киноассоциации — «Подростки до 17 лет допускаются на фильм только в сопровождении одного из родителей, либо законного представителя».

41

Рейтинг Нильсена — система измерения количества аудитории, созданная компанией Nielsen Media Research для установления количества аудитории телевизионных программ в США.

42

PG-13 — «дети до 13 лет допускаются на фильм только с родителями».

43

Имеется в виду фильм 2012 года «Третий лишний» режиссера Сета Макфарлейна с Марком Уолбергом и Милой Кунис в главных ролях.

44

Игра Words With Friends — многопользовательская игра в слова, правила которой во многом напоминают игру Scrabble на двоих участников. Именно в нее играл персонаж сериала «Теория большого взрыва» Шелдон Купер со своим кумиром физиком Стивеном Хокингом.

45

Джеральд Форд (1913–2006) — 38-й президент США (с 1974 по 1977 годы) от Республиканской партии.

46

Джаред Лафнер — житель Тусона, осуществивший в возрасте 22-х лет 8 января 2011 года покушение на члена Конгресса от Аризоны Габриэль Гиффордс, в результате чего погибло 6 человек (в том числе и федеральный судья Джон Ролл). Ранения получили 14 человек, сама Гиффордс была тяжело ранена в голову.

47

Первая поправка к Конституции США — гарантирует, что Конгресс США не будет поддерживать какую-либо религию, либо утверждать государственную религию; запрещать свободное вероисповедание; посягать на свободу слова; посягать на свободу прессы; ограничивать свободу собраний; ограничивать право народа обращаться к Правительству с петициями об удовлетворении жалоб.

48

Джерри Фолуэлл — евангелист-проповедник, выступавший по телевидению

49

достоверно (лат.)

50

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Считается, что члены лиги отличаются высоким качеством образования.

51

Майкл Коуда (р. 1948) — гитарист, диск-жокей, в настоящее время обозреватель журнала «Голдмайн», короткое время играл в созданной им группе «Хаузрокеры», выпустившей в 1982-м г. один альбом и распавшейся. — Примеч. пер.

52

Вероятнее всего это стихотворение про игры между Бруклин Доджерс и Сэнт-Луис Кардиналс, проходившие с 3 по 5 августа 1956 года. Было сыграно 3 игры. В первой Доджерсы проиграли, в остальных победили. Здесь описана, по-видимому, первая игра. Сэй Кинг ностальгирует, да.

53

Вероятно, имеется в виду Джим Бишоп, преподававший английский язык Стивену Кингу в числе других первокурсников в колледже (информация: Биография Стивена Кинга автор JamesRobertParrish(page29))

54

53

55

Эббетс Филд (англ. EbbetsField) — бейсбольный стадион, располагавшийся в Бруклине Нью-Йорк). Открыт в 1913 году, разрушен в 1960 году. Домашняя база Доджерс тех лет.

56

Уолтер Элстон — американский бейсболист и менеджер Бруклин Доджерс

57

Шлиц — известная марка пива.

58

Флэтбуш — район Нью-Йорка, часть Бруклина, заселен в основном эмигрантами. Считается районом рабочего класса.

59

Гарлем — всем известный район в Нью-Йорке.

60

Джеки Робинсон, Джил Ходжес — игроки Бруклин Доджерс тех лет.

61

Стэнли Мьюсиэл — игрок Сэнт-Луис Кардиналс тех лет.

62

Карл Эрскин, Джонни Подрес, Клем Лэбайн — игроки Доджерс тех лет.

63

Сэнди Аморос, Пи-Ви Риз — игроки Доджерс тех лет.

64

Имеется в виду «вторая база».

65

Рой Кампанэлла — игрок Доджерс тех лет.

66

дуэт Лестер Флэтт/Эрл Скрагз — основатели группы Foggy Mountain Boys — одни из самых известных музыкантов жанра блюграсс

67

фраза из книги «Страх и Ненависть в Лас Вегасе» Хантера Томпсона

68

отсылка к песне The Beatles «With a little help from my friends»

69

книга Ридли Пирсона, одного из участников группы «РБР»

70

имеется в виду напутствие break a leg — «сломай ногу», аналогичное русскому «ни пуха, ни пера»

71

Федеральная Утка — утка, на которую можно охотится; в соответствии с Законом о Мигрирующих Птицах 1934 года, для получения права на отстрел утки охотник должен приобрести марку с изображением данной разновидности утки, большая часть денег, собранных таким образом, идёт на защиту окружающей среды

72

имеется в виду Сан-Франциско

73

Рубин Картер — американский боксёр среднего веса, проходил подозреваемым в деле о тройном убийстве

74

американский гитарист-виртуоз. По состоянию на 2012 год выпустил 9 сольных альбомов общим тиражом более 15 млн экземпляров, трижды лауреат Грэмми

75

американский актёр, комик, автор десяти книг, лауреат премии «Оскар», на момент написания книги ему было 97 лет

76

Человек с брюшком — так в Италии называют «крутых»

77

прибл. 120 метров. — Прим. переводчика.

Content

Стивен Кинг
•
СБОРНИК

Прыгающий (Jumper, 1959) рассказ

Спешный звонок (Rush Call, 1959) рассказ

Другая сторона тумана (The Other Side of the Fog, 1960) микрорассказ

Незнакомец (The Stranger, 1960) микрорассказ

Никогда не оглядывайся (Never Look Behind You, 1960) микрорассказ

Отель у конца дороги (The Hotel at the End of the Road, 1960) микрорассказ

Проклятая экспедиция (The Cursed Expedition, 1960) микрорассказ

Тварь на дне колодца (The Thing at the Bottom of the Well, 1960) микрорассказ

Я должен выбраться отсюда! (I've Got to Get Away, 1960) микрорассказ

Я был подростком, грабившим могилы (I Was a Teenage Grave Robber, 1965) рассказ

Зеркальный пол (The Glass Floor, 1967) рассказ

Темный человек (The Dark Man, 1969) стихотворение

Слэйд (Slade, 1970) рассказ

Сорняк (Weeds, 1976) рассказ

Семья кингов и злая ведьма (The King Family and the Wicked Witch, 1977) рассказ

Ночь тигра (The Night of the Tiger, 1978) рассказ

Человек с брюшком (Man with a Belly, 1978) рассказ

Ящик (The Crate, 1979) рассказ

Перед игрой (Before the Play, 1982) неопубликованный пролог к роману «Сияние»

Полоса неба (Skybar, 1982) рассказ

Лепрекон (The Leprechaun, 1983) рассказ

Замочные скважины (Keyholes, 1984) рассказ

Откровения Беки Полсон (The Revelations of Becka Paulson, 1984) рассказ

Почему я был Бахманом (Why I Was Bachman, 1985) статья

Для птиц (For the Birds, 1986) рассказ

Реплоиды (The Reploids, 1988) рассказ

Чинга (X-Files: Chinga, 1988) Киносценарий

Вечер у Бога (An Evening at God's, 1990) пьеса

Бруклин в августе (Brooklyn August? 1993) стихотворение

Джонатан и ведьмы (Jhonathan and the Witches, 1993) рассказ

Дом Зверя (Mid-Life Confidential: The Rock Bottom Remainders Tour America With Three Chords and an Attitude, 1994) рассказ

Убийца (The Killer, 1994) рассказ

Моя маленькая зазубренная гарантия безопасности (My Little Serrated Security Blanket, 1995) эссе

На пороге смерти (On writing /глава из книги, 2000) рассказ

Тупоголовый (Cone Head, 2002) эссе

Полный газ (Throttle, 2009) повесть

Высокая зеленая трава (In the Tall Grass, 2012) повесть

Лицо в толпе (A Face in the Crowd, 2012) рассказ

Оружие (Guns, 2013) эссе

Кольцо (The Ring, 2014) эссе

Банка с печеньем (Cookie Jar, 2016) рассказ

Музыкальная комната (The Music Room, 2016) рассказ

Трагедия онлайнизма рассказ

Примечания