Джулия Баксбаум

Ненависть

Посвящается моему папочке с любовью и уважением, а также мамочке, которую я люблю и вспоминаю каждый день

ПРОЛОГ

Твое фото уже висит на холодильнике — черно-белое, размером девять на тринадцать. Ты лежишь на боку, свернувшись калачиком; ты не знаешь, что тебя снимают, и поэтому не позируешь. Ты находишься внутри меня.

А вот что можно сказать обо мне: ем много красного мяса, ругаюсь, стараясь не чертыхаться, пою фальшиво, но с чувством. Я плачу, когда мне этого хочется, смеюсь невпопад, читаю вслух некрологи и сообщения о бракосочетаниях в «Нью-Йорк таймс» — именно в таком порядке.

Ты весишь меньше, чем пол-литровый пакет молока. Ты уже вовсе не теория. Ты — девочка.

Сказав нам об этом сегодня, доктор зааплодировал, словно здесь была его заслуга. Как будто он был причиной этого выдающегося события, что-то неосязаемое превратил в материальное, «оно» — в крохотную девочку. Я не хотела его расстраивать, но мы всегда знали, что у меня будет девочка, как только выяснилось, что я беременна; равно как с самого начала собирались назвать тебя Шарлоттой. (Твой папа постоянно поправляет меня: «Это мы были беременными, — говорит он, — а не только ты одна». Но разве у него так отекали суставы на ногах, что приходилось сидеть под домашним арестом? Или его груди висели, как воздушные шарики, наполненные водой? Он, возможно, ждал ребенка, но беременной была все-таки я.)

— Миллионы женщин пользуются такими тестами. И ты можешь это сделать, Эмили, — так говорил твой папа, чтобы заставить меня пойти в туалет и обратить наши подозрения в свершившийся факт.

Тем не менее я нервничала и потратила из-за этого добрых полтора часа на то, чтобы все-таки найти туалет, а потом пришлось искать еще один, потому что он заходил туда вместе со мной, заставляя меня волноваться, словно перед выходом на сцену. Но я сделала это, как и миллионы женщин до меня, а результат теста оказался положительным. И вот, поставив отметки в трех соответствующих ячейках бланка результатов, получив подтверждение по телефону бесплатной справочной службы, окунув в мою мочу еще несколько подобных тестов, мы наконец-то узнали то, что нам было нужно.

Тогда я поняла, — чувствуя скорее не желание, а потребность, — что ты девочка. Я также поняла, что меня ждет еще много ночей, подобных этой, — я почти с нетерпением ждала их, — когда я буду бодрствовать возле твоего спящего отца, а мои чувства будут метаться от радостного возбуждения к страху.

Твой папа гораздо более жизнерадостен, он поет под душем и не стучит по дереву; он сейчас лежит, свернувшись калачиком, рядом со мной, а его веки подрагивают от того, что он видит сны, где действуют супергерои и с благодарственными речами вручаются награды. Так вот, он думает, что мое стремление запечатлеть свою жизнь для тебя с помощью слов и фотографий является нездоровой прихотью. Он удивляется, зачем я играю с поверхностными парадоксами жизни — границей между любовью и ее противоположностью, стремлением удержать или отпустить.

Но на самом деле все не так просто. Это постоянное составление хроник и своего рода славословий не является моим осознанным выбором. Иногда я пытаюсь отмотать пленку на двадцать недель назад, вспомнить время, когда ты была только идеей, чем-то, что лишь грезилось нам в темноте бессонных ночей. Но даже тогда — в том мире-до-тебя — мне хотелось сохранить в памяти всех нас, сделав в ней нестираемыми. Это единственный способ, гарантирующий, что ни один период времени не исчезнет из нее. Ты всегда сможешь найти меня здесь, на этих страницах, даже когда меня уже не будет.

И, по правде говоря, кто знает, сколько мне еще осталось? Мы, женщины семьи Пратт, никогда не славились долголетием.

Но сейчас речь не об этом, ведь не важно, уйду ли я в сорок три года или в восемьдесят три, — ты все равно многое забудешь обо мне. В этом заключается благословение и проклятие потерь: ты сама не можешь выбирать, что именно растворится в твоей памяти, а что задержится и будет приходить по ночам в твою голову, отягощенную воспоминаниями, пока твоему мужу снится, как он штурмует очередные мужские вершины под латексной защитой презерватива.

О моей собственной матери, в честь которой мы тебя назвали, почти ничего не известно, кроме каких-то банальных эпизодов ее жизни; ее образ сохранился по прихоти нескольких случайных фотографий. Впрочем, не так много потеряно и упущено; больше искажено и отфильтровано. И хотя я часто нахожу утешение в этой отретушированной копии той женщины, какой она когда-то была на самом деле, в такие ночи, как сегодня, я очень скучаю по реальному человеку.

Реальному. Из мяса и костей.

Возможно, последствия потери — крупицы воспоминаний — каким-то образом пугают меня больше, чем сама утрата. Если честно, я никогда не училась кататься на велосипеде, помимо прочего, еще и потому, что этого потом нельзя будет забыть. Я — такая, одновременно страстно жажду и боюсь оков памяти. Есть забывание, постепенное, по частям, стирание памяти, и есть невозможность забыть, словно в душе остался некий заскорузлый слоистый рубец. Меня по-своему терзает и то, и другое.

Ты уже никогда не встретишь человека, которым я являлась раньше, до тебя, когда я была всего лишь собою на свой уникальный манер. Но это наследие в такой же степени твое, как и мое: история о там, как стало возможным твое появление на свет, история о нас с тобой.

И теперь, когда твой портрет висит на холодильнике, а я должна сыграть роль русской матрешки, теперь, когда для меня не будет жизни в этом мире без тебя, я касаюсь всего, что могу сохранить. Это история о том, как мы стали семьей, — о твоем папе и обо мне, о Рут и дедушке Джеке, о моем собственном отце, который сейчас тоже проснулся и собирает детскую кроватку с розовой отделкой. Это история о разделительной черте, которую я люблю, которой живу и о которой скорблю, о границе между «помню» и «забыл», ограничением и свободой, между тем, кого оставили, и тем, кто ушел.

Эта граница всегда одна и та же, и именно она отделяет меня от моей матери. Она же отделяет меня от тебя.

ГЛАВА 1

Прошлой ночью мне приснилось, что я изрубила Эндрю на тысячу крошечных кусочков, как шеф-повар в японском ресторане «Бенихана», а потом съела их все до одного. По вкусу он напоминал курицу. После этого я почувствовала себя сытой, но несколько разочарованной. Мне очень хотелось стейк.

Я собираюсь забыть этот сон. Я заблокирую в памяти рецепт приготовления блюда под названием «Эндрю му-шу»[1]. Как и непреодолимое желание проглотить его в сухом виде. Он будет стерт полностью, без всяких затяжных отголосков или надоедливых дежавю, несмотря на то что, возможно, именно с него все и началось, именно он неумолимо вел меня к этой тупиковой ситуации.

А от нее — в отличие от моего сна — уже никуда не денешься. Я обречена сохранить ее в своей памяти.

Сегодня я расстаюсь с Эндрю — в ресторане с размалеванными столами и скорлупками арахиса на полу. Молодая подвыпившая женщина, пригласившая подружек на прощальную вечеринку перед замужеством, пытается организовать лайн-данс; на ней практически ничего нет, кроме ковбойской шляпы с кисточками. Теперь я понимаю, что следовало подобрать более подходящие декорации. Может показаться, будто я думаю, что наши отношения не внесли в нашу жизнь ничего, кроме пары кружек пива и нескольких порций вполне пристойных, но очень острых куриных крылышек «баффало». Это не тот эффект, на который я рассчитывала.

Я воображала, что наше расставание будет открытым и цивилизованным, даже немного романтичным. Я представляла его в виде пантомимы: никаких объяснений, только печальные улыбки, последний поцелуй в щечку, прощальный взмах руки, брошенный через плечо взгляд… Острая боль ностальгии в сочетании с восторгом свободы — смесь, возможно, и взрывоопасная, но мы оба сумеем почувствовать и оценить ее вкус.

Вместо этого Эндрю как-то странно на меня смотрит, как будто я иностранка, а он меня только что встретил и никак не может определить мой акцент. Я прячу от него свои глаза. Я подавляю переполняющее меня желание выскочить из ресторана на грязную Третью авеню и утонуть в потоках людей, что выливаются из баров на улицу. Конечно, это было бы лучше, чем ощущать замешательство Эндрю, исходящее от него, словно дурной запах. Я вцепилась ногами в основание высокого табурета у барной стойки и уставилась на его верхнюю губу, испачканную соусом барбекю. Это помогает мне справиться с чувством вины. Как я могу серьезно относиться к мужчине, который шатается где попало с остатками пищи на лице? Хотя, честно говоря, нигде Эндрю не шатается. Сидит здесь, возле стойки, ошеломленный.

К тому же я и сама испачкала свою белую майку на бретельках. Кетчуп похож на кровь, сочащуюся из моего сердца.

— Мы ведь не собирались быть счастливы вместе до гробовой доски. Ты и сам это знал, — говорю я, однако, судя по его молчанию сейчас и по его поведению в последние несколько дней, ничего он не знал. Интересно, не возникло ли у него желания ударить меня. Я даже почти хочу этого.

Сейчас уже кажется странным, что я не чувствовала приближения этого момента, что до вчерашнего дня я ни разу не репетировала его мысленно. Обычно я хороша при расставаниях, — можно сказать, даже горжусь собой за это, — и считаю, что люди лукавят, когда заявляют, что их разрыв возник из ничего, пришел ниоткуда. Из ничего может возникнуть только ничего, за исключением, возможно, всяких нелепых случайностей. Или неизлечимой болезни — рака. Но даже к таким вещам следует всегда быть готовым.

Думаю, что я могла бы позволить этим выходным идти своим чередом, согласно заранее намеченному плану, обычно выполняемому с военной пунктуальностью; могла бы проснуться в своей постели рядом с Эндрю, почувствовать его руку, закинутую мне на плечо. Позже, на работе, возле бутыли с питьевой водой, у которой собирается весь офис, я рассказала бы какой-нибудь забавный анекдот про День труда — уик-энд всегда лучше вспоминается, если описать его другим в розовых красках. И хотя я твердо убеждена, что ни одно дерево в лесу не падает так, чтобы потом нельзя было рассказать об этом занимательную историю, сейчас-то я понимаю, что в данном случае и не было бы никаких пикантных подробностей, которыми на следующий день можно было бы с кем-то поделиться.

Вместо этого сегодня, на исходе уик-энда накануне Дня труда, я сижу напротив Эндрю, мужчины, с которым я провела два последних года, и пытаюсь объяснить в первую очередь себе, почему нам необходимо прекратить видеть друг друга нагишом. Я хочу сказать ему, что во всем виноват наш возраст: мне — двадцать девять, а Эндрю — тридцать один. Мы действуем в соответствии с коллективным культурным стереотипом поведения, который требует, чтобы мы вступали в случайные связи, едва преодолев четверть жизненного пути, и пристегивали себя наручниками к первому, кто оказался рядом с нами в критический момент, как в известной игре «музыкальные стулья»[2]. Только этим я и могу объяснить поведение Эндрю, который вчера вышел за все рамки со своими намеками об обручальном кольце, о благословении родственников и о том предложении, которое он собирается мне сделать. Но я, разумеется, ничего этого вслух не говорю. Слова кажутся слишком туманными, слишком похожими на извинения и, возможно, на правду.

Мы никогда не были одной из тех склонных к фантазиям пар, что заранее планируют счастливую развязку своего романа или на первом свидании обсуждают имя своего еще не родившегося ребенка. Собственно говоря, наше с ним первое свидание состоялось в ресторане, поразительно похожем на этот, и вместо того чтобы разговаривать о будущем или даже о нас самих, мы увлеченно состязались, кто больше съест горячих куриных крылышек. Мы вышли из ресторана с такими опухшими губами, что, когда он поцеловал меня на прощание, я этого почти не почувствовала. Через четыре месяца он прервал наше свидание, потому что у него от крылышек началась диарея. Еще через два месяца я призналась, что частенько играла с ним в поддавки. Он отнесся к этому не слишком хорошо.

Тем не менее, говоря о будущем, мы всегда вставляли в свою речь всякие удобные «если», которые преуменьшали значение того, что за ними следовало.

— Если мы когда-нибудь заведем детей, я надеюсь, что глаза у них будут твои, а ступни — мои, — говорила я, рисуя кончиками пальцев круги на животе у Эндрю.

— Если мы когда-нибудь заведем детей, я надеюсь, что желудок у них будет твой. Тогда мы сможем выставлять их на соревнования по поеданию чего-нибудь, а, отойдя отдел, на выигранные деньги уехать в Мексику, — отвечал он, стягивая мои волосы в конский хвост, а затем позволяя им выскользнуть из своих рук, как будто они были предоставлены ему только на время.

Возможно, урок всей истории заключается в том, что мне необходимо усилить бдительность. (События всегда несут в себе какой-то урок, разве не так? По крайней мере, должны, потому что если нет, то тогда зачем они происходят?) На этот раз он, наверное, состоит в том, что мне следует стать более внимательной, поостеречься. Потому что вчера в какой-то момент линия раскола между нами сдвинулась, а я этого даже не заметила, не ощутила.

Мы планировали отправиться с нашими друзьями Дэниелом и Кейт в Центральный парк, чтобы отпраздновать столь нечастое у нас свободное время путем веселого его прожигания. Завесу влажного тумана над Манхэттеном унес свистящий бриз, и после душного августа мы с облегчением балансировали на границе времен года. Поскольку все остальные жители города проводили предпраздничный уик-энд в местах получше этого, мы пользовались тем, что на тротуаре не было никого, кроме нас. Мы с Эндрю раскачивались из стороны в сторону, толкали друг друга локтями под ребра, ставили подножки, шлепали друг друга по бокам, как в игре «пятнашки». Я испытывала чистую радость, рафинированное ощущение счастья. Никаких сигналов беспокойства или каких-то неприятных ощущений в желудке, никаких предзнаменований того, что случилось позже.

Дэниел и Кейт шли впереди нас. Ее обручальное кольцо, хоть и небольшое, но очень заметное, поймало луч солнца, и на тротуаре появился театр теней. Наши ближайшие друзья — вчера еще можно было так сказать — «наши», тогда мы все еще были «мы» — и даже, наверное, больше, чем ближайшие друзья, они также были символами того, как славно для иных людей может быть устроен мир, какими естественными могут казаться обязательства. Дэниел и Кейт были словно взрослые, которые, хотя и вялым шагом, вели всю нашу команду, потому что необходимо было в полной мере насладиться этим кусочком лета перед тем, как деревья сбросят свою листву, освобождая место для снега.

После того как я коварным движением «запятнала» Эндрю своим безотказным обманным маневром, он закончил игру, взяв меня за руку и сплетя наши пальцы. Так мы шли некоторое время, рука в руке, пока я не почувствовала, что он начал теребить мой безымянный палец, на котором не было кольца, обхватывая его всей своей ладонью, как это делают маленькие дети. И хотя он продолжал молчать, мне почти показалось, будто он произнес эти слова вслух. Он собирался предложить мне выйти за него замуж.

Я уверена, что его намерения были совершенно конкретны — конструктивные предложения «как», а не туманные «если» или «почему». Выбрать свободный день и съездить на поезде в Коннектикут, чтобы получить благословение моего отца, или в Ривердейл, к дедушке Джеку. Обратиться в мой любимый ресторан, а также к семейному ювелиру. Никаких размышлений по поводу того, достаточно ли хорошо он меня знает, чтобы связать со мной свое будущее, никаких волнений из-за того, что он не может расшифровать бесконечные мысли, переполняющие мой непостижимый мозг. Но, в конечном счете, таков Эндрю; человек, не слишком озабоченный всякими «если бы» и «почему».

Прежде чем я успела подумать, не вызвана ли моя паника всего лишь иллюзиями, он обхватил меня сзади рукой и потянул к витрине ювелирного магазина. Я представила себе, как кольца подмигивают мне, хихикая над моей неловкостью.

— Тебе здесь что-нибудь нравится? — спросил он.

— Вот этот браслет очень красивый, — сказала я. — О, и эти сережки тоже выглядят очень эффектно. Здорово, что они висячие. Я никогда не носила таких. К тому же, посмотри, при их возврате гарантируется стопроцентное возмещение стоимости. Всегда приятно, что можно получить свои деньги назад.

— А как тебе вот эти кольца?

— Слишком блестящие. Лучше висячие сережки.

— Да ладно, скажи, какую огранку камней ты предпочитаешь? «Принцесса», «овал», «маркиз»?.. — Этот парень хорошо подготовил свое домашнее задание. Я поняла, что он думает об этом далеко не впервые.

Блин.

— Я не знаю, в чем между ними разница. Такие вещи не по мне, — сказала я и не солгала. Я думала, что Маркиз — это остров в Карибском море. А потом, не имея ни малейшего представления, что делать дальше, я показала рукой в сторону.

— Посмотри-ка! — воскликнула я, словно ребенок, выучивший новое слово. — Щенок.

* * *

События вечера развивались, как в хорошо написанной комедии положений: мы вчетвером играли в дурацкую игру «Обезьяна-посреди-парка», в шутку состязаясь друг с другом и без надобности вступая в горячие споры. Я, наверное, вела себя глупее всех, пытаясь компенсировать тот ужас, который испытывала, и почему-то веря, что глупость может предотвратить неизбежное.

Но на самом деле бежать было некуда. Я обещала не работать в этот уик-энд и даже «случайно» забыла в офисе свой «блэкбери»[3], чего я ни разу не делала за все пять лет работы в отделе судебных тяжб адвокатской конторы «Альтман, Прайор и Тиш, Партнерство с ограниченной ответственностью». Я сняла свой поводок, и это казалось хорошей идеей накануне выходных, когда я думала, что мне нужно отвлечься от обязанностей, за которые клиенту выставляется счет, и повернуться лицом к своей личной жизни. Я не предполагала, что могу снова захотеть нырнуть в кипу бумаг на своем письменном столе, сбежать туда, где нет места словам вроде «наше» и «мы».

Но дела стали бы только отсрочкой. Я пришла к своему решению, глядя на витрину ювелирного магазина. Я должна была порвать с Эндрю до того, как он встанет на колени и задаст свой невозможный вопрос. Я разобью наш наивный и уютный мир, как подросток, играющий с ружьем в блаженное время между окончанием школы и поступлением на работу.

Впрочем, самоанализ — вещь ненадежная и скользкая, если вы не в ладу с тем, что от вас в жизни «ожидается». Я понимаю, от меня ожидается, чтобы я хотела выйти замуж за Эндрю. Некоторые женщины всю жизнь ждут, когда кто-то встанет перед ними на колени, или же мечтают о блестящем драгоценном камне, безмолвно объявляющем на весь мир: «Смотрите, меня любят. Меня выбрали». Такие женщины грезят о том, как изящно они закружатся в первом вальсе со своим новоиспеченным мужем, прежде чем вся толпа гостей энергично ринется в общий танец.

Или еще лучше: почти все мы хотим, чтобы рядом с нами был человек, который стал бы надежным партнером в любом деле, даже в преступлении, который встречал бы нас в аэропорту и вез домой, радовался бы нашим успехам и придерживал наши волосы, когда нас тошнит. И если быть с вами честной до конца, я тоже хочу этого, в той или иной форме.

Но выйти замуж? За Эндрю? Пока смерть не разлучит нас? Этого я сделать не могу. Мне бы при этом пришлось жульничать, строить из себя взрослого человека, прикидываться, разыгрывая роль невесты. Мне бы лично не хотелось провести с собой остаток жизни. А что тогда говорить об Эндрю? И как объяснить человеку, которого я люблю, что не могу отдать ему себя, потому что, сделав это, я сама не буду точно знать, кого именно ему вверила? Что я даже сама не уверена, стоят ли мои слова хоть чего-нибудь? Я не в состоянии признаться в этом никому особенно человеку, которого люблю. И не признаюсь.

Вместо этого я поступаю правильно. Я лгу.

* * *

— Ну, тогда все понятно, — заявляет Эндрю теперь; голос его едва слышен из-за шума музыкального автомата. В нем лишь твердость и смирение, без какого бы то ни было намека на мольбу. Он справляется с этим как профессионал. Клиническое восприятие, как и положено врачу.

— Прости.

Эндрю только кивает, словно его неожиданно потянуло в сон и его голова стала для него слишком тяжелым бременем.

— Я хочу, чтобы ты знал, как много ты для меня значишь, — говорю я, будто читая текст из учебника по расставанию. У меня даже хватает самообладания добавить: — Ты здесь ни при чем. Все дело во мне.

Эндрю издает сдавленный смешок. Я все-таки спровоцировала его. Он сначала перешел от смущения к грусти, а затем к тому состоянию, которое меня устраивает больше всего, — к злости.

— Здесь ты, блин, чертовски права. Это все ты, Эм. Можешь не беспокоиться, я в курсе, что тут все дело в тебе. — Он хватает свой пиджак и собирается уйти. Я хочу остановить его, продлить жуткое завершающее мгновение. Но говорить уже больше не о чем, ничего не осталось.

— Прости, — шепчу я, в то время как он бросает на стол деньги. — Это и вправду все я. — Мои слова немного снимают напряженность момента, и плечи его чуть расслабляются.

— Я знаю, — говорит он и сверлит меня взглядом. К моему удивлению, в глазах его уже нет злости, грусти или любви, в них угадывается нечто, чертовски напоминающее жалость. Эндрю откашливается, целует меня в щеку и невозмутимо выходит из ресторана.

Через несколько секунд его поглощает оживленная Третья авеню. А я остаюсь сидеть здесь одна, глядя на двери и обгладывая косточки оставленных им горячих куриных крылышек.

* * *

Я иду двадцать кварталов до своей квартиры пешком, что помогает мне привести мысли в порядок Воздух щекочет мне нос, и это еще один намек на то, что скоро осень сменит лето. Я выхожу на Мэдисон-авеню и смотрю на толпы людей, которые наслаждаются последними мгновениями долгих выходных и уходящего лета, сидя с бокалами ярких коктейлей на временных террасах, установленных вровень с тротуаром. Я завидую их последнему глотку свободы накануне новой рабочей недели. На секунду я задумываюсь, не зайти ли в шикарный бар и не выпить ли коктейль «Космополитен»[4]: возможно, я смогу стать одной из них, спрятаться и не чувствовать ничего в ближайший час или два.

Но вместо этого я продолжаю идти дальше. По пути я фокусирую внимание на номерах домов, и их подсчет замедляет пульсацию моих мыслей. Четырнадцать, ты сделала то, что должна была сделать. Тринадцать, мы никогда не собирались быть вместе до гробовой доски. Двенадцать, это я во всем виновата. Одиннадцать, я сделала это. Я нахожу успокоение в ритме шагов и в том, что я единственная, кто несет ответственность за то, как все обернулось. Я понимаю, что позволила нашим отношениям зайти слишком далеко. Следовало попрощаться с ним еще несколько месяцев назад, когда это было бы не так больно для нас обоих, задолго до того, как я получила подсказку перед витриной ювелирного магазина. По крайней мере, рассуждаю я, по самой крайней мере, я все-таки вернула себе контроль над ситуацией. Десять, все под контролем снова. Девять, с тобой все будет хорошо. Восемь, он бы все равно ушел, рано или поздно. Он бы так или иначе тебя бросил.

Я добираюсь до своего дома, и Роберт, наш консьерж, впускает меня. Ему уже за шестьдесят, у него забавная густая шапка седых волос и такая же седая борода. Он похож на благодушного Бога или Санта-Клауса и имеет ту же привычку совать свой нос в чужие дела. Постоянное присутствие Роберта в подъезде и даже его бесконечные вопросы действуют успокаивающе на обитателей дома, состоящего в основном из небольших квартир для одиночек. Мы все знаем, что он будет на месте, когда бы мы ни вернулись, спросит, как прошел день, и обязательно заметит, если мы не придем домой вообще.

— А где сегодня ваша вторая половинка? — спрашивает он.

— Осталась у себя. — Он улыбается и делает шаг в сторону, освобождая мне дорогу к пустому лифту. — Доброй вам ночи.

— Доброй ночи, Эмили.

С этого момента мой день будет заканчиваться прямо здесь. Перед парадным входом. Почти каждый вечер голос Роберта окажется последним голосом, который я буду слышать. Лицо его — последним лицом, которое я буду видеть.

ГЛАВА 2

Еще тогда, когда Эндрю впервые засмеялся во сне, мне следовало разбудить его и немедленно порвать с ним отношения. Никто не смеет быть настолько счастливым. Но вместо этого я обвила его своим телом, тесно прижалась животом к его спине и стала впитывать его вибрации. Я надеялась — то, что делает его таким свободным, таким чистым, передастся и мне. Но этого не случилось.

По ночам мне снятся черно-белые сны. Я вижу мужчин, преследующих меня в спирали лабиринта, меня засасывает какой-то водосточный желоб в форме конверта, я исчезаю в толпе на Таймс-сквер. Иногда мои тревожные сны весьма прозаичны, такие часто снятся всем: выпадают зубы, я прихожу на работу голая, ору, пока горло совершенно не пересыхает. У меня даже бывают эротические сны, с диапазоном жанров от романтического до «черного» кино. В них я курю после страстного секса с незнакомцем, позволяя сигаретному дыму улетать в затемненное окно, и пристально рассматриваю человека, которого я забыла и обманула.

Мне не всегда снятся кошмары. Порой ночи приносят только сладостное расслабление. Но вот что можно сказать с уверенностью: бывает, что я на следующее утро потешаюсь над своими сновидениями, над их спецэффектами уровня средней школы или низкопробным порнографическим уклоном, но я никогда не смеюсь во сне. Просто я не настолько счастлива.

Вот и прошлая ночь. Я лежу посреди своей двуспальной кровати, пытаясь занять все пространство, уничтожить любые свидетельства того, что оно еще недавно было разделено на две части. Я разглаживаю складки, которые оставил Эндрю всего каких-то двенадцать часов назад, энергично изображая на простынях цвета слоновой кости «снежного ангела»[5]. Сон как рукой снимает.

В восемь утра звенит будильник, и я заставляю себя встать с кровати. Беглый взгляд в зеркало подтверждает то, что я знаю и так: вид у меня дерьмовый. Под глазами красуются темные круги, словно кто-то разрисовал меня жирным фиолетовым маркером. Пустой желудок ноет. «Ты сделала это, — говорю я себе. — Ты не должна сейчас жалеть себя. Попытайся с этим справиться».

Я надеваю свой любимый черный комплект, похожий на костюм; тонкие серые полоски на ткани стройнят, а покрой выглядит одновременно профессионально и сексуально. В нем я внезапно превращаюсь в персонаж комиксов, который мы с Эндрю в унисон фальцетом называли «суууперадвокат». Сегодня он нужен мне, чтобы поднять дух.

Странно, но в метро я еду почти в одиночестве. В вагоне поезда № 6, который к станции «Бликер-стрит» обычно набит до отказа, сегодня кроме меня находятся всего двое: бездомный парень, у которого руки перепачканы чернилами, а на коленях лежит пачка газет, и молодая женщина в юбке и кедах, читающая «Гарри Поттера». Когда я вхожу, никто из них даже не поднимает глаз.

Поезд доставляет меня к вокзалу Грэнд-сентрал, после чего я иду еще два квартала пешком до здания, где работаю, — небоскреба, очень похожего на своих соседей и имеющего тысячи маленьких окошек, которые никогда не открываются. Окна закрыты накрепко, чтобы люди не выпрыгивали из них.

Я мимоходом показываю бейджик своего пропуска охраннице на турникете, Мардж. Что в ширину, что в высоту в ней больше метра восьмидесяти — бицепсы и бедра у нее по размеру одинаковые. Человек-палиндром. Черты ее лица обладают сверхъестественной симметрией, образуя параллельные линии: близко посаженные глаза представляют собой зеркальное отражение губ — тонких, длинных, с перетяжкой посередине. Мардж всегда выглядит одинаково: плотно обтягивающий спину темно-синий костюм из полиэстера, ботинки с обитыми металлом носками и ярко-розовая помада, приобретенная, вероятно, как оружие против стремительно приближающегося или недавно наступившего зрелого возраста. Я даже завидую внешности Мардж. Представляю, что должны чувствовать люди, когда она входит в комнату. «Это женщина, — думают они, — которая может надрать мне задницу секунд за десять, а то и меньше. Это женщина, — думают они, — у которой при этом даже макияж не размажется».

Я проходила мимо Мардж по меньшей мере дважды в день пять дней в неделю в течение последних пяти лет, что в общей сложности составляет — я как-то подсчитывала — более двух тысяч шестисот раз, и при этом она никогда не здоровалась. Первое время мне казалось — это как-то не по-человечески, что наши ежедневные встречи проходят без приветствий, и я поставила себе цель добиться того, чтобы Мардж меня заметила. К тому же не было другого способа сделать мою жизнь на работе более интересной, ведь остальное время я проводила, запершись в конференц-зале и просматривая миллионы бухгалтерских документов по делам о мошенничествах. Я узнала от моего приятеля Мейсона, что некоторые из наших коллег-мужчин утоляли эту смертную тоску, мастурбируя в туалетной комнате. После чего я, разумеется, стала избегать рукопожатий в офисе.

Мардж показалась мне более подходящим объектом приложения усилий. Я пыталась построить свой собственный, более дружелюбно настроенный Нью-Йорк. Моя тактика была вполне безобидной. Я старалась улыбаться, называть ее по имени, делать комплименты по поводу ее прически. Однажды я даже попыталась ее толкнуть. Признаю, что это было ошибкой.

Несмотря на мои героические усилия, Мардж так ни разу не сказала мне ни слова. Даже не улыбнулась. Мне хочется думать — все дело в том, что она училась манерам в Букингемском дворце, и заговори она, у нее оказался бы аристократический британский акцент, а не грубый бруклинский, как у остальных охранников.

Я успокаиваю себя мыслью, что в этом заключается ее гражданский долг — пристально смотреть строго перед собой.

Примерно через год я в конце концов отказалась от своих намерений. Я просто выдохлась. Похоже, это Нью-Йорк делает людей такими; он перемалывает тебя, пока ты не начинаешь поступать, как ему угодно. Теперь я, проходя мимо, просто киваю Мардж и воображаю, что она преисполнена ко мне материнской любви.

К тому времени, когда я добралась до своего офиса, Карен, моя секретарша, уже положила мне на стол дюжину писем и приклеила стикер с запиской: «Желаю удачи!!!!» Четыре восклицательных знака, по одному за каждое послание от печально известного и крайне неприятного в общении партнера, Карла Мак-Киннона, которому не терпится узнать, почему я не ответила на шесть его писем, которые он отправил мне по электронной почте в этот уик-энд. Я быстро пишу ему пассивно-агрессивный ответ, намного менее почтительный, чем обычно.

Сегодня я просто не могу прогибаться.

Кому: Карл Р. Мак-Киннон, АПТ

От кого: Эмили М. Пратт, АПТ

Тема: ПРАЗДНИЧНЫЙ уик-энд

На выходные случайно оставила свой «блэкбери» в офисе, поэтому получила все Ваши сообщения только сегодня утром. В ответ на Ваши срочные вопросы уведомляю, что дата слушаний по делу Куинна — 29 августа 2010 года, примерно через два года. Нет, готовиться я еще не начинала.

От кого: Карл Р. Мак-Киннон, АПТ

Кому: Эмили М. Пратт, АПТ

Тема: В ответ на: ПРАЗДНИЧНЫЙ уик-энд

Эмили, Вы работаете здесь достаточно давно, чтобы понимать: даже если Вы «случайно» забыли «блэкбери», это не является приемлемым оправданием. Зайдите в мой кабинет в полдень. Нам нужно обсудить некоторые вопросы.

Несколько лет назад подобное письмо Карла заставило бы меня разрыдаться; сегодня я смеюсь над ним. Если в полдень он захочет меня уволить, это будет блаженством.

От кого: Эмили М. Пратт, АПТ

Кому: Мейсон К. Шоу, АПТ

Тема: Переслано: В ответ на: ПРАЗДНИЧНЫЙ уик-энд

Ууупс. Мейсон, не мог бы ты попросить Мардж дать Карлу пинка под зад? Держу пари, она даст и тебе полюбоваться на это.

Кому: Эмили М. Пратт, АПТ

От кого: Мейсон К Шоу, АПТ

Тема: В ответ на: Переслано: В ответ на: ПРАЗДНИЧНЫЙ уикэнд

Не вопрос. Но судя по тому, что я слыхал про Карла, ему это может даже понравиться. Он из тех парней, которые любят, когда их от души шлепают.

Пообедаем в четверг?

Спасибо тебе, Господи, за Мейсона. В четыре часа утра, когда я утопаю в море копий всевозможных показаний, — и мне за всю неделю ни разу не удалось поспать больше двух часов подряд, — Мейсон заставляет меня смеяться над своими затасканными шуточками, передразнивая старших партнеров. Он умудряется видеть в абсурдности нашего ежедневного существования в АПТ неиссякаемый источник развлечений, волшебным образом превращая скуку в своего рода спорт. Мейсон относится к тому типу парней, которые добиваются всевозможных маленьких побед на уровне средней школы — одновременно капитан футбольной команды, президент ученического сообщества и единоличный дефлоратор группы поддержки в полном составе; но вместо того, чтобы броситься на штурм иных вершин, как многие короли выпускных балов, он продолжал собирать те же трофеи, чтобы закончить юридический факультет Стэнфордского университета первым в своем выпуске. Он — сторонник серийного единобрачия с коротким периодом внимания; это означает, что у него всегда есть подруги, но отношения с ними длятся не так долго, чтобы мне пришлось запоминать их имена. В любом случае, они обычно взаимозаменяемы; блондинки с силиконовой грудью, которых надо ублажать блестящими предметами. Они требуют немного, а получают еще меньше. Я не уверена, что наши пути смогли бы пересечься и мы с ним стали бы друзьями вне того эксцентричного круговорота, которым является жизнь нашей адвокатской конторы, но когда это произошло, он стал здесь главным человеком для меня.

От кого: Эмили М. Пратт, АПТ

Кому: Мейсон К. Шоу, АПТ

Тема: В ответ на: В ответ на: Переслано: В ответ на: ПРАЗДНИЧНЫЙ уик-энд

Если в четверг я еще буду здесь работать, пообедаем. Если нет — ты угощаешь.

Не успеваю я ответить на еще одно письмо и выбраться из огромной ямы, в которую загнала себя, не проверив в выходные электронную почту, а мимо уже проплывает Кейт и сует голову в дверь моего кабинета. Волосы ее зачесаны назад, собраны в тугой узел и подвязаны тонкой лентой, шитая на заказ блузка заправлена в юбку и подпоясана ремешком. Все на месте. Впрочем, взгляд ее несколько смягчен морщинками в уголках глаз; как ни странно, она с ними выглядит моложе, даже как-то игриво.

— Эм, — шепчет она. — Что ты наделала?

Сначала я думаю, что она имеет в виду мою ложь Карлу, и чувствую прилив страха: а вдруг меня действительно уволят? Как она так быстро об этом узнала? Чем я буду платить за квартиру? Но потом я вспоминаю прошлую ночь и вижу болезненное выражение на ее лице, словно это с ней я вчера рассталась, а не с Эндрю.

— А я думала, только хорошие новости распространяются быстро. — Мой упавший голос не вяжется с моей улыбкой.

— Эндрю звонил Дэниелу вчера вечером.

— А-а. — Кейт садится напротив меня и высоким каблуком толкает дверь кабинета, чтобы та закрылась.

— Я беспокоюсь за тебя, Эм. Я этого не понимаю.

— Я знаю. Не уверена, что я и сама все понимаю.

— Но ведь вы были счастливы.

— Думаю, да. Иногда. И из-за этого жениться? Плохая идея. — Брови Кейт сдвигаются, и она смотрит на меня, действительно смотрит так, словно внезапно перестает понимать, кто я такая на самом деле.

«Это по-прежнему я. Это по-прежнему я», — хочу я сказать, но молчу, потому что ее реакция меня не удивляет. Я знала, что она будет расстроена, будет даже сердиться на меня за то, что я порвала с Эндрю, ведь это она познакомила нас. Кейт организовала наше свидание вслепую, исходя из теории, согласно которой дружбу следует всячески укреплять, и будет весьма логично, если твоя лучшая подруга идеально подойдет лучшему другу твоего жениха. И в общем-то она была права.

Когда Кейт в первый раз предложила мне встретиться с Эндрю, она описала его как «отличный улов», чем мгновенно отбила у меня всякую охоту с ним знакомиться. Все мои приятели либо уже устроили свою семейную жизнь, либо активно занимались этим, и я никогда не отправлялась на глубоководную охоту в поисках бойфренда. А выражение «отличный улов» ассоциировалось у меня с поиском душевных страданий.

Хоть Кейт мне и не верит, но я люблю быть одна. Единственный ребенок слишком занятых родителей, я всегда умела развлечь себя сама. Мне так даже больше нравилось. Еще в детстве, до того, как моя мама умерла и я, закрывшись в спальне, написала на двери несмываемым маркером «Уходи», я много времени проводила, забившись в укромный уголок и читая детективные романы про Нэнси Дрю, где дети неизменно оказывались умнее и способнее взрослых. Я едва обращала внимание на родителей, целовавших меня перед уходом на очередную вечеринку с коктейлями, и меня отнюдь не огорчало то явное облегчение, с каким они удалялись в мир, для которого я еще не вышла ростом. Когда я выросла, то не слишком изменилась.

Но, если честно, Кейт была абсолютно права: Эндрю — прекрасный улов. Неотразимый — я бы ни за что не устояла перед ним, но я и не собиралась этого делать. Положительный буквально во всем. Умный, успешный и забавный. Внешность привлекательная, но не чересчур. Его левый глаз расположен чуть ниже правого, и у него есть очаровательная привычка немного склонять голову набок, чтобы это было не так заметно. Он всегда выносит мусор, меняет рулоны туалетной бумаги, убирает волосы со сточной решетки в душе. Он, конечно, оставляет срезанные с ног ногти на журнальном столике, постоянно опаздывает на двадцать минут и втайне получает удовольствие от порнографии в Интернете, но я совершенно не сомневаюсь, что из него вышел бы великолепный муж для какой-нибудь удачливой жены. Но на меня бы он просто растратил себя понапрасну.

— Ты по-настоящему понравилась Эндрю. Он сам говорил Дэниелу. Ты держалась молодцом, — доложила мне Кейт после нашего первого свидания. Как будто речь шла о спектакле, за который я получила хорошие отзывы в прессе. После того как мы с Эндрю стали встречаться уже официально, Кейт принялась хвастаться направо и налево своими способностями к сводничеству. Теперь я чувствую вину за то, что подрываю ее репутацию. Она собиралась занести мою свадьбу в свой послужной список свахи и была в восторге от возможности стать одной из подружек невесты. Она просто обожает подобные вещи, и от одной перспективы облачиться с головы до пят в тафту на ее лице загорается зловещая улыбка. Вообще-то я бы не удивилась, если б выяснилось, что она уже заказала для меня футболку с надписью «Миссис Уорнер» на спине.

— Эм, расскажи мне, почему ты так поступила, — говорит она, и внезапно я испытываю сильнейшее желание все объяснить своей подруге. Но я не нахожу слов. Теперь я уже и сама не уверена, что понимаю это.

— Я не знаю, почему. Я просто не могла представить себя миссис Пратт. Или миссис Пратт-Уорнер. Или как там меня еще могут называть. Я не могу выйти за него замуж, Кейт. Не могу. Если я это сделаю, я не уверена, что останусь сама собой. — Я сосредоточенно черчу в отрывном блокноте контуры сердечек. — Я стану непонятно кем.

— Тебе не обязательно менять свое имя.

— Да, я в курсе. Речь вовсе не об имени. — Я начинаю рисовать большие букеты цветов с лепестками из закрученных спиралей.

— А о чем тогда? Он тебе даже предложения еще не сделал. Вам, ребята, совершенно не обязательно жениться прямо сейчас, если вы не готовы. — Она незаметно бросает взгляд на свое кольцо и закрывает его другой рукой.

— Я никогда не буду готова. Эндрю — замечательный, ты знаешь. Но этого недостаточно. Я не могу стать его второй половинкой. Ты понимаешь, что я имею в виду? — спрашиваю я на всякий случай, хотя знаю, что ничего она не понимает. Ей никогда даже не приходило в голову задаваться вопросами насчет своих отношений с Дэниелом. Ответ ей всегда был известен заранее. Шарм Кейт заключается в ее безмятежном постоянстве.

— Может быть, ты ищешь чего-то несуществующего? — предполагает она.

— Дело не в том, что я хочу найти кого-то получше его или что-нибудь в этом роде. Он — лучший. Но он не для меня. — Я чувствую, что мои оправдания звучат неубедительно, но просто не могу заставить себя произнести то, что я действительно хочу сказать. «Я ела его, Кейт, и на вкус он напоминает курятину. Я ела его, Кейт, и практически ничего не ощутила». Я держу эти мысли при себе, сознавая их бессмысленность.

— Мне кажется, что на самом деле проблема вовсе не в Эндрю, — говорю я вместо этого.

— Нет. Я так не думаю, — отвечает она и смотрит на меня точно так же, как прошлым вечером Эндрю; во взгляде есть что-то похожее на жалость. Она подходит ко мне и целует в лоб — только она одна может выйти из трудного положения посредством подобного жеста. Никакой снисходительности или осуждения, просто такое движение, которое возвращает настроение на прежний уровень. Кейт никогда не оставляет за собой каких-то неприятных последствий; вместо этого она тщательно сглаживает все углы.

— Ну хорошо, мы еще поговорим с тобой об этом чуть позже. Мне нужно работать, — говорит она. Кейт на три года меня старше и собирается скоро стать партнером компании. Когда это произойдет, — а это обязательно должно произойти, если в мире есть хоть какая-то справедливость, — Кейт станет второй женщиной-партнером по судебным тяжбам за двухсотлетнюю историю АПТ. Мне же на прошлом собеседовании было сказано, что я должна еще поработать над своей преданностью фирме.

— Кстати, Эм, будь осторожна. Ни в коем случае не попадайся сегодня на глаза Карлу. Он собирается поручить кому-нибудь новое дело «Синергона» по сточным водам.

— Ну пожалуйста, прошу тебя, скажи, что ты это все выдумала. У меня с ним уже назначена встреча во второй половине дня.

Теперь уже нет никаких сомнений: ее взгляд определенно полон жалости. Я пропала. В первый же день работы в АПТ старшие товарищи поведали нам, что есть всего три вещи, которых нужно избегать, если хочешь выжить здесь, — «Синергон», Карл Мак-Киннон и китайская забегаловка на углу, торгующая едой навынос.

— По правде говоря, все еще хуже. На это дело уже назначена Карисса, так что теперь она занимает вторую позицию после Карла.

Да, я люблю думать, что ни к кому на свете не испытываю ненависти; только ведь это большая и жирная ложь. Я ненавижу Кариссу. Даже Кейт, которая в принципе не способна на это чувство, для нее все-таки делает исключение. Карисса — из таких женщин, которых бы не приняли ни в один монастырь. Мало того что она спит со многими женатыми партнерами, в числе ее прегрешений также разнообразные игры с подчиненными, такие как «Перекладывание вины» и «Сделай за меня мою работу, а я сниму все сливки, спасибо». Она известна своими высказываниями наподобие «Ой, ты выглядишь ужасно/усталой/больной» или поздравлениями с несуществующей беременностью. Хотя она устроилась сюда всего двумя годами раньше меня и стоит довольно низко в нашей табели о рангах, командует она так, словно является руководящим партнером. Я иногда думаю, что если б ее можно было убить безнаказанно, я бы с удовольствием нажала на курок. Мир без нее стал бы намного лучше.

— Прости, Эм, — говорит Кейт и идет к двери. Я смотрю на свой блокнот и замечаю новую серию каракулей. Оказывается, я рисовала маленькие кинжалы.

* * *

В полдень я иду в кабинет Карла, и вид у меня, как я надеюсь, вызывающий. Возможно, моя враждебность заставит его отказаться от мысли назначить меня на это дело. Я мысленно призываю Мардж. В такие минуты она придает мне силы.

Карл сидит за громадным письменным столом из красного дерева, на котором нет ничего, кроме глянцевого плоского монитора компьютера. Хотя роста он небольшого, сиденье его кресла поднято так высоко, что кажется, будто он парит на высоте нескольких метров над полом. А вот кресла для посетителей у него наоборот опущены почти максимально. Он разговаривает по телефону и коротким жестом предлагает мне войти.

Я усаживаюсь в крошечное кресло. Эти фокусы с высотой сиденья действительно эффективны. Я чувствую себя пятилетней девочкой, которую вызвали на ковер начальника. На стене рядами висят дипломы во внушительных рамках с бросающимися в глаза названиями. Принстон. Школа бизнеса Уортон. Гарвардская школа права. Как, интересно, ему удалось окончить все эти три заведения? Рядом с ними висит награда от фонда «Спасем детей»; похоже, Карл был Донором года в 1994, 1999 и 2005 годах. В ту же рамку вставлена и его фотография, где он обнимает тощего африканского мальчишку.

Карл пристально, оценивающе рассматривает меня, продолжая любезничать с клиентом по телефону. Я прижимаю блокнот к груди, чтобы он не мог заглянуть мне в декольте. Он относится к тому типу мужчин, которые могут накричать на подчиненного, а через минуту — если этот подчиненный носит юбку — положить руку на ее бедро. Говорят, доля его партнерского участия несколько раз урезалась из-за сексуальных домогательств, но его так и не уволили, потому что вместе с ним фирма потеряла бы многих крупных клиентов, например корпорацию «Синергон». У нас также ходят слухи, что однажды он швырнул кому-то в голову «Гражданский кодекс» и «Руководство по применению законодательства в штате Нью-Йорк с комментариями».

Наверное, бедняге было очень больно.

Ой, а я уже упоминала, что его жена беременна? Она ждет двойню.

Обычно, узнав, что предстоит встреча с Карлом, я надеваю самое убогое платье, оставляю косметику дома и стягиваю волосы в узел на затылке, как старушка. Хочется верить, что он ни разу не положил на меня глаз именно поэтому. Разумеется, я решительно возражаю против любых сексуальных домогательств, но должна признать — меня слегка беспокоит тот факт, что мой костюм работает столь безотказно; я единственная женщина во всем нашем офисе, к которой он до сих пор еще не приставал.

— Итак, я назначаю вас на новое дело «Синергона» по поводу сточных вод. Работать над ним предстоит вам, мне и Кариссе, хотя вам придется побегать больше всех, как самой младшей, — говорит Карл, повесив трубку. Ну вот. Внутри у меня все обрывается. И удар этот нисколько не смягчен тем, что я знала о его приближении.

— Я рассчитываю, что вы будете отдавать этому делу сто десять процентов вашего времени. Потребуются все человеческие ресурсы, которые у нас есть, так что вы имеете прекрасный шанс продемонстрировать свою преданность фирме. Я надеюсь, что таких инцидентов, как в этот уик-энд, больше не произойдет. — Я киваю, и Карл шумно втягивает воздух, словно почуяв какой-то неприятный запах.

— Конечно, Карл. Мне очень жаль, что так вышло. — Извинения срываются с моих губ, прежде чем я успеваю их остановить, и мне даже стыдно перед собой за то, что я произношу их так легко. С тем же успехом я могла бы сделать ему минет, на том и покончив с делом.

— Хорошо, а теперь некоторые детали. «Синергон» выступает ответчиком в суде штата Арканзас перед примерно пятьюдесятью разными семьями. В принципе, мы защищаемся здесь против нескольких исков, аналогичных делу Эрин Брокович, хотя на этот раз, к счастью, эта сучка здесь не фигурирует. Она, знаете ли, далеко не Джулия Робертс.

— А, — говорю я.

— Все эти несчастные люди в забытом Богом месте, где-то посреди Арканзаса, болеют раком, у них прорезается третий глаз и тому подобное, причем, по их утверждению, связано это с тем, что клиент сливает в воду химические отходы.

— А есть доказательства таких сбросов?

— Да, «Синергон» сливает нефтепродукты в речку Каддо уже более пятидесяти лет. Просто в компании не предполагали, что у кого-то из проживающей в округе БР хватит ума подать на них в суд.

— БР? — переспрашиваю я.

— «Белая рвань»[6]. Но ведь не факт, что сброс отходов обязательно вызывает рак. Да, химикалии сливаются, но не доказано, что люди болеют именно поэтому.

Я смотрю на Карла и вижу легкую улыбку в уголках его губ. Я понимаю, что ему это нравится — давить маленьких людей. Наверное, в школе с Карла ежедневно стаскивали брюки, били его в столовой, возможно, даже окунали головой в унитаз. Иначе ничем нельзя объяснить степень его озлобленности, его бессмысленную жажду мести.

— В действительности же дело представляет собой всего-навсего попытку истцов выжать немного денег из корпоративной Америки, — говорит он.

— Но если там на самом деле были сбросы…

— Я что, должен повторить это еще раз? Тогда записывайте, Эмили. Сбросы отходов не обязательно вызывают рак. Сбросы отходов — это всего лишь сбросы отходов. Никакой не рак. Это понятно?

— Мне кажется…

— Итак, хотя шлифовку деталей и черновую работу я оставляю вам, общий план нашей атаки таков: мы натравим на их задницы «Гражданский иск». Вы читали эту книгу?

— Да, она входила в список обязательных на первом курсе в школе права. — Я опускаю тот факт, что речь о ней шла на занятиях по этике, где нас учили, как не следует пользоваться законом.

— Ладно, ладно. В общих чертах все будет выглядеть так. Для начала мы получим несколько экспертных заключений от ряда ученых, доказывающих, что прямой причинно-следственной связи между химикатами и раком нет. Причем я и сам действительно не думаю, что она есть. — Карл заглянул в свои записи. — Вот список экспертов, чьими услугами всегда пользуется «Синергон». Мы также подбросим истцам тонны запросов на проведение исследований и зарегистрируем столько ходатайств, сколько сможем, чтобы максимально увеличить их судебные издержки. «Синергон» готов бросать деньги на это дело пачками, а у другой стороны таких возможностей явно нет.

— После того как мы выиграем и получим решение, вынесенное в порядке упрощенного судопроизводства, — а мы обязательно выиграем, потому что ничего они доказать не смогут, — наступит третий акт. Мы предъявим им иск на сумму стоимости услуг адвокатов. Скорее всего, мы никогда не получим этих денег, но, так или иначе, для нас это беспроигрышный вариант. «Синергон» доволен нашей агрессивной позицией, он готов оплатить большое количество рабочих часов наших сотрудников, и, что самое главное, это послужит уроком для других, чтобы не связывались с «Синергоном».

Он снова улыбается и, как мне кажется, самодовольно надувает грудь.

— Немедленно начинайте готовить черновики первой серии запросов на документы от второй стороны. Я жду их у себя на письменном столе завтра утром. А еще будьте готовы к целому ряду поездок в Арканзас в ближайшие несколько месяцев. Приобретите для этих целей приличные чемоданы. И еще одно. — Он выдерживает паузу и улыбается. — Прекрасный костюм, Эмили. — Он еще и подмигивает мне, давая понять, что я свободна. И у меня почему-то нет никаких сомнений в том, что он сейчас представил меня голой.

* * *

Получив работу в большой адвокатской конторе, вы вскоре понимаете, что продали свою душу. Тот, кто пытается вас в этом переубедить, либо лжет, либо занимается самообманом. Но до настоящего момента я все-таки считала, что продаю свою жизнь, а не и в самом деле душу. Я знала, что эта работа будет отнимать все мое время, не позволяя вести даже подобие светской жизни. Тот, кто попадает на эту территорию, должен быть готов постоянно отменять свои планы, визиты к врачу и отпуска. Большинство из нас по пятницам сидит в офисе со скрещенными пальцами, молясь, чтобы эта неделя стала исключением и партнер не подсунул нам на письменный стол какую-нибудь работу, которую «обязательно» нужно закончить к утру понедельника.

Но если не думать о душе, быть сотрудником фирмы — все-таки очень хорошо. Хотя большую часть времени я работаю с перегрузкой и по принуждению, мое жалованье позволяет мне выплачивать гигантский кредит, взятый на обучение в школе права, да еще арендовать отдельную квартиру в Виллидж. Пусть площадь ее составляет всего около тридцати квадратных метров, иметь свой собственный угол на Манхэттене — это, по-моему, шикарно, ведь многие готовы продать свои внутренние органы, чтобы купить тут жилье.

Я начинаю просматривать иски, поданные против «Синергона». Я читаю о доведенных до нищеты людях, живущих в никому не известном крошечном городке — Каддо-Велли, штат Арканзас. Население — пятьсот шестьдесят пять человек. Первый иск от семьи Джонсов, они подали в суд, потому что их мать, Джо-Энн, умерла от острого лимфобластного лейкоза. Теперь мистер Джонс в одиночку растит пятерых детей в возрасте от двух до девяти лет. Они живут в четверти мили от речки Каддо, и Джо-Энн была седьмым человеком в Каддо-Велли, которому поставили такой диагноз. В результате уровень заболеваемости раком в этом городе превышает средний по стране в пятьсот раз.

Я вчитываюсь в подробности этой жалобы, сидя на сорок пятом этаже высотного здания прямо посреди Нью-Йорка. Мой кабинет представляет собой большую коробку из сияющей стали и стекла, величественный насест с видом на организованный хаос городских улиц. Меня объединяет с этими Джонсами только то, что моя мама тоже умерла от рака. Вдруг мне кажется, что, может быть, и не только.

На меня накатывает волна стыда, когда я осознаю, в чем заключается моя работа. За что именно мне платят. Каждые две недели я получаю свой чек, страховку, медицинское пособие (которое понадобится, если когда-нибудь раком заболею и я), а взамен я должна провести и этот вечер, и следующие полгода, разрабатывая план защиты «Синергона» от перераспределения ничтожной доли его богатств в пользу пятидесяти семей, нуждающихся в помощи и заслуживающих ее. Интересно, как бы отнесся к этому делу Эндрю, который каждый день возвращает людей к жизни в своем отделении экстренной медицинской помощи, который реально делает этот мир лучше; но я пытаюсь не думать об этом. Затем мелькает короткая, как вспышка, мысль о том, что бы сказала моя мама, чьи волосы выпали прядь за прядью, а груди были ампутированы, если бы увидела, кем я стала. Не хочу об этом знать. Я просто нахожу сайт Американского общества борьбы с раковыми заболеваниями и делаю денежное пожертвование в сто долларов, скромный знак искупления, ничто по сравнению с иском на пятьдесят миллионов.

И только после этого я начинаю составлять наброски различных ходатайств для Карла и блокирую все свои чувства. Я не поднимаю глаз от бумаг, пока за окнами не становится темно и на Манхэттен не опускается вечер. Лишь изредка до меня доносится вой полицейских сирен, и он успокаивает меня — колыбельная песенка Нью-Йорка.

Мне и в голову не приходит бросить все это.

ГЛАВА 3

Я возвращаюсь домой, к куче грязной одежды, лежащей посреди моей квартиры. Судя по ее ошеломляющим размерам, уровень угрозы того, что у меня не будет свежей смены белья на завтра, поднялся с желтого (повышенного) на оранжевый (высокий). Я разрешаю себе не участвовать во всеобщей борьбе за чистоту трусов, ведь на работе никто не станет заглядывать мне под юбку. А если станет, найдет там то, чего заслуживает.

Лампочка на моем автоответчике мигает в сдвоенном ритме: раз, раз-два, раз, раз-два. Значит, получено два сообщения.

— Эй, Эмили, это папа. Звоню просто узнать, как твои дела. — Щелчок, отбой.

— Эй, Эм. — Голос Джесс отскакивает от стен моей квартиры, напоминая, что я живу в идеально квадратной комнате. — Надеюсь, ты держишься нормально после того, что произошло у тебя с Эндрю. В пятницу вечером. Ты. Я. Бар Товарной биржи. Мы должны выбраться куда-нибудь в город. Никаких отказов я не принимаю.

Хотя я познакомилась с Джесс просто потому, что на первом курсе юридической школы наши комнаты оказались рядом, она превратилась для меня из соседки в сиамского близнеца/очаровательную неудачницу/мою еврейскую маму/ человека, патологически зависящего от меня/Тони Роббинса[7]. Я хочу ей перезвонить, но понимаю, что она уже спит. Каждый вечер по будним дням Джесс ложится ровно в 22:43 — единственное последствие ее борьбы с обсессивно-компульсивным расстройством, которым она страдала в детстве.

Вместо этого я поднимаю трубку и перезваниваю отцу, который, в отличие от Джесс, не верит в сон.

— Вице-губернатор Пратт на проводе, — отвечает мой отец, видимо полагая, что тот, кто набирает номер его личного мобильного телефона в час ночи, не знает, что звонит вице-губернатору штата Коннектикут. Или что ему не наплевать на это. Нет, напрасно я перезвонила ему: вряд ли стоит продолжать нашу бесконечную игру в телефонные догонялки. Разговоры с моим отцом оказывают на меня один плачевный побочный эффект: я чувствую себя в этом мире очень одинокой.

— Привет, папа. Это Эмили. Как ты?

— Хорошо, дорогая. Хорошо. Поддерживаю форму. Сегодня утром пробежал шесть миль. В пять утра.

— Ух ты, папа, — говорю я, словно не слышу это всякий раз, когда звоню ему. Возможно, он таким способом упрекает меня, зная, что я-то точно не бегаю. И не бегала никогда.

— М-да, в общем, это важно — поддерживать форму. Тебе тоже нужно когда-нибудь попробовать. Например, в Центральном парке.

— Пап, я живу на Манхэттене.

— A-а. Ну тогда бегай к парку. Кстати, надо бы приехать посмотреть твою новую квартиру как-нибудь на днях.

— Не такую уж и новую. Я живу здесь уже больше года.

— Верно. Верно. Так как обстоят дела у великого специалиста по судебным тяжбам?

Я рассказываю отцу о «Синергоне» в основном потому, что о моей работе нам разговаривать легко. Излагая ему то, что творится в Каддо-Велли, я вдруг начинаю беспокоиться, не даю ли я своему отцу веские основания стыдиться меня. Он ведь все-таки государственный чиновник.

— Здорово, детка. Прекрасно, заведешь связи в «Синергоне», — говорит он. — В этот процесс стоит вложить свое время — он поможет тебе сделать карьеру.

— Папа, но я ведь защищаю «Синергон». То есть ясно, что вторая сторона ничего не сможет доказать, но все-таки…

— Бизнес есть бизнес, Эм. Ты сама знаешь. А приобрести влиятельных друзей никому не помешает. — Теперь я понимаю, что желала бы услышать от отца другие слова; пусть бы он накричал на меня, сказал, что я поступаю неправильно, что от моей работы мир становится хуже. И я хотела, чтобы мы вместе сражались со злом, но это, конечно, смешно. Мы с отцом никогда не сражались против чего бы то ни было. Он в принципе не способен на борьбу, ведь она для него — нечто мелкое и неприятное, и лучше оставить ее детям.

У моего отца есть лоск, присущий всем политикам; он весь сияющий, обворожительный, по-мальчишески привлекательный, несмотря на седеющие виски. При рукопожатии он пользуется обеими руками, показывая, насколько он заинтересован во встрече. Он также смотрит людям прямо в глаза, как бы говоря: «Вы для меня очень важны». А что находится под этой лакированной поверхностью, я и сама не знаю. Мне он этого никогда не показывал.

Если честно, я хорошо отношусь к своему отцу, но мне он никогда особо не нравился. Думаю, я слегка недолюбливаю его еще и потому, что не уверена, нравлюсь ли ему я сама.

После того как мама умерла, оставив нас вдвоем, мы должны были хотя бы попытаться вступить в контакт. Может быть, кричать, плакать, говорить друг другу вещи, непростительные в обычной жизни. Или рыдать вместе до тех пор, пока не придет осознание потери того немногого, что нас объединяло. Или дико хохотать, как я делала это в укромном углу со своими друзьями сразу после поминок, словно уговаривая себя: «а вот и не больно, это не больно, не больно».

Но в действительности случилось так, что мама моя умерла в четверг вечером, а в школе я появилась уже в понедельник утром. У меня даже не было возможности остаться дома. Мы оба придумали свои способы держаться, каждый по отдельности, и занялись своими личными неотложными делами. Как будто мы всегда именно так и жили, как будто ничего не изменилось, как будто мы оба не почувствовали себя вдруг собакой на трех ногах.

Я знала, что мой отец плакал поздно ночью. Лежа в соседней спальне, я прислушивалась к его резким, коротким вздохам и сдавленным рыданиям в подушку, которые эхом перекликались с моими собственными, но я так и не постучала в его дверь, а он не постучал в мою. Да, я хотела это сделать. Стояла неподвижно перед его комнатой, не в силах поднять руку, не в силах дотронуться костяшками пальцев до его двери. Не знаю, почему наши двери казались столь непреодолимым препятствием. Возможно, у нас было некое чувство собственности по отношению к своему горю: мы боялись, что, поделившись им, потеряем ту частицу мамы, которая принадлежала каждому из нас. Или же ни у кого из нас просто не осталось сил утешить другого в страшных глубинах ночи, потому что мы истощили всю нашу энергию днем, постоянно, постоянно, постоянно притворяясь, что с нами все в порядке.

— Слушай, папа. Мне нужно идти. У меня есть планы на этот вечер, — говорю я. Невинная ложь номер один.

— О’кей. Передавай привет Эндрю, — отвечает он.

— Обязательно. — Невинная ложь номер два. Я еще не готова сказать ему, что мы с Эндрю расстались. Отец доволен моей личной жизнью не меньше, чем работой; это значит, что он больше не несет ответственность за мое счастье. Тут я ему подыгрываю. В течение многих лет я фанатично придерживаюсь одного неписаного правила: если только это вообще возможно, я забочусь о себе сама. Быть вдовцом довольно тяжело и без дополнительного бремени в виде наличия ребенка.

— Кстати, я собираюсь в воскресенье навестить дедушку Джека. Поедешь со мной?

— Я не могу, Эм. Ты же сама знаешь. Передай ему, что я очень занят. У нас тут сумасшедший дом.

— Передам. — Невинная ложь номер три. Я бы никогда не стала обижать дедушку любимыми оправданиями своего отца.

— Держись за хорошую работу, детка, — говорит он, после чего я слышу короткие гудки.

Выдохшаяся, я сворачиваюсь калачиком под одеялом и смотрю на подоконник, на котором нет ничего, кроме нескольких фотографий. Мы с Эндрю за праздничным столом на моем последнем дне рождения; свечи горят у меня прямо под подбородком, отчего кажется, что мое лицо светится изнутри. Мы с Джесс на свадьбе ее сестры, обе в пурпурных платьях, с размазанным вокруг глаз макияжем. И еще одно маленькое семейное фото: мы трое стоим на ступеньках нашего дома в Коннектикуте. На мне комбинезон «Ош Кош», и я гордо показываю камере свой новый чемоданчик для завтрака «Чудо-Женщина»[8]. В этот день я впервые иду в детский сад и выгляжу при этом бесстрашной. Меня удерживает на месте лишь необходимость подождать секундочку, пока щелкнет фотоаппарат.

Сегодня ночью я оставляю включенным свет в ванной и дважды проверяю, заперта ли входная дверь. Я снова ложусь на середину своей кровати и делаю еще несколько «снежных ангелов». Но похоже, что это совершенно напрасное упражнение, поскольку, сделав движения руками вверх-вниз, я останавливаюсь точно в том же месте, откуда начинала.

ГЛАВА 4

— Как живешь? — спрашивает Джесс, когда я перезваниваю ей на следующее утро. Из-за этого слова «живешь» вопрос звучит так, будто кто-то только что умер.

— Хорошо.

— Я переживаю за тебя.

Я представляю себе Джесс на другом конце провода, сидящую на своем рабочем месте за низкими перегородками ярко-розового цвета. Держу пари, что сейчас она вертит телефонный провод в пальцах, скручивая из него фигурки разных животных, как делала это еще в колледже. Хотя на ее визитках написано «графический дизайнер», деньги ей платят за всякие каракули, которые она рисует на компьютере.

— Переживать не стоит. Я в порядке. Помнишь, ведь я сама с ним порвала. Это было мое решение.

— Поэтому я и переживаю.

— Джесс…

— Нет, я серьезно. Я много об этом думала. Ты, наверное, самый хороший человек, которого я знаю, и ты никогда бы не причинила Эндрю боль, если бы не была абсолютно уверена в том, что должна это сделать. Мне просто хочется понять смысл твоего поступка. Казалось, что вам вместе так хорошо.

— Джесс, я вовсе не пытаюсь закончить разговор, но все-таки давай обсудим это потом. Я у себя в конторе. — Когда я позвонила Джесс первой и сообщила, что мы с Эндрю расстались, я наивно полагала, что она будет следовать универсальным правилам и утешит меня, очерняя моего бывшего друга. Я ждала, что она скажет: «Этот парень мне никогда не нравился» или же «Мне все время казалось, что от него как-то странно пахнет, я просто не хотела об этом говорить». Но вместо этого реакция Джесс колебалась в промежутке от: а) «Но я думала, он лучшее, что у тебя было в жизни» до б) «Ладно, если ты не хочешь выходить за него замуж, тогда это сделаю я». И наконец то, что мне понравилось больше всего: в) «Ты что, совсем с ума сошла к чертям собачьим?»

— О’кей, я оставлю пока этот вопрос, но только потому, что сейчас утро, а ты, я уверена, еще не пила кофе. Но в пятницу мы встретимся, — говорит она теперь, причем тот факт, что она находится на рабочем месте, совершенно не заставляет ее приглушать голос, в отличие от меня. Офис недавно созданной Интернет-компании, где она трудится, полон бьющей через край энергии. Сочетание современной мебели, кофеварки в стиле хай-тек, автомата для игры в пинбол и персонала, который весь поголовно носит обалденные очки, производит сильный эффект.

— Договорились. — Я хотела бы сейчас находиться там, где Джесс: сидеть себе в джинсах, посасывать «Рэд Булл». Возможно, я бы при этом сменила один тип приспособленчества на другой, но ее вариант все же лучше. В ее мире резкое изменение взглядов поощряется.

— Договорились? — переспрашивает Джесс; она не в состоянии скрыть свое удивление или просто не хочет этого делать.

— Ну да, конечно. Жду с нетерпением.

— Серьезно? А я уже собралась уламывать тебя. Даже целую речь подготовила. Не желаешь послушать?

— Если честно, не хочу.

— Ты уверена? Она очень вдохновляющая.

— Я уже и так воодушевлена, но если хочешь, чтобы я тебе подыграла, то давай.

— Нет, теперь она уже не прозвучит. Мне не нужно, чтобы ты ради меня притворялась.

— Нет, правда, я с удовольствием тебе подыграю. Как, по-твоему, я должна себя вести? Быть слишком убитой горем, чтобы ходить по барам? Или слишком занятой на работе?

— Конечно, слишком занятой на работе. Убиваться ты никогда не станешь. Это не в твоем стиле.

— Да, вероятно, ты права.

— Эм, может быть, ты просто не готова к такому вот Эндрю.

— Пожалуйста, давай оставим это. Я даже не понимаю, что это должно означать.

— А можно я задам тебе еще один вопрос? Всего один?

— Конечно, — говорю я. — Валяй.

— С тобой действительно все в порядке?

— Пожалуй, да. Я думаю, что поступила правильно. Правильно — для всех. Я в этом совершенно уверена.

— Ну, если ты так говоришь… — По ее тону понятно, что она мне не верит, но прямо сейчас у нее просто нет времени на то, чтобы со мной разбираться. Слышно, как она говорит кому-то из своих коллег: — Сиськи на этом рисунке нужно сделать больше, Марк сказал, что хочет увидеть намек на сосок. Тогда они будут выглядеть более здоровыми.

— Над чем это ты работаешь? — спрашиваю я, радуясь возможности сменить тему.

— Над наклейкой на витамины для детей.

ГЛАВА 5

В течение последующих нескольких дней работа буквально засасывает меня. Карл продолжает давать мне задания по «Синергону», бесконечные, вызывающие оцепенение поручения, а я героически выполняю их, одно за другим. Их монотонность и низкое ритмическое гудение кондиционера не оставляют места для других мыслей. Я каждый день провожу по двадцать часов в своем кабинете, так что глаза мои начинают стекленеть, а в ноги словно вонзаются иголки. Я питаюсь выпадающей из автомата едой, не выходя из своей квадратной ячейки, и оставляю на важных документах крошки и пятна. В юридической фирме такие отметки являются почетными знаками.

Об Эндрю я не думаю. Там, где раньше были мысли и воспоминания о нем, я ощущаю пустоту, белый шум. И в моей квартире тоже, потому что здесь царит подавляющее спокойствие. Коробки с сухими завтраками спрятаны в буфет, сиденье в туалете опущено, подушка Эндрю взбита. Но я редко бываю дома.

Я ухожу рано утром, когда на улицах еще тихо и слышен только шум машин, вывозящих мусорные контейнеры. Немногочисленные прохожие, с которыми я делю пустынные в эти часы кварталы города, идут, понурив головы и высоко подняв воротники. У нас всех виноватый вид. Покинув офис перед рассветом, я еду домой в машине с тонированными стеклами. Я смотрю в окно и невидящими глазами слежу за проплывающими мимо размытыми очертаниями города. Я забираюсь в постель, голова моя слишком отупела, чтобы заметить отсутствие Эндрю, и я засыпаю всего на пару часов, а затем начинаю все сначала.

Я даже получаю какое-то странное удовольствие от того, что у меня мешки под глазами и тело мое разбито из-за отсутствия движения. Я ловлю себя на том, что при встрече с сослуживцами в коридоре по дороге в туалет или обратно произношу такие фразы, как: «В этом месяце я смогу выставить счет почти на триста часов» или «Похоже, что предстоит еще одна бессонная ночь». Как будто подобным мазохизмом можно гордиться. Мне нравится думать, что они испытывают некий благоговейный трепет перед моей преданностью, но я-то знаю, что это не так.

Я убеждаю себя, что наслаждаюсь игрой в большого адвоката в большом городе — работой часами напролет среди постоянно звонящих телефонов и крошек от позавчерашней пиццы на столе. Что мне нравится эта пародия на жизнь.

Но на самом деле я сейчас не чувствую почти вообще ничего. Только тупую боль где-то в конечностях.

— Готова? — говорит Мейсон, который, постучав в мою дверь, теперь потрясенно оглядывается по сторонам. Мой кабинет, обычно довольно аккуратный в разумных пределах, сейчас выглядит как место преступления, которое злоумышленники разнесли в пух и прах, чтобы убийство выглядело случайным. Он наверняка почувствовал и затхлый запах остатков моего вчерашнего обеда, который был еще, возможно, следствием того, что я уже несколько дней не принимала душ; но он слишком вежлив, чтобы высказаться по этому поводу. Мейсон здесь совершенно неуместен со своими аккуратно причесанными и все еще влажными волосами.

— Готова — к чему?

— К ленчу. — Мейсон поправляет манжету своей рубашки, как будто царящая у меня грязь — штука заразная.

— Ой, я не могу. Прости. Я забыла. Слишком много дел. В этом месяце я выставлю счет почти на триста часов, — бормочу я только потому, что это, похоже, единственные слова, которые я могу сейчас сложить в связное предложение.

— Заткнись. Ты говоришь, как Карисса. Сейчас же вытаскивай свою очаровательную задницу из этого кресла. Мы уходим отсюда. И кстати: ты выглядишь и пахнешь, как подарочек, который мне прошлым вечером оставил Рэмбо. — Так зовут бассета Мейсона — сплошные челюсти и слюни. Оказывается, Мейсон не такой уж и вежливый.

— Спасибо.

— Давай. Мы идем к Чарли. И там ты получишь стейк, о котором всегда мечтала.

Он ведет меня к двери, положив руку мне на талию; его движения похожи на его речь: они одновременно и командные, и ленивые. Он из Техаса, и хотя последние лет десять живет севернее линии Мэйсона-Диксона[9], так и не сумел отделаться от этого неспешного и чувственного южного ритма.

Когда он впервые назвал меня на южный манер «дорррогая», я просто растаяла, но теперь уже не обращаю на такие вещи особого внимания. Тем не менее я иногда смотрю на Мейсона, его большие руки и думаю: «Последний ковбой в Нью-Йорке».

Следом за ним я покидаю свой кабинет, и он выводит меня на солнечный свет, обжигающий мои глаза, но затем, к счастью, снова возвращает в полумрак. В заведении Чарли — отделанные шоколадно-коричневой кожей кабинки, стены с деревянными панелями и официанты в зеленых фетровых жакетах. Его лозунг: «Мужчины едят стейк здесь». Мне тут нравится все: небольшие компании бизнесменов в рубашках с закатанными рукавами, ковыряющихся в тарелках с ребрышками; щедрая порция оливок к мартини; сам Чарли, который стоит за стойкой бара и приветствует некоторых посетителей, называя их по имени.

Мейсон тяжело усаживается напротив меня. Он любит занимать много места, поэтому растягивается на своем сиденье в кабинке. Я думаю, что он таким образом подчеркивает свое мужское начало; раскидывая руки и ноги, длинные и мускулистые, он приглашает всех полюбоваться ими.

— Слыхал, что ты занимаешься делом «Синергона». Мои соболезнования, — говорит он.

— Это не так уж и плохо.

— Конечно. Нет, правда, что с тобой происходит в последнее время? Обычно это я выгонял тебя из своего кабинета, чтобы немного поработать, а теперь ты пашешь, как невменяемая.

— Да ну, ты же знаешь, что из себя представляет Карл, — отвечаю я. — Я очень занята. — Я раздумываю, надо ли говорить Мейсону, что мы с Эндрю расстались. Мне кажется, если произнести это вслух, особенно при нем, то наш разрыв станет более реальным, более официальным, что ли. По-моему, Эндрю никогда не нравился Мейсону, и если я скажу ему об этом сейчас, то совершу нечто похожее на предательство.

Я несколько раз повторяю про себя: «Мы с Эндрю расстались. Я рассталась с Эндрю». Такое изложение кажется мне неточным. Не совсем правильным. На самом деле я разбила то, что было между нами. Я разбила нас.

— Я рассталась с Эндрю, — громко говорю я.

— Понятно, — отвечает он так, словно ему требуется какое-то время для того, чтобы сообразить, что сказать дальше. В отличие от иных моих друзей, он не бросается на мою защиту и не начинает изливать свое сочувствие. — Что произошло?

— Он созрел для того, чтобы сделать мне предложение.

Мейсон кивает, как будто к этому можно уже ничего не добавлять. Как будто он знает меня и все прекрасно понимает. Как будто я отнюдь не сумасшедшая. С другой стороны, возможно, он, являясь мужчиной, просто не хочет обсуждать подобные темы.

— Давай сделаем заказ. — Он подзывает официанта, и похоже, разговор наш на этом закончился, по крайней мере сейчас.

— Для меня двойной чизбургер с беконом и тарелочку лука колечками. А для дамы — вырезку, двенадцать унций[10]. И принесите ей, пожалуйста, двойную порцию жареной картошки, она ей пригодится, — медленно произносит он, а затем улыбается официанту. — Она только что ушла от одного несчастного мужчины и разбила ему сердце.

До конца ленча мы больше не вспоминаем об Эндрю. Хотя долго болтаем о многом другом. О работе, о Карле, о Рэмбо. Мы говорим о Лорел, нынешней девушке Мейсона, которая недавно без разрешения сделала копию ключей от его квартиры. К концу ленча я насытилась беседой не меньше, чем едой. Когда мы выходим из заведения Чарли и снова появляемся на улице, солнечный свет уже приятен и мягко греет мои веки.

* * *

Как только я вхожу в свой кабинет, мне с порога в нос бьет зловоние. Я торжественно пообещала себе уйти сегодня домой пораньше, хорошенько выспаться ночью, возможно, надолго залезть в ванну, чтобы отмочить в ней свое грязное тело. Меня радует уже одна мысль об этом, но тут я вижу перед своим столом Кариссу. Она похожа на куклу с качающейся головой, череп кроманьонца, балансирующий на спичках ног. Она сразу бросается в бой. Зубами вперед.

— Слыхала, что Эндрю бросил тебя. Да, не повезло. Он был клевый перец. — Интересно, кто употребляет выражение «клевый перец» после девятого класса? Я хочу поправить ее, мол, на самом деле я сама бросила Эндрю, но вдруг с удовольствием понимаю: мне все равно, что она думает.

— Тогда тебе, вероятно, лучше убрать это отсюда. — Карисса бьет прямо в мое самое уязвимое место, показывая на наше с Эндрю фото в рамке, оставшееся на моем столе. На нем мы стоим плечом к плечу, взявшись за руки, перепачканные после туристского похода в Нью-Гемпшире прошлым летом. Я еще не решила, как мне поступить с этой фотографией. Мне почему-то не хочется убирать ее в ящик — прятать доказательство своей невиновности.

— Да, наверное. — Я должна выглядеть печальной, потому что сейчас Карисса самодовольно улыбается, словно мы играем с ней в теннис и она только что выиграла очко. Уголки ее тонких губ слегка загибаются вниз, как у злодея из комикса, а я гадаю, застынет ли это выражение у нее на физиономии, если стукнуть ее по затылку.

Она ждет еще какое-то время, как будто мы с ней подруги и она рассчитывает, что я захочу ей довериться. Когда же становится понятно, что я ничего подобного делать не собираюсь, она бросает на мой стол пухлую папку. Может, она думала, что я начну изливать ей душу и поплачу у нее на плече? Интересно, забрала бы она папку, если бы я сделала это?

— Карл хочет, чтобы ты написала ходатайство о понуждении, а первый черновик прислала мне. Вся информация находится здесь. — Она направляется к выходу, одергивая свою серую прямую юбочку, которая, как и ее шпильки, минимум на десять сантиметров выше того, что принято в офисе. Она останавливается и оглядывается, как будто что-то вспомнила.

— Это должно быть готово завтра к девяти утра.

Победа в гейме, сете и в матче.

* * *

Карисса уходит, но мерзкий запах ее духов остается. Я смотрю на папку и понимаю, что она подкинула мне работы примерно на четырнадцать часов.

Я занимаюсь имитацией деятельности. Мы выдвигаем это ходатайство с единственной целью — заставить другую сторону потратиться на судебные издержки, что лично мне кажется недостаточно весомым поводом, чтобы не спать еще одну ночь. Даже если я буду писать с максимальной скоростью, все равно смогу закончить только далеко за полночь.

Перед тем как уйти из кабинета, я отправляю Кариссе по электронной почте письмо с вложенным документом, проставив время доставки адресату на 4:30 утра. Поделом ей, нечего было хвастаться тем, что она спит со своим «блэкбери» под подушкой. Громкий сигнал о приходе письма заставит ее истекать слюной, как собаку Павлова.

Сейчас, по крайней мере, мы начали следующий гейм. Пятнадцать — ноль, дорогая.

ГЛАВА 6

— Все, после Дня труда я ношу белое. Мне уже все равно. Можешь арестовать меня за это, — говорит Джесс вечером в пятницу и, приветствуя меня, протягивает руки вперед, как бы предлагая надеть ей наручники. Она входит в мою квартиру гарцующей походкой; на ней белый топ на бретельках, облегающие белые брюки, на шее — желтая лента. Наряд, который во всей Америке могут себе позволить человека три, не больше. Причем Джесс — одна из них. — Как бы там ни было, «Вог» утверждает, что сейчас это принято повсеместно.

— С каких это пор ты читаешь «Вог»?

— Я и не читаю. Я все выдумала, — говорит она. — А ты мне поверила?

— Нет, — отвечаю я и улыбаюсь. Джесс никогда бы не взяла в руки «Вог». Ей бы и в голову не пришло смотреть на картинки в журнале, чтобы следовать моде. С другой стороны, я тоже смешиваю все стили в одежде.

— Ладно, юная леди. Дай-ка я на тебя взгляну. — Джесс подтаскивает меня к большому зеркалу. Она хватает косметичку и начинает разрисовывать мое лицо, добавляя многое к тому «чуть-чуть», что нанесла я. Поскольку мы проделываем с ней эту процедуру годами, Джесс теперь уже знает мои рамки, — какие краски я считаю чересчур яркими, какой интенсивности макияж заставляет меня чувствовать себя вульгарной, а не привлекательной, — и за эти пределы не выходит.

Мы разработали систему разделения труда. Она — мой персональный стилист и декоратор интерьера. Я — ее бухгалтер по налогам.

Джесс достает из своей сумочки тонкую кисточку и точками наносит мне на веки блестки. Это мгновенно освежает мое усталое лицо. Уже перед самым уходом мы стоим с ней рядышком перед зеркалом и наслаждаемся тем, что внешне являемся полными противоположностями. Она высокая и очень стройная, с острыми локтями и коленями. Мои формы более пышные и плавные; кости уютно спрятаны под мягкой плотью. У нее светлые, почти белые волосы, тонкие и весьма неровные: видно, что она сама себя стрижет. Мои волосы настолько темные, что при печати фотографий на принтере в этом месте стекает краска; к тому же они длинные и волнистые. Когда мы вдвоем входим в бар, мужчины сразу же оборачиваются, чтобы получше рассмотреть ее. Меня обычно в толпе не выделяют. Меня замечают случайно, а признают со временем. Я не возражаю. Мужчины, которые интересуются такими женщинами, как Джесс, не интересуются мной, и наоборот. Каковы бы ни были их цели и желания.

Собираясь, мы пропустили по паре бокалов недорогого красного вина, так что, когда мы выходим на улицу, мне уже легче. Джесс берет меня под локоть, и мы, раскачиваясь на своих шпильках, отправляемся в центр. На мгновение кажется, что мы снова в колледже, смешливые и полные оптимизма. Такой вот спектакль, причем не важно, собирается ли его кто-нибудь смотреть.

— Ты говорила с Эндрю? — спрашивает она, и моя легкость тут же улетучивается.

— Нет. Он определенно не хочет мне звонить. — Я пожимаю плечами, вроде как я тут ничего поделать не могу. Как будто мой мыльный пузырь только что не лопнул под ударом ее каблука.

— Может быть, тебе нужно позвонить ему самой.

— Нет. Что я ему скажу?

— Не знаю. Ты ведь скучаешь по нему?

— Не знаю. Я всю последнюю неделю была слишком занята на работе, чтобы даже думать об этом.

— Зачем ты продолжаешь делать с собой все это? — Она останавливается на тротуаре, чтобы повернуться и посмотреть мне в глаза.

— Делать — что?

— Ты сама свой злейший враг. Похоже, ты получаешь удовольствие, разбивая собственное сердце. — Она качает мне головой, как абсолютно безнадежной, как старику, рассказавшему грязный анекдот.

— Это неправда, — говорю я. — Там все было неправильно, Джесс. Я не могу выйти за него. Просто не могу. — Моя нижняя губа начинает предательски дрожать. Я судорожно впиваюсь ногтями в свои ладони, и слезы отступают.

— О Эмили, — говорит она, обнимая меня. Мое имя звучит как фальшивая нота, а когда я упираюсь лицом ей в ключицу, мне становится обидно, что она такая высокая.

— Как же получается, что ты — самый веселый человек, которого я знаю, и одновременно самый несчастливый? Ты сама от этого не устаешь? — спрашивает она.

Я не знаю, что ей ответить, поэтому молчу. Я хочу сгладить все шуткой, может быть, сравнить себя с неутомимым кроликом из рекламы батареек «Энерджайзер», но это бы только подтвердило ее правоту. Поэтому оставшуюся часть пути мы не разговариваем. Я все время думаю о том, что нужно было мне остаться дома и взять напрокат DVD-диски. Возможно, помастурбировать под телевизионную версию «Гордости и предубеждения». Она длится более шести часов.

Меня бы это не так утомило, как то, что происходит сейчас.

В баре полно студентов колледжа, есть и несколько выпускников, причем совсем недавних. На женщинах детские футболки с соответствующими рисунками — Микки-Маус, Супермен, Смерфс, — открывающие их животы с кольцами пирсинга. Еще они носят короткие подрезанные джинсовые юбки с распущенными краями. На мужчинах приталенные черные рубашки; две верхние пуговицы расстегнуты. Воздух пропитан запахом геля для волос.

— Интересно, здесь всем по двенадцать лет или только мне? — спрашивает Джесс, и я удивляюсь тому, что она это заметила.

— Может, взять безалкогольный коктейль, просто чтобы адаптироваться к обстановке?

Она бочком пробирается к бару и заказывает нам по водке с тоником, которую мы выпиваем за тридцать секунд.

— Текила? — спрашивает она.

После трех рюмочек бар выглядит уже совершенно по-другому. «Мне не хватает этого, — думаю я. — Никогда не знаешь, где встретишь того, кто может изменить твою жизнь». Нью-Йорк, с его бешеным ритмом и разнообразием возможностей, может стать опасным местом для людей с чрезмерно богатым воображением; любой, кого ты видишь, является гипотетическим маршрутом в разные варианты будущего. Парень в зеленых кроссовках «пума», разыскивающий в супермаркете яйца, произведенные без жестокого обращения с животными; мужчина в костюме и галстуке, который гладит тебя по спине, когда вагон метро кренится вперед; еще один парень на Стрэнде, с короткими бачками и небритый, читающий «Верующего». Это и образцы всех стилей жизни, и потенциальные способы возрождения, как будто ты снова и снова поступаешь на первый курс колледжа.

Но, бросив взгляд на мужчин, собравшихся у бара небольшими компаниями, я начинаю думать по-другому. Все они похожи на маленьких мальчиков с непослушными волосами и чистыми глазами. Я чувствую себя одетой слишком нарядно и не на своем месте. Что я здесь делаю?

Такое случается со мной часто, происходящее никогда полностью не соответствует ожиданиям. По крайней мере, я могу надеяться, что позже, намного позже моя память, словно историк-ревизионист, отретуширует сегодняшний вечер и сотрет мою экзистенциальную тревогу. Я запомню, как я смеялась и как напилась с Джесс; и забуду, что мне хотелось домой.

Много лет назад мы с Джесс впервые решили отправиться в Париж, и несколько месяцев, предшествовавших поездке, пребывали в слепом возбуждении, заучивая наизусть туристические путеводители и практикуясь в своем несуществующем французском. Я помню лишь два дня из тех каникул, пикник с багетом и fromage[11] на лужайке перед какой-то церквушкой и ощущение, что мы уже совсем взрослые, хотя нам не было еще и двадцати.

Когда мы сидели там, нахваливая горький сыр, я почувствовала привычный укол разочарования. «Этого ли я ждала так долго и с таким нетерпением? Разве я не надеялась, что буду чувствовать себя здесь по-другому?» А позднее, танцуя в клубе с красивым французским мальчиком, зная, что выгляжу беспечно и что мне следует наслаждаться своей юностью, я все же была вынуждена постоянно повторять про себя, как мантру: «я веселюсь, я веселюсь, я веселюсь». Конечно, когда мой язык оказался у него во рту, этот голос несколько поутих. Однако уже несколько месяцев спустя я вспоминала каникулы как настоящую идиллию и отпускала шутки по поводу своей французской победы, которую, вот совпадение, звали Жак. Так что в результате путешествие вполне окупилось.

Я смотрю на Джесс сейчас; она болтает с парнем, одна сплошная бровь которого делает его похожим на Фриду Кало. Я хлопаю ее по плечу и говорю, что мне нужно на минутку выйти, чтобы позвонить кое-кому. Она хватает меня за руку. Крепко.

— Позвонить Эндрю?

— Нет.

— Не делай этого. Наберешь его номер, когда протрезвеешь. Поверь, завтра ты будешь меня за это благодарить, — говорит она, словно крупный специалист в области пьяных телефонных бесед.

— Я просто собираюсь сказать ему «привет».

— Дай мне телефон. — Я протягиваю его. Джесс, несмотря на свою костлявость, сильнее меня и могла бы меня поколотить. Она выключает мой мобильный и возвращает обратно. Я так сильно пьяна, что мне кажется, будто дело на этом закрыто.

Через четыре часа, после бесчисленного количества рюмок, мы с Джесс сидим на табуретах у бара и беседуем с Фридой и Фридиным приятелем. По иронии судьбы оказывается, что Фрида — художник. Фридин приятель, имени которого я не знаю или не могу вспомнить, говорит, что он антрепренер, но, когда я спрашиваю его, в какой области, он смотрит на меня пустыми глазами. Значительную часть нашего разговора я занимаюсь тем, что рассматриваю его брови, которые, в отличие от Фридиных усов на лбу, недавно были выщипаны и навощены профессионалом. Они представляют собой идеально правильные треугольники.

Когда комната начинает вращаться, а мне надоедает спорить с собой о том, что хуже — чрезмерный или недостаточный уход за собой, наступает время идти домой. Джесс, обладательница мощнейшего либидо, — она называет себя «секс-позитивной феминисткой», как я подозреваю, исходя при этом не из философских теорий, а из практики наслаждения, — остается, наверное, чтобы уложить в постель Фриду. Я восхищаюсь ее простым отношением к сексу. В этом смысле мне бы не помешала доза ее здорового безразличия.

Я иду домой и у дверей здороваюсь с Робертом. Захожу в лифт, и он окликает меня, советуя перед сном выпить пару стаканов воды. Я попадаю ключом в замок далеко не с первой попытки, но в конце концов все-таки оказываюсь в квартире и плетусь в ванную.

И я остаюсь там, скорчившись на полу, положив голову на сиденье унитаза и с удовольствием чувствуя щекой его прохладу, пока в окно мое не начинает светить солнце, объявляя о наступлении утра.

Это был мой самый лучший сон за всю неделю.

ГЛАВА 7

У меня болит все. Если я попытаюсь пересечь комнату, то могу умереть по пути от головокружения. Я бросаю взгляд на часы, но поворачиваю голову слишком быстро, и это вызывает новый приступ тошноты. Я собиралась встретиться со своим дедушкой в Ривердейле в десять. Для этого мне нужно попасть на поезд, отправляющийся с вокзала Грэнд-сентрал в 9:15, а сейчас уже 8:55. Это означает, что я должна была выйти из дома примерно десять минут назад. Блин. Начинаю думать, как отменить поездку, но я просто не могу поступить так с дедушкой Джеком. С кем-то другим — возможно, но только не с дедушкой Джеком. Он всегда видел меня насквозь.

Я с трудом поднимаюсь с пола, чищу зубы и наливаю в стакан немного жидкости для полоскания рта. В доме престарелых лучше не показываться, если от тебя несет текилой. Поскольку времени принять душ уже нет, я протираю под мышками влажной салфеткой для лица. Пахнет она после этого ужасно. Я выхватываю из горы грязной одежды футболку и пару жутких джинсов, набрасываю на плечо сумку, выбегаю из двери, скатываюсь по шести пролетам лестницы, — времени ждать лифт тоже нет, — и оказываюсь на улице. Сегодня я не выиграю у дедушки дискуссию о пользе гигиены. О кофе тоже можно уже не мечтать. Я спешу к метро быстрым, но неровным шагом, пытаясь понять, не пьяна ли я до сих пор. Вагон трогается в тот момент, когда я добираюсь до платформы. Проклятье.

Следующая электричка появляется по меньшей мере через шесть минут. «Я не могу пропустить поезд на Ривердейл», — бубню я себе, и похоже, что вслух. Даже точно вслух. Я до сих пор пьяна. Вот блин. Другие люди в вагоне отодвигаются от меня подальше, как будто мой вид психического расстройства заразен. Я хочу сказать им, чтобы они не беспокоились, я просто выпила, но понимаю, что делу это, скорее всего, не поможет, особенно если учесть, что сейчас только девять утра. Вместо этого я обхватываю голову руками и начинаю тихонько стонать про себя. Вагон раскачивается из стороны в сторону, провоцируя болезненные симптомы похмелья.

— Эмили? — звучит откуда-то сверху бесплотный голос. Я вижу перед собой свеженачищенные черные туфли, но голову не поднимаю. «Это не может со мной происходить. Это, должно быть, мне просто мерещится. Господи, сделай так, чтобы этого не было». Мне кажется, если я буду сидеть с опущенной головой и притворюсь, что не слышала Эндрю, он уйдет. Я плотно зажмуриваю глаза в надежде, что он исчезнет. Не помогает. Когда я их открываю, он по-прежнему здесь. Те же свеженачищенные черные туфли.

Мне не померещилось.

— Привет, — говорю я. Он смотрит на меня с любопытством, и по его ссутуленным плечам я могу определить, что он еле сдерживает смех. Я смотрю вниз и вижу, что на мне его старая футболка команды по плаванию МТИ[12], которую он когда-то пообещал выбросить. На моей груди огромными черными буквами написаны слова «МОКРЫЕ БРИТЫЕ БОБРЫ». Когда я слышала историю этой футболки в первый раз, она показалась мне даже смешной, — талисманом факультета был бобер, а команда брила ноги, чтобы плыть быстрее, вот и получилась такая надпись, — но в данный момент я не вижу в ней ничего забавного. Единственное преимущество моего состояния заключается в том, что я не в полной мере осознаю всю глубину своего унижения.

— Тебе нужна моя помощь? — Я знаю, что он получает сейчас удовольствие, и не виню его за это.

— Вот блин, — говорю я, опять вслух, хотя хотела только подумать. — Вот блин, — повторяю я громко, на этот раз из-за того, что сказанное чуть раньше собиралась произнести лишь мысленно. «Возьми себя в руки, Эмили». — Прости. Я все еще пьяная после вчерашнего.

— Да, я вижу.

— Текила. Еду к дедушке Джеку. Опаздываю. — Я не поднимаю головы, чтобы избежать головокружения.

— Вы с Джесс погуляли? — Джесс печально известна тем, что выводит меня в свет, после чего я на некоторое время выпадаю из жизни. Похоже, она считает очень полезным время от времени полностью терять контроль над функциями своего тела. Для нее хорошая вечеринка обязательно должна заканчиваться рвотой.

— Да. В точку. А футболка, потому что я опаздывала. — Губы по-прежнему меня не слушаются. В голове складываются четкие фразы, но они не хотят переводить их в слова. Эндрю садится рядом со мной и выглядит уже озабоченно.

— Ты уверена, что все в порядке?

— Конечно, я просто опаздываю. И подташнивает немного. — Электрический голос объявляет остановку «Вокзал Грэнд-сентрал».

— Мне пора выходить, — говорю я, гордясь, что у меня получилось связное предложение, и испытывая облегчение от того, что появилась возможность сбежать. Впрочем, к моему удивлению, Эндрю явно намеревается проводить меня до поезда. Он поднимается вместе со мной на два пролета лестницы, поддерживая под локоть, когда меня покачивает. Мы входим в главный зал вокзала, который из-за своих размеров сейчас выглядит странно пустым и почти уютным; кажется, что созвездия на потолке висят ниже, чем обычно. Здесь так тихо, что даже слышно тиканье больших часов, которое, я уверена, должно что-то символизировать, хотя в моем нынешнем состоянии не могу сказать, что именно.

Близость Эндрю рождает во мне тепло и дрожь. «Прекрати. Сейчас не время», — говорю я себе. Меня вдруг начинает трясти, как в раскачивающемся поезде, и я уже боюсь, что меня сейчас вырвет прямо на его туфли. Я дышу в ритме часов — вдох на «тик», выдох на «так», — и, слава богу, тошнота проходит.

— Ты не в том состоянии, чтобы куда-то ехать, — говорит он. И хотя мне так и хочется сказать что-нибудь задорное и остроумное, вроде «ты мне не начальник» или «кто это завещал тебе место командира», я сдерживаюсь. Эндрю абсолютно прав. Я позволяю ему отвести себя в кафе «Старбакс» и сажусь за столик. Он просит мой сотовый, и я протягиваю ему телефон. Он по-прежнему выключен с прошлого вечера. Эндрю открывает меню и ищет номер моего дедушки.

— Дедушка Джек, — говорит он. — Это Эндрю. — Я не слышу, что мой дедушка отвечает ему на другом конце линии, но наверняка это забавно, так как Эндрю широко улыбается.

— К сожалению, Эмили немного опаздывает к вам. — Он бросает на меня быстрый взгляд и хмурится. — Нет, ничего серьезного. Просто была проблема с метро, и она пропустила поезд. Теперь она, видимо, уедет в 10:15.

— Обязательно, дедушка Джек. Я надеюсь тоже заглянуть к вам в ближайшее время. Передавайте от меня привет Рут. — Эндрю выключает телефон и протягивает его мне. Он смотрит на меня, и взгляд его говорит: «Не могу поверить, что мне сейчас пришлось врать дедушке Джеку». Он идет к стойке и возвращается оттуда с двумя чашками кофе и двумя шоколадными круассанами.

— Спасибо, — говорю я.

Эндрю молчит. Он садится напротив, и его плечи начинают подрагивать, а затем и трястись. Сперва мне кажется, что он рыдает, и сердце мое сжимается от чувства вины. Но оказывается, Эндрю и не думал плакать; его просто разрывает от хохота. Сначала он только тихо хихикает, но уже через несколько секунд заходится смехом, который буквально сгибает его пополам. Я тоже начинаю смеяться, — его смех всегда был очень заразительным, — и по моим щекам текут крупные слезы.

Мы берем себя в руки, и кажется, что этот припадок закончился. Но затем я икаю, и все начинается сначала. Эндрю хлопает себя по коленям, я хватаюсь за живот. Мы так смеемся, что даже больно становится, — слишком большая нагрузка для наших крошечных ртов.

Я поднимаю глаза, взгляды наши встречаются, мы перестаем хохотать, и веселье сменяется неловким молчанием. Мне хочется, чтобы мы больше не вспоминали о том, что когда-то были вдвоем.

— Ну, как ты поживаешь? — спрашиваю я, чтобы снять напряжение.

— Хорошо, — отвечает он. — Собственно, даже здорово. Правда, здорово.

— Я рада.

— А как ты? — осведомляется он, словно мы просто соседи, как будто всего каких-то пару недель назад не занимались сексом прямо на полу моей кухни. И в ванной. И в примерочной универмага «Сакс».

— Все о’кей. Много работы. Очень много. — Я обхватываю свою чашку ладонями, чтобы согреть пальцы. Я отхлебываю кофе. Он обжигает.

— Интересное дело? — Он откусывает круассан. Губы у него всегда были липкие, к ним пристает крошка, и мне хочется ее слизнуть. Я часто так делала.

— Мошенничество с бухгалтерией, — вру я. — Совершенно очаровательное. А ты? Случалось что-нибудь занятное на твоей «скорой помощи»?

— Вчера я принимал роды. Это было круто, — рассказывает он. — Чудо жизни, и вообще.

— Ух ты, — отвечаю я. — Здорово.

— Вот так. Ну ладно. — Эндрю поднимается, показывая, что наш разговор на данный момент закончен, и бросает оба недоеденных круассана в корзину для мусора. Я еще не готова уходить, я даже не закончила свой завтрак, но все равно следую за ним обратно в главный зал вокзала, пока он не останавливается перед большими часами.

— Береги себя, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему, надеясь, что он поцелует меня на прощание. Я знаю, что не заслуживаю этого, но мне хочется почувствовать его губы, почувствовать трепет Эндрю еще раз. Я была бы рада, даже если бы он просто чмокнул меня в щечку, как брат или дальний родственник. Это бы меня поддержало.

— Ты тоже. Спасибо за помощь, — отвечаю я, но он меня уже не слышит. Когда я поднимаю глаза, — со склоненной головой, вся в ожидании, — передо мной никого нет.

Эндрю уже на другом конце вокзала, бежит себе на всех парах к выходу.

* * *

Ривердейлский дом престарелых похож на отель в Лас-Вегасе. Шикарный вестибюль — потолки с золотой отделкой, диваны с резными ручками, даже стол консьержа. На первом этаже кинотеатр, столовая и кафе, расположенные вокруг гост иной в центре, так что найти выход здесь — почти невыполнимая задача. Телевизионные экраны в лифтах атакуют мозг, объявляя о событиях, требующих вашего внимания и времени: «“Терминатор”: боевик сегодня вечером!», «Политическая ситуация на Ближнем Востоке: есть ли надежда на мирное решение?», «Инвестиции 101: как сделать так, чтобы ваши сбережения росли». Не могу сказать, какое из этих двух мест хуже, дом престарелых или Вегас, но и там, и здесь используют одинаковый крючок оптимизма, ловя на него измученных клиентов. Люди отправляются сюда, чтобы умирать медленной смертью.

Впрочем, дом престарелых для этого как раз самое подходящее место. У моего дедушки двухкомнатные апартаменты на этаже «активных» стариков, «пентхаус» с окнами от пола до потолка. Внутренняя отделка аккуратная и рациональная, все многофункционально — именно так, как ему нравится. В кофейном столике имеется скрытый выдвижной ящик для настольных игр, на тостере также можно приготовить курицу гриль, крышка сиденья унитаза поет песни. Когда мой дедушка переехал сюда несколько лет назад после небольшого удара, это казалось достойным компромиссом. Независимость была сохранена, по крайней мере, внешне. Пусть он питается, как первокурсник колледжа, пусть он носит медицинские бирки, но, в конце концов, у него есть своя входная дверь; и он был непреклонен в этом требовании.

Главная проблема дома престарелых, — если забыть о том, что обратной дороги отсюда обычно не бывает, — заключается в неизбежности контакта со старостью и дряхлостью. Апартаменты дедушки Джека обслуживает тот же лифт, что и «крыло постоянного ухода», и каждый подъем наверх служит напоминанием о том, что его ждет. Никому не хочется видеть вездесущие стойки, с которых свисают пластиковые пакеты, напоминающие искусственные фрукты, и больших нянечек, ухаживающих за маленькими людьми. Никому не хочется слушать стоны, так жутко напоминающие последнее прощание.

Я приветственно машу рукой дедушке Джеку и Рут, его соседке и приятельнице, заметив их в другом конце вестибюля. Я иду к ним по мраморному полу и вижу, как Рут наклоняется и смахивает пух с клетчатой рубашки моего дедушки.

— Ты что, выпивала, дорогая? — спрашивает дедушка, после того как я целую его в щеку. У этого человека нос, как у нарколога.

— Да, вчера вечером было слишком много текилы. Прости, дедуля.

— Я так и знал. Поэтому ты и опоздала, верно? Не могла оторвать голову от унитаза?

— Что-то вроде этого.

— Спасибо. Ты только что заработала для меня тридцать баксов. Рут? — Он протягивает ладонь в ее сторону.

— О чем ты говоришь?

— Я поспорил с Рут, что никаких проблем с метро не было, а она утверждала, что ты не стала бы меня обманывать. Я, понятное дело, знаю тебя немного лучше. — Мой дедушка по-военному отдает мне честь, прикасаясь к козырьку своей матерчатой кепки — реликвии дней его юности. Я все пытаюсь стащить ее, как проделала это с его элегантным габардиновым плащом «Берберри». Я знаю, что он не против, он говорит, что рад, когда его вещи начинают гулять по Манхэттену по второму кругу.

— Простите, — говорю я Рут и обнимаю ее. — Я учусь у лучших.

И я вовсе не преувеличиваю. Действительно, всему, что я знаю о жизни, я научилась у дедушки Джека. Завязывать шнурки, повсюду таскать с собой книги, говорить «пожалуйста» и «спасибо», посылать открытки, грезить наяву, давать большие чаевые, интересоваться существованием Бога, улыбаться сквозь боль. Выдумывать.

В детстве он был для меня вторым человеком в мире после мамы. Реальным супергероем, который внезапно появлялся в нужном месте в нужное время. Когда я не сдала экзамен на водительские права, когда мне вырезали аппендицит, когда Тоби Майерс сказал, что у меня растут усы, заставив разреветься перед всем моим шестым классом, именно дедушка был тем человеком, который немного смягчил мою боль. Во многом и сейчас все обстоит по-прежнему.

Мама говорила, что дедушка очень изменился после моего рождения; как раз когда ему перевалило за пятьдесят, он превратился из мужчины в отца. Я точно не знаю, насколько хорошим родителем был он сам, — возможно, таким же далеким и занятым, как мой отец сейчас, — но сколько я его помню, особенно после смерти мамы, он всегда был Дедушкой Джеком, который делал мое существование в детстве сносным и помогал чувствовать себя не такой одинокой.

Мы втроем выходим из дома престарелых, чтобы прогуляться на свежем воздухе: дедушка — посредине, а мы с Рут держим его за руки. Мы двигаемся медленно, и время от времени они, поняв друг друга без слов, останавливаются и делают передышку. Я уверена, что дыхание нужно восстанавливать моему дедушке, а не Рут, но вопросов не задаю. К счастью, идти нам недалеко, до закусочной на углу. Мне не нужно напоминать о пределах его выносливости. Я и так думаю об этом каждый день.

Мы с дедушкой Джеком оба знаем о статистической невозможности. Я изучала математические таблицы страхования по старости, — еще одно умение, которое я почерпнула у него, когда он работал статистиком в страховой компании, — и цифры в них привели меня в смятение. Бесстрастная математика утверждает, что он не протянет до своего очередного юбилея; лично я не могу в это поверить.

Я не в состоянии представить свою жизнь без дедушки Джека.

В закусочной мы занимаем кабинку, обитую красным винилом, и заказываем всякой всячины и кофе. Мы часто ходим сюда, потому что здесь кажется, что ты находишься где угодно в Америке или даже в мире; благодаря своеобразной обстановке мы можем вообразить, будто отсюда до Ривердейла много миль. Дедушка выглядит исхудавшим, поэтому я заставляю его взять себе молочный коктейль с земляникой. Ему приходится наклониться вперед, чтобы дотянуться до верхушки высокого стакана, и когда он отрывается от него, над его верхней губой красуются розовые усы. Впрочем, я ему об этом не говорю, считая, что он выглядит очаровательно, как маленький ребенок. И не так бросается в глаза, что он заметно постарел. Кожа на щеках обвисла, словно совсем отделившись от скул. Из-за этого ниже образовались глубокие впадины, которые к лицу только супермоделям. Когда им за 80.

— Итак, Эм, где же Эндрю? — спрашивает дедушка. Эндрю часто приезжал в Ривердейл вместе со мной, и мы вчетвером целый день играли в покер. В девяти случаях из десяти Рут оставляла нас без штанов.

— Мы расстались.

— Что? Почему? — Дедушка Джек выпрямляется и внимательно смотрит на меня.

— Знаешь, такие вещи иногда случаются. А как обстоят дела у вас, ребята?

— Да ладно, Эмили. Кому интересно слушать о том, как мы с Рут вчера учились вязать. Расскажи нам. Ты в порядке?

— Рассказывать нечего. Я в порядке. Отношения порой просто подходят к концу.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего, — отвечаю я.

— Разрыв — это больше, чем ничего, — говорит он.

— Оставь ее в покое, Джек, — просит Рут и делает глоточек своего молочного коктейля.

В отличие от дедушки, Рут еще вполне в форме, выглядит почти элегантно. Не молодая, конечно, потому что ей тоже за восемьдесят, но молодящаяся. На ней костюм из букле от Шанель, волосы на голове уложены в платиновый шар. Хотя я догадываюсь, что много лет назад она выглядела как королева выпускного бала, я не могу себе представить ее более красивой, чем теперь. Несмотря на морщины, пятна, дряхлую кожу, у Рут такая красота, от которой нельзя отвести глаза, которая заставляет рассматривать каждую складку ее тела. Хочется, например, указать на шрам на ее шее, как это мог бы сделать новый любовник, и попросить: «Расскажи мне его историю».

И хотя я не в курсе, каковы отношения между Рут и дедушкой Джеком, — выходят ли они за рамки обычной дружбы, — но тут мой дедушка, в любом случае, добился успеха. Рут Вассерштайн — это живая легенда. Она более сорока лет была судьей во Втором округе, и одно время ходили слухи, что ее кандидатуру выставят на выборах в Верховный суд. (Как она сама об этом рассказывает: «Другой еврей по имени Рут пробрался туда первым».) Дедушка, поддразнивая ее, говорит, что не верит, будто она та самая знаменитая Рут Вассерштайн, потому что для судьи она слишком много дурачится. Впрочем, в ее защиту можно сказать, что она очень часто употребляет слово «возражение».

— Да брось, я ее вовсе не напрягаю. Но это важно. Я хочу знать, что произошло. Он бросил тебя? Запаниковал? Если это так, я ему ноги повыдергиваю. Или еще лучше: найму кого-нибудь, чтобы его пристрелили. Связи у меня есть, ты же знаешь, — говорит он.

— Дедушка, не нужно никого пристреливать. Это я ушла от него.

— Серьезно? — в унисон спрашивают дедушка Джек и Рут.

— Да. Серьезно.

— Но он казался таким славным молодым человеком, — удивляется Рут.

— И еще он всегда покупал мне лучшее пиво месяца. Как ты думаешь, он теперь перестанет это делать? — спрашивает дедушка.

— Джек, — укоризненно произносит Рут.

— Расслабься, я шучу. Хотя тот абрикосовый эль был просто замечательным, верно, Рут?

— Верно. Эмили, а могу я все-таки спросить, почему? Я имею в виду, что он казался, — как бы это поточнее сказать, — идеальной парой для тебя, — говорит она.

— Нет, не совсем так. Знаете, мы ведь никогда не собирались пожениться. Просто наступил подходящий момент, чтобы закончить все это, — отвечаю я.

— Но он намеревался сделать тебе предложение, — заявляет дедушка.

— Что? А тебе это откуда известно, черт побери?

— От него самого. Ну, он, собственно, спрашивал моего согласия. И я посоветовал ему действовать решительно.

— Ты посоветовал — что? Дедушка, почему я об этом ничего не знаю? Почему ты не предупредил меня? Я просто поверить не могу!

— Я подумал, что это будет для тебя приятным сюрпризом. Или я что, должен был сказать ему «нет»? Как я вообще мог отказать парню? Прости меня, Эмили, но он — классный. В наши дни большинство мальчиков так и не дорастают до мужчин, но его родители над ним очень прилично потрудились.

— Он тебе нравится потому, что он доктор, — настаиваю я.

— Это неправда. Эндрю действительно хороший парень. Он, например, не поленился приехать сюда, чтобы поинтересоваться моим мнением лично.

— Он приезжал сюда? В Ривердейл? Когда?

— Точно не помню. Возможно, на прошлой неделе.

— Значит, он купил тебя тем, что попросил твоего благословения? — Я говорю это не всерьез, потому что не могу же я и в самом деле упрекать дедушку за то, что все обернулось таким образом. Это моя вина. И мое решение.

— Ну да. И не забывай про пиво. Пиво тоже очень помогло.

— И что же он сказал?

— Врать я тебе не буду. Выглядел он не блестяще. Нервничал, буквально выдавливал из себя по слову. Но при этом был вежлив и серьезен, и тебе следует отдать ему должное за то, что он пытался все сделать правильно.

— Мы сидели как на иголках и все ожидали от тебя звонка с сообщением о вашей помолвке, — говорит Рут. — Мы были так взволнованны.

Они оба смотрят на меня, и в их глазах еще теплится искра надежды. Как будто все это всего лишь розыгрыш и в любую минуту в дверях может показаться Эндрю. Я ощущаю внутри тяжесть из-за чувства вины; в последнее время я разочаровала уже немалое количество людей.

— Мне очень жаль. Но я не могла поступить иначе. Я не хотела расстраивать вас.

— Ты нас вовсе не расстроила. Мне просто правился этот парень, дорогая. Последние пару лет, когда ты была с ним, я меньше о тебе беспокоился. Мне казалось, что он хорошо заботился о тебе, — объясняет дедушка Джек. — Вот и все.

— Я и сама могу о себе позаботиться. Я взрослая женщина. — Я оправдываюсь, как шестнадцатилетний подросток, который, скуля, настаивает на своем праве водить автомобиль. — О Господи, ты не знаешь, обращался ли он к моему отцу?

— Не думаю. Я говорил с Кирком пару дней назад, и он мне ничего об этом не сказал, а я ему тоже, — уверяет дедушка Джек.

— Это хорошо. Пожалуйста, не говори и дальше. Я пока еще не готова рассказать отцу обо всем этом, понимаешь?

— Нет проблем. Эмили?

— Что?

— Я только хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я знаю, дедуля.

— Я беспокоюсь, что ты не справишься сама со всем, что происходит в твоей жизни, — говорит он.

— Со мной все хорошо, честно. Я счастлива. Правда, — утверждаю я. — Действительно счастлива.

— Врешь ты все, — заявляет дедушка Джек, но без злости.

— Что поделаешь. Я ведь училась у лучших. — В ответ дедушка только кивает и неожиданно мрачнеет.

— Значит ли это, что нам больше нельзя приглашать его на покер? — спрашивает он.

— Вероятно, нет, — отвечаю я.

— Жаль, черт побери, — сокрушается Рут. — Его было так легко обыгрывать.

— Я знаю, — говорит дедушка. — Это было даже неинтересно.

* * *

Через пару часов я провожаю Рут и дедушку до дверей их апартаментов, РН1 и РН2.

— До встречи, Эмили, — прощается дедушка, целуя меня напоследок. — Передавай привет… — Здесь он запинается посреди фразы, и слова его повисают в воздухе.

— Дедушка?

— Передавай привет, ну, ты знаешь, как же его?..

— Кирку, — быстро говорит Рут. — Передавай от него привет Кирку.

— Конечно, дедушка, — отвечаю я. — Обязательно передам.

Дедушка Джек идет в свой номер, чтобы прилечь, а Рут приглашает меня к себе попить чаю. Она говорит, что это согреет меня перед обратной дорогой на поезде. Я рада возможности побыть в ее квартире, которую я люблю хотя бы только потому, что она представляет собой полную противоположность жилища моего дедушки. Здесь все сверх меры. На стенах тут не один-два любимых снимка, фотографии не оставляют ни кусочка свободной поверхности. На диване с цветочным орнаментом лежат два покрывала, однотонное и узорчатое, поскольку она никак не может решить, какое из них ей нравится больше. Часов у нее четыре штуки, они все старинные и бурно празднуют пришествие каждого часа.

Когда я захожу к Рут, я веду себя в ее двухкомнатных апартаментах как в музее. Я начинаю осмотр со встроенной книжной полки, переполненной сокровищами: подписанные первые издания, книги авторов, которых я забыла, но всегда хотела почитать, монографии самой Рут. Затем я перехожу к серии фотографий: трое ее детей, сначала в детском возрасте, а потом уже сами в качестве родителей. Мои самые любимые снимки, где Рут запечатлена одна — молодая женщина в черной судейской мантии. На одном из них кожа ее особенно гладкая, волосы чуть длиннее обычного и собраны в тяжелый низкий узел. Хотя усмешка все та же: два передних зуба слегка наклонены друг к другу, нижняя губа кажется тоньше из-за того, что она улыбается очень широко.

— Здесь мне чуть больше тридцати, — говорит Рут, опуская поднос с сотней сортов чая. — Я уже не знаю, во что мне труднее поверить: что я когда-то была такая молодая или что я сейчас настолько старая.

— Вы до сих пор выглядите потрясающе.

— Спасибо, дорогая. Послушай, ты извини за все эти вопросы про Эндрю. Я не хотела сделать тебе еще хуже.

— Вы и не сделали. Абсолютно.

— Если тебе когда-нибудь нужно будет с кем-то поговорить, я в твоем распоряжении. Я знаю, что ты обсуждаешь подобные вещи с дедушкой, но если тебя станет интересовать женское мнение…

— Спасибо, я благодарна вам за это. — Я смотрю на следующий снимок, который я раньше не замечала: здесь Рут двадцать с небольшим, на руках она держит младенца — портрет матери. — Действительно благодарна.

— Это моя Сара. Она была очень красивым ребенком, — говорит она, и становится ясно, что это фотография ее дочери.

— Прелестное дитя.

— Она сейчас тоже юрист, в округе Колумбия. Хотя уже готовится уйти на пенсию. Она завершает свою карьеру, тогда как твоя только начинается. — Она еще раз смотрит на фото, качает головой и снова ставит его на каминную доску. — Послушай, я бы хотела поговорить с тобой о Джеке, если ты не возражаешь. Ты не находишь, что в последнее время он выглядит немного по-другому?

— Да нет. Я хочу сказать, он, может быть, кажется несколько уставшим, наверное, ему нужно почаще выходить гулять. Эта идея по поводу вашего с дедушкой совместного вязания производит гнетущее впечатление. А что? Что происходит?

— Я не знаю. Просто теперь он чаще становится рассеянным. Забывает обо всем, теряет вещи…

— Я думаю, это у нас, Праттов, семейное. У меня все совершенно так же. Бывало, я заходила в ванную и обнаруживала, что надела белье шиворот-навыворот. Пратты все немного того. Я уверена, что дело именно в этом.

— Возможно, конечно, но…

— Если бы с ним было что-то не так, он бы мне сообщил. Когда мы в последний раз ходили с ним к врачам, они сказали, что у него может немного ухудшиться память. Это возраст, и такие вещи вполне естественны.

— Но, Эмили…

— Он бы обратился ко мне, Рут, если бы с ним было неладно. Нет, серьезно, с дедушкой все в порядке. — Я уверена, она понимает, что я в действительности хочу этим сказать. «Он должен быть в порядке. Просто должен быть».

— О’кей, — говорит она и делает неопределенный жест рукой, который я истолковываю как «не обращай на меня внимания».

И я именно так и поступаю. Мы завершаем наше изысканное, с оттопыренными мизинчиками, чаепитие светской беседой о том, как нелегко приходилось Рут, когда она была одной из всего лишь четырех девушек на всем юридическом факультете. Мы непринужденно болтаем, сплетничаем, смеемся, и ни одна из нас больше не произносит ни слова о дедушке Джеке.

ГЛАВА 8

Две недели спустя я стою в очереди на посадку в самолет, вылетающий в Ньюарк и принадлежащий компании «Континентал Эрлайнс», вместе с Карлом Мак-Кинноном. Со мной ноутбук, пятнадцать папок с материалами дела, на плече сумка, и к тому же я тащу за собой свой чемодан со сломанным колесиком. Сейчас четыре тридцать утра, и, хотя руки мои болят от тяжелого багажа, я серьезно опасаюсь, как бы не заснуть прямо на ходу. Голова моя то и дело клонится набок, и я чувствую, что в уголках рта собирается слюна. Как и подобает высококвалифицированному профессионалу, я вытираю рот рукавом костюма. На нем остается след.

Когда подходит наша очередь на регистрацию, женщина за стойкой приветливо улыбается нам, несмотря на несусветную рань. Я пытаюсь ответить на ее воодушевление, но у меня не хватает на это энергии. В результате получается нечто вроде раздраженного ворчания. Я начинаю рассказывать женщине, что мы направляемся в Литтл-Рок, штат Арканзас, но Карл перебивает меня.

— Произошла серьезная ошибка, — говорит он, громко и четко проговаривая каждый слог. — Мою коллегу определили в экономкласс. Я требую, чтобы ее немедленно пересадили в первый класс, она должна сидеть рядом со мной. — Женщина реагирует на важность момента, печатая что-то с бешеной скоростью. Хоть я и молчу, но никакой ошибки здесь нет. За заказ билетов отвечала я, а секретарша Карла занималась бронированием гостиницы. Я умышленно взяла себе дешевый билет, а Карлу — билет в первом классе. Я посчитала, что теснота — это небольшая плата за то, чтобы некоторое время быть от него подальше.

— Простите, сэр. Весь первый класс забронирован, — говорит она. Я осознаю, что на это время затаила дыхание, и медленно выпускаю воздух. Сама мысль о том, чтобы в ближайшие три с половиной часа сидеть рядом с Карлом, для меня почти невыносима.

— Это неприемлемо, — заявляет Карл и с силой хлопает ладонью по стойке. — Каждый год я летаю самолетами «Континентал» на расстояние более ста тысяч миль. Назовите свое имя. Я хочу поговорить с вашим менеджером. — Карл вываливает на стойку кучу всевозможных пластиковых карт: платиновую карточку постоянного пассажира компании, черную — «Америкэн Экспресс», блестящий пропуск в «Адмирал-Клаб». В ответ женщина яростно стучит по клавишам, и на лбу у нее появляется испарина.

— Вот, похоже, у нас кое-что появилось, сэр. Я очень сожалею, что так получилось. — Она начинает распечатывать документы и складывать их вместе. — К сожалению, это будет стоить на двести шестьдесят четыре доллара дороже. Вас это устроит?

Она продолжает печатать, просто делая вид, что занята.

— Разумеется, — говорит Карл, протягивает ей свою кредитку и подмигивает мне. Это командировка по делу «Синергона».

— Ваши места 1А и 1Б. Желаю вам удачного полета.

На этом утро моей свободы заканчивается. Женщина протягивает нам наши посадочные талоны, причем на моем стоит штамп службы безопасности, а у Карла — нет. Это означает, что перед тем, как я попаду в самолет, мой багаж будет подвергнут ручному досмотру. Есть определенная ирония в том, что из нас двоих на роль террориста она выбрала именно меня; вероятно, это мое наказание за то, что связалась с таким козлом.

Пока мы проходим через контроль службы безопасности, Карл читает мне лекцию об уверенности в себе, говорит, что без нее я ничего не добьюсь в этом мире. Он явно воодушевлен своей победой в борьбе за место в самолете и находится в веселом расположении духа. Мы останавливаемся в терминале, чтобы попить кофе и позавтракать, и он заводит светский разговор. Похоже, этот человек полностью зависит от обстоятельств. На людей за стойками и письменными столами он наезжает со всей своей агрессией. Но сидя на пластиковом стуле, с рогаликами на коленях и чашкой кофе на подлокотнике, он ведет себя вполне по-человечески, даже, можно сказать, дружелюбно, как будто он с нетерпением ждал этих трех дней, которые мы проведем с ним в Арканзасе вместе.

А я нет. Следующие двадцать четыре часа я проведу с Карлом один на один. Из аэропорта Литтл-Рок мы отправимся в Аркадельфию (место настолько удаленное, что я не смогла его найти через сайт компании «Экспедия») и следующие три дня просидим в пыльном конференц-зале, обсуждая заявление мистера Джонса. План заключается в том, чтобы замучить его отвратительными подробностями смерти его жены. По-моему, Карл буквально так и сказал: «Заставим его рыдать». А завтра все станет еще более мерзким. В полдень прилетит Карисса, чтобы присоединиться к нам.

Когда мы уже готовы к посадке, служба безопасности аэропорта отодвигает меня в сторону и, к удивлению всех пассажиров, начинает распаковывать мой багаж. Все смотрят, как охранник пластмассовой палочкой копается в моем белье. Карл тоже заглядывает туда, возможно, в надежде увидеть кожаную плеть и бесплатно возбудиться. Я рада разочаровать его. Зато к тому времени, когда мы занимаем свои места в первом классе, весь самолет уже в курсе, что а) я использую противозачаточные средства и б) покупаю хлопчатобумажные трусики в «Таргет».

После унижений с досмотром полет проходит относительно гладко. Мы попадаем в зону турбулентности, загорается надпись с просьбой пристегнуть ремни, что вызывает суету в салоне, но большую часть времени Карл не беспокоит меня, удовлетворенный тем, что сбросил на меня свою работу. А я рада, что он меня не трогает. Поскольку Карисса до завтрашнего дня не появится и большинство показаний буду записывать я, ответственность за составление проекта итогового судебного ходатайства также возлагается на меня. Это крупная сделка. Если мы, я имею в виду «Синергон», выиграем, то с нашей подачи все дело развалится еще до суда. Компания не заплатит людям из Каддо-Велли ничего — ноль, дырку от бублика. Зато обильные адвокатские гонорары получим мы. То есть АПТ.

Хотя я и не восторге от самого дела, написание ходатайства по нему — это моя первая возможность за пять лет работы на фирме продемонстрировать всем, что у меня есть мозги, что я способна на нечто большее, чем просто просматривать документы в конференц-зале изо дня в день. Это истинный труд адвоката; это мой шанс. И я намерена им воспользоваться.

Когда мы выходим из самолета, сразу же становится заметно, что мы далеко от Нью-Йорка. Здесь все движется медленнее, и эта смена ритма ощущается как некое облегчение. Растянутая южная речь оказывает расслабляющий эффект и на Карла, словно вечная заноза у него в заднице волшебным образом исчезает. С утра он яростно наехал на женщину из «Континентал», за рогаликами уже был достаточно дружелюбен, а сейчас стал даже вполне контактным. Можно подумать, что мы прилетели в Арканзас на пару раундов гольфа, а не для того, чтобы «по новой уничтожить мистера Джонса». (Карл сказал так вчера. Это не мои слова.)

Хотя парню из фирмы по прокату автомобилей потребовалось двадцать минут, чтобы найти нашу заявку, Карл сдерживается и не поднимает скандал. Черная карта «Америкэн Экспресс» спокойно лежит в бумажнике, а его руки — в карманах. Вместо этого он болтает со мной, называя меня «детка». В таком контексте, как: «До чего приятно ненадолго выбраться из города, верно, детка?» или «Я надеюсь, партнеры не слишком нагружали тебя в последнее время, детка».

Я улыбаюсь и киваю, игнорируя его снисходительный тон, потому что, по правде говоря, я тоже чувствую себя здесь по-другому. Воздух тут не такой наэлектризованный, и от этого промежутки между моими словами, шагами и вдохами становятся больше.

Путь на Аркадельфию представляет собой прямой бросок по хайвею, и мы едем с опущенными стеклами. Я наслаждаюсь отсутствием привычного оркестра фоновых шумов; здесь не слышно автомобильных сигналов, топота тысяч ног, загружающихся и разгружающихся грузовиков. Пустынный ландшафт, по которому пролегает дорога, можно описать, только перечислив, что здесь отсутствует.

В этом мире нет ни небоскребов, ни супермаркетов. Мы проезжаем целые мили, не встречая других машин, не говоря уже о «Макдоналдсах». Вокруг лишь земля, коричневая и комковатая, с редкими растениями, — причем обязательно колючими, — виднеющимися на горизонте. На пустой дороге только мы с Карлом, наши руки свисают из окон, и встречный ветер отталкивает их назад.

Наконец мы покидаем шоссе и заезжаем на парковку гостиницы «Хэмптон-Инн». Обычно одной из немногих привилегий в моих командировках является возможность останавливаться в пятизвездочных отелях вроде «Ритц» или «Фор сизонс», в которые бы я, разумеется, и не сунулась, если б мне пришлось оплачивать счет самой. Но похоже на то, что это единственная гостиница в Аркадельфии, и альтернативой является только «Мотель № 8»[13]. Боюсь, что после этой поездки моя коллекция одноразовых упаковок шампуней не пополнится, мне не придется спать голой под простынями стоимостью семьсот баксов за комплект и, как это ни печально, я не смогу заказать себе еду в номер, чтобы уклониться от ужина с Карлом.

Мы входим в гостиницу, бетонный прямоугольник, который с таким же успехом мог быть и зданием младшей средней школы. И пахнет здесь соответственно, как будто рядом расположен кафетерий, торгующий гамбургерами и жареной картошкой. У мальчика за стойкой зачесанные назад лоснящиеся волосы, табличка на груди с надписью «Боб» и жуткие угри на лице, на которые трудно не пялиться. Над верхней губой у него пробивается небольшой пушок, некий предвестник будущих усов. Его брюки болтаются очень низко, демонстрируя всем, что он носит длинные трусы от Келвина Кляйна; эта информация — какое нижнее белье предпочитает Боб — меня немного смущает.

— Добро пожаловать в «Хэмптон-Инн», — приветствует он нас.

— Бронь на имя Мак-Киннон. — Голос Карла снова звучит официально и надменно.

— Один двуспальный номер, так? — спрашивает Боб. Карл ничего не отвечает, вдруг увлекшись чисткой ногтей.

— Хм, нет, — возражаю я. — У вас должны быть забронированы две комнаты.

— Дайте-ка я тут быстренько взгляну-у-у, но, похоже, что во всей системе у нас только одна бронь, — заявляет Боб. Он медленно нажимает на кнопки своей клавиатуры, не обращая внимания на звонящий телефон.

— О’кей, нам нужны две комнаты, независимо от того, что там у вас забронировано. Пожалуйста. — Я стараюсь говорить твердым тоном, который должен означать: «это обсуждению не подлежит». Он еще что-то печатает, потом, видимо, прокручивает на экране список.

— Ничего не могу поделать, маленькая леди. У нас все занято. Сейчас в округе проходит ярмарка, — отвечает Боб.

— Но для меня же бронировали номер, — настаиваю я.

— Нет, ничего не могу поделать, маленькая леди, — повторяет Боб.

— Вы, похоже, не понимаете. Нам нужны две комнаты. У меня есть бронь. — Я пытаюсь как-то привлечь внимание Карла. Почему он не помогает мне? Где его черная карта «Америкэн Экспресс»? Я чувствую, что изменяю себе, ведь моя первая реакция — почему-то не злость, а слезы, что, впрочем, неудивительно после «маленькой леди» от Боба и «детки» от Карла.

— Это неприемлемо, — утверждаю я, подражая тому, как разговаривал Карл сегодня рано утром. Боб тихонько хихикает. Он ни капли меня не боится.

— Простите, но в моем компьютере указано, что у нас забронирован только один номер с двуспальной кроватью «королевского» размера, — говорит Боб и поворачивает монитор в мою сторону. Чтобы заглянуть в него, мне приходится встать на цыпочки и перегнуться через стойку.

— Смотрите, здесь есть примечание, что вы специально просили «королевскую» кровать, а не две двуспальные, — показывает Боб. — Я тут ничего не могу поделать. — Мое смятение мгновенно превращается в ярость. Я поднимаю глаза на Карла, который до сих пор в разговор не вмешивался, и вижу, что он рассматривает брошюру библиотеки Клинтона.

— Карл? — Я по-прежнему не теряю надежды на его помощь и на то, что он не подстроил все это специально, что это его секретарша все перепутала. Кричать на портье бессмысленно: ответом снова будет лишь презрительный смех. Даже издевательский. Карл просто игнорирует меня, увлеченно рассматривая снимок, на котором Клинтон запечатлен с группой «Флитвуд Мэк»[14].

— Мне нужно поговорить с вашим менеджером, — угрожаю я.

— Я и есть менеджер, — отвечает Боб и улыбается. Похоже, он получает удовольствие от нашей маленькой схватки, ему нравится ставить на место эту самоуверенную дамочку с Севера. По возрасту я вполне гожусь ему в матери. — Простите, но, как я уже говорил, я здесь ничем помочь не могу.

— А как насчет «Мотеля № 8»? — спрашиваю я. — У вас есть их номер телефона?

— Все забито. Они сами посылали к нам тех, кого не смогли принять, — говорит Боб, и в его голосе звучит гордость за то, что он работает во втором по популярности гостиничном учреждении Аркадельфии.

— Да ладно, Эм. Не переживайте, — вмешивается Карл, засовывая брошюру в задний карман брюк. С каких это пор он называет меня «Эм»? — Боб, мы сумеем как-то устроиться вдвоем. Большое дело, верно? Мы ведь взрослые люди. — Карл подмигивает Бобу, и тот быстро сует ему какие-то ключи. Я не знаю, что сказать, но понимаю, что проиграла. У меня не осталось выбора. Протестуя дальше, я бы выглядела совсем по-детски, а Карл далеко не глуп и не признает, что это была не просто ошибка. Я пытаюсь сохранить хотя бы остатки своего достоинства.

— Нам потребуется раскладушка, — говорю я; Боб бросает на меня взгляд, потом просовывает пальцы под резинку своих трусов от Келвина Кляйна и подтягивает их еще выше.

— Понятное дело, — изрекает он, и становится ясно, что пока он не сменится, никакой раскладушки у меня не будет.

Еще через четыре часа, как раз посреди процесса снятия показаний, я понимаю, что дела обстоят еще хуже. Я не взяла с собой пижаму.

* * *

Дышать глубоко. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Здесь находится судебный секретарь, который записывает каждое слово, поэтому любое мое заикание или заминка будут внесены в протокол для потомков. Забудь на время обо всех неурядицах с гостиницей. Сосредоточься на показаниях. Сделай свою работу. Представь, что ты профессионал. Ты и есть профессионал.

Нас усадили за длинный прямоугольный раздвижной стол, который с трудом помещается в квадрате этой душной комнаты. Спинки наших стульев трутся о стены, наши колени касаются коленей соседей. Я точно не знаю, почему адвокаты истца привели нас именно сюда; судя по тому, что мы видели, проходя через их офис, места там, похоже, предостаточно. Возможно, это какой-то трюк, чтобы оказать на нас психологическое воздействие?

Мистер Джонс сидит напротив меня и послушно, даже почтительно отвечает на вопросы. На нем толстые пластмассовые очки в коричневой оправе, низко опущенные на щеки; рукава его спортивной куртки на несколько сантиметров выше запястий. Он обращается ко мне «мэм» и часто кивает, как бы подчеркивая свою готовность сотрудничать.

Я смотрю в свои заметки и стараюсь сосредоточиться. Я задаю ему ряд якобы ничего не значащих вопросов, но при этом мысленно строю фундамент для моего итогового судебного ходатайства. Карл хочет, чтобы я шла типичным путем обвинения самого потерпевшего. Моя задача состоит в доказательстве того, что, помимо воды, загрязняемой «Синергоном», в данной ситуации присутствуют десятки других факторов, которые могли вызвать рак у миссис Джонс.

— Сколько весила ваша жена, мистер Джонс?

— Сто тридцать килограммов.

— Доктора никогда не советовали ей сбросить вес?

— Протестую, это к делу не относится.

— Вы можете отвечать, мистер Джонс.

— Советовали.

— Она следовала этим рекомендациям?

— Нет.

— Она посещала спортивный зал?

— Нет.

— Делала ли она физические упражнения?

— Нет. Она всегда говорила, что живем мы только раз. Жалко тратить время на упражнения.

— Она курила?

— Да. Но бросила. После рождения маленькой Сью Энн она спрятала свои сигареты. Это остановило ее.

— А как долго она курила?

— Пятнадцать лет.

— Что представлял из себя обычный завтрак в вашей семье, когда ваша жена была жива?

— Яичница с беконом. Иногда с колбасой.

— Правда ли, что Каддо-Велли славится своими поджаренными батончиками «Марс?»

— Да, мэм. Вы обязательно должны их попробовать, пока вы здесь.

— Спасибо, сэр. Я так и сделаю. Вы живете рядом с электростанцией компании «ФармТек»?

— Да.

— Как далеко от нее?

— Совсем рядом. Примерно с четверть мили по дороге.

— Эта электростанция принадлежит компании «Синергон»?

— Нет, мэм, не думаю.

Мне стыдно в этом признаться, но я получаю удовольствие, снимая эти показания. Я думаю, что очень хороша в этом деле: я подлавливаю мистера Джонса на одном его бесхитростном ответе за другим. Я должна выполнить свою работу отменно, поскольку Карл доверил мне вести шоу. Это приносит удовлетворение после столь жестокого утреннего поражения и восстанавливает мою уверенность в себе. Маленькие леди не спасают сотни миллионов долларов для своих клиентов, говорю я себе.

— Мистер Джонс, скажите мне, болел ли кто-нибудь в семье вашей жены раком?

— Протестую, это к делу не относится.

— Вы можете отвечать, мистер Джонс.

— Да, мэм, болели. У обоих родителей жены тоже был рак. Они умерли друг за другом, с промежутком в два года.

Она стреляет, она попадает, и толпа зрителей восторженно неистовствует. Какое-то мгновение я очень горжусь собой, пока не ловлю взгляд мистера Джонса. Он смотрит на меня печально и немного смущенно.

* * *

— Мне особенно понравился момент, когда вы заставили этого мерзавца проболтаться о заболеваниях раком во всей ее семье. Генетическая предрасположенность — это классный аргумент, — чуть позже говорит Карл с энтузиазмом двенадцатилетнего мальчика, пересказывающего свой любимый фильм. — Прекрасное маневрирование, смена предмета разговора настолько быстрая, что он даже не успел заявить, что они все тоже пили воду «Синергона». Блестяще, Пратт. Просто блестяще.

Мы с ним снова только вдвоем, ужинаем в «Крэкер Баррел»[15] в паре миль от нашей гостиницы по шоссе. У Карла на лице по-прежнему маска, предназначенная для клиентов, он буквально источает шарм и искренность. Он играет роль обходительного пожилого джентльмена, приправляющего разговор всякими интересными боевыми историями, демонстрирующими его родословную. Он по меньшей мере дважды вспоминает Принстон, а также время, проведенное в Кембридже, и кодекс юриста Гарвардской школы права. Он высмеивает претензии по поводу работ, которые он выполнял для доверительных собственников Музея современного искусства. Я размышляю, могут ли какие-нибудь женщины находить привлекательным и его самого, и это непрерывное выставление напоказ своего достатка и власти.

Карла нельзя назвать уродливым, хотя я и уверена, что он бы предпочел передвинуть свои глаза немного ближе к носу. В отличие от большинства мужчин у нас в офисе, у него по-прежнему пышная шевелюра седых волос, длинных, но с аккуратной стрижкой, а глубокие морщины скорее придают ему утонченность, чем старят. Учитывая, что он никогда не уезжает в отпуск и живет в Нью-Йорке, его стойкий загар может быть связан либо с постелью, либо с бутылкой. И одевается он так, чтобы скрывать проблемные зоны отяжелевшего тела; свои толстые мужские сиськи и широкий плоский зад он прячет под костюмами от Армани в тончайшую полоску и рубашками, сшитыми на заказ в Азии.

Но здесь он выглядит нелепо: с этими ярко-голубыми запонками, вставленными в манжеты с монограммой, пережевывая свой навороченный салат среди пластиковых тарелок и запивая его бесплатной газированной водой, рядом с семьями в футболках и джинсах, которые наслаждаются жареной свиной вырезкой. Я заказываю двухсотграммовый гамбургер, а на гарнир — картофельное пюре с чесночным соусом, причем чеснока побольше, просто на всякий случай.

Мне рассказывали, что он не только пристает к женщинам в нашем офисе, но и частенько угощает вином и ужином разных моделей на Манхэттене, положив свое обручальное кольцо в карман. Я не понимаю, что они находят в нем и его легкомысленном бездушии. Хотя я допускаю, что, кроме Кариссы, существуют и другие особы, которые отождествляют достаток и привлекательность, но я сама, по-моему, таких не встречала. Все женщины, которых я знаю, ищут Ллойда Доблера, а не Гордона Гекко[16].

Когда мы заканчиваем с ужином, Карл спрашивает, не хочу ли я взять кусок шоколадного торта на двоих. Я отказываюсь. Ковыряться ложками в одной тарелке кажется мне чересчур интимным занятием, более подходящим для любовного свидания. Выйдя из ресторана, я быстро проверяю сельский магазин «Крэкер Баррел» на наличие пижам, но, хотя там можно найти тысячу всевозможных кормушек для птиц, в продаже нет ни одной футболки или шортов. Я еще не знаю, что буду делать, когда наступит время ложиться спать. Я взяла с собой только деловые костюмы и нижнее белье.

Карл везет нас обратно в гостиницу, и, по мере того как сгущается ночь, я нервничаю все больше и больше. Я надеюсь, что Карл правильно понял, как я отношусь к тому, что нам предстоит спать в одной комнате. Ну правда, не может же он в действительности думать, что я хочу заняться с ним сексом. Или может? Он вдвое меня старше. Он женат. Он мой босс. Может быть, Боб все-таки принес мне раскладушку? Не стоит даже пытаться предлагать Карлу устроиться на полу, а мысль о том, чтобы самой улечься в костюме на пыльный ковер «Хэмптон-Инн», заставила меня содрогнуться.

К тому моменту, когда мы входим в фойе, меня по-настоящему трясет. Я уже собираюсь невзначай сообщить, что у меня на гениталиях есть бородавки, но не могу придумать, как сделать это непринужденно; к тому же мне кажется, что неразумно давать ход таким слухам. Даже в целях самообороны. Я пару раз в машине упомянула своего «бойфренда», но Карл на это никак не прореагировал. Если его не останавливает беременная жена, то можно быть уверенным, что мой воображаемый бойфренд не сделает этого и подавно.

Я замечаю за углом ночной магазинчик и говорю Карлу, что мне нужно отлучиться на минуту. Он улыбается и кивает; наверное, думает, что я пошла покупать презервативы. «Нет, — убеждаю я себя, — ты просто все сочиняешь Он не станет к тебе приставать, а если все-таки станет, ты его вежливо отошьешь». Эту идею, пожалуй, даже можно назвать моим планом. «И пожалуйста, прошу тебя, Господи, пусть в этом магазине найдется хоть что-нибудь, напоминающее пижаму».

К счастью, я вижу висящую на стене футболку. Я не обращаю внимания на надпись «Кое-кто в Арканзасе любит меня»; тем более что альтернативой ей является только футболка с изображением Клинтона, курящего сигару. Это уж совсем не тот намек, который я хотела бы сделать Карлу. Я выбираю первый вариант размера XXL и пару длинных боксерских трусов, на которых сзади красуется надпись «Поцелуй мой Аркан-ЗАД». Это все, что я могу сейчас сделать.

— Ну вот, — говорит Карл, когда я вхожу в комнату. Он лежит на кровати, на нем только его шитая на заказ рубашка и клетчатые боксерские трусы. Я случайно опускаю глаза и вижу, что в их прорези торчит розовая головка его члена. «Я только что видела пенис Карла Мак-Киннона; не могу поверить, я только что видела пенис Карла Мак-Киннона». Эта мысль вертится у меня в голове, повторяясь до тех пор, пока слово «пенис» не начинает звучать смешно. Картинка намертво запечатлелась в моем мозгу, и я уже не знаю, смогу ли когда-нибудь ее забыть. Хотя я понимаю, что нахожусь в опасности, но все-таки в глубине души мне хочется захихикать. Ситуация настолько вышла из-под контроля, что я не удивлюсь, если он сейчас вытащит пару оправленных мехом наручников, и почти жду этого.

— А где раскладушка? — спрашиваю я, будто мой босс не лежит на кровати в одних трусах и будто его ширинка застегнута на все пуговицы.

— Думаю, Боб ее так и не принес, — говорит он, пожимая плечами. — Вы великолепно выглядите в этом костюме, но, по-моему, он очень неудобный. Возможно, вам лучше его снять. — Карл смотрит на меня вполне непринужденно, как будто он только что попросил принести папку с документами. Интересно, знает ли он про свое торчащее хозяйство? Нет, не должен.

— Да нет, мне удобно. Правда. Хм, я сейчас позвоню и напомню про раскладушку. — Я нахожу глазами старомодный дисковый аппарат и внимательно рассматриваю его.

— Не стоит этого делать. Кровать достаточно большая для нас двоих. — Он хлопает рукой по стеганому одеялу рядом с собой.

— Нет, Карл, я не думаю, что это будет правильно, — произношу я решительным тоном, который, надеюсь, ясно показывает, что у меня нет и не будет ни малейшего желания делить с ним постель.

— Да ладно, Эмили. Перестаньте быть такой недотрогой. Мы славненько проведем ночь, — говорит Карл в какой-то подростковой манере. Наверное, кто-то ввел его в заблуждение, что после шестидесяти детская речь придает мужчинам особый шарм. Я понятия не имею, что мне делать. Я жалею, что в школе права меня не учили, как реагировать при виде обнаженного члена собственного босса.

— Сомневаюсь, — заявляю я. — Если я не ошибаюсь и вы рассчитываете именно на то, о чем я думаю, это плохая идея. — Я поворачиваюсь к Карлу спиной и дрожащим пальцем кручу диск телефона, пока не дозваниваюсь к администратору. К счастью, Боб уже сменился.

— Через пять минут принесут раскладушку, — сообщаю ему я.

— Ну, дело еще вот в чем, — продолжает он. — Я все еще голоден, и, поскольку десерт мы так и не попробовали, я хочу съесть тебя. Тебе это понравится. — Карл опускает руку и тянется к своему члену. Этого нельзя допустить. Мне одновременно хочется плакать, смеяться и блевать. Как я после этого посмотрю в глаза кому-нибудь из сотрудников? Я подозреваю, что на их лица будет накладываться изображение гениталий Карла. Нет, еще хуже: Карла, массирующего свои гениталии.

Флаг на его мачте поднят уже на самый верх.

— Нет, — говорю я. — Мне бы это не понравилось. И вообще, я не хочу разговаривать на эту тему. Ничего не будет. Пожалуйста, прекратите немедленно.

— Я знал, что с тобой будет непросто. Ты из таких. Что ж, заставь меня поработать ради этого. Не беспокойся, я люблю тяжелую работу.

— Карл. — В голосе, к стыду моему, слишком явно звучит мольба.

— Эмили.

— Карл.

— Эмили.

— Нет. Безусловно, нет. Я не могу. Прошу вас, пожалуйста, оставьте меня в покое. — Не знаю почему, но эти слова оказывают волшебное действие, и краем глаза я замечаю, что он закинул руки за голову.

— Хорошо. Поступай как знаешь, — говорит Карл и пожимает плечами, словно я только что отказалась от еще одной подушки, а не от куннилингуса в исполнении своего босса.

— О, кстати, я велел разбудить нас в 6:30, чтобы мы успели подготовиться к снятию показаний, — сообщает он бесстрастным тоном.

— Разумеется, — отвечаю я, как навек преданный сотрудник. — Это разумно.

Карл отворачивается от меня и выключает свет. Я сижу в темноте и жду, когда в нашу дверь постучат. Меня знобит, тело покрылось гусиной кожей, несмотря на то что на мне по-прежнему толстый шерстяной костюм.

Когда наконец приносят раскладушку, я даю посыльному пятьдесят баксов чаевых. Я найду способ, как вписать их в счет «Синергону». Но конечно, есть раскладушка или нет ее, спать я здесь все равно не мшу. О чем я вообще думала? Я не могу делить с Карлом эту маленькую комнату, пусть даже его храп — настоящий оркестр в одном лице — говорит о том, что этой ночью мне уже ничто не грозит. Тем не менее я запираюсь в ванной комнате с подушкой и одеялом и укладываюсь в ванную. Я прижимаю шланг с душем к груди, как ружье, и жалею, что не купила в «Уолмарте» настоящее оружие. Вероятно, еще не поздно сделать это здесь, в Аркадельфии.

ГЛАВА 9

Проснувшись на следующее утро, я сразу же вижу перед глазами кадры из прошлой ночи. Клетчатые боксерские трусы Карла. Маленький Карл, выглядывающий наружу, чтобы поздороваться. Тянущиеся к нему руки. Пожалуйста, остановите это.

За завтраком я замечаю, что отношение Карла ко мне нисколько не изменилось, как будто никакого инцидента и не произошло. Он вполне нормален, что заставляет меня задуматься, не привиделось ли мне все это. Как ни странно, я ловлю себя на том, что веду себя с ним подчеркнуто почтительно. Мое поведение похоже на дефективный инстинкт выживания.

Днем, во время перерыва в записи показаний, я вижу, как из-за угла порывисто выходит Карисса, руки ее крепко сжаты в кулаки. Впервые в жизни я рада ее появлению. Заметив меня, она изображает фальшивую улыбку, вытягивая губы вдоль невидимой горизонтальной линии. Лицо у нее, как всегда, одутловатое, словно у персонажа пластилиновых мультиков, которому художник забыл удалить лишние выступы и неровности. Ее каштановые волосы, тонкие и редкие, разделены прямым пробором и низко завязаны в конский хвост. Сквозь волосы просвечивает розоватая кожа головы, и вдруг я понимаю, что кто-то, наверное, даже находит ее привлекательной.

Она еще не успевает поздороваться, а я уже рассказываю ей, что нам с Карлом пришлось остановиться в одной комнате из-за ошибки с бронированием номеров. Она смотрит на меня с недоумением, как будто я говорю не совсем понятные вещи. Ее брови выгибаются дугой и встречаются над переносицей, оставляя глаза в тени. Наверное, это очень удобно, когда идет дождь.

— Ты же не думаешь, что мне нравится делить номер с Карлом? — спрашиваю я, глядя на нее в упор, стараясь, чтобы она поняла меня правильно. Даже сознавая, что передо мной Карисса, я взываю к ее состраданию. Повторения вчерашнего вечернего спектакля я не вынесу.

— Конечно, не думаю, — говорит Карисса тоном, намекающим на прямо противоположное.

* * *

Этим вечером мы втроем ужинаем в ресторане «Хог Пит Барбекю», одном из тех заведений, которые внутри отделаны так, чтобы у вас складывалось впечатление, будто вы сидите снаружи. У стен стоят искусственные пальмы, потолок усеян звездами, а пол укрыт сеном. Все вокруг выдержано в чисто американском стиле: пластиковые скатерти в красную и белую клетку, шумные дети и липкие пальцы, фирменных цветов салфетка с завязками, одеваемая на грудь. Я с удовольствием уплетаю свой ужин, наслаждаясь напряженным выражением на лицах Кариссы и Карла, созерцающих свои капустные салаты, заправленные майонезом, — здесь нет ничего более похожего на салат в их понимании этого слова. Я буквально вижу, как Карисса в уме вычисляет, сколько в нем калорий.

Впрочем, они на удивление быстро приходят в себя, и после пары бокалов пива мы уже вполне прилично проводим время. Как ни странно, но мне удалось стереть из памяти кадры прошлой ночи. Карл снова демонстрирует свою лучшую сторону, рассказывая истории о том, какие перемены произошли с фирмой за последнее десятилетие. Я выясняю, что наше партнерство открывает офис в Москве, и еле сдерживаюсь, чтобы не предложить им обоим туда перевестись. Единственный неловкий момент возникает, когда Карл ненадолго отходит от столика, чтобы ответить на звонок жены.

— Значит, вышло так, что вы переночевали с Карлом в одной комнате, да? — шепчет мне Карисса; ее правая бровь при этом выгибается на лбу так высоко, что сливается с волосами.

— Во всем городе нет свободных мест, а секретарша Карла ошиблась. Впрочем, мы спали на разных кроватях.

— Правда? А почему? — Брови у нее выровнялись, но зато теперь она скривила губы, словно намазывая их помадой перед зеркалом. Мне кажется, ей нравится демонстрировать мультипликационную подвижность своего лица.

— Я не стала бы делить постель со своим боссом.

— Брось, он довольно интересный мужчина. Мы ведь друзья, мне ты можешь рассказать.

— Я бы этого не сделала. К тому же он женат, — говорю я. Я умалчиваю о том, что мы с ней никогда не были и никогда не будем друзьями.

— Ну и что?

— Как что? Ты шутишь?

— Перестань, думаешь, я действительно поверю, что ты прошлой ночью не переспала с Карлом? — Прежде чем я успеваю ответить, к столу возвращается Карл, и Карисса быстро меняет тему.

— Так что там слышно от твоего бывшего? — спрашивает она.

— Какого еще бывшего? — интересуется Карл наигранно невинным тоном. Это и понятно: менее чем сутки назад я беспрерывно твердила ему о том, как сильно люблю своего бойфренда и как я ему верна.

— О, этот парень бросил Эмили в прошлом месяце. И это очень скверно, потому что он был просто находкой. — Она кладет ладонь мне на руку, якобы желая меня утешить. Весьма разумно с ее стороны, потому что теперь я уже не могу ей врезать.

— Спасибо, Карисса. — Меня внезапно начинает тошнить, наверное, из-за того, что я слишком энергично набросилась на свинину. Карл встречается со мной глазами и выглядит сконфуженным. Очевидно, тот факт, что я упомянула несуществующего бойфренда только ради того, чтобы не спать с ним, выходит за рамки его воображения.

После ужина Карл предлагает зайти в дайв-бар напротив нашей гостиницы. Он говорит, что чувствует себя «блотто» — одурманенным. Откуда он взял это слово? Настроение у меня жуткое, и от алкоголя мне наверняка будет еще хуже, но словно со стороны я слышу, как отвечаю согласием. Не знаю почему, но я чувствую себя обязанной доставить Карлу удовольствие, особенно в свете его фиаско прошлым вечером. Обязана — и все. Как женщина, с которой грубо обращается муж, но она почему-то верит, что этого заслуживает.

Я всерьез не задумываюсь о том, чтобы пожаловаться на Карла в фирму. Тогда мне пришлось бы пройти через бесконечные «а он сказал то», «а я сказала это», и ситуация будет рассматриваться со всех сторон — я прекрасно это знаю. Очень скоро люди вокруг начнут перешептываться, бросать на меня странные взгляды в коридоре, а потом это место станет для меня настолько неуютным, что я буду вынуждена уйти. Можно, конечно, подать на него иск, но это бы означало конец моей карьеры юриста. Никто не рискнет брать на работу «источник неприятностей».

Похоже, решение известно наперед: я не буду ничего предпринимать. Внутри меня не происходит никакой борьбы.

Но кое-что меня все-таки бесит: я чувствую себя дурой или даже еще хуже — ханжой из-за того, что все это меня расстроило. Нет, правда, подумаешь — большое дело! Да, было неудобно и неприятно, но чего так кипятиться по этому поводу? Ведь Карл смирился с моим отказом.

И все же мои чувства мечутся из одной крайности в другую, нарастая и перекликаясь; я по-детски стесняюсь своей ярости, а потом прихожу в бешенство, потому что я уже давно не ребенок.

* * *

Это место называлось «Солнечный плавательный бассейн», пиво — всего по доллару. На испачканных белых стенах висят буйки и спасательные круги — наверное, в качестве художественного оформления. Я всегда была почитателем дайв-баров и сейчас расстроена тем, что после этого визита они отныне будут ассоциироваться с моей неприятной компанией. Мы проходим мимо столиков, большинство из которых не заняты, и садимся на три высоких табурета возле стойки. Карл устраивается между мной и Кариссой. Бармен кладет перед нами три салфетки для коктейлей, и Карл удивляет меня, заказав три текилы.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я.

— Бросьте, Пратт. Не стоит портить нам праздник, — говорит Карл, подвигая ко мне полную стопку. Я думаю, уж не наказывает ли он меня за вранье насчет Эндрю. Я больше не протестую, мы все разом выпиваем текилу на счет «три» и впиваемся зубами в горький лимон. Я чувствую, как у меня печет в горле, а руки начинают подрагивать. Через тридцать секунд я понимаю, что в животе разгорелся пожар.

Мы выпиваем еще по одной, и к этому ощущению добавляется тошнота.

— Что такое, Пратт? Не можете тягаться с большими мальчиками? — спрашивает Карл, и Карисса делает знак бармену, чтобы тот налил по третьей. С меня уже довольно.

— Не могу, Карл, — сдаюсь я и спускаюсь со своего табурета, держась рукой за стойку, чтобы справиться с головокружением. — Я устала. Пойду обратно, в гостиницу. Ключи, Карисса? — Она торжествующе смотрит на меня. Я не понимаю, зачем вообще мне с ней соревноваться, и то, что я опять проиграла, меня вполне устраивает.

— Спасибо за компанию, ребята, — прощаюсь я и направляюсь к выходу из «Солнечного плавательного бассейна», встревоженная тем, что меня уже не тошнит. Внезапно появляется чувство свободы; в гостинице я, не моргнув глазом, прохожу мимо стоящего за стойкой Боба и с огромным удовольствием обнаруживаю, что в комнате Кариссы находятся две двуспальные кровати. Я переодеваюсь в свой новый арканзасский наряд и сворачиваюсь клубочком под одеялом.

Но совершенно неожиданно мое веселое возбуждение улетучивается. Ночное освещение ванной комнаты отбрасывает на стены страшные тени, кресло в углу превращается в нечто зловещее. Я напугана и одинока, и в этот момент мне не приходит в голову ничего другого, как взять трубку и позвонить Эндрю. Мне нужно поделиться чудовищными подробностями этой поездки. Я набираю его номер, быстро, прежде чем мое сознание успевает подумать о последствиях.

Он отзывается со второго гудка.

— Алло, — говорит он.

Я в панике. Я не произношу ни слова, вообще ничего, ведь теперь, когда он на линии, я уже не уверена, что эти подробности для него существенны. Конечно же, ему наплевать на то, что я провела ночь в обнимку с душевым шлангом. Мои проблемы его больше не касаются.

— Алло? — снова повторяет он. — Кто это? Я слышу, как вы дышите.

Моя рука ощущает вес телефонной трубки, та становится слишком тяжелой, и я не могу ее удержать. Поэтому кладу ее на рычаг.

Небольшой рецидив старой болезни. Ошибка.

Я говорю себе, что просто хотела услышать его голос. Я говорю себе, что просто хотела услышать его дыхание.

* * *

Я просыпаюсь от пульсирующей боли в висках, расплачиваясь за выпитую текилу. Я вижу, что постель на соседней кровати по-прежнему аккуратно застелена, а на подушке лежит плитка шоколада. Спустившись вниз к завтраку, я обнаруживаю, что Карл и Карисса уже находятся там, просматривая вдвоем «Уолл-стрит джорнал».

— Доброе утро, — говорю я, подсаживаясь к ним.

— Доброе, — отвечает Карл и смотрит на свои часы. — Вы опоздали. Вы должны понимать, что это не отпуск.

— Сейчас еще и восьми нет, — Карисса хлопает его газетой по руке. — Оставьте ее в покое.

— Хм, да, мы с Кариссой уже давно на ногах и работаем. — Карл смотрит на Кариссу, обезоруженный ее игривостью, затем переводит глаза на меня, медленно оглядывая с ног до головы. — Так вот, Эмили, мы с Кариссой обсуждали итоговое судебное ходатайство. Мне неприятно это говорить, но я решил, что вы еще не готовы к такой работе. Мне очень жаль.

При этом Карл выглядит вовсе не расстроенным, а скорее весьма довольным собой. Как кот, все-таки добравшийся до сметаны, точнее, до Кариссиной сметаны.

— А, собственно, почему? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри растет разочарование.

— Потому что писать его буду я, — говорит Карисса, опуская газету вниз. Ее правая рука теперь лежит совсем близко к руке Карла, так близко, что их мизинцы почти соприкасаются.

Она смотрит в мою сторону, и выражение ее лица настолько красноречиво, как будто она говорит вслух: «Для этого мне потребовалось всего лишь взять в рот. Даже глотать не пришлось».

ГЛАВА 10

Иной раз, когда мне не спится, я рисую в уме картины собственных похорон и составляю посмертные хвалебные речи, которые будут там произнесены. В своих фантазиях я практически всегда умираю каким-то трагическим и фатальным образом. Меня сбивает пьяный водитель. Или у меня возникает аневризма головного мозга. Я забочусь, чтобы я не очень страдала и умерла мужественно, с достоинством и в чистом белье. Мне больше нравится думать о похоронах, чем о том, как я буду умирать. Интересно, кто бы ко мне пришел? Кто бы смог превозмочь свой страх перед публичными выступлениями и втащил бы свою задницу на трибуну? А кто бы решил, что у него найдутся дела и поинтереснее, чем вообще приходить сюда? Интересно, будут ли люди плакать и найдется ли в мире хоть один человек, который сдержит слезы из боязни, что потом не сможет их остановить?

Потом я представляю себе дом отца в Коннектикуте и всех своих друзей, собравшихся в моей детской. Они и чувствуют себя сейчас детьми, хотя все они теперь уже, конечно, взрослые. Кто-то достает флягу и пускает ее по кругу. Разогреваясь алкоголем, они проводят время, листая альбомы моих школьных фотографий, которые последние десять лет только собирали на себя пыль. Кто-то из них обращает внимание на снимок, сделанный, когда мне было четырнадцать лет, — химическая завивка, на лице угри, грудь еще только-только намечается, — и смеется, передавая его другим, чтобы они тоже посмотрели.

— Вот чего хотела бы Эмили, — говорит кто-то и делает неопределенный жест в сторону соседней комнаты.

Во время церемонии отец произнес бы блестящую речь, возможно, самую лучшую во всей его карьере, в которой он рассказал бы о своей роли в моей жизни и о том, какая это трагедия — умереть в юности, не успев раскрыть своих возможностей. Я представляю себе, как он при этом использует слово «расточительство», хоть и не знаю, к чему именно. Я уверена, что обязательно была бы неоднократно упомянута Школа права Йельского университета.

Хвастаться своим ребенком почему-то становится уже не вульгарно, когда ребенок этот умер.

Готова поспорить, что Кейт прочла бы стихи, возможно что-нибудь из «Четырех свадеб и одних похорон», и ее исполнение было бы верхом совершенства — берущим за душу, печальным, и, может быть, в нем также была бы и благодарность за то время, которое мы провели вместе. В доме не осталось бы ни одной пары сухих глаз. С другой стороны, Джесс собрала бы вокруг себя толпу и смешила бы ее, чтобы люди могли, пусть ненадолго, забыть о том, что в комнате лежит бездыханное тело. Она рассказала бы им все неприличные истории времен нашей учебы в колледже и такие вещи, о которых моему отцу лучше никогда бы не знать: о рискованных ситуациях, о раздвоении личности, об одном жутком визите в службу экстренной медицинской помощи. С небес, — в которые, впрочем, я верю только в моих похоронных фантазиях, — я смотрю вниз и горжусь Джесс; именно она поведала о том, кто я есть на самом деле, большой аудитории.

Разумеется, людей присутствует действительно много.

Поскольку мы с Эндрю расстались, я еще не сообразила, каким образом вставить его в свой сценарий. Раньше я представляла, что он стоит перед пюпитром, а мое тело лежит сразу позади него в закрытом гробу. На нем черный костюм, благодаря которому он кажется выше и шире, чем на самом деле; он начинает с какого-то банального, но трогательного клише, например: «Эмили хотела бы, чтобы мы сегодня веселились, а не плакали. Она хотела бы, чтобы мы отпраздновали ее жизнь, а не скорбели по поводу ее смерти». С бегущими по щекам слезами Эндрю рассказывает забавные истории из нашей с ним короткой совместной жизни, и все собравшиеся печально смеются вместе с ним; теперь это смех памяти, а не смех забвения.

В новой фантазии я уже не преминула увидеть его сидящим в церкви на последней скамье. Выражение его лица мрачное, но не опустошенное. Он даже не одет в черное.

На похоронах моей мамы, которые я помню только урывками, я не плакала и не говорила. То были совсем другие похороны. Перед переполненным церковным залом встал человек, который никогда не видел маму, и сказал о ней несколько слов. Слова эти были расплывчаты и применимы к любому, как гороскоп. Мы с отцом тихонько сидели в первом ряду», — это был единственный случай, когда мой отец не воспользовался возможностью произнести речь, — и мне казалось, что на меня смотрят буквально все, хотя, возможно, действительно так и было. Кому же не захочется взглянуть на трагедию?

Я помню, что старалась сидеть прямо, так чтобы люди по дороге домой могли, по крайней мере, сказать: «Что ж, удочки действительно хорошая осанка». Несмотря на то что мне было очень неудобно, потому что мое нижнее белье все время сползало, я сидела абсолютно неподвижно. Дедушка Джек купил мне колготки и черный костюм в торговом комплексе за день до этого. И до похорон я не успела сказать ему, что они мне малы.

Мой отец в тот день тоже двигался как-то странно — скованно, как робот — и постоянно наведывался в ванную комнату, мы оба избегали этих нелепых рукопожатий. Мы очень устали выслушивать бесконечные фразы, вроде «нам так жаль» и «она была прекрасной женщиной» Еще не настало время для утешений и для того, чего все от нас ждали.

На похоронах у меня было такое чувство, что все это происходит с кем-то другим. В гробу, стоявшем перед церковью, лежала не моя мама, потому что такого не могло случиться. Для меня мама не умерла. Я жила в загородном доме в Коннектикуте, в мире ухоженных ногтей и лужаек, от которого до реального нужно было долго добираться на электричке. Мне было четырнадцать. Самой большой трагедией в этом мире являлся пропущенный школьный бал.

Сейчас мне это кажется странным, но вместо того чтобы страдать от потери матери, я в этот день беспокоилась только о том, как выгляжу в глазах окружающих. Я проронила несколько слезинок, и не потому что мне было грустно, — я испытывала нечто намного более глубокое и пустое, чем грусть, — а потому что слезы были здесь уместны. Я держала глаза сухими и сидела на своих кулаках, поскольку боялась, что если начну плакать, то не смогу вовремя остановиться, и если отпущу себя, то поколочу человека в строгом воротничке, изливающего с трибуны поток банальностей.

Мой отец вел себя так же. Обычный формат похорон не годился для нашей мамы — знал и он, и я, и все присутствующие, — но отец был бессилен что-либо изменить. Нам обоим не хватало воздуха.

После похорон, когда мы снова оказались дома, дедушка Джек попросил меня вернуть костюм, и я отдала его, предварительно аккуратно сложив обратно в упаковку. Я переоделась в джинсы и футболку, как нормальный ребенок, и подумала о том, чего ему стоила эта поездка в торговый центр за траурной одеждой для меня. Я надеюсь, что он представил дело так, что костюм мне нужен для некоего торжественного случая, например окончания неполной средней школы; надеюсь также, что ему не пришлось произносить ни одного слова громко.

Позже, когда все разошлись, дедушка Джек, который к этому времени тоже сбросил пиджак и галстук и снова надел свою матерчатую кепку, повел меня за дом, где уже была готова большая металлическая мусорная урна. Он вынул мой костюм из пакета и швырнул его поверх отбросов — горы пластиковых вилок и ножей, бумажных тарелок, объедков поминальных пирогов. Дедушка Джек дал мне спички, и мы еще долго стояли здесь, вдали от чужих рук, соболезнований и прошлого. Мы вместе наблюдали за тем, как языки пламени лижут ткань, превращая ее в пепел.

* * *

Мама умирала медленно и долго. Но когда это наконец случилось, мы не почувствовали облегчения, как это, наверное, иногда бывает. Нам все равно казалось, что она ушла слишком рано. Она лечилась год, на протяжении которого пыталась скрывать приступы рвоты, просила, чтобы ее оставили в покое, в одиночку курила травку на заднем дворе, за кладовкой для инструментов. За этот год я научилась различать запах больниц, привыкла к ритму плохих новостей. В этот год я наблюдала, как слабеет и тает мой отец, словно это он умирал медленной смертью. Он, а не мама.

В последний День благодарения нашей семьи отец произнес тост за мамино здоровье, поскольку в тот момент она была дома и казалось, что наметилось улучшение. Мы чокнулись — отец даже налил мне немного вина, оказавшегося кисловатым на вкус, так что у меня заслезились глаза. Я его возненавидела. У мамы на голове был шелковый шарф, и, помню, я подумала, что без волос она стала красивее, потому что черты ее лица больше не искажались линиями прически. Так выразительны стали без бровей ее светло-карие глаза, мягкие и теплые, и молодые тоже; в них пылал бунт против разрушения тела, против новых теней на лице.

Сейчас я думаю, что, если бы нужно было создать образ мамы с помощью фрагментов воспоминаний или набора определений ее личности, я бы поставила на первый план именно это событие и ее глаза в тот день — непокорные и настороженные, в которых отражается отчаянная борьба за то, чтобы остаться с нами.

Мы с отцом съели тогда чуть ли не тонну индюшатины, потому что мама только двигала свой кусочек по тарелке. Я не знаю, сознавала ли она тогда, что умирает, возможно, она просто устроила для нас представление на День благодарения, чтобы остаться такой в памяти своих близких, ведь это был последний раз, когда мы все собрались за нашим большим дубовым столом. А если отец тоже это понимал, значит, шоу было устроено лишь ради меня, слишком юной, чтобы заметить хрупкость улыбок моих родителей. Или же достаточно молодой, чтобы подыграть им, чтобы позволить желанию верить преодолеть то, что так явственно было написано на их лицах.

Впрочем, празднование Рождества в тот год они отменили, потому что подготовку к нему всегда брала на себя мама, а она была уже слишком больна, чтобы вставать с постели. Я полагаю, папа мог бы и сам сделать необходимые покупки, установить елку, развесить шерстяные носки для подарков так же старательно, как это каждый год делала мама, но это выглядело бы насмешкой, фальсификацией Рождества, и нам, в конце концов, пришлось бы притворяться.

Когда мне объявили, что в этом году обычный праздник не состоится, — подарков минимум, а елки не будет вообще, — я хлопнула дверью своей комнаты в страшной обиде; невозможное дитя или типичный подросток, или понемногу от того и от другого. Я громко ругала их всех и ощущала прилив сил, выкрикивая слова, употребление которых в нашем доме обычно не допускалось. Я воспользовалась единственным преимуществом, которое дала мне болезнь мамы: я смогла раздвинуть свои границы.

— Почему, блин, все должно быть ради нее, блин? — вопила я стенам, своим родителям за стенами, Богу, хотя я уверена, что к тому времени уже перестала в него верить.

Отменяя празднование Рождества, они пытались сказать мне, что все кончилось, и, когда ее на Новый год снова положили в больницу, мы уже знали, что она оттуда не вернется. Никто не сел со мною рядом и не объяснил мне все; я не уверена даже, что кто-то смог бы это сделать. Я пришла к такому выводу сама, ведь мама каждый день становилась все меньше и меньше. Как Лили Томлин из «Невероятно усохшей женщины»[17], правда, смеяться здесь было не над чем.

В день ее смерти отец разбудил меня и велел одеваться. Он сказал мне только:

— Ну вот.

Была зима, поэтому я надела шерстяной свитер с высоким подвернутым воротником, который всегда щекотал подбородок и заставлял меня сильно потеть. Мы молча поехали в больницу. Отец периодически резко втягивал в себя воздух, словно собирался что-то сказать, но потом передумывал; в каждом его вдохе был страх, обычно ему совершенно не присущий. Всю дорогу я ехала, уставившись в окно, потому что была не в состоянии смотреть на лицо отца, на его небритый подбородок с запущенной щетиной, в его глаза, красные и слезящиеся, как и мои собственные.

Когда мы приехали туда, мама то ли спала, то ли находилась в коме, а может, в забытьи под действием морфия. Как было на самом деле, я так и не узнала и не собиралась это выяснять. Мы сели по обе стороны кровати. Папа держал ее правую руку, а я — левую; шершавые, холодные и неестественно тяжелые мамины пальцы казались чужими. Чтобы чем-то заняться, я поправила шарф, соскользнувший с ее лысой головы, и подвела ей брови карандашом из косметички, лежавшей на тумбочке. Мы просидели там четыре часа, не произнеся ни слова. Просто прислушиваясь к каждому вдоху. С ужасом дожидаясь следующего.

Примерно в два часа дня зашел доктор, похлопал отца по плечу, привлекая его внимание, и сказал:

— Теперь уже недолго. — Он просто кивнул мне, как взрослому человеку, достойному того, чтобы его замечали.

Она умерла ровно в пять, словно отработав сегодня свою смену. Мы поняли это, когда следующего вдоха не последовало, хотя мы и ждали его. Все еще глупо надеясь, мы оба думали: «Ну вот. Так и наступает конец». Ничего похожего на сцены в кинофильмах, когда зритель слышит громкий писк аппаратуры, который дает сигнал докторам, и они врываются в палату, чтобы начать изо всех сил давить на грудь умирающего. Драматическое крещендо.

Нет, мы поняли, что все кончено, как раз по отсутствию звука. Полная неподвижность и тишина. Если бы речь шла не обо мне и моей маме, только что переставшей дышать, сцена и правда получилась бы очень красивой, как конец симфонии, небольшой перерыв для аплодисментов. Но здесь были я и моя мама, а теперь… теперь только тишина, которую я запомнила лучше всего.

По дороге домой, до того как начались телефонные звонки с пустой болтовней, мы с отцом заехали в «Костко»[18] и набили багажник едой для тех, кто придет выразить нам свои соболезнования на этой неделе. Я взяла большое блюдо с мясной нарезкой, — такое же мама выбрала на мой день рождения в прошлом году, — думая, что оно как раз подойдет к этому случаю. Мы молча заполнили нашу тележку, не обсуждая, что именно нам необходимо. Мы купили печенье. И замороженную лазанью. Жидкость для полоскания рта. Ватные палочки в количестве, которого хватит на ближайшие лет десять.

Когда мы снова сели в машину, отец включил радио на полную мощность, и так мы проехали остаток пути. Слова популярных песен пятидесятых — «Просыпайся, маленькая Сьюзи», «Расставаться так непросто», «Любовное зелье номер девять» — плясали на кончиках наших языков, а губы двигались по привычке. К счастью, звуки песен очень громко звенели в наших ушах. Мы еще долго сидели в машине с работающим двигателем уже перед домом, потому что оба были не в состоянии выключить музыку.

ГЛАВА 11

— Мне не нужен костюм какой-то, блин, драной кошки, или, блин, драной медсестры, или, блин, красотки двадцатых годов прошлого века, и резинового я тоже ничего не желаю. — Я провожу пальцами по вельветовому блейзеру, висящему в магазине устаревших моделей в Ист-Виллидж. — Но я, блин, все-таки намерена выглядеть круто. — Джесс только улыбается моим словам. Она прощает мне подобные тирады, которые я произношу каждый год примерно в это же время.

— Я не хочу напоминать тех женщин, для которых Хэллоуин — всего лишь повод выйти на люди голой, вот и все, — продолжаю я, как будто она никогда не слышала этого раньше. — Я первый раз увижу Эндрю после той встречи в метро, когда меня всю прошибало потом из-за того, что я перебрала накануне текилы. Мне просто необходимо хорошо выглядеть. И это все-таки должен быть настоящий костюм.

— Может, доминатрикс[19]? — спрашивает она, вытаскивая на свет божий украшенное стразами бикини с вырезами в тех местах, где должны быть соски. — Это определенно привлечет его внимание.

Джесс шлепает меня по заднице длинным кожаным кнутом. Мне ужасно больно, но я не реагирую.

— Ладно-ладно, слишком банально, — говорит она.

— Пожалуйста, помоги мне, Джесс.

— Как насчет костюма Моники Левински? А лучше — Аниты Хилл[20]? — Зря я рассказала Джесс о том, что произошло в Арканзасе. Сначала она непрерывно ругалась ровно десять минут подряд, потом пыталась уговорить меня подать на фирму в суд, а теперь, похоже, Джесс решила, что это вроде как забавно. В принципе, действительно забавно, если только происходит не с вами.

— Будь серьезной. Мне нужна твоя помощь.

— Ты с ним говорила?

— С кем? С Карлом? — Я снимаю блейзер с вешалки и нюхаю его. Мне почему-то кажется, что он должен пахнуть, как дедушка Джек, мускусом и теплом. Но нет. Он пахнет пылью. Пахнет смертью.

— Да нет же, идиотка. С Эндрю.

— Нет.

— Ты ему не звонила?

— Нет.

— Честно?

— Не звонила. — Она шлепает меня опять, на этот раз еще сильнее.

— Ну хорошо, один раз звонила. — Я снова вешаю блейзер на плечики. — Но мы с ним не разговаривали. Я запаниковала и повесила трубку.

— Ну-у, Эм. Ты еще более странная, чем я думала. Тебе и вправду нужна помощь.

— Со мной все в порядке. Правда.

— Да? А зачем же ты звонила своему бывшему бойфренду? Тому самому, с которым сама решила расстаться? М-да, оно и видно, что у тебя все просто замечательно.

Остаток дня мы проводим, прочесывая свой район в поисках костюма. Хотя до Хэллоуина еще несколько дней, большинство людей вокруг выглядят так, словно они уже нарядились для этого праздника. Мы проходим мимо взрослого мужчины в подгузнике, на другом трико и роликовые коньки, но Джесс клянется, что уже видела их раньше на Первой авеню.

Джесс хочет вырядиться колдуньей, поэтому мы покупаем ей большой колпак, блестки и велюровую мантию. Теперь, собрав все необходимые детали, она стала похожа на бездомную сводню, но я уверена, что она сумеет превратить свой туалет в нечто гламурное. Мы заходим напоследок в один из магазинов на Манхэттене, где торгуют всем — от боа из перьев до цифровых фотокамер, и я вижу блестящую диадему, лежащую в витрине, заставленной стеклянными кальянами ручной работы. Я спрашиваю у продавщицы, можно ли ее купить и откуда она взялась.

— Осталась с тех времен, когда я в 1983 году была Мисс Миссисипи, — отвечает она и разглаживает на животе большую спортивную фуфайку с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Кожа ее имеет нездоровый желтоватый оттенок, один из передних зубов отсутствует. Последние лет двадцать были для нее явно непростыми.

— Эх, черт побери, кто кого хочет обмануть? Я отдам ее вам за двадцать баксов, — говорит она, и становится ясно, что это еще одна ее капитуляция в долгой череде подобных уступок.

— Идет, — соглашаюсь я, и женщина осторожно снимает диадему с витрины, стараясь не касаться фальшивых жемчужин и бриллиантов на пересечениях ее дугообразных элементов. Она прекрасна. Она необычна. Она совершенна.

Я вручаю ей деньги, и она запаковывает диадему в папиросную бумагу, бережно оборачивая каждый острый край, снова и снова. Женщина не торопится.

— Носите на здоровье, носите на здоровье, — приговаривает она, бросая на нее последний долгий взгляд, прежде чем опустить в пакет и протянуть мне.

Вечером я наряжаюсь на Хэллоуин королевой выпускного бала. Я надеваю подвенечное платье, оставшееся после свадьбы сестры Джесс, и наслаждаюсь прикосновением прохладной тафты к моей коже. Глубокое декольте и высокий разрез на ноге подчеркивает тот факт, что я вся покрыта радужными блестками.

— Моя маленькая девочка стала совсем взрослой, — говорит Джесс, надевая мне на голову диадему и делая вид, что готова прослезиться.

— Ну как я тебе? — Я еще раз кружусь перед ней, прекрасно зная, что выгляжу чертовски хорошо, все учтено. Ткань правильно прилегает во всех нужных местах, и я чувствую себя сексуальной. Может, я и не доминатрикс, но все же сексуальна в достаточной степени. Это как-то связано с диадемой.

— Обалденно круто, — говорит Джесс. — А я?

— Еще обалденнее и еще круче, — отвечаю я, потому что это чистая правда. Джесс перешила мантию так, что теперь она легла складками, как блестящая пелерина, а под нее она надела облегающее черное платье. Колпак колдуньи легкомысленно сбит на затылок, как-то вызывающе и сумасбродно. Лицо искрится блестками, подчеркивающими ее темно-серые глаза.

— Ты нервничаешь перед встречей с Эндрю? — спрашивает она.

— Да.

Джесс берет волшебную палочку и делает пассы над моей головой, чтобы у меня все было хорошо. А я зажмуриваю глаза, надеясь, что от этого заклинание лучше сработает.

— Ну ладно. — Теперь, когда магия уже все устроила, голос ее звучит прозаично. Она берет меня под руку, и на мгновение возникает острое чувство, будто нас с ней ожидает настоящее приключение.

— Мы свободны, как платье для выпускного вечера.

Шум вечеринки мы услышали еще до того, как пересекли улицу, направляясь к квартире Кейт и Дэниела. Никакой музыки я различить не могу, в воздухе висит только гул голосов. Я ощущаю эту нервную энергию, оживленное возбуждение, которые всегда охватывают человека, входящего в комнату, где множество нарядных людей разговаривают одновременно. Я пытаюсь избавиться от волнения — «Почему я должна бояться Эндрю? Почему я должна вообще кого-то бояться?» — и вспомнить, что я люблю Хэллоуин. Самое лучшее в жизни становится в этот день социально допустимым. Отказ от своей индивидуальности. Сознательный выбор нового «я». Обилие всепоглощающей лести.

В детстве Хэллоуин был для меня большим семейным праздником; мама, папа и я обычно ходили к соседям, нарядившись героями какого-нибудь телесериала — Смерфами, Брейди, соседями по комнате из фильма «Компания трех»[21]. Папа брал на себя роль стратега: мы избегали Хоганов, чей дом был на углу, потому что они угощали только изюмом, и постоянно навещали Дэмпси, хоть те и жили кварталах в десяти от нас, так как они щедро раздавали шоколадные батончики огромных размеров. Мама у нас была по творческой части, например, превращала нас всех в одно целое, сшивая наши костюмы несколькими точно рассчитанными стежками. А мне просто нравилось идти между ними, тянуть их за собой и поглощать все их внимание. Мы делали это каждый год, пока мне не исполнилось двенадцать и я в одностороннем порядке не отменила этот обычай. Я решила, что переодевания — это только для маленьких.

Кейт и Дэниел живут в Трибеке в большом лофте[22], то есть имеют, в отличие от меня, настоящую квартиру. Они любят называть ее «индустриальной», как будто это здорово, а я не могу понять, чем хорошо то, что твой дом напоминает товарный склад. Когда мы входим, они оба устремляются к нам. Я смотрю через их плечи, стараясь разглядеть в переполненной комнате Эндрю, но не вижу его. Навскидку я насчитываю шесть доминатрикс, двух черных кошек и трех шаловливых медсестер. Эндрю нет. Я с гордостью могу сказать, что на данный момент я здесь единственная королева выпускного бала.

— О’кей, я знаю, что ты меня возненавидишь, но все-таки я должна сказать тебе это сразу… — вместо приветствия говорит Кейт.

— О нет.

— Увы, здесь Карисса, — сообщает Дэниел и уносит наши пальто. Вот так они и действуют. Команда преследователей.

— Зачем нужно было ее приглашать?

— Я и не приглашала. То есть специально не приглашала. Я сделала электронную рассылку по всей фирме. Я просто забыла, что она тоже может прийти.

За ее спиной я вижу Кариссу, которая стоит в углу с бокалом вина. На ней костюм официантки ресторанов «Хутерс», грудь ее вываливается из форменной белой майки на бретельках, а задницу едва прикрывают очень короткие оранжевые шортики. Я начинаю смеяться, но тут же прекращаю, заметив, что она разговаривает с Эндрю.

Он снова в том же образе, в который входит каждый год на Хэллоуин: приклеивает большие бакенбарды, надевает белые, усеянные стразами брюки клеш из полиэстера, найденные на чердаке родителей, и подвязывает подушку под серебристую рубашку с широким воротником. Эндрю — Король рок-н-ролла, но в поздние годы, толстый и потный. В прошлом году я спросила, почему он воплощается в такого Элвиса, а не в того ловко крутящего бедрами парня, в которого был влюблен весь мир. Я не ожидала настоящего ответа, но все же получила его:

— Он таков, как есть, Эмили. Разве это не печально, если тебя помнят только двадцатилетним, даже если ты и вправду чем-то был хорош? — После чего Эндрю скривил губы в фирменной улыбке Элвиса, столь обворожительно асимметричной, что я тут же покрыла ее поцелуями.

Сегодня он демонстрирует свои лучшие номера Кариссе. Она получает все: и кривую улыбку, и круговые движения ногой.

Когда Джесс видит то же, что и я, она ведет меня прямиком к замысловатому бару, установленному в углу.

— Текила? — спрашивает она.

— Нет. Водка. Я стараюсь не наступать на одни и те же грабли дважды. — Она наливает мне рюмку, и я опрокидываю ее быстро и гладко. Когда горючая жидкость опускается вниз, я почти не чувствую жжения в горле. Затем Джесс смешивает водку с тоником и бросает туда лайм, после чего молча протягивает мне. Я подвигаюсь, потому что какой-то мужчина, одетый, по всей видимости, в костюм гамбургера, протискивается бочком к бару и тянется за бутылкой джина.

— Похоже, что мы с вами предназначены друг другу самими небесами, — говорит он, толкая меня под ребра своей пластмассовой булочкой. Затем наливает себе выпивку.

— Не поняла?

— Вы ведь королева выпускного бала, верно? А я — Король Бургер, — говорит он, с гордостью показывая на свою голову, и, понятное дело, на нем тоже диадема, только она выглядит так, будто сделана из потускневшего золота.

— Умно, — говорю я, в действительности не зная, что бы ему сказать умного. Я не могу отвести глаз от Эндрю и Кариссы, которые теперь болтают уже в другом углу.

— Классная диадема, — говорит Джесс, показывая на голову парня.

— Это не диадема. Это корона, — возражает он, потирая золотые зубцы.

— Это диадема. Короны образуют крут. Диадемы — только половину круга. Это диадема, — утверждает Джесс. Я смотрю на нее, не понимая, зачем она пререкается с гамбургером. Он тоже смотрит на нее, но смущенно, как будто мы оказались круче, чем он ожидал.

— Ладно, какая разница, — бормочет он, берет выпивку и уходит, по пути толкая Джесс своей булочкой.

— Что это было?

— Я не собираюсь стоять и смотреть, как к тебе пристает какой-то тип в ужасной диадеме. Ты выше этого. Так или иначе, я хотела, чтобы он от нас отстал. А теперь перестань пялиться на них. Ты сбиваешь меня с толку.

— Я не пялюсь, — говорю я и перевожу взгляд на Джесс, потому что я, конечно, именно пялюсь.

— Знаешь, он не поведет ее к себе домой.

— Я знаю.

— Он, наверное, разговаривает с ней, чтобы заставить тебя ревновать.

— Я знаю.

— Тебе, наверное, нужно просто подойти и поздороваться. И сделать это круто.

— Я знаю.

— Только помни, что это ты бросила его.

— Я знаю.

— Зачем тогда тебе делать это опять?

Я смотрю на нее и делаю медленный глоток из своего стакана.

— Я не знаю.

— Ну да, — говорит она. — Я так и думала.

На то, чтобы частично смыть свою тоску алкоголем, ушло не так уж много времени. Я не перестаю в упор смотреть на Кариссу и Эндрю, который сейчас выглядит даже более общительным, чем раньше, но теперь уже не чувствую при этом стыда и почти не скрываюсь. Я рассуждаю, что Карисса сама хочет, чтобы люди на нее глазели, ведь кажется, что ее грудь вот-вот вывалится из майки. Эндрю, хоть и одет, как стареющий Элвис, тем не менее выглядит фантастически. Волосы спутаны, на голове что-то среднее между прической «помпадур» и ложным коком. Вокруг глаз у него складки, — больше «скобок», чем «запятых», — которые углубляются всякий раз, когда он улыбается. Я испытываю искушение подойти и лизнуть их, сунуть свой язык в эти мягкие канавки. Я не знаю, почему эта мысль никогда раньше не приходила мне в голову.

Во время разговора Карисса наваливается на него, они открыто флиртуют, а я думаю, как я могла его отпустить. Эндрю хотел на мне жениться. На мне, не на ней. На мне. И именно я от него и ушла. Кто так поступает? Я могла бы сказать ему «да». В конце концов, это всего только одно слово. Тогда передо мной бы открылся путь, по которому я могла бы пойти и позволить ему привести меня куда-то — хоть куда-нибудь. И сейчас в том углу стояли бы мы, а не они.

Люди говорят «да» постоянно. Это просто выбор, как и все остальное. «Я стану одним из тех, кто говорит «да», — решаю я. Как учит программа «Двенадцать шагов»[23], вы должны действовать так, будто вы человек, поступающий прямо противоположно тому, что вы делаете на самом деле. Алкоголики должны действовать так, будто они не хотят пить. Я должна действовать как человек, который говорит «да». Это кажется очень простым. Всего две буквы.

Я умышленно игнорирую мысли, похожие на высказывания Джесс: «Ты еще не готова к таким Эндрю». И мысли, похожие на мои собственные, от которых больнее всего: «Эндрю в конце концов ушел бы сам. Ты сделала то, что должна была сделать. Ты ушла первой». Но слова эти неразборчивы, как шипение фонового шума, и у меня нет сил прислушиваться к ним. Вместо этого, сквозь дымку в голове от четырех порций водки с тоником и еще нескольких рюмок помимо них, становится ясно, что я должна поговорить с Эндрю. Прямо сейчас.

Я уговариваю себя, что у меня нет причин нервничать. Этот мужчина в углу видел меня голой столько раз, что мне и не сосчитать, он занимал половину моей кровати, а моей жизни, наверное, — еще больше. И не важно, что сейчас он делает вид, что не заметил моего появления на вечеринке и предпочитает разговаривать с официанткой из «Хутерс».

Я иду через комнату, прокладывая себе дорогу сквозь разные костюмы. Нечто наэлектризованное и обтягивающее, курица, страдающая птичьим гриппом, Мона Лиза, футляр для конфет в форме Чудо-Женщины, пара игральных кубиков, еще одна драная кошка.

— Привет, — говорю я им обоим. — Можно тебя на минутку? — спрашиваю я у Эндрю и киваю в сторону коридора, ведущего к туалету. Это единственное место во всем лофте, где есть хоть какой-то намек на уединение. Все остальное помещение напоминает одну большую сцену.

— Конечно, — отвечает он. — Еще увидимся, Карисса. — Я вижу, как Эндрю бросает последний взгляд на ее сиськи, прежде чем последовать за мной в коридор.

— Что случилось? — спрашивает он. — Как поживаешь?

— Все хорошо. Хорошо. А ты? — Я не знаю, как мне встать, и вдруг чувствую себя смешной в своем наряде. Мне хочется выглядеть непринужденно, что практически невозможно в этом платье. Меня покачивает на высоких каблуках из-за того, что я нервничаю и слишком много выпила.

— Прекрасно, — говорит он. — Рад слышать, что ты чувствуешь себя лучше. Там, в метро, ты выглядела неважно.

— Да. — Я уже не в состоянии вести светские беседы. Мне необходимо высказать то, что у меня на душе.

— Послушай, Эндрю, да.

— Что?

— «Да», я хочу сказать «да». — Я смотрю на него снизу вверх и вижу, что он понятия не имеет, о чем я. Похоже, он думает, что я пьянее, чем кажусь. Так оно, впрочем, и есть.

— Да? Что «да»? — Он внимательно смотрит на меня, но улыбается. Он находит меня забавной, когда я пьяная. Я немедленно заставляю себя говорить. Ты можешь это сделать.

— Да, я хочу выйти за тебя замуж. — Я все-таки произнесла это. Прямо и по делу. Я ощущаю прилив гордости от того, что позволила этим словам выйти наружу.

— Прости, не понял. — Эндрю подходит ближе, глядя на меня сверху вниз. Он кажется даже выше, чем обычно, у него почти угрожающий вид. Его темные волосы падают на лоб, большая прядь — прямо на глаза, но он не убирает ее. — Не помню, чтобы я просил тебя выйти за меня замуж. На самом деле я даже точно знаю, что этого не делал. О чем, черт возьми, ты вообще говоришь, Эмили? — Я чувствую тяжесть от того, что он произнес мое полное имя. Не Эм, а Эмили. Не похоже, что он хочет успокоить меня, или любит меня, или даже просто добр ко мне.

Он выглядит чертовски взбешенным.

— Я, я просто… Я имела в виду, что я допустила ошибку. Я хочу сказать тебе «да». — Я кладу руку ему на плечо, как бы упрашивая его: «не злись, пожалуйста, мы сможем все уладить».

— Ты сейчас говоришь, как типичный адвокат, ты знаешь это? С чего ты взяла, что после всего этого дерьма, которое ты вывалила на меня за последние два месяца, я когда-нибудь захочу на тебе жениться? Меня тошнит от одной только мысли об этом. — Голос Эндрю становится громким, но он замечает это и продолжает уже тише: — Ты выжила из своего ненормального ума, — заявляет он и делает шаг назад. Хотя теперь он уже почти шепчет, тон его очень жесткий. Он делает глубокие вдохи и медленно, принужденно выдыхает, как учат на занятиях йогой.

— Знаешь что? Я не хочу сейчас касаться этой темы. Ты пьяная. К счастью, у меня хватит здравого смысла на нас обоих. Я просто сделаю вид, что ты меня не обижала. Сделаю вид, что ничего этого не было. — Эндрю отворачивается. — Пока, Эмили. Желаю тебе удачи, — говорит он; пара ничего не значащих слов, брошенных через плечо. И запоздалые мысли.

— Но, Эндрю… — Фразу закончить мне не удается, потому что он уже идет по коридору, возвращаясь в гущу вечеринки, чтобы потеряться в толпе костюмированного балагана.

Разыскав Джесс, я говорю ей, что нам пора домой. Немедленно. Едва взглянув на мое лицо, она тут же бежит за нашими пальто. Вернувшись, она берет меня за локоть и ведет к выходу.

— Ты в порядке? — шепчет она мне, улыбаясь фальшивой пьяной улыбкой. Она понимает достаточно, чтобы стараться не привлекать к нам внимания.

— Нет. Не в порядке. Даже ни капельки не в порядке, — говорю я. До сих пор я сдерживала бурю своих слез. Больше, впрочем, терпеть уже нет сил, и я только рада, что мы успели дойти до входных дверей.

Перед тем как уйти, я бросаю последний взгляд назад. Не могу удержаться. Я вижу, что Эндрю снова беседует с Кариссой, головы их наклонены друг к другу — карикатура на флирт. Я замечаю, что в другом углу парень в диадеме целуется с кем-то, о чье белое тело сминается его искусственный лист салата. Я показываю на них Джесс.

— Не может быть! — восклицает она. — Просто не могу поверить.

И только тогда, когда я вижу эту сцену для невзыскательного зрителя, ставшую кульминацией цепочки выборов, которые привели меня к данному моменту, — Король Бургер имеет успех у женщины в костюме Королевы молочных продуктов, — у меня начинают литься слезы.

ГЛАВА 12

— Эмили, дорогая! Алло! Алло! — Скрипучий голос эхом разносится по квартире и прорывается сквозь мой сон. — Я не уверена, что твой автоответчик действительно работает. Он исправен? — Раздается громкий стук; человек на другом конце провода колотит трубкой обо что-то твердое.

— Это Рут Вассерштайн. Я уже оставила тебе несколько сообщений, и я не могу связаться с твоим отцом. Я понимаю, что еще очень рано, но, пожалуйста, перезвони мне. Вот. Это очень важно.

— Рут? Привет, это я. Что случилось? — спрашиваю я. Включаются инстинкты, отвечающие за действия в экстремальных ситуациях, и нейтрализуют похмелье. Меня больше не тошнит, но вместо этого я чувствую, что почва уходит из-под ног от страха. Автоответчик бешено мигает, и пульс подстраивается под этот неистовый ритм. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз.

Дедушка Джек. Что-то случилось с дедушкой Джеком. Другого логического объяснения тому, что Рут звонит в субботу в восемь утра, нет. «Дедушка Джек умер. Вот как происходят такие вещи. Раздается неожиданный телефонный звонок, мигает лампочка автоответчика. Вот как происходят такие вещи».

— Все в порядке. Отдышись. С ним должно быть все в порядке, — говорит Рут. — Все дело в том… В общем, он пропал. Джек пропал.

— Пропал? Значит, он не умер?

— Умер? Нет, он не умер, — отвечает Рут и начинает смеяться, но потом осекается. — Ну… По крайней мере, я так не думаю.

— Значит, вы говорите, что дедушка Джек не умер, правильно я поняла? Вы так сказали.

— О, дорогая, я не хотела тебя напугать. Он куда-то ушел, вот и все. Я уверена, что с ним ничего не случилось. Но я считаю, что тебе нужно приехать сюда. Я уже позвонила в полицию.

— Я уже еду. Рут? — Я набираю побольше воздуха, надеясь, что кислород уймет дрожь в моем теле. — Большое спасибо, что позвонили мне.

— Конечно. И не беспокойся, Эмили, он, вероятно, просто заблудился. — Она вешает трубку. «Просто заблудился», — повторяю я мысленно, как будто она выразилась фигурально.

Я вылетаю за дверь, мне некогда чистить зубы и расчесываться. Мне необходимо найти дедушку Джека. «Прошу тебя, Господи, не дай ему умереть», — повторяю я свою новую мантру опять и опять в ритме дыхания. У меня нет времени на позитивное мышление.

Выбегая на улицу через парадный вход, я бросаю взгляд на Роберта, нашего швейцара, и вспоминаю, что он тоже старик, видимо, всего на несколько лет моложе моего дедушки, и у него есть внуки. На меня накатывает болезненная зависть, чувство, похожее на то, что я испытываю в универмагах, когда вижу, как матери с дочками, пришедшие вместе за покупками, теснятся в крошечной примерочной. «Ну почему это не Роберт пропал вместо моего дедушки Джека? — удивляюсь я. — Почему это всегда должно происходить с людьми, которых я люблю? С теми, которых мне больше всего не хватает?»

Горечь и злость подавляют во мне все остальное. Даже страх.

— Куда летите, принцесса? — спрашивает Роберт, который не знает, какие злобные мысли кружат в моей голове. От его приветливого тона мне становится стыдно.

— Простите, Роберт, я должна бежать, — говорю я, шагая к бордюру, чтобы взять такси. «Ну почему именно мой дедушка Джек?»

— Желаю хорошо повеселиться, принцесса, — повторяет он и свистит. Принцесса?

Только через пять минут, уже после того как я села в машину и приказала водителю ехать в Ривердейл, до меня доходит, что на мне по-прежнему вчерашний костюм: диадема и платье. Я поднимаю руки и крепко прижимаю пальцы к металлическим выступам диадемы. Это страшная часть волшебной сказки, после которой наступит счастливый конец. Золушка теряет свою туфельку, Спящая Красавица кусает отравленное яблоко. Я чувствую, как острые края диадемы впиваются в мою кожу. Я не перестаю надавливать на них, пока на пальцах не выступает кровь.

Когда я приезжаю в дом престарелых, Рут ждет меня в фойе с двумя офицерами полиции. Они достаточно деликатны, чтобы не высказываться по поводу моего наряда.

— Здравствуйте, я Эмили Пратт. Джек Пратт мой дедушка. — Я пожимаю им руки. Я говорю адвокатским голосом; возможно, серьезность тона затмит блестки на моем платье. Мои глаза мгновенно начинают обыскивать фойе в надежде на то, что произошло недоразумение и дедушка Джек сидит здесь где-нибудь и читает книгу. Может быть, они его просто не заметили, как люди иногда не замечают очки на собственном лбу.

— Мы направили две наши патрульные машины в рейд по улицам. Мисс Пратт, я уверен, что мы очень скоро его найдем, — говорит один из полицейских; его рука небрежно лежит на бедре, чуть повыше кобуры с оружием. «Он мог бы пристрелить меня прямо сейчас, — думаю я. — Крутануть пистолет на указательном пальце, как это делают в старых вестернах, и пристрелить меня. Что нужно сделать, чтобы спровоцировать его? Может, заорать, насколько хватит легких?»

— Ты связалась со своим отцом, дорогая? — спрашивает Рут.

— Я оставила ему несколько сообщений по дороге сюда, но потом получила от него голосовую почту. Он может быть уже в пути. По крайней мере, я на это надеюсь. — Я как бы пытаюсь извиниться за то, что я здесь единственный представитель семьи. Я чувствую себя совершенно неадекватно стоящей передо мной задаче.

«Я могу решить эту проблему, — уговариваю я себя. — Ради бога, я училась в Йельской школе права. Всего-навсего пропал восьмидесятилетний старик. Я с этим разберусь».

— О’кей. Что от меня требуется? Может быть, поискать его на улицах? Я должна чем-то заняться. — Мой голос остается уравновешенным. Судя по нему, я держу себя в руках. «С дедушкой Джеком все будет хорошо. Все должно быть хорошо».

— Мэм, я думаю, что вам лучше бы остаться здесь с мисс Вассерштайн. Она предоставила нам недавнее фото, и несколько нянечек вызвались помочь нам. У них есть кое-какие соображения относительно его любимых мест. Не волнуйтесь, как только мы его найдем, я вам сразу же позвоню. — Я обратила внимание на то, что он сказал «когда», а не «если», что меня несколько успокоило. «Они обязательно его найдут».

— У меня есть мобильный. Вы сможете позвонить мне в любой момент, когда я буду в городе, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут Рут берет меня за руку, одновременно мягко и властно.

— Разреши мне пойти с тобой, — просит она и по секундной задержке с ответом догадывается о моих опасениях по поводу того, что из-за нее придется идти медленнее. — Прошу тебя.

— Конечно, да, разумеется.

Мы оставляем двух копов заниматься своей работой, но прежде я внимательно изучаю их. Пистолеты и седеющие волосы придают им вполне компетентный вид.

— Пойдем, дорогая, — говорит Рут, и мы, взявшись под руки, выходим через автоматические двери на улицу. Она ведет меня за собой.

— Что случилось? — спрашиваю я на ходу. Я чувствую себя лучше, начав двигаться, что-то делать, хотя в моем голосе по-прежнему звучит тревога. Рут излагает мне только важные факты с точностью, выработанной за пятьдесят лет работы юристом.

— Когда я зашла к нему в апартаменты сегодня утром, его там не было. Я решила, что он пошел завтракать, поэтому спустилась вниз поискать его, однако здесь его тоже не оказалось. Тогда я начала расспрашивать людей, но его никто не видел. Я попросила нянечек проверить все здание, что и было сделано, хотя и безуспешно. Ну, вот такие дела. — Она похлопывает меня по руке, очень успокаивающе, а не покровительственно; от этого я начинаю так скучать по своей бабушке, своей маме, Эндрю, дедушке Джеку, что мне кажется, словно эта пустота сейчас взорвется во мне. — Он, наверное, вышел и заблудился. Он иногда теряет ориентацию.

— Я знаю. — Я на мгновение переношусь мыслями во вчерашний вечер, но затем возвращаюсь к дедушке Джеку.

Я ищу способ успокоиться, придумываю наилучший сценарий для данной ситуации и не могу ни на чем остановиться. Лучшее объяснение предлагает Рут, — он потерял ориентацию и заблудился, — но оно не ослабляет мою тревогу. Оно означает, что скоро я лишусь дедушки Джека, возможно, постепенно, но неизбежно, и я не уверена, что смогу это перенести. Я не уверена, что переживу утрату и Эндрю, и дедушки Джека в течение одного года.

Выйдя из дома престарелых, мы с Рут сворачиваем налево и идем по нашему с дедушкой обычному маршруту. Мы шагаем с наигранной беззаботностью, как будто это наша обычная субботняя прогулка, и делаем вид, что мы в восторге от проходящего мимо нас карапуза или от щенка, метящего небольшой островок травы. Наши взгляды тем не менее скрещиваются впереди, мечутся из стороны в сторону, останавливаясь на предметах. Мы заглядываем в витрины магазинов и видим там висящее мясо. Свежеиспеченный хлеб. Пирамиды рулонов туалетной бумаги. Дедушки Джека там нет.

Моя спина задеревенела от напряжения, голова болит от того, что мои глаза превратились в лазеры. Я не пропускаю ни одной детали. В мозгу складываются наихудшие сценарии; я ничего не могу с этим поделать. Мы наталкиваемся на его неподвижное тело, отброшенное на обочину, бумажник выпотрошен, а рядом лежит бейсбольная бита. Мы находим его, взъерошенного, испуганного и одинокого, и сначала даже не можем его узнать. Мы больше не увидим дедушку Джека никогда.

Я покупаю для Рут горячий шоколад в кофейном магазинчике. Здесь только один столик и два стула. Пока мы бродим, я испытываю разочарование, частично — из-за того, что дедушки здесь нет, но в большей степени — из-за того, что мне не доверили своего участка поиска.

— Эмили, — говорит она, прерывая мою задумчивость, — как твоя работа?

Я криво улыбаюсь в ответ. Она пытается отвлечь меня, и я благодарна ей за это.

— Работа засасывает.

— Да, я знаю, как это бывает. Много часов, да?

— Да, и развратные партнеры. — Пока мы прочесываем улицы, я рассказываю Рут о моем арканзасском деле, о его несправедливости и о предложении Карла. Я даже описала его расстегнутые боксерские трусы и то, что я в них узрела. Не знаю, зачем я с ней этим делюсь, грязными подробностями и прочими деталями, но есть в ней какая-то теплота, благодаря которой я чувствую, что она может меня понять. Я знаю, что все это представляет меня не в лучшем свете, но меня устраивает, что она видит и это тоже.

— Выходит, ничего не изменилось, — вздыхает она. — Я думала, что мы, женщины, уже прошли через это.

— Да, я тоже. — Мы с ней заглядываем в ломбард, антикварный магазин, аптеку «Райт эйд». Никто здесь не видел дедушку Джека. Где же он, черт побери, может быть?

Рут все время побуждает меня говорить, и я объясняю ей, почему я не хочу жаловаться на Карла в фирму. К моему удивлению, она понимает меня. Джесс, например, не может, до нее не доходит, что это повлечет за собой унижения и, возможно, крах моей карьеры. Джесс считает, что молчание в данном случае — акт малодушия, и, наверное, она права.

— Я думаю, тебе нужно самостоятельно решить, стоит ли тут бороться. Ты сама выбираешь свои сражения в этой жизни, — говорит Рут. — Ты просто должна определиться, чего ты хочешь.

— Я сама не знаю, чего хочу. — «За исключением того, чтобы найти дедушку Джека. Прямо сейчас я хочу только этого».

— Ты еще поймешь. Знаешь, я думаю, что в мое время все было в какой-то степени проще. Мне приходилось вступать в любую схватку. Не существовало другого выбора, для меня, по крайней мере. Ваше поколение, ребята, в какой-то степени похмельное.

— Похмельное поколение? — Я смотрю на свое мятое бальное платье и стаканчик кофе в руке, потом ощупываю растрепавшуюся во время сна прическу.

— Я имею в виду, что это похоже на следующее утро после последней волны женского движения. Энергии на поддержание импульса уже не осталось. Что там у нас сейчас? Постфеминизм? Или постпостфеминизм?

— Я не знаю. Наверное, постфеминизм. — Мы проверяем банк. Длинные проходы между стеллажами сияющего нового супермаркета «Хоул Фудс»[24]. Хотя здоровая пища и не во вкусе моего дедушки, сегодня никакие прогнозы не сбываются. Если понадобится, мы будем искать везде. — Я просто думаю, что это у меня нет энергии. Пожалуйста, не нужно рассматривать меня как типичного представителя чего бы то ни было.

Мне не хочется, чтобы Рут осуждала всех женщин моего поколения только потому, что я не знаю, как поступить.

— Я и не рассматриваю. Я думаю, что мы все отстаем. Не знаю почему, но в этой стране имеет место пандемическая боязнь интеллектуальной деятельности. У нас в Верховном суде всего одна женщина. Это ненормально. Ты знаешь, что даже в Либерии избрали в президенты женщину? Мы в этом вопросе отвратительно регрессивны. — Она с силой хлопает в ладоши — жест чистой агрессии. Сейчас я жалею, что у меня не было возможности увидеть Рут в пору ее расцвета, на судейской скамье, когда она выносила вердикты и собирала показания. Готова поспорить, что, когда она была помоложе, ее называли не иначе как «вулкан». И думаю, ее это бесило.

— Побеседуем о тебе, дорогая, — говорит Рут, когда к ней возвращается самообладание. Она разглаживает свои брюки — физическое действие, меняющее тему разговора. — Ты думала о том, чтобы уволиться?

— И да и нет. Я хочу сказать, я не знаю, чем буду заниматься, если уволюсь. Моя работа дает определенность в отношении того, кто я есть, — объясняю я. — Когда люди спрашивают обо мне, можно ответить, что я юрист. Это, по-моему, проблема отличительного признака. Другого-то у меня нет.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Я — судья, именно так я и говорю. Даже несмотря на то, что в настоящее время я — пожилая дама, живущая в доме престарелых. Даже несмотря на то, что все вердикты, которые я выношу сейчас, касаются только ежемесячного конкурса пожилых талантов. Ты знаешь, что Джек тоже выступал там пару месяцев назад? — Рут улыбается, и это преображает черты ее лица. Круглые скобки выгибаются в другую сторону, а запятые превращаются в апострофы. Теперь она выглядит как женщина, которая ни о чем не жалеет.

Я пытаюсь вспомнить комедийную программу дедушки Джека в разговорном жанре, но в голову не лезет ни одна шутка. Я только слышу общий ритм фраз и вижу, как он репетирует ее в придорожной закусочной, в узком проходе между столиками, а мы с Эндрю присутствуем в качестве зрителей. Мы аплодировали ему стоя.

— Да. Рут, а как вы определили, кем хотите быть? — спрашиваю я, но это не совсем то, что я желала знать. На самом деле мне хотелось, чтобы она сказала, когда я наконец стану тем, кем хочу.

— Я и до сих пор этого не знаю, дорогая, — заявляет Рут, отвечая на оба моих вопроса сразу, а затем откидывает голову назад и искренне хохочет безо всякого стеснения. — Я не шучу. Я с этим еще не определилась. Но только не говори ничего моим дочерям. Я вру им каждый день. Обещаю, что это когда-нибудь случится. Просто чтобы они спокойно занимались своими делами. Но позволь мне открыть тебе один маленький секрет, потому что, я думаю, ты сможешь сохранить его. — Она наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Все родители врут своим детям. В этом наш долг. Но проблема в том, что, как мне кажется, очень немногие из нас осознают свои поступки. Большую часть времени мы ходим вокруг да около, сбитые с толку и очень одинокие. Возможно, именно так сейчас чувствует себя Джек.

Имя моего дедушки, который пропал, потерялся или заблудился, я воспринимаю как легкий удар кулаком в живот, некое напоминание о том, что у меня есть, чего нет и что я, вероятно, скоро потеряю. Теперь мы идем через небольшой парк, и, хотя я продолжаю повсюду высматривать дедушку, я уже не совсем уверена в том, кого именно ищу. Выглядят ли люди как-то иначе, когда они теряются? Может, он как-то замаскировался на детской игровой площадке, среди островков травы, или прикинулся бездомным, лежащим на парковой скамейке?

— Эмили, ты должна уяснить, что все мы приходим к этому постепенно, по ходу дела, — говорит она, широким жестом поясняя, что она имеет в виду и наши повсеместные поиски тоже. Я киваю и решаю припрятать этот совет куда-нибудь, чтобы воспользоваться им потом, когда он мне понадобится. Все мы приходим к этому постепенно. Рут переводит дыхание, прерывается на мгновение, словно что-то для себя решая, а затем поправляет прическу. Она поднимает на меня глаза, на этот раз с улыбкой на лице.

— Но есть одна вещь, которую я просто обязана сказать тебе. — Она подается вперед, как будто готовясь к важной речи. «Она видит мой голодный взгляд, — думаю я. — Она знает, что я нуждаюсь в ее помощи».

— Да, — говорю я в страстном ожидании потока наставлений.

— Звонили из 1985-го и просили вернуть платье.

Мы хохочем так громко, что на нас оборачивается пара человек на улице, как будто поднятый нами шум может причинить вред, худший, чем воздух в Бронксе. Но это так приятно — сбросить часть напряжения и хотя бы ненадолго забыть о нашей миссии.

В конце парка мы снова сворачиваем налево, замыкаем периметр, как говорят в сериалах про полицейских. Во время наших поисков я стараюсь не проверять постоянно свой сотовый, хотя ни полиция, ни мой отец не звонили. Мы еще немного говорим о моей работе, и я даже рассказываю ей кое-что о разрыве с Эндрю. Впрочем, я не упоминаю о том, что произошло вчера вечером. Рана еще слишком свежа, и я стесняюсь собственной самонадеянности. Я могу сослаться только на то, что была пьяна. Это единственное оправдание моего идиотизма, которое приходит мне в голову.

Я замечаю закусочную на углу, не нашу, но похожую, с тем же запахом жира, лампами дневного света и коробкой пирожных на стойке. Я веду Рут туда, молясь, чтобы дедушка Джек сидел где-нибудь здесь, решив, что на улицах слишком пустынно и лучше укрыться в шуме ресторанчика. «Именно сюда я пошла бы сама, — рассуждаю я. — Именно сюда я бы и отправилась, чтобы меня нашли. В место, где гремят тарелки, играет музыкальный автомат и плачут маленькие дети, которых тошнит на высоких стульях. Это место, где можно найтись и потеряться». И действительно, спрятавшись в одной из кабинок, спиной к нам сидит мужчина в матерчатой кепке, который со спины — клетчатая рубашка, редеющие седые волосы на затылке — очень похож на моего дедушку. Только он гораздо, гораздо меньше ростом. Я показываю Рут на него.

Мы подходим к дедушке Джеку медленно, чтобы он не испугался, но когда мы приближаемся, на его лице нет и намека на облегчение в связи с тем, что его нашли; он только счастлив увидеть нас. Моя первая мысль: «Спасибо, что ты не умер».

— Что ж, привет. Две мои самые любимые женщины. Присаживайтесь, — говорит он, приглашая нас жестом в кабинку. Мы с Рут переглядываемся, без слов решая, как нам к этому относиться и как вести себя с ним. Мы проскальзываем за столик с противоположной стороны и обе садимся к дедушке лицом.

— Ну, и чем же мои девочки занимались сегодня? Ты уже помыла свой «кэдди», Марта? — спрашивает он Рут, глядя прямо на нее, но видя почему-то мою бабушку. Рут только кивает; она, вероятно, немного шокирована, но в основном, думаю, просто расстроена.

— А ты, моя дорогая, как у тебя идут дела? Пожалуйста, скажи моему сыну, чтобы он поторопился и накачал тебя. Я хочу внуков, — говорит дедушка Джек, глядя на меня и тихонько посмеиваясь. Он принимает меня за мою маму.

Мне хочется смеяться с ним, но это чувство, едва появившись, конечно, тут же тает, лишь на миг позволив уйти от неодолимой зыбкости того, что я стала частью его галлюцинаций, от печали, переполнившей меня, потому что тот, кого я люблю, забыл о моем существовании. На наших глазах он тоже тает в результате каприза его воображения. В настоящий момент он живет во времени, когда я еще не родилась.

— Дедушка? — зову я. — Ты в порядке? Мы все искали тебя. — Я решаю, что лучший выход в данной ситуации — не обращать внимания на его слова и попробовать уговорить его своими. — Мы очень беспокоились. — Я сдвигаю брови, подчеркнуто стараясь выражением лица продемонстрировать нашу тревогу, которую он мог не почувствовать.

— Брось, не говори глупости. — Он делает пренебрежительный жест, как будто мои речи не имеют никакого смысла. Я не уверена, узнал ли он меня как Эмили, и я одновременно отчаянно хочу и боюсь выяснить это. Затуманенность его сознания по-своему успокаивает. Может быть, мне удастся убедить себя, что он в порядке, что сегодня утром произошла лишь временная потеря связи с реальностью. Люди выздоравливают.

— Джек, мы подключили к поискам полицию. Нельзя так просто уходить. Я переживала. Нянечки тоже волновались. — Рут пытается взглядом вернуть его к действительности. Это не помогает. Мой дедушка просто смотрит на нее и непонимающе пожимает плечами. Непроизвольное, почти комическое движение.

— Ой, отстань, Марта. Вечно ты беспокоишься по пустякам. Все хорошо. Я только отлучился посмотреть раунд гольфа. — Его акцент тоже изменился. Стал глубже, ближе к нью-йоркскому. — Видишь, Шарлотта, твоя свекровь вечно цепляется ко мне без причин. Ты же отпускаешь моего сына проветриться время от времени? — Мне нечего на это сказать, совсем нечего, потому что сердце мое разбито из-за того, что сокрушенным оказался дедушка Джек. Может, я и не доктор, но вполне разбираюсь в диагнозах. Все мы разбираемся. Мы с Рут думаем об одном и том же: «Вот как, значит, выглядит болезнь Альцгеймера». А затем еще одна молчаливая молитва, которая мало отличается от утренней: «Пожалуйста, пусть он вернется назад. По крайней мере, хотя бы ненадолго».

* * *

Два часа спустя мы сидим в комнате экстренной медицинской помощи; дедушка Джек выглядит крошечным со своими тощими ручками и ножками, торчащими из больничного халата. Он сидит, свесив ноги с койки на колесиках, и в замешательстве оглядывается по сторонам.

— Что мы здесь делаем? — спрашивает он примерно каждые пятнадцать минут. Он появляется в настоящем и уходит, нет, скорее, он мечется туда-сюда между давно прошедшим временем и сегодняшним днем. Когда он исчезает, мы с Рут стараемся этого не замечать и просто делаем вид, что его слова имеют смысл в контексте нашего разговора.

Мы беседуем с докторами без моего дедушки; он остается в зоне, отгороженной занавеской. Я говорю им, что все случилось так неожиданно. Когда я в последний раз встречалась с ним в закусочной, он чувствовал себя хорошо. Возможно, выглядел немного растерянным в конце моего визита, однако в целом был в порядке. Но тут вмешивается Рут.

— Эмили, мне больно об этом рассказывать, но ему уже некоторое время становилось все хуже. Я пыталась тебе намекнуть, когда ты была здесь в последний раз, но ты, похоже, не поняла, — мягко произносит она. Я краснею от резкого и болезненного чувства стыда.

— Так что же происходит сейчас?

— К сожалению, не существует действенного лекарства от этой болезни. Его нужно будет показать специалисту, но, что более важно, необходимо усилить медицинское наблюдение за ним, — говорит доктор. Я воспринимаю его слова как еще одну пощечину. Он абсолютно прав, этот мужчина в белом халате, который выглядит всего на пару лет старше меня. Интересно, приходилось ли ему наблюдать, как исчезают его родственники. Интересно, заметил ли он, как мне стыдно.

— Он сейчас находится в прекрасных условиях, и все-таки ему самое время переехать в так называемое «крыло постоянного ухода», — продолжает доктор. Мне хочется крикнуть ему: я знаю, что такое «крыло постоянного ухода», дедушка Джек рассказывал мне — это последний контрольный пост на дороге, по которой отправляются в последний путь.

— Он требует более пристального внимания, сестры должны постоянно следить за ним. Видите ли, я не знаю, что вам известно о болезни Альцгеймера…

— Не много, — отвечаю я. — Только то, что видела по телевизору и, думаю, сегодня утром.

— Ваш дедушка, вероятнее всего, будет умственно деградировать и, в конечном счете, не сможет обслуживать себя. Например, одеваться самостоятельно. Но большинство людей от этого не умирают. Знаете, обычно они умирают от какой-то другой возрастной болезни. — Доктор бросает на Рут извиняющийся взгляд, но она, похоже, нисколько не обижена.

— А сможет ли он когда-нибудь вновь узнать нас? Он, похоже, то уходит, то возвращается, — говорю я. — Так будет и дальше?

— Трудно сказать. Возможно, сегодня у него был острый приступ, а завтра он может проснуться в гораздо более нормальном состоянии. Это хитрая болезнь. Я полагаю, то, что произошло с ним сегодня, уже в какой-то форме случалось и раньше? — Доктор смотрит на Рут в поисках подтверждения, и она кивает.

— Но совсем по-другому. Не так тяжело. Ничего похожего. Я хочу сказать, если бы я знала, я бы… — Она обрывает фразу. Она выглядит пристыженной соучастницей. Я хочу сказать ей, чтобы она не переживала так, это не ее вина.

Я сама несу вину, которой хватит на нас обеих.

* * *

Намного позже, после того как я привезла дедушку Джека обратно в дом престарелых, организовала его переезд на другой этаж, наняла круглосуточную сиделку, поблагодарила полицейских и докторов, проплакалась в ванной комнате Рут, сто раз обняла ее, а также заказала огромный букет цветов, чтобы сделать ей утром сюрприз, одолжила футболку и шорты и сняла свое платье, подписала все медицинские формы моего дедушки, дала все необходимые согласия и разобралась, насколько страховка агентства «Голубой крест и Голубой щит»[25] покрывает «постоянный уход», попрощалась с дедушкой Джеком, я вернулась домой, в мою пустую квартиру с мигающим автоответчиком. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз.

Там были три сообщения от Рут, полученные еще до того, как для меня начался этот день и я узнала все о болезни Альцгеймера. А также одно — от моего отца.

— Привет, Эм. Я получил твою голосовую почту. У меня всю неделю встречи в округе Колумбия. Я уверен, что у тебя все под контролем. Я уверен, что он просто отлучился. Ты же знаешь, какой Джек независимый. Если тебе что-то понадобится, позвони моей помощнице.

Я слишком устала, чтобы как-то реагировать на очевидную попытку отца уйти от неприятной ситуации, чтобы избежать переживаний и сохранить душевный комфорт.

А первое сообщение было получено вчера в какой-то момент, который теперь кажется отстоящим на миллион лет, когда я, должно быть, спала или ехала с вечеринки домой. Голос у Эндрю пьяный и агрессивный, но он краток и конкретен. В его сообщении всего одно слово из трех букв, которое повторяется трижды.

— Нет. Нет. Нет.

ГЛАВА 13

Первый раз Эндрю сказал мне «я люблю тебя», когда мы сидели в кинотеатре, смотрели боевик, и прошло уже где-то три четверти фильма. Там речь шла то ли о бандах Лос-Анджелеса, то ли о коррумпированных копах, то ли о серийном убийце — в общем, о чем-то подобном. Я только помню, что фильм был красочный и глупый и что выбирал его Эндрю. Мы договорились, что я буду ходить с ним на боевики, а он со мной на романтические комедии, и мы оба считали это очень удачной сделкой. Помню, перед тем как он сказал это, я сидела, прижимаясь к его плечу и наслаждаясь его теплом, хоть и с неприятными ощущениями во внутренностях, которые раздулись и словно склеились из-за слишком большого количества сладостей, съеденных накануне. Я смотрела фильм, точнее, следила за его сюжетом. Просмотр кинофильмов — это зрелищный вид спорта.

Я понятия не имею, почему Эндрю выбрал именно этот момент, почему он повернулся ко мне сразу после того, как второстепенный персонаж рухнул со множественными пулевыми ранениями в голову и грудь, а его мозги и сердце вывалились на тротуар. Кровавое шоу для зевак. Но он выбрал этот момент, и, наверное, я уже никогда не узнаю почему.

Он прошептал слова, которые я сначала не могла разобрать. Я лишь почувствовала, что его горячее дыхание щекочет мне ухо. Поэтому я чуть отстранилась, как бы говоря: «Я тебя не слышу», а еще потому, что мне хотелось снова испытать эту дрожь.

И вот со второй его попытки я уже все расслышала. «Я люблю тебя».

Сначала я не знала, что делать. Я задрожала, меня бросило в жар и пот, я занервничала. Думала ответить ему сразу. И несколько раз так и сделала: про себя, репетируя. «Я тоже люблю тебя. Я тоже люблю тебя. Я тоже люблю тебя». Но я не смогла заставить себя произнести вслух эти слова, ведь тогда бы их уже нельзя было забрать назад. Я не хотела с ними спешить, чтобы произнести их в результате осознанного решения, а не импульсивно, и поэтому промолчала. Я просто взяла его руку и крепко сжала ее. А когда показалось, что этого недостаточно, я склонилась к нему и чувственно поцеловала, так же суеверно и боязливо, как герои в финале этого фильма, уже перед титрами.

Второй раз Эндрю сказал «я люблю тебя» однажды в воскресенье, когда мы валялись в постели. Это случилось примерно две недели спустя, в один из тех потных летних дней, когда разумнее вытянуться обнаженным поверх простыней при включенном на полную мощность кондиционере, чем выходить куда-то. Мы оба лежали на боку, моя спина прижималась к его груди, и Эндрю кончиками пальцев рисовал на моих руках невидимые каракули.

Он писал пальцами фразы на моем теле, а я читала их вслух. Сначала пикантные, как, например, «Эм классно пахнет» и «Эм богиня секса», «Эн раскачивает мир Эм» и «Эн чертовски сексапилен». Мы оба громко хохотали, и плечи наши тряслись, как от холода. Потом вдруг Эндрю резко перестал смеяться и принялся писать снова. На этот раз он щекотал мою правую лопатку.

Я люблю тебя.

Я ничего не ответила тогда и не прочла это предложение, как другие. Я просто притянула его пальцы к своим губам и поцеловала их. Я не уверена, что мне действительно нужно было отвечать, потому что он тоже не произнес эту фразу вслух. Однако, судя по прерванному смеху, он, очевидно, хотел, чтобы я откликнулась. Мы пролежали так еще, наверное, несколько минут, внезапно отключившись друг от друга. Я все собиралась озвучить это признание, ведь теперь уже было понятно, что Эндрю хочет его услышать, но я лишь продолжала вновь и вновь репетировать его мысленно, замороженная страхом и сомнениями, которых во мне никогда не вызывали другие слова.

Вскоре после этого Эндрю встал, поднял с пола свои джинсы и футболку и отправился одеваться в ванную. Эн оставил меня одну на кровати, голую и одинокую, и молча ушел в уличную жару. Даже не попрощавшись.

Мы с ним никогда не обсуждали случившееся в то воскресенье. Когда я через два дня увидела его снова, он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Давай просто забудем об этом. — Я так и поступила, решив не делать пока то, чего потом нельзя будет изменить. Эндрю еще долго не говорил мне «я люблю тебя», фраза повисла в воздухе, и мы постановили, что она не появится в нашей жизни, пока я не произнесу ее сама.

Через год мы коротали вечер в кофейне, словно протестуя против «Старбакса» с его экономичными стульями у стоек, вегетарианским печеньем и чаями с многообещающими названиями, такими как «Безмятежность» или «Внутреннее спокойствие». Я скорчилась над горой папок с делами, пытаясь заработать несколько дополнительных часов на выходных, а Эндрю держал чашку, уткнув нос в «Нью-Йорк таймс», — настоящая пародия на семью яппи нового тысячелетия. Так мы и сидели молча, хотя «молча» — не значит «тихо». Помимо типичных для кофейни звуков — урчания кофеварки эспрессо, щелканья кассового аппарата, звона колокольчика на входной двери — Эндрю издавал свои собственные: фыркал время от времени по поводу прочитанного в газете, звякал ключами в кармане, хлюпал носом, потому что он был простужен, и то и дело откашливался. И я могла заниматься только тем, что слушать все эти его специфические звуки, ритм его дыхания: вдох-выдох, вдох-выдох, низкий свист. Фыркнул. Звякнул. Хлюпнул. Прокашлялся.

Это действовало на меня гипнотически. Мне хотелось выкупить у него этот саундтрек.

«Должно быть, это и есть любовь, — думала я. — Когда хочешь слушать его вечно». И тогда я обрушила на него свое признание как снег на голову, без предварительного обдумывания или какого-либо стимула. Не успев остановиться и подумать о последствиях.

— Я люблю тебя.

Эндрю просто улыбнулся, кивнул и вернулся к чтению своей газеты. Сразу он мне не ответил, зная, что я не люблю импульсивных реакций. Позже, уже в постели, он повторил эти слова опять, в четвертый раз, и я тоже, во второй. И потом, только потом они стали частью нашей жизни, парой новых биений, которые мы добавили к остальным нашим звукам в ночной темноте.

* * *

Утром в воскресенье, проснувшись в пустой квартире, я понимаю, что пора снова управлять своей жизнью самостоятельно. Сначала я звоню дедушке Джеку, и он узнает мой голос. Поскольку я вчера каким-то образом нашла свою религию, я снова обращаюсь к Богу. «Спасибо тебе, — говорю я. — Все, о чем я прошу, — пусть и дальше все продолжается в том же духе, хоть какое-то время».

До вчерашнего дня мы с дедушкой Джеком подолгу разговаривали по телефону, особенно по выходным, когда я была слишком занята или просто ленилась ехать в Ривердейл. Мы говорили с ним обо всем и ни о чем: о фильмах, которые мы смотрели (наши вкусы никогда не совпадали), о политике Комитета местных жителей (до недавнего времени он был его председателем), о ресторанах (мы оба часто предпочитали еде ее описание), о моем отце (бесконечная головоломка и центр притяжения для нас обоих).

Сегодня мы говорим о погоде.

— Как там на улице? — спрашивает он.

— Не знаю. Градусов десять, наверное. Облачно. Надевай куртку.

— Не зимнее пальто?

— Нет, это будет слишком.

— Зонтик?

— Не думаю, дедушка. Но лучше надень свою кепку.

— О’кей.

— Предупреди сиделку, пожалуйста.

— Эмили.

— Прошу тебя.

— Кепка — проверено. Куртка — проверено. Сиделка — проверено, не хватает только, чтобы она еще и заглянула в мои карманы. Ладно, я ушел.

Я слышу, как на заднем плане одна из нянечек, которых я видела вчера вечером, с сильным ямайским акцентом просит меня не беспокоиться — она пойдет с ним.

— Эмили?

— Что?

— У тебя там все в порядке?

— Все нормально, дедуля.

— Надевай куртку, ладно? Не зимнее пальто.

— Я люблю тебя, — говорю я, пока он не повесил трубку.

— Я тоже люблю тебя, крошка, — отвечает он. — Одевайся потеплее.

Далее, мне нужно попытаться исправить свой самый большой промах в вечер Хэллоуина. Я знаю, что должна извиниться перед Эндрю, но я не хочу продолжения этого разговора. Вместо этого следует как-то нейтрализовать тот факт, что я унизила себя и его своей агрессивной бесцеремонностью.

Лучший способ здесь — электронное письмо, решаю я. Возможно, это слишком простой выход из положения, но тут уж ничего не поделаешь. Виртуальный эквивалент записки на подушке после единственной проведенной вместе ночи.

Кому: Эндрю Т. Уорнер

От кого: Эмили М. Пратт

Тема: Прости

Привет, Эн. Хочу извиниться за вчерашнее.

Вероятно, увидев Короля, я СЛИШКОМ РАЗВОЛНОВАЛАСЬ.

А если серьезно, я очень жалею. Обо всем.

Прощай, Эндрю.

ХО[26],

Эмили

Я не сразу нажимаю кнопку отправки, а оставляю это письмо еще на некоторое время на экране своего компьютера. Каждые несколько минут я возвращаюсь к нему и перечитываю его, словно вижу в первый раз. Что ты хочешь этим сказать, Эмили? Может быть, оно слишком легкомысленное, может, шутки тут не уместны. А это «Прощай, Эндрю» звучит не очень уж мелодраматично? Стоит ли упоминать его ночной звонок? Нет, он был пьян, а я этого заслужила. Я уже стерла его единственным доступным мне способом — с автоответчика.

У меня также есть сомнения насчет того, как завершить послание, написать ли «Люблю», или лучше «Мои наилучшие пожелания», или же «Привет». Я остановилась на ХО, хотя долго обдумывала такие варианты, как ХОХО и даже ХОХОХО, а потом просто X и просто О. Я забыла, что из них обозначает объятия, а что — поцелуи, и потом, не уверена, что хочу подарить Эндрю и то, и другое, или хотя бы что-то одно. Если каждый значок поставлен более одного раза, это выглядит как-то чересчур, чуть ли не безысходно. А одно без другого — непонятно. «Люблю» — слишком тепло, слишком много уверенности, что он меня простит.

В конце концов, я отправляю первоначальный вариант, сильно надавив на клавишу, чтобы уже ничего нельзя было отменить. И мое электронное письмо летит куда-то, выйдя из-под моего контроля, находясь уже в пути. В моем воображении оно становится материальным и проталкивается в аккуратных рядах других посланий по проложенным под городом проводам, издавая при этом чмокающие звуки; перемещаясь из моей квартиры в спальный район, где живет Эндрю, оно движется быстрее поезда метро № 6.

* * *

Люди любят говорить, что противоположностью любви является не ненависть, а безразличие. Принято произносить это высказывание почтительным шепотом, как будто оно обладает волшебной целительной силой. Лучше, когда твой бывший партнер ненавидит тебя, а не игнорирует. Вообще, лучше, если люди тебя ненавидят, чем игнорируют.

В противном случае можно провести всю жизнь, уставившись в дуло противоположности любви.

Но я думаю, что все это ерунда. Абсурдная рекламная надпись для бумажных полотенец. Фраза для вышивки на декоративных диванных подушках. Как безразличие может быть хуже ненависти? Действительно ли гнетущей является мысль, что большую часть нашей жизни мы проводим в окружении людей, испытывающих к нам нечто худшее, чем ненависть?

Я не могу в это поверить. И я не поверю в это. Потому что, поверив, не смогу сейчас поднять телефонную трубку. Тогда мне нужно, отвечая безразличием на безразличие, просто не перезванивать своему отцу.

Но, разумеется, я все-таки звоню. Конечно же, я поднимаю трубку и набираю номер его сотового, наверное, уже в шестой раз за последние сутки, потом жду, когда произойдет переключение на голосовую почту. Я мысленно репетирую свою речь, немного сердитую, но не слишком вызывающую, и вдруг слышу резкий голос отца.

— Алло, это Кирк Пратт.

— Привет, папа, — говорю я. — Это Эмили. — Я уточняю, как будто у него есть еще дети.

— Привет, дорогая. Как у вас там дела? Нашли вы уже моего отца? — Он тихонько смеется собственной шутке, как будто дедушка Джек теряется постоянно, а я поднимаю шум по пустякам. Я чувствую, что начинаю утрачивать контроль над собой, мое тело подводит меня, проливая слезы, как обычно, когда я просто очень злюсь.

— Папа? — Голос мой начинает дрожать, и я вся сжимаюсь. Я кладу голову на кухонный стол, чувствуя лбом его прохладу. Я не могу выбрать, просить ли мне отца приехать к дедушке и убедиться, что я поступила в той ситуации правильно, или продолжать делать все самой и послать отца к чертовой матери. Оставить его решать проблемы Коннектикута, а не нашей маленькой семьи.

— Папа, вчера все было действительно очень серьезно.

— Извини, Эмили, одну минутку. — Я слышу, как отец прикрывает трубку рукой и говорит с кем-то поблизости о факсе в шести копиях. Тон у него жесткий, и я думаю, что люди, работающие на моего отца, боятся его. Интересно, хочется ли кому-нибудь убить его хотя бы в своих фантазиях, как мне иной раз Карла. — Я слушаю тебя. Извини. Я весь во внимании. Что случилось?

— Дедушка Джек заблудился. Мы с Рут нашли его случайно в какой-то закусочной. Он потерял ориентацию, папа. — У меня начинают течь слезы, одна за другой, они медленной вереницей бегут по моим щекам. Я не вытираю их. И не даю им проникнуть в мой голос. — Он не узнал нас.

— Проклятие, — говорит он. Я слышу, как он отмахивается от помощника и говорит ему строго: — Не сейчас.

— Расскажи мне подробно, что там произошло, — велит он мне. Отец вошел в образ политика, голос его внезапно звучит властно и требовательно. Это становится своего рода облегчением для меня, и я чувствую, как с моих плеч падает груз ответственности.

— Очевидно, ему некоторое время постепенно становилось хуже. Когда я была у него в последний раз, он казался в порядке, но я не уверена в этом. Рут пыталась намекнуть, но я не стала слушать ее. — Я словно каюсь, хотя знаю, что вины отца здесь столько же, сколько и моей. Он не показывался в Ривердейле несколько месяцев.

Я подробно рассказываю ему обо всем: как мы с Рут несколько часов искали его, как дедушка нас не узнал, как доктора заявили, что ему может быть только хуже; не описала лишь то, как дедушка Джек принял меня за маму.

— О’кей. Ну ладно, мы должны нанять ему сиделок, обеспечить круглосуточный уход и перевезти в то, другое крыло. Необходимо проверить его страховку. Я сейчас соединю тебя со своей помощницей, можешь на нее положиться. — Как обычно: сначала конкретика, потом эмоции.

— Это уже выполнено. Ты не перезвонил вчера, и сегодня я сделала все сама. — Моя единственная колкость, небольшая, но по последовавшей за ней паузе я могу судить, что он ее заметил. Может быть, это и жестоко с моей стороны, но надеюсь, он почувствует угрызения совести из-за своего отсутствия в Ривердейле.

Я даю отцу краткую информацию. «Голубой крест и Голубой щит», переезд на другой этаж, номер телефона главного лечащего врача. Я слишком зацикливаюсь на деталях. Как и мой отец, я нахожу их успокаивающими; это то немногое, что есть у нас с ним общего.

— Ему назначен прием у невропатолога на следующий четверг. Я рассчитываю туда попасть, но могу застрять на работе, — говорю я.

— Я приеду, — отвечает отец, к моему удивлению. — Конечно, я приеду. — Я снова слышу какой-то шум на заднем плане, после того как отец велит помощнице перекроить его расписание. Он летит в Нью-Йорк.

Я запрокидываю голову, опираясь затылком о спинку стула. Я закрываю глаза и несколько секунд просто молчу. Теперь мои слезы текут по лицу горизонтально, пропитывая волосы.

— Эмили? — окликает меня он. — Ты еще здесь?

— Я здесь, папа.

— Эмили, прости меня. Я скоро приеду.

— Я знаю, папа.

— Я рад, что ты была там вчера. Я… я не знал.

— Я знаю, папа. — «Лучше поздно, чем никогда», — думаю я. Пусть это лишь избитое клише для запоздалой открытки с поздравлениями ко дню рождения, я все равно обращаюсь к нему.

— Я люблю тебя, ты же знаешь.

— Я знаю, папа, — говорю я, что, конечно же, ложь. На самом деле мне хочется сказать ему: «Я знаю, папа. Я знаю, что ты не ненавидишь меня».

ГЛАВА 14

Проходя через турникет охраны по пути в свой офис, я не здороваюсь с Мардж. В первый раз за пять лет работы на фирме я не говорю «здравствуйте», или «с добрым утром», или «как поживаете» и даже не киваю. «Пошла ты на фиг, Мардж, — думаю я вместо этого. — Пошла ты. На фиг». Я нацеливаю на нее всю свою ярость, даже не глядя в ее сторону, не признавая ее существования, в отместку за все то время, когда она не обращала внимания на меня. Сегодня Мардж — воплощение всего плохого в моей жизни, и я направляю в эту непробиваемую мишень приступ злости. Я ненавижу Мардж по миллиону причин, но в основном потому, что знаю: она не заметит моего пренебрежения. Вследствие этого моя ненависть просто соскальзывает на пол, отваливается, как глина с моих ног, чертова желтая глина, в которую я ступила по дороге сюда. «Пошла ты на фиг, Мардж».

Когда я захожу в лифт, к нему бежит некрасивый мужчина в красивом костюме, чтобы придержать дверь. Карл. Я немедленно нажимаю кнопку «ход», но Карл меня опережает. Он просовывает руки между уже закрывающимися створками и, когда они снова распахиваются, вваливается в стеклянную кабину. На его лице сияет торжествующая улыбка, и мне понятно, что в этом, как и во всем остальном, чем он занимается, он видит свою очередную победу. «Да пошел ты на фиг, Карл, — думаю я, когда он заходит в лифт. — Пошел ты. На фиг». Но вслух я этого не говорю, и, когда Карл желает мне доброго утра, я и не пытаюсь проигнорировать его, не могу позволить себе такую роскошь. Он все еще мой босс, несмотря на свой член.

— Доброе, Карл. — Я умышленно опускаю слово «утро» — мой маленький акт мятежа. Я вовсе не желаю ему ничего доброго, и я даже не уверена, заслуживает ли он вообще этого утра. Я лично знаю массу людей, которые достойны его в гораздо большей степени.

— Эмили, я рад, что догнал вас. Мы получили несколько ящиков с документами по делу «Синергона», и мне нужно, чтобы вы их просмотрели.

— Несколько ящиков? — Я сохраняю спокойствие в голосе, хотя уже знаю, что за этим последует. По его насмешливому, небрежному тону я догадываюсь, что он собирается завалить меня огромной массой дел. Пересмотр документов, ни больше, ни меньше. Что означает огромное количество самой нудной работы, которую только можно себе вообразить, работы, которая способна довести человека до пьянства или до мастурбации в туалете, работы, которая в нормальных условиях выполняется кем-то, кто намного ниже по должности, чем я. Работы для людей, которые еще не заплатили свой взнос. Я свой уже заплатила. За пять этих долбаных лет. «Да пошел ты, Карл».

— Да, — говорит он, умышленно растягивая мою агонию. — Если быть точным, шестьсот семьдесят восемь ящиков. И их необходимо пересмотреть до следующего понедельника.

— Это невозможно, — возражаю я. — Нам потребуется подключить кого-то из молодых. Я ни при каких обстоятельствах не смогу просмотреть все эти материалы до следующего понедельника. Шестьсот семьдесят восемь ящиков? — Я вызывающе скрещиваю руки, чем невольно привлекаю внимание Карла к своей груди.

— Нет. Эмили, я хочу, чтобы это сделали именно вы. Вы знаете дело «Синергона» лучше, чем кто-либо другой. Я не хочу, чтобы какой-нибудь тупой младший помощник все испортил. Я доверяю вам. — Я понимаю, что Карл пытается вывернуть наизнанку суть этого задания, представив его как комплимент моему профессионализму, и, хотя еще пару месяцев назад это на меня бы подействовало, сейчас я уже не клюю на его наживку. Я отказываюсь провести ради «Синергона» всю следующую неделю в конференц-зале, читая страницу за страницей по двадцать часов в день.

— Это исключено, Карл. Я не могу этого сделать, — заявляю я, гордясь собой за то, что спорю с ним. «Я верю, что найду в себе силы измениться, — думаю я. — Я верю, что наконец стану человеком, который произносит правильные слова вслух».

— Нет, вы можете это сделать. — Карл оглядывает меня с ног до головы, как будто оценивая мою значимость, как будто решая, достойна ли я делить с ним кабину этого лифта.

— И более того, Эмили, — продолжает он, выходя на своем этаже. — Вы сделаете это. — Время рассчитано идеально. Дверь закрывается одновременно с окончанием его фразы. И отвечая, я разговариваю со своим отражением в зеркальной внутренней поверхности дверей, по половинке меня в каждой створке.

— Пошел ты, Карл, — говорю я, на этот раз уже громко; злость заставляет меня произносить каждый слог очень отчетливо, и мой рот наслаждается их остротой. Но на самом деле я опять говорю не то, что мне хочется. В действительности я хочу сказать: «Пошла ты на фиг, Эмили. Пошла ты. На фиг».

Зайдя в свой кабинет, я первым делом проверяю, пришел ли ответ от Эндрю. Не пришел. Я уговариваю себя, что еще рано, что когда-нибудь обязательно увижу его послание на своем экране. Я как-то не слишком задумываюсь, что именно он может мне сказать. Я просто волнуюсь, что письмо от него может не прийти никогда.

— Где ты была в пятницу вечером? — спрашивает Мейсон, вваливаясь в мой кабинет без стука. Он садится в кресло для посетителей, забрасывает ногу на ногу и смотрит на меня сонными глазами.

— Выглядишь ты хреново, дорррогая, — замечает он, прежде чем я успеваю ответить на его вопрос. Голос у него ласковый, и я знаю, что он не хочет меня обидеть.

— Пошел ты, Мейсон, — бросаю я, не вкладывая в эти слова никакой злости. Я улыбаюсь ему, показывая, что я шучу. Я решаю следить за собственной речью, потому что никогда не знаешь, не окажутся ли поблизости дети. Именно об этом мне стоит сейчас подумать. Развращение малолетних.

— Нет, серьезно, ты в порядке? — спрашивает Мейсон, хотя тон его скорее любопытный, чем озабоченный.

— Держусь как-то. Просто тяжелые выходные.

— Расскажешь? — Мейсон подается вперед со своего кресла, как бы говоря: «Ты можешь мне все поведать», но потом снова выпрямляется, словно добавляя: «Если хочешь».

— Да нет, не буду. Жаль, что мне пришлось рано уйти с вечеринки. Мне бы и вправду не помешало бы оторваться.

— Ты так и не увидела мой фантастический костюм, — укоряет он, и тут звонит мой телефон. Определитель номера сообщает, что это Карл. Я не обращаю внимания на звонок, отлепляю кончик липкой ленты с катушки и начинаю наматывать ее на палец. Получается прозрачный бандаж.

— Правда? А кем ты был?

— Королем выпускного бала. — Королем выпускного бала? Я перестаю баловаться с лентой и бросаю на Мейсона долгий испытующий взгляд. Конечно, он всегда был красивым парнем, но сегодня я впервые замечаю, какие у него длинные ресницы и как они загибаются на кончиках, словно благодаря спецэффектам из рекламного ролика макияжа. Возможно, предполагалось, что это нам с Мейсоном нужно было вести себя как Король Бургер и Королева молочных продуктов. Возможно, он не зря рядом со мной так долго.

— Что, серьезно? — Я представляю себе последнюю девушку Мейсона, Лорел, и пытаюсь вспомнить, выглядели ли они счастливыми в тот единственный раз, когда я их видела вместе.

— Да нет, я шучу. Просто слыхал, что у тебя был классный костюм, Эм. — Видимо, нет. Я стираю нарисованную было в воображении картину, на которой мы с Мейсоном занимаемся сексом в одинаковых диадемах.

— Но я бы все-таки хотел хорошенько рассмотреть твое пурпурное платье, — говорит он, подмигивая. Мой телефон звонит снова. Это опять Карл.

— Ты не будешь отвечать на звонок?

— Нет, это Карл. Может, если я буду его игнорировать, он от меня отцепится. А кем ты был на самом деле?

— Да так, ничего особенного. Я выбрал самый простой вариант. Надел свою старую техасскую одежду. Ковбойские шляпа и сапоги, мой слишком обтягивающий для Нью-Йорка «Левайс». Я выглядел круто.

— Я в этом даже не сомневаюсь, дорррогой. — Я выдала свой самый лучший образец заторможенной техасской речи.

— Нет, ты не можешь себе этого даже представить, моя сладкая. — Он снова подмигивает мне, и я смеюсь, потому что только Мейсон может умудриться дважды подмигнуть одной и той же девушке в течение пяти минут. — Я видел, как Эндрю с Кариссой бурно общались на той вечеринке. Похоже, они стали настоящими друзьями.

— Да? Я и не заметила.

— Честно? А мне кажется, что именно поэтому ты и сбежала.

— Вовсе я не сбежала. — Он смотрит на меня взглядом, в котором читается: «Давай, рассказывай, я сам видел и тебя, и твое пурпурное платье». — Ну хорошо, сбежала. Но по другой причине. Если честно, я не хочу об этом говорить.

— Можно понять. Но ты мне просто скажи, с тобой все в порядке, Пратт? Я начинаю немного волноваться. Ты в последние дни выглядишь как ходячий зомби.

— Я знаю. Тем не менее все нормально.

— Честно?

— Честно.

— Можешь поклясться жизнью своей матери? — Одного этого вопроса достаточно, чтобы я поняла, как Мейсон меня плохо знает.

— Клянусь, — говорю я, и он, удовлетворенный, покидает мой кабинет.

* * *

Я продолжаю игнорировать Карла, но это не заставляет его отстать от меня. За следующие полчаса он оставляет мне три сообщения и посылает шесть писем по электронной почте. Мне нужно уйти из офиса, чтобы выиграть время и обдумать свой следующий ход. Я отказываюсь пересматривать эти его шестьсот семьдесят восемь коробок. Я не могу этого сделать. И не буду. Я представляю себе, как возвращаюсь в лифт, нажимаю кнопку первого этажа и выхожу из здания на анонимные просторы Парк-авеню. Я позволяю своему телу ощутить вкус этой осени, а ее бодрящий воздух приветственно бьет мне в лицо. Наверное, можно даже не убираться в кабинете. Взять и оставить свое старое «я» и прочую чушь позади. Папки документов «Синергона». Фотографию на моем столе. Начать все сначала. Возможно, даже взять новое имя, вымышленное, со свойствами трансформации. Чтобы стать новой, более сильной, хорошей, внятной. Просто продолжай идти, скажу я себе, толкая вращающуюся дверь на улицу. Просто продолжай идти.

Но у меня не хватает мужества, чтобы вот так бросить все, и, честно говоря, я почти люблю свое имя. Вместо этого я выхожу из кабинета, поворачиваю налево и направляюсь прямо в женский туалет, опустив голову. Уже оказавшись там, я ощущаю мгновенное облегчение, еще не успев опорожнить мочевой пузырь. Я обожаю туалет в АПТ, его столешницы из черного мрамора, краны цвета платины, выгибающиеся вверх и вперед изящной дугой. Раковины умывальников выступают из стен, бросая вызов законам гравитации. Но самое замечательное то, что кабинки здесь просто огромные, больше примерочных в универмаге «Блумингдейлс»[27]. Если не обращать внимания на неприятные запахи, это самое подходящее место для девушки, чтобы ненадолго скрыться из глаз. Я частенько здесь прячусь, во второй кабинке справа, и наблюдаю под дверью парад черных шпилек.

Я сижу на унитазе, зажмурив глаза. Может, если я не буду ничего видеть наяву, в моей голове перестанут вспыхивать картинки. Брови Эндрю, сдвинутые в смущении, когда я заявляю, что бросаю его, и затем снова развернутые в напряженную прямую линию на вечеринке. Расстегнутая рубашка Карла в номере гостиницы. Торжествующая улыбка Кариссы. Дедушка Джек, смотрящий куда-то сквозь меня. Дедушка Джек, который вместо меня видит мою маму.

Я чувствую, как мое тело начинает расслабляться, и кладу подбородок на руки. Я пытаюсь воспроизвести в памяти диск «Звуки океана», который я иногда включаю поздно вечером, и оказывается, что это легко, ведь я вообще-то нахожусь в дамской комнате. Я слушаю, как набегают и откатываются волны, чувствую горячий песок под ногами. Мое сознание тает, и я засыпаю.

Точно не знаю, сколько я просидела таким образом в кабинке, но, судя по затекшим плечам и текущей по щеке слюне, видимо, довольно долго. Я просыпаюсь от того, что секретарша зовет меня по имени и громко стучит в дверь.

— Эмили, ты здесь? С тобой все в порядке? Эмили? — спрашивает она.

— Я в порядке. В порядке. Сейчас уже выхожу, — говорю я, готовясь покинуть спасительные стены кабинки. Ты можешь это сделать.

— Тебя ищет Карл. Он звонит каждые пять минут и уже пару раз забегал к тебе в кабинет. Это все неспроста, ты лучше перезвони ему.

— Человек себя не контролирует. — Я пытаюсь собраться и сделать вид, что я вовсе не спала в туалете. Я расправляю свой брючный костюм, молю Бога, чтобы у меня не осталось на лбу следа из-за того, что я прислонилась головой к металлическому держателю туалетной бумаги, и наконец выхожу из кабинки.

В тот же миг я слышу, как меня разыскивают по громкой связи.

— Эмили Пратт. Эмили Пратт. Пожалуйста, перезвоните по добавочному номеру шестьсот семьдесят. Пожалуйста, перезвоните по добавочному номеру шестьсот семьдесят. Эмили Пратт, пожалуйста, перезвоните по добавочному номеру шестьсот семьдесят. — Это номер Карла.

— Он меня в могилу сведет, — говорю я Карен. Ее глаза полны сочувствия, она протягивает руку и касается моих волос. Это материнский жест, я чувствую прилив любви к ней и обнимаю ее. «По крайней мере, у меня есть Карен, — думаю я. — По крайней мере, хоть секретарша любит меня».

— Дорогая, у тебя в волосах клочок туалетной бумаги.

* * *

Я спускаюсь вниз на два пролета лестницы в кабинет Карла. Мои каблуки выбивают на бетонном полу громкую барабанную дробь. Я даже не могу спокойно сходить в туалет. Как ты смеешь, Карл?

Я врываюсь в его кабинет без стука. Просто толкаю дверь и захожу, как будто это место принадлежит мне. Я в ярости. «Пошел на фиг, Карл. Пошел. На фиг». Я сажусь в кресло для посетителей, и он поднимает на меня глаза, удивленный моим столь невежливым поведением.

— Вы звонили, вы заходили, вы вызывали меня по громкой связи. Чем могу быть полезна? — Мои слова полны сарказма. Я не в силах вести себя прилично. Я делаю пару глубоких вдохов, надеясь успокоиться, но кислород еще больше распаляет меня. Мне уже хочется швырнуть свой блокнот Карлу в голову. Врезать ему кулаком. Ткнуть пальцами в глаза. Дать коленом по яйцам.

Я ненавижу Карла. Сильнее, чем Мардж, чем Кариссу, чем своего отца. Я просто чертовски ненавижу его.

— Хм, ладно. Я хочу поговорить о коробках с бумагами по делу «Синергона», которые необходимо пересмотреть. В самый кратчайший срок, — невозмутимо заявляет Карл. В глазах у него любопытство, я уверена, что он не привык, чтобы подчиненные изливали на него злость. Обычно все происходит совсем иначе. Выражение «самый кратчайший срок» дико бесит меня. Мне хочется крикнуть ему: «Просто «кратчайший»! Это и есть превосходная степень, не нужно добавлять «самый», тупица! Просто «кратчайший срок»!»

— Нет. — Я не хочу встречаться с ним глазами, потому что боюсь потерять над собой контроль, если сделаю это.

— Простите, не понял?

— Нет, я не буду пересматривать эти коробки. Я работаю здесь уже пять лет. Это задание для первогодков, и, если вы хотите, чтобы оно было выполнено, я предлагаю вам поручить его паре молодых сотрудников. — Я говорю это быстро, слова сталкиваются друг с другом. Но меня подпитывает злость. «Я не буду этого делать. Повторяй за мной, Эмили. Я не буду этого делать».

— Простите, но не вам решать. Вы займетесь документами «Синергона» потому, что я вас попросил. — «А может, я должна позволить тебе меня облизать просто потому, что ты меня попросил?» — едва не произношу я вслух, но потом понимаю, что не смогу. Я и так подошла слишком близко к самому краю, но это уже означало бы спрыгнуть вниз.

— Карл, я не стану пересматривать ваши документы. Если хотите, можете меня уволить, но мы оба знаем, что это было бы с вашей стороны не самое мудрое решение. Учитывая то, что случилось в Арканзасе. — Угроза сама вырвалась у меня, даже до того как я успела сформулировать мысль в голове, и я сама не могу поверить, что мне хватило наглости действительно произнести это. Карл тоже явно пребывал в шоке, и ему потребовалась пауза, чтобы вернуть самообладание. Что я наделала?

— О’кей. Я понял. Я найду кого-нибудь, чтобы пересмотреть коробки. Но я не намерен в будущем мириться с подобным поведением. Будьте осторожны, Пратт. Будьте осторожны. Считайте, что вы получили карточку «освобождение из тюрьмы»[28]. — В какой-то момент я поражаюсь способности Карла уступить немножко, но при этом все же сохранить тотальный контроль над ситуацией. Аккуратно напомнить мне, что в конечном итоге вся полнота власти все равно остается у него.

— А знаете что? Я увольняюсь. — И снова слова вырываются сами, без моего участия. Без планирования. Без хотя бы секундного раздумья над последствиями. «Значит, это день моего увольнения, — думаю я. — Я запомню его. Он будет отличаться от всех остальных, от вчера и от завтра, потому что сегодня я уйду».

Карл выглядит спокойным, даже невозмутимым, и кажется, что его нисколько не волнует то, что я ухожу в отставку.

— Прекратите. Я этого не принимаю. Никаких увольнений. Вы — ценный член команды АПТ. Вы неоднократно демонстрировали свою преданность фирме. И то, что в данный момент вы злитесь, вовсе не повод для того, чтобы губить свою карьеру. Вот как мы поступим сейчас. — Карл наклоняется вперед; он выглядит почти добрым, как папаша. — Вы возвращаетесь в свой кабинет и обдумываете все это еще раз. Я не приму вашу отставку. Я даже сделаю вид, что вы вообще ничего подобного не говорили. Мы привлечем других сотрудников к пересмотру документов, и вы получите некоторое время для перегруппировки. О’кей? Поезжайте в отпуск или еще куда-нибудь.

Таким образом он дает мне очередную возможность оставить все на своих местах, вернуться на шаг назад. «Как часто у тебя в жизни появляется шанс отмотать пленку назад, как сейчас? Он бросает тебе спасательный круг. Ты еще можешь остаться», — говорю я себе.

— Нет, Карл, я серьезно. Я увольняюсь. — Я снова произношу эти слова, зная, что хочу именно этого. И пусть здравый смысл требует, чтобы я исправила содеянное, кто-то другой уже руководит этим шоу. Мысль о том, чтобы проработать в АПТ еще хотя бы секунду, становится нестерпимой. «Все решено, — понимаю я. — С этим покончено».

— Я уже сказал вам. Я не приму вашу отставку. А теперь, пожалуйста, покиньте мой кабинет, — говорит он и начинает передвигать какие-то бумаги у себя на столе. — Кое-кому из нас нужно работать.

* * *

Я выхожу из кабинета Карла и по дороге к себе обдумываю имеющиеся у меня возможности. С точки зрения АПТ я по-прежнему не уволена. Я могу, как обычно, явиться завтра на работу, а в пятницу получить свой чек. У меня все еще есть медицинская страховка. Это может остаться очередным нашим с Карлом маленьким общим секретом, который поселится в нижнем ящике моего стола вместе с боксерскими трусами «Поцелуй мой Аркан-ЗАД». Но я также понимаю, что теперь дороги назад для меня уже нет. Я не хочу дорасти до уровня Карла Мак-Киннона или какого-нибудь другого партнера, даже до тех, кем искренне восхищаюсь. Я мечтаю вовсе не о такой жизни. Я сама не знаю, чего именно я хочу, но уже ясно, что не этого. Наступило время уйти.

Добравшись до своего кабинета, я звоню управляющему партнеру АПТ. Если Карл не хочет меня слушать, я найду другого, кто примет мою отставку. Удивительно, но я получаю голосовую почту от Дуга Бартона и отвечаю, что мне необходимо с ним срочно поговорить. У меня также есть сообщение для начальника отдела судебных тяжб Джеймса Слайсера. Ни Дугу, ни Джеймсу я не говорю о том, что увольняюсь для того, чтобы спасти репутацию: такие вещи лучше не доверять автоответчику.

— Я уволилась, — заявляю я Кейт лично через несколько минут у нее в кабинете.

— Что?

— Я уволилась. Точнее, я в процессе. Карл отказал мне, поэтому я связалась с Дугом и Джеймсом. Я ухожу. Сегодня.

— Садись сюда, — предлагает она, подводя меня к креслу для посетителей. Кейт закрывает дверь и устраивается напротив меня за своим большим деревянным столом. Там, среди аккуратных стопок бумаг и трактатов в кожаных переплетах, под маленькой лампой с зеленым абажуром, она выглядит как настоящий адвокат.

— С тобой все в порядке? Кажется, ты немного… немного… измотана. Или… — Она выдерживает паузу, решая, стоит ли ей говорить то, что она на самом деле думает. — В общем, похоже, что ты немного в истерике.

— Я в порядке. Я увольняюсь. Поэтому я немного нервничаю, это да, но, пожалуйста, не пытайся меня отговорить.

— Почему?

— Почему я увольняюсь или почему я не хочу, чтобы меня отговаривали?

— Почему ты увольняешься?

— Я здесь больше не могу, Кейт. Я ненавижу это место. Ненавижу здесь всех. Разумеется, кроме тебя с Мейсоном. Но всех остальных я просто ненавижу. С меня хватит. Я чувствую, что я не только не улучшаю мир, я делаю его еще хуже. Не для того я поступала в школу права. — Я перевожу дыхание и продолжаю: — И Карл хотел, чтобы я пересмотрела шестьсот семьдесят восемь коробок с документами для «Синергона», а я отказалась. Я шантажировала его тем, что он приставал ко мне в Арканзасе. После чего он сказал, что я могу не пересматривать документы. Но дело-то не в этом, понимаешь, Кейт? — Теперь я начинаю плакать, и потоки слез катятся по моим щекам. Я вытираю их рукавом, а Кейт протягивает мне салфетку и немного дезинфицирующего средства для рук.

Я знаю, она хочет спросить о том, что произошло у меня с Карлом, но я еще не закончила. Слова продолжают сыпаться из меня. «Сегодня не просто день, когда я увольняюсь, — думаю я, — сегодня день, когда у меня случился словесный понос». Я уже не уверена, что смогу когда-нибудь снова контролировать свою речь.

— И я чувствую себя ужасно. У дедушки Джека болезнь Альцгеймера. Я узнала об этом на выходных. Он потерялся, и это было просто жутко. И я лишилась Эндрю. Хотя Джесс, видимо, была права. Я еще не готова к таким Эндрю. Но мне все равно больно. И если он сейчас с Кариссой, то так мне и надо. Думаю, он теперь ненавидит меня, и это самое ужасное из того, что я чувствую. — Кейт пытается вклиниться в мой монолог, возможно желая сказать что-нибудь вроде «Эндрю вовсе не ненавидит тебя», но я не даю ей вставить ни слова.

— А знаешь, что еще? Хочешь услышать главный прикол? Я сегодня заснула в женском туалете. В своей любимой кабинке. Кейт, у меня в волосах была туалетная бумага.

Это почему-то разряжает ситуацию, и мы с Кейт начинаем хохотать, причем до колик, так что по ее лицу тоже бегут слезы. Она лихорадочно промокает глаза салфеткой, чтобы не поплыла краска, но уже слишком поздно. Я впервые вижу, как Кейт выглядит по-настоящему под своим всегда идеальным макияжем. Она почему-то кажется более свободной.

Следующий час я провожу в ее безопасном кабинете и рассказываю все, что произошло с дедушкой Джеком. Я также описываю ей мельчайшие детали того, как я делила гостиничный номер с Карлом, и при этом она бледнеет.

— Думаю, что я врезала бы ему ногой по яйцам, — говорит Кейт.

В итоге мы переходим к ее свадебным планам, и, как ни странно, я получаю удовольствие, обсуждая его подробности. Цветовую гамму ее наряда. Букеты. Оркестр. Пригласительные билеты. Я нахожу успокоение в составлении расписания действий Кейт, где позиции аккуратно отмечаются галочкой лишь в том случае, если есть уверенность, что они точно подходят для них с Дэниелом. Я вижу, что она рассматривает свадьбу как символическое событие. Если этот день пройдет хорошо, то такой же будет и их совместная жизнь.

Я представляю себе, чем бы ее свадьба могла обернуться для меня, если бы последние несколько месяцев прошли по-другому. Она была бы символична и для меня тоже. Эндрю стоял бы у алтаря позади Дэниела, такой красивый в своем смокинге, просто идеальный шафер. Я бы находилась напротив него в компании подружек невесты, одетая в бледно-розовых тонах. Эндрю поймал бы мой взгляд и улыбнулся мне понимающе, как бы говоря: «Скоро то же случится и с нами». И, если бы я была кем-то другим, кем-то достойным, я бы улыбнулась ему, словно отвечая: «Я тоже тебя люблю».

А потом я представляю, как все будет происходить теперь, когда я все поломала. Мы с Эндрю будем изо всех сил стараться не встретиться друг с другом взглядами. Он приведет Кариссу в качестве своей дамы и будет высматривать ее среди публики. А когда они примутся обмениваться улыбками, я буду молча стоять где-то на заднем плане, как в дурном сне, когда кричишь, но при этом не раздается ни звука.

* * *

Хотя мое желание уволиться прямо сегодня кажется бесповоротным, довести дело до конца мне не дает начальство. Ни управляющий партнер, ни начальник отдела судебных тяжб на мои звонки не отвечают; очевидно, никакая срочность, возникшая у меня, не может быть достаточно важной, чтобы притормозить на несколько минут процесс зарабатывания денег. Я уже думаю о том, не пойти ли к секретарше и не подкупить ли ее, чтобы воспользоваться громкой связью фирмы. Я представляю, как я объявляю в микрофон о своей отставке, так что весь АПТ слышит меня через динамики.

— Дамы и господа, — начала бы я, и каждый в офисе оставил бы свои дела и прислушался. — Говорит Эмили Пратт, — сказала бы я. — Я ухожу от вас, придурки.

Или, возможно, я могла бы избрать более простой, изящный и вежливый путь. Сделать это так, как мне хотелось сегодня утром. Пройти через входные двери и больше никогда не вернуться. Оставить позади АПТ и Эмили Пратт.

* * *

Вечером я прохожу мимо главного конференц-зала, который находится рядом с лифтами. Я заглядываю туда сквозь стеклянную дверь и вижу, что комната забита коробками. Масса коробок, шестьсот семьдесят восемь, если быть точным. Вид на Парк-авеню от пола до потолка закрыт горами картона.

За столом над документом склонилась Карисса, внимательно читающая каждое слово. Через несколько секунд она откладывает одну страницу и берет следующую из пачки высотой с добрых полметра. Я стучу по стеклу и на ходу машу ей рукой. Я улыбаюсь, заметив, что она занимается только коробкой номер один.

ГЛАВА 15

Решающий момент наступает в среду в 11:30, когда меня наконец приглашают к Дугу Бартону. Как управляющему партнеру фирмы, ему достался угловой кабинет, две стены которого представляют собой большие окна. Такое двойное окно создает впечатление, что мы подвешены над Нью-Йорком, болтаемся себе над Мидтауном[29], полностью оторвавшись от твердой почвы. Хотя мой кабинет находится на том же этаже, что и у Дута, кажется, что этот расположен выше. У меня начинает кружиться голова еще до того, как я успеваю сесть.

— Итак, Эмили, что случилось? — спрашивает Дуг, после того как мы жмем друг другу руки и я усаживаюсь в кресло для посетителей. Его голос звучит дружелюбно и неофициально, как будто мы с ним давние друзья, хотя я не уверена, что до сегодняшнего дня он вообще знал мое имя.

— Ну, я хотела поговорить с вами об одном важном деле. — Затем, подражая его расслабленному тону, добавляю: — Дуг.

Его стол абсолютно пуст, на нем нет ни единой бумаги, книги или блокнота. Поскольку очевидно, что он не занимается настоящей работой, я удивляюсь, что же он делает здесь целый день. Может быть, мне стоит помыть руки после того, как наша встреча закончится. Просто так, на всякий случай.

Я бросаю взгляд в окно и вздрагиваю, потому что снаружи на меня смотрит какой-то человек. Он улыбается мне как старому другу, а потом вынимает резиновую швабру и начинает ритмично двигать ею вверх-вниз, очищая прозрачное стекло. Он раскачивается над землей на высоте пятидесятого этажа, чтобы грязь не портила вид из наших окон.

— О’кей. — Дуг покашливает; это его вежливый способ сказать: «Переходите к делу». Его волосы с проседью, ногти с маникюром и командный взгляд придают ему вид адвоката из телевизионного сериала.

— Я здесь, чтобы вручить вам свое заявление об уходе. Стандартный документ, предусматривающий, что последний день моей работы наступит через две недели, начиная с сегодняшнего дня.

— Мне жаль слышать об этом. Я всегда считал вас ценным членом команды АПТ. Вы постоянно демонстрировали свою преданность фирме. — Он откашливается, прочищая горло. У меня складывается впечатление, что не в его привычках говорить комплименты, для него это скорее неудобство, связанное с офисным этикетом. Он поправляет манжеты на рукавах своего пиджака, и я вижу, что на них стоит монограмма, как и у Карла. Взрослая версия отрядной нашивки в лагере скаутов.

— Спасибо, Дуг. — Я веселюсь, произнося его имя. Меня так и подмывает послать этого своего в доску парня куда подальше и помахать ему на прощание рукой.

— Могу я спросить, куда вы уходите? — Чтобы записать мой ответ, он даже достает из ящика стола блокнот. Он держит ручку наготове — само ожидание.

— Собственно, я пока что не знаю. Я намерена взять небольшой отпуск, чтобы дать голове немного отдохнуть, но в скором времени мне придется искать новую работу. По финансовым соображениям. — Он кивает, как будто может это понять. Хотя, судя по «Ролексу» на его запястье, вряд ли ему приходится сталкиваться с денежными проблемами.

— Это звучит очень странно. Обычно наши сотрудники увольняются, чтобы перейти на другую работу. Возможно, в свою собственную компанию. Очень редко наши сотрудники уходят, чтобы заниматься… заниматься… — он делает паузу и снова откашливается. — Ничем.

Он произносит это слово так, как будто оно грязное, словно я сказала ему, что собираюсь насиловать маленьких детей.

— Да, решение было неожиданным даже для меня. Но мне нужна передышка. За те пять лет, что я работаю на фирме, я почти не брала отгулов: их можно сосчитать на пальцах одной руки. У меня не было ни единого настоящего отпуска. — На его лице отражается понимание подтекста сказанного. При увольнении сотрудника фирма обязана оплатить дни неиспользованного отпуска. Это единственная причина, по которой я могу уйти отсюда в никуда. АПТ должно мне жалованье более чем за три месяца.

— Нам всегда интересно мнение покидающих нас сотрудников, — говорит он. — Поэтому хотелось бы обсудить некоторые причины вашего ухода. — Он удивляет меня этой просьбой. До сих пор я считала, что он следует тексту сценария. — Я знаю, что в последнее время вы много работали с Карлом Мак-Кинноном. Как вы оцениваете опыт этой работы?

Его вопрос поставлен достаточно тонко, так что у меня остается выбор — либо проглотить наживку, либо проигнорировать ее. Я делаю вид, что очарована видом из окна, чтобы получить несколько лишних мгновений на обдумывание своего ответа. Я полагала, что в отношении сексуальных домогательств фирма придерживается политики «не спрашивать и не говорить», так что его подсказка застает меня врасплох.

Я не знаю, как прореагирует Дуг, если я на самом деле расскажу ему правду про Карла. Я замечаю, что подобные ему мужчины, профессионалы в возрасте около шестидесяти, часто пропускают мимо ушей мои слова, как будто то, что слетает с моих губ, не может быть действительно важным. Я думаю, что они не знают, как вести себя с женщиной слишком молодой, чтобы с ней флиртовать, слишком взрослой, чтобы относиться к ней как к ребенку, и слишком женственной, чтобы ее воспитывать. Или, может быть, у многих из них есть дочери примерно моего возраста, которых они приучили их не слушать. Я взглядом ищу на полке позади него семейные фотографии, но их там нет.

— Работа на Карла требует напряжения. — Я снова замолкаю. — И, кроме того, я думаю, он создает не совсем здоровую деловую атмосферу для женщин.

Я не уверена, что хочу сказать больше, взять на себя ответственность за донос на Карла, но в то же время мне ненавистна идея о том, что его жертвами станет новое поколение сотрудниц — девушек, которые недавно окончили школу права и еще только учатся выживать в АПТ. Я хочу, чтобы они сохранили свою наивность и оптимизм хотя бы немного дольше.

— Скажем так. Я слышала от других и знаю из собственного опыта, что он может вест и себя неподобающим образом.

Я сознаю, что это чудовищное преуменьшение и грязные выходки Карла выходят далеко за рамки просто недостойного поведения, но по выражению лица Дуга догадываюсь, что нет необходимости описывать детали. Он слушает меня и все понимает. Ему не нужно знать конкретные подробности относительно путаницы с бронированием номеров в гостинице и предложения куннилингуса. Это все равно сексуальное домогательство, даже если на тебя лишь сваливают самую тяжелую работу.

— Намерены ли вы, — здесь Дут делает остановку, и я понимаю, что ему нравится задавать свои вопросы в стиле перекрестного допроса, сознательно выбирая этот ритм для достижения максимального эффекта, — предъявить иск?

— Я об этом серьезно не задумывалась. Это не та борьба, которой бы мне особенно хотелось заниматься, хотя вам я должна сказать, что оснований у меня для этого предостаточно.

И это правда. Карл не только приставал ко мне, но и не позволил мне написать итоговое судебное ходатайство, как только я ему отказала. Я удивлена, что он повел себя настолько легкомысленно; совершенно очевидно, что это было актом мщения.

— Я бы не хотела, чтобы фирма погибла из-за одного невероятно безответственного партнера, — говорю я; до этого момента я сидела, забросив ногу на ногу, но теперь я опускаю ее на пол, чтобы чувствовать устойчивую опору. Перед тем как продолжить, я набираю побольше воздуха. — Но я действительно думаю, что вам пора провести чистку рядов в компании. Если вы этого не сделаете сами, я вам ничего не обещаю.

Дуг делает пометку в своем блокноте, и я вижу, что он относится к моей угрозе серьезно. Он знает, что таких женщин, как я, здесь должно быть намного больше и что, попустительствуя Карлу, он подвергает фирму риску выплат на миллионы долларов. Я не знаю, уверен ли он, что я и правда подам иск, но мои действия не так уж важны. Если не я, то кто-нибудь другой, это только вопрос времени.

— Благодарю вас. Я ценю вашу откровенность, — говорит он.

— Нет проблем. — У меня такое чувство, что я частично вернула себе контроль над ситуацией. Еще две недели, и я уже больше никогда не увижу Карла.

— Я желаю вам всяческих удач в ваших устремлениях. — Он встает и на прощание пожимает мне руку, давая понять, что наш разговор окончен.

— Спасибо. — Я решаюсь на последний выстрел. — Да, и я надеюсь, что получу премиальный чек в конце года, поскольку уже превысила свою норму по рабочим часам.

— Не сомневайтесь. Я лично прослежу за этим. — Он улыбается, как будто рад, что я спросила об этом. Не удивлюсь, если сейчас ему хочется, чтобы мы с ним лихо хлопнули друг друга по ладоням высоко поднятых рук. — Пожалуйста, не теряйте с нами связь.

— Спасибо. — И просто потому, что меня это забавляет и у меня есть такая возможность, я снова добавляю: — Дуг.

Я выхожу из его кабинета и закрываю за собой дверь. Только миновав половину коридора, чтобы наверняка никто не видел, я исполняю свой первый победный танец в АПТ. Жалкий, жалкий дезертир.

ГЛАВА 16

Кому: Эмили М. Пратт, cmilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: Спасибо!

Дорогая Эмили!

Я теперь пользуюсь электронной почтой! (Я хотела здесь вставить улыбающуюся рожицу. Внучка показывала мне, как это делается, но я уже забыла. Так что, пожалуйста, вставь тут улыбку сама.) Я понимаю, что отстала от жизни где-то лет на десять, но на день рождения мне подарили ноутбук. Он совсем крошечный-крошечный-крошечный. Я не понимаю, как такая маленькая машина может делать так много. Прежде всего я хочу поблагодарить тебя за цветы!!! Они были великолепны, и в моей квартире все еще держится их прекрасный запах. Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, что я срезала одну розу и отнесла ее в новую комнату Джека. Я знаю, что ты общалась с сиделками, но, думаю, тебе было бы приятнее услышать от меня, что он, похоже, чувствует себя немного лучше, чем в прошлые выходные, и мы даже сыграли несколько партий в покер!!! (Снова вставь в этом месте улыбающуюся рожицу.) Не говори ему, что я тебе об этом рассказывала, но я надрала ему сама знаешь что. Так или иначе, я в восторге от того, что являюсь частью мировой суперсети Интернет. С каллиграфией у меня всегда было плохо, и теперь я чувствую, что наконец имею равные с другими возможности. И все передается так быстро. Я только напечатала, и вот ты это тут же получила. Поразительно!

С нетерпением жду скорой встречи,

твой друг,

Рут Вассерштайн

Кому: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: В ответ на: Спасибо!

Рут! Добро пожаловать в электронную почту!!! Я рада, что цветы Вам понравились. У меня есть большая новость. Я ушла с работы! :)

Что Вы об этом думаете? Не стесняйтесь мне врать и скажите, что это лучшее решение, которое я когда-либо принимала. Кстати, я в восторге от Вашего почтового адреса. Не думаете ли Вы, что мне следовало бы сменить свой на unemployed@yahoo.com[30]?

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: Спасибо!

Думаю, тебе нужно сменить его на funemployed@yahoo.com[31]. Мои поздравления! Нет, серьезно, я тобой очень горжусь. Теперь, когда у тебя много свободного времени, не присоединишься ли ты к моему новому книжному клубу? Надеюсь, тебя не слишком смутит, что ты будешь там единственной, кому меньше семидесяти пяти лет.

Кому: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: В ответ на: Спасибо!

Я счастлива, что Вы вспомнили обо мне. Присоединюсь с удовольствием. Что читаем?

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: В ответ на: В ответ на: Спасибо!

Биографию Маргарет Тэтчер. Шучу. Мы читаем «Дневник Бриджет Джонс». На прошлой неделе мы все посмотрели фильм и влюбились в Колина Ферта. Там ведь тоже речь идет об адвокатах, верно? Надо было выходить на пенсию в Лондоне.

Кому: Джесс С. Стэнтон, jessss@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: все еще ни слова

От Эндрю ничего не слышно. Прошла почти неделя. Что это означает, как думаешь?

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Джесс С. Стэнтон, jessss@yahoo.com

Тема: В ответ на: все еще ни слова

Это означает, что он ненавидит тебя. (Шучу.)

Это означает, что он любит тебя. (Шучу.)

Понятия не имею что.

Возможно, он просто занят.

Кому: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: В ответ на: В ответ на: В ответ на:

Спасибо!

Рут, неделю назад я послала Эндрю электронное письмо, и ответа от него до сих пор нет. Что бы это значило?

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: В ответ на: В ответ на: В ответ на:

В ответ на: Спасибо!

Что он по-прежнему любит тебя. Ты ведь это хотела от меня услышать, дорогая?

ГЛАВА 17

Лампочка на моем автоответчике мигает. Раз. Раз-раз. Раз. Эндрю. Я шагаю через комнату, стараясь быть беспечной, — вешаю свои ключи, снимаю туфли, бросаю сумочку, — но потом вдруг обнаруживаю, что уже стою прямо перед автоответчиком. Прилетела, как бабочка на свет.

Мне досадно, что я так жду, когда наконец нажму на эту кнопку, досадно, что хожу кругами, пессимистичная, голодная. Это так банально — возбуждаться от глупого мигания лампочки.

Нет, я еще не вполне готова включить воспроизведение. Я должна сначала принять душ. Прочистить мозги. Однако, когда я снимаю одежду и откручиваю кран, предвкушение берет верх.

Я бегу обратно. Закрываю глаза. Нажимаю кнопку воспроизведения.

Конечно же, это не Эндрю. На самом деле оно даже к лучшему, что это не Эндрю.

— Привет, Эм. Ты сможешь отвезти Джека на прием к врачу? Если нет, я организую машину и сиделку. Мне очень жаль, но я жутко занят. Я понимаю, что обещал, но ты же знаешь, как это бывает. Решаю вопросы Коннектикута. Перезвони мне, пожалуйста, чтобы я знал точно. Спасибо. Я один раз тебе должен.

Если бы у меня была возможность стереть три слова в этом мире, запретив употреблять их вместе, я бы без колебаний выбрала «решаю вопросы Коннектикута». Потому что, хотя мой отец и использует их в свое оправдание, это только его выбор. Ясно, что я не могу конкурировать с добрыми людьми из Штата Конституции[32]. Тут нет ничего нового: отец пропустил мой тринадцатый день рождения, — первый день рождения, на который я пригласила мальчиков, и последний, который для меня устраивала мама, — потому что занимался важным законопроектом по изменению официального ископаемого животного штата на Eubrontes Giganteus[33].

Я прослушала сообщение моего отца четыре раза. Такое повторение помогло ослабить остроту боли. Впрочем, на самом деле не имело особого значения, поехал бы он со мной или нет. Я все равно планировала везти дедушку Джека на прием к врачу сама. «Ладно, ничего страшного, — думаю я. — Ведь я, можно сказать, навязала ему эту проблему. Так почему бы ему меня немного не разочаровать. Когда ты уже вырастешь, Эмили. Будь взрослой».

Я пытаюсь унять печаль, которая переполняет меня. Невысказанную, цепенящую печаль, от которой немеют кончики пальцев. Печаль, с которой труднее всего бороться, потому что она очень похожа на пустоту. Выглядит это так, будто утешаешь холодильник.

Я швыряю замороженную еду в микроволновку, а потом ем из разделенных на отсеки пластиковых подносов, какие подают в самолетах. Хотя обычно я выбрасываю овощи из правой дальней ячейки, сегодня я заставляю себя их проглотить, потому что так поступают взрослые. Мы едим зеленые бобы. Я лежу на диване и довожу себя до оцепенения марафоном телевизионных реалити-шоу. Сегодня вечером я обязательно буду смотреть только те шоу, где кого-то по ходу изгоняют. Я нахожу это успокаивающим — смотреть на людей, которые так переживают по поводу своего проигрыша, как будто их мир ограничивается пространством, охваченным объективами телекамер.

* * *

— Я отвезу его, — говорю я отцу по телефону несколько часов спустя.

— Спасибо, детка. Мне жаль, что так получилось, — отвечает он, и в трубке слышно, как он шуршит бумагами. — Тут творятся сумасшедшие вещи вокруг бюджета.

Я снова слышу шелестящие звуки и узнаю этот фокус; создается впечатление, что ты настолько занят, что не можешь прерваться даже для короткого телефонного разговора. Я сама пользовалась им во время своей работы в АПТ.

— Нет проблем. Я все равно планировала поехать туда сама. — Я набрасываю на плечи спортивную куртку Йельской школы права, но в ней я чувствую себя моложе и как-то по-студенчески; поэтому я снимаю ее и надеваю вязаную шерстяную кофту.

— А тебе будет не слишком трудно ускользнуть с работы пораньше? Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, — волнуется он.

— С этим проблем быть не должно, — успокаиваю его я. Отцу не нужно знать, что я уволилась; он воспримет мой уход как провал — не больше, не меньше.

— Ладно, спасибо, Эм, я один раз тебе должен. — «Один раз должен мне — что? — так и хочется спросить мне. — Один эпизод родительского внимания? В следующий раз, когда я буду безработной, одинокой и опустошенной переживаниями о дедушке Джеке, я тебе обязательно напомню о твоем долге».

— Кстати, насчет Дня благодарения, — говорит он.

Желудок мой буквально выворачивается наизнанку. Нет, у меня такое ощущение, что рука отца протискивается через мое горло и сжимает внутренности. Я уже с готовностью забыла о Дне благодарения и изнурительном праздничном марафоне первых двух недель января.

— Да?

— Как насчет того, чтобы сходить вместе в мой клуб в Коннектикуте? Там замечательная кухня, и ты встретишься с соседями, которых не видела много лет. Это будет весело. — Он пытается говорить с энтузиазмом, но его слова звучат фальшиво. Отец знает, что я не в восторге от его «клуба». Это такое заведение, членами которого были бы счастливы стать Гручо Маркс и Вуди Аллен, потому что их, разумеется, туда бы не приняли. До самого-самого-самого последнего времени, и даже сейчас их сочли бы чересчур эксцентричными.

— А как же дедушка Джек? — спрашиваю я. — Мы не можем допустить, чтобы он на День благодарения остался один. — Шорох бумаг на заднем плане прекращается, и отец откашливается.

— Разумеется. Ты не дала мне договорить. Ты доберешься сюда на поезде, мы пообедаем в клубе, а потом поедем на машине в Ривердейл и проведем вечер с ним. Моя помощница организует доставку небольшого ужина на три персоны. Что ты на это скажешь?

— Звучит заманчиво.

— И конечно, мы будем рады, если к нам присоединится Эндрю. Я не видел его уже сто лет.

— Он не может. На День благодарения он едет домой. — Я добавляю еще одну ложь в общую кучу.

— Это плохо. Я бы хотел поговорить с ним о новой программе здравоохранения, которую мы сейчас обсуждаем.

— Значит, когда-нибудь в другой раз. Слушай, у меня тут масса работы, через пару недель ожидается большое движение, так что я должна идти, папа.

— Я тоже, дорогая. Пока.

И мы с отцом дружно вешаем трубки под шуршание бумаг.

ГЛАВА 18

Сегодня мой последний день на работе. Письменный стол уже пуст. Его внутренности выпотрошены, снабжены бирками и отосланы в центр регистрации документов. Стены сейчас голые, за исключением нескольких торчащих гвоздей, на которых когда-то висели мои дипломы. Все фотографии, кружки и книги аккуратно запакованы в две картонные коробки. Кажется странным, что после пяти лет, проведенных здесь, вещей так мало, что итог приобретенного мною опыта можно увезти домой на метро. Наверное, их должно быть больше.

Я задумываюсь, несу ли я эти пять лет на своем теле. Складки, появившиеся на лбу и в уголках рта. Кисти рук, которые теперь ноют в сырую погоду. Лишний вес, часть которого сосредоточена в мешках под глазами. Похоже, именно мое отражение в зеркале — на первых порах, по крайней мере, — будет хранить воспоминания о проведенном в АПТ времени.

Прежде чем спуститься вниз, я снова проверяю электронную почту, в десятый раз за день и, наверное, в сотый за неделю. Экран сообщает, что я получила новое письмо, и я набираю побольше воздуха в легкие, перед тем как открыть свой почтовый ящик. Пожалуйста, пусть это будет не спам. Скрестив пальцы на удачу, я нажимаю кнопку.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Эндрю Т. Уорнер, warnerand@yahoo.com

Тема: В ответ на: Прости

Привет, Эм. Мне жаль, что это случилось с дедушкой Джеком. (Кейт рассказала Дэниелу…) Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, обращайся. За последние два года он стал мне почти родным, поэтому, если я не ошибаюсь в своих ощущениях, тебе сейчас должно быть больно.

Что касается вечеринки и особенно моего голосового сообщения, то мне тоже очень жаль. Думаю, что мы с тобой оба не большие мастера выражать свои истинные мысли и чувства. Мне самому интересно, что я хотел сказать. Так было бы намного легче, правда? Но я не знаю. Я пытался выяснить это в течение двух последних недель или, может быть, начиная с Дня труда, но только извел себя. Я думаю, нам пора просто попрощаться.

Мир,

Эн.

И сразу же сам факт того, что Эндрю нашел время для ответа мне, дает толчок волне облегчения. Он не ненавидит меня. Его письмо на экране монитора вызывает во мне почти интимные ощущения. Слова, предназначенные только для меня. Мне нравится быть Эм в сочетании с его Эн. Мое воображение рисует его сидящим за черным письменным столом от «Икеа» — реликвией времен учебы в колледже, бывшей свидетелем сдачи выпускных экзаменов, затем тестов для поступления в медицинский колледж, а теперь — и прощального письма ко мне; он тщательно подбирает каждую фразу и рассматривает возможные ее последствия. Завершающая часть письма — великолепна, хотя лично я предпочла бы ХО или даже просто «люблю». Я знаю, что не заслужила ни того, ни другого. Но Эндрю-то заслужил, и я жалею, что не могу переделать свое послание, подписав его: «Любящая тебя всегда, Эмили». Сама не знаю, с чего я взяла, что последняя фраза имеет какое-то значение, но для меня она важна.

Я перечитываю его письмо снова и снова, и кончается это тем, что я невольно заучиваю его наизусть. Я чувствую импульсивное желание ответить ему немедленно, только чтобы продлить наш контакт. Я бы скорее предпочла агонию в ожидании ответа, чем отчетливое понимание того, что надеяться мне больше не на что. Я чувствую, что еще не готова выбросить его из головы. Эндрю прав: я никогда не умела выражать свои мысли и чувства и, более того, даже не знала, чего я хочу в первую очередь.

Я догадываюсь, что в его словах содержится скрытое решение. «Я думаю, нам пора просто попрощаться». Несколько минут я цепляюсь за слово «думаю», как будто оно намекает на какую-то нерешительность с его стороны. Но, прочтя это предложение вслух, я понимаю, что ошибалась. Я хотела, чтобы мы расстались, — это и получила. Тишина моего кабинета кажется удушливой, и я начинаю стучать карандашом по столу, пытаясь заполнить эту пустоту. «Прощай, Эндрю, — говорю я, произнося слова нараспев в ритме сердца. — Про. Щай. Эн. Дрю».

Хотя мне хочется послать ему новое сообщение, я сдерживаю себя. Потому что я по-прежнему не знаю, что собираюсь сказать. Я знаю только, что есть слова, которые мне бы хотелось забрать назад, которых не стоило произносить. Такие слова, как «да» и «прощай».

* * *

— Нам будет вас не хватать, — говорит Карл чуть позже, на вечеринке, которую для меня в одном из конференц-залов организовала Кейт. Здесь присутствует примерно около сорока человек, все жуют гигантских креветок, запивая их вином в мою честь. Я знакома едва ли с половиной из них. Юристы не в состоянии устоять перед дармовой кормежкой.

— Спасибо. У меня такое чувство, что эта фирма вполне обойдется без меня. — Хотя, если быть честной, я ощущаю дискомфорт, представляя себе ближайший понедельник. Мне не по душе, что все они снова уткнутся в работу и займутся своими делами, ни на секунду не вспомнив о том, что мой кабинет теперь пуст. Меня забудут, как только сегодня вечером за мной закроются двери лифта.

— Ваш уход, он ведь, ну, он ведь никак не связан с недоразумениями там, в Арканзасе? — спрашивает он.

— Какие недоразумения, Карл? Мне кажется, что ситуация была предельно ясной. И знаете что? Я уверена, что Карисса проделала большую работу, написав то ходатайство. Она продемонстрировала свою преданность фирме. — Я приподнимаю свой бокал, уступая эту победу Карлу и Кариссе. Наконец-то я говорю именно то, что хочу сказать.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — отвечает он. Я только пожимаю плечами и оставляю эти слова висеть в воздухе. Я с удовольствием сознаю, что отныне не обязана беседовать с Карлом; мне больше не выгодно целовать его в задницу.

— Пока, Карл, — прощаюсь я и ухожу.

Я обнаруживаю, что вечеринка проходит более непринужденно, чем ожидалось. Я рисовала в своем воображении светские разговоры и неловкие прощания. Вроде тех, когда ты сомневаешься, следует ли обнять человека или просто пожать ему руку и имеет ли смысл делать вид, что ты собираешься поддерживать с ним общение и дальше. Большую часть времени я разговаривала с людьми, которые мне нравятся и по которым я действительно буду скучать.

Попрощаться подходит мой любимый партнер по судебным тяжбам, Миранда Вашингтон. Эта чернокожая лесбиянка — из тех сотрудников, которые доводят начальника отдела кадров до оргазма количеством нужных ему галочек в разнообразных анкетах. Благодаря ей рекламные буклеты АПТ могут хвастаться политкорректностью компании. У нас есть адвокаты-негры! У нас есть адвокаты-гомосексуалисты! У нас есть адвокаты-женщины!

Тем не менее, хоть она и была прекрасным работником, руководители компании поначалу были отнюдь не в восторге от того, что ей предстоит сделать здесь карьеру; они толком не знали, как ее использовать. Но в итоге, как всегда, проголосовали своими карманами. Миранда, в прошлом инвестиционный банкир, принесла АПТ огромный список клиентов, используя свои деловые связи времен работы на Уолл-стрит.

— Дуг сказал мне, что ты свалила Карла. Я просто хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Пора уже было кому-то это сделать, — говорит Миранда.

— Спасибо, — отвечаю я, опускаю глаза и вижу, что она надела розовые кеды «конверс» к консервативному костюму в узкую полоску. — Не уверена, что я действительно свалила его. Я не вступала в настоящую драку, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Это неправда. Только между нами: ты добилась для этого козла того, о чем просила в той беседе с глазу на глаз. Будем надеяться, что на следующем собрании партнеров мы услышим уже и официальное сообщение. Я пыталась много лет, но меня никто не слушал. Так что — спасибо.

Мы вдвоем смотрим на Карла. Он разговаривает с Кариссой приглушенным голосом, его рука лежит на ее плече. Они выглядят так, будто в любой момент могут закружиться в вальсе. На какой-то миг мне становится по-настоящему жаль Кариссу. Жаль их обоих.

— А можно задать один вопрос?

— Любой, — говорю я.

— Почему ты вообще пришла работать сюда?

— Точно не знаю. Во многом из-за того, что мне нужно было выплачивать ссуду на обучение. Но это не вся правда.

— Что еще?

— Думаю, недостаток воображения. Все ищут работу в большой фирме. Но самое печальное, — я знаю, что это прозвучит потрясающе наивно, — поначалу я ведь хотела чего-то большего. Я хотела изменить мир. И в какой-то момент даже действительно считала, что это возможно.

— У меня такое впечатление, что это стремление у тебя в крови.

— Спасибо, конечно. Но от него осталось уже немного.

— Что ж, возможно, сейчас ты как раз и начала.

— Что начала? Изменять мир? Да брось.

— Да. Серьезно, если бы я услышала, что ты всего лишь переходишь точно на такую же работу, только в другой офис на противоположной стороне улицы, я сама бы лично дала тебе под зад. Отправляйся делать что-то настоящее. Отправляйся изменять мир. Почему бы именно тебе не заняться этим?

— Я не знаю, — говорю я.

— Ладно, может быть, не весь мир. Это и правда непосильный труд. Но как насчет его небольшого уголочка? Обещаешь мне? — говорит она, поднимая вверх мизинец. — Обещай, что ты хотя бы попробуешь.

— О’кей, — отвечаю я. — Я попробую. — И я клянусь, честно-честно.

Еще через пару часов я прощаюсь с Кейт и Мейсоном. Это уже похоже на расставание в аэропорту, со слезами, объятиями и драматическим хлюпаньем носом. Я чувствую себя глупо, так как знаю, что увижу их обоих на следующей неделе. Но не могу с собой ничего поделать. Для нас троих это своего рода финал, и хотя мне уже пора идти, я не могу избавиться от грусти. Это как разлука с боевыми друзьями. Ведь с ними я лежала в одном окопе, они прикуривали для меня сигарету и прикрывали от вражеского огня.

Я покидаю офис АПТ, держа под каждой рукой по коробке. В лифте мне приходит в голову, что я выгляжу с ними так, будто меня выгнали с работы. Есть что-то унизительное в этих картонных ящиках с торчащими из них пожитками, в моих влажных от слез глазах. Люди шарахаются от меня в стороны, словно увольнение — дело заразное. Мне хочется объяснить им, что я ушла сама, объявить им об этом с удовольствием, но я понимаю, что смотрелась бы странновато. Поэтому я задираю подбородок как можно выше, распрямляю спину и выхожу из лифта со всем достоинством, какое мне удалось в себе найти.

У турникета охраны я вижу Мардж, стоящую на своем посту в синей униформе. Мне хочется, чтобы она поздравила меня, чтобы пожелала мне удачи, придержала для меня турникет, но я понимаю, что требую слишком многого. Когда я прохожу через вертушку, позади меня раздастся щелчок, и цифра на счетчике увеличивается на единицу. Еще один безымянный человек покинул это здание.

— До свидания, Мардж, — говорю я, проходя мимо. И, может быть, из-за этих коробок, понимая, что я докучаю ей в последний раз, она отвечает мне:

— До свидания.

Ее акцент, как оказалось, действительно британский, но не аристократический, как я воображала, а скорее кокни, то есть более простонародный. Я смотрю на нее с выражением шока и ликования на лице. Мардж только что заговорила со мной. Она все-таки заговорила со мной. Мы встречаемся с ней глазами, но на ее губах нет улыбки. Она просто внимательно смотрит на меня, словно берет на учет эту женщину с картонными коробками.

А потом быстро подмигивает мне, как будто молния вспыхнула.

ГЛАВА 19

Я сижу в своих полосатых пижамных штанах, жую тост с джемом, липкой рукой смахиваю с груди крошки, прилипшие к моей спортивной куртке, и балдею. То, что лишь на прошлой неделе показалось бы мне забавным и необычным, о чем я могла только мечтать, сегодня стало уютной реальностью. «Господи, что происходит? — удивляюсь я. — Неужели я просто сижу целый день в ожидании какого-нибудь реалити-шоу по телевизору?»

Я пообещала себе, что отдохну две недели, прежде чем начну искать новую работу. Идея заключалась в том, чтобы дать себе шанс немного прочистить мозги. Но теперь, когда наступило утро понедельника, а я, проснувшись, не отправилась в офис, когда по телевизору крутят только мыльные оперы и местные новости, а все мои друзья сидят на своих рабочих местах, я уже понятия не имею, что, блин, в действительности означает это «прочистить мозги».

Я подумываю, не заняться ли физическими упражнениями, чтобы проверить, подвижны ли мои ноги и выдерживают ли они еще вес моего тела, но затем отказываюсь от этой мысли. Я слишком устала, чтобы переодеваться, потом потеть, потом идти под душ, потом снова переодеваться. Честно говоря, я чувствую себя слишком усталой, чтобы делать вообще хоть что-нибудь. Даже спать. Я лежу на диване, подложив под ноги подушки. Я включаю телевизор и направляю невидящий взгляд на экран. «Именно так люди расслабляются», — говорю я себе, после чего быстро соскальзываю в состояние, близкое к оцепенению.

Я не могу следить за сюжетными линиями мыльных опер, но все равно смотрю их. Есть что-то успокаивающее в том, как эти красивые люди с блестящими волосами разговаривают, двигаются, целуются и орут друг на друга. Мне нравится, что значительную часть повествования приходится домысливать по многозначительным взглядам, часто уже после того, как дверь закрылась. Причем закрылась в буквальном смысле этого слова, разумеется. Актеры здесь постоянно захлопывают громадные двери из красного дерева, а потом выразительно смотрят в камеру, словно говоря: «Я люблю его» или: «Я собираюсь его в скором времени убить».

Паузы для драматизма заполняются музыкой — мрачной, если над героями нависла опасность, и жизнеутверждающей, если они созрели для поцелуя.

Я догадываюсь о происходящем, тщательно восстанавливая содержание предыдущих серий и пропущенные в жизни персонажей события. Близнецы-злодеи и воскресшие покойники. Братья и сестры, внезапно потерянные и найденные. Удар в спину, в прямом и переносном смысле. Любовь утраченная, возвращенная, вновь утраченная. Мне кажется, что сюжет бесконечно повторяется.

В следующее воскресенье я уже начинаю понимать, что со мной не все в порядке. Сама того не замечая, я плавно миновала этап релаксации. При этом не было зловещих аккордов или другого музыкального сопровождения. Я шесть дней не вставала с дивана. Я даже спала на нем. Я убеждаю себя, что мне просто нравится чувствовать спиной неровную фактуру обивки, а для того, чтобы перебраться на кровать, находящуюся в другом конце комнаты, потребуется слишком много усилий. Да и не так уж это важно.

Иногда я даже не встаю, чтобы сходить в туалет, а терпеливо жду, когда желание пописать утихнет. Так оно обычно и происходит.

Я никому не звоню и не подхожу к телефону. Лампочка на автоответчике мигает, но у меня нет энергии считать вспышки или нажимать на кнопки. Я тревожусь, уж не депрессия ли это, и пытаюсь вспомнить ее симптомы, о которых узнала из телевизионных передач. Но у меня ничего не болит, так что все хорошо. Я не ощущаю себя печальной или раздраженной. Ставим галочку, потом еще одну. Я также не чувствую себя счастливой. Может быть, это грипп? Но голова не болит, и температуры у меня тоже нет. Я подумываю, не принять ли мне тайленол[34], но не знаю от чего.

Я просто сижу дома, смотрю телефильмы, иногда выдумывая, что было в предыдущих сериях, иногда нет. Временами я сплю. Проходит бессчетное количество часов, и, поскольку я их не помню, то делаю вид, что проспала их мертвым сном. Сном, который не портят кошмары или необходимость переворачиваться с боку на бок. Всего лишь пустой, неподвижный сон. Я ничего не собираюсь делать дальше, поэтому просто остаюсь в нем. По крайней мере, здесь тепло и не страшно. Теперь я понимаю, что работа была всего лишь фоновым шумом, способом заполнить мои пустые дни. Когда работы нет, такое впечатление, что все звуки выключены.

Я много думаю об Эндрю. Представляю, как он сидит рядом со мной, говорит мало, но тоже смотрит телевизор. Он мог бы держать меня за руку или подать мне стакан воды. Он мог бы придумать сюжет получше, чем я. В котором было бы больше страсти. Больше секса. А может быть, и месть.

Я даже разрешаю себе представить, что мама тоже здесь, на моем диване. Я не позволяю своей фантазии слишком увлекаться этим, только изредка. Я воображаю, что она трогает мой лоб холодными пальцами, проверяя, нет ли у меня температуры. Она, вероятно, смогла бы заставить меня проглотить что-нибудь существенное, потому что я последние два дня не ем практически ничего, кроме хлеба. Сейчас я уже почти прикончила буханку, но холодильник пуст, и я не могу заставить себя заказать что-нибудь на дом. Придется ведь искать какие-нибудь наличные деньги, а это так утомительно.

В моих фантазиях мама молчит, но лишь потому, что я не могу вспомнить ее голос. Однако я грешу против истины, ведь когда мама была жива, она только и делала, что разговаривала, разговаривала, разговаривала, даже когда вся семья смотрела «Шоу Косби». Она считала, что реальная жизнь намного интереснее любого телешоу; она не понимала, что иногда необходимо от нее отключаться.

Я даю и маме тоже место в сюжете. Что-то из области научной фантастики. Чудеса медицины и тому подобное.

Вот противоположность любви, понимаю я: когда смотришь и видишь только пустую комнату, а твои собеседники существуют лишь в твоем воображении. Противоположность любви — это не ненависть и даже не безразличие. Это, блин, извлечение всех внутренностей наружу. Харакири. Когда берешь большую лопату и выкапываешь свое собственное сердце, свои кишки, не оставляя внутри ничего. Когда нечего становится отдавать, и даже отнять у тебя ничего нельзя. Кроме тихого биения пульса и нескольких в меру занимательных мыльных опер.

Если любовь — это полная отдача себя, и сердца в том числе, то такое вот самопотрошение, мой друг, и есть ее противоположность.

Я жалею, что не умею вышивать, а то бы обязательно запечатлела эту мысль стежками на своей чертовой подушке.

ГЛАВА 20

Я просыпаюсь от громкого стука. Открываю глаза и сначала не понимаю, где я нахожусь. Окружающая обстановка мне незнакома. Я вижу светлые деревянные поверхности, острые утлы и ковер серо-желтого цвета. Постепенно до меня доходит: я по-прежнему лежу на своем диване. Ночью, видимо, подскочила температура, потому что одежда моя пропитана потом, а влажные волосы прилипли к затылку.

Я слышу, как в замке поворачивается ключ, но я слишком слаба, чтобы оглянуться и посмотреть, кто это. Да я и не уверена, что у меня это получилось бы. Если ко мне ломится грабитель, он может рассчитывать только на мое имущество, которое вряд ли представляет какую-то ценность. За исключением телевизора. Но прежде чем забрать его, ему придется меня убить.

— Эмили! Какого черта?! — В квартиру входит Джесс и кладет свои ключи на кухонный стол, как настоящая хозяйка. Она внимательно смотрит на меня, лежащую на диване, потом обводит взглядом комнату. Я вижу, как она мысленно считает, сколько дней прошло с тех пор, как мы разговаривали последний раз, потом пытается сообразить, как долго я уже здесь лежу. Я могла бы облегчить ей эту задачу, но не знаю, что сказать.

— Ты почему не подходишь к телефону? Я оставила тебе сообщений, наверное, штук сто. — Джесс идет через комнату и останавливается передо мной, перекрывая экран. Нужно ли мне что-то отвечать? Может быть, закрыть глаза и сделать вид, что я сплю? Не хочется оскорблять ее чувства, но я слишком утомлена, чтобы слушать и думать. Я даже не смущаюсь от того, что она застала меня в таком виде.

— Ты что, заболела?

— Не знаю.

— Сколько времени ты уже так лежишь?

— Не знаю.

— Эмили, — говорит она; это не вопрос, не просьба, просто вздох. Усталый вздох, и на мгновение мне кажется, что я сама издала этот звук. Нет, это все-таки была Джесс, потому что она тут же берет себя в руки, а затем и меня тоже.

— Вставай, — говорит она и сдергивает с меня одеяло. Она безжалостна.

— Но у меня нет сил, Джесс. Ну, еще всего несколько минут. — Я хочу спать дальше, так, как я никогда раньше не спала, сном, который проникает глубоко в душу и который я бы вводила себе в вены, как наркотик, если бы это было возможно.

— Нет.

— Но…

— Вставай и иди под душ. — Она берет меня за запястья и усаживает. У меня кружится голова; я уже не помню, когда в последний раз находилась в вертикальном положении.

— Вперед, — говорит она и показывает мне дорогу в ванную, как будто я сама не знаю, как туда попасть.

— Ладно, — соглашаюсь я, потому что не в состоянии бороться с ней, хорошо помня также о ее ногтях, которыми она пользуется как оружием. Джесс следует в ванную за мной и включает воду.

— Боже мой, когда ты последний раз мылась под душем?

— Не знаю.

Я начинаю раздеваться, медленно, как в стриптизе. От моей спортивной куртки с капюшоном пахнет, как из спальни мальчика-подростка.

— А когда ты в последний раз ела?

— Не знаю. У меня есть хлеб. Много, — заявляю я. А затем, чтобы набрать несколько дополнительных баллов, добавляю: — Он чисто пшеничный. — Джесс выходит из ванной, оставив дверь открытой.

— Я сейчас уже иду, — кричу я, показывая, что я тоже здесь и хочу помочь ей спасти меня. Но Джесс не отвечает, потому что уже висит на телефоне.

— Две самые большие пиццы с пеперони, пожалуйста, — говорит она в трубку и диктует мой адрес. — И поторопитесь, — добавляет она. — Это срочно.

* * *

Примерно через час мы с ней уже сидим за кухонным столом. Я выясняю, что сегодня понедельник, что прошло больше недели с того дня, как я оставила работу. Также оказалось, что сейчас полпятого вечера, хотя я готова была поклясться, что за окном утро. На мне чистая одежда, которую Джесс нашла и принесла мне в ванную. Это белая футболка и мои любимые джинсы. Для начала я съедаю пять кусков пиццы, один за другим.

— Это очень близко к моему личному рекорду, — говорю я. — Помнишь, как я в колледже однажды съела семь? — Я пытаюсь привлечь Джесс на свою сторону, добиться ее поддержки с помощью наших общих счастливых воспоминаний. Заставить ее забыть, как я выглядела всего лишь шестьдесят минут назад. Я чувствую, как на меня медленно накатывает стыд за то, что кто-то стал свидетелем моей слабости.

— Да. Выпей еще воды, — говорит Джесс. Я склоняюсь над стаканом, который она ставит передо мной. Она вновь наливает, и я опять осушаю его.

— Спасибо. Прости. Я не специально тебе не перезванивала. — Я смотрю на нее, она смотрит на меня, потом отводит глаза в сторону. Похоже, она не может понять, как ей разговаривать с моим новым воплощением, обращаться ли ласково или дать под задницу хорошего пинка, которого я заслуживаю.

— Сейчас я уже в порядке. — Это чистая правда; я каким-то образом преодолела свое изнеможение. Я чувствую себя проснувшейся и живой. Интересно, не подсыпала ли мне Джесс чего-нибудь в пиццу.

— Вот. — Она протягивает мне листок бумаги с именем и адресом своего врача. — Тебе назначено на среду… Пока ты была под душем, — отвечает она, прежде чем я успеваю задать свой вопрос.

— Спасибо. — Я чувствую, что сейчас не в том положении, чтобы протестовать. Я еще не настолько дошла до ручки, чтобы не осознавать ненормальность происходящего.

— Я собиралась тебе позвонить. Я хочу сказать, я действительно очень устала и погрузилась в какую-то спячку. И я просто немного потеряла контроль над собой, понимаешь? — Джесс кивает, но не говорит ничего. Я знаю, что она меня понимает. У нее тоже однажды был роман с диваном, еще в колледже.

— У тебя все будет хорошо, Эм. Люди иногда расклеиваются. Нам нужно привести тебя в порядок, — говорит она. — Собственно, ты должна сделать это сама.

Она берет пустые коробки из-под пиццы и сует их в переполненный пакет для мусора. Я замечаю, что из него торчит капюшон моей куртки, но возражений у меня нет. Похоже, пришло ее время.

— Да, — отвечаю я, а в голове у меня эхом отдаются ее слова: «Люди иногда расклеиваются».

Мы с Джесс выходим на прогулку, чтобы глотнуть немного свежего воздуха, и оказывается, что на Манхэттене стоит один из тех живописных осенних дней, когда деревья уже стали желтыми и красными, но большинство листьев пока не опало. Они еще не готовы выстелить улицы, еще не готовы сдаться атакам зимы. Ярко сияет солнышко, и лучи его пробирают до дрожи, как и холодный осенний воздух. Взявшись за руки, мы медленно гуляем по Вест-Виллидж, а все остальные люди на городских улицах кажутся статистами в нашем шоу, подтанцовкой для двух солисток. Пока мы идем, говорит в основном Джесс; она показывает мне архитектурные детали особняков, мимо которых мы проходим, место, где продают ее любимые рогалики, ее химчистку и все углы, на которых она целовалась каким-либо примечательным образом, — все это я уже давно знаю, но рада услышать снова. Вон там, на углу Одиннадцатой улицы и Шестой авеню, прямо напротив Гринвичской школы, она целовалась со своим школьным приятелем, совсем по-взрослому, но всего один раз, перед тем как он на ком-то там женился. Заканчивается перемена в школе, и дети возбужденно носятся на игровой площадке, игнорируя попытки учителя загнать их назад в классы.

* * *

Проснувшись на следующее утро, я прямиком направляюсь в душ. Я и близко не подхожу к своему дивану и к телевизору, который сейчас отключен от розетки и стоит, развернутый экраном к стене. Я решила, что нам стоит немного отдохнуть друг от друга. Я брею ноги, подщипываю пинцетом брови, надеваю чистую одежду прямо из сушки, наношу даже чуть-чуть тонального крема на лицо, потому что, хоть я последнюю неделю ничем не занималась, а только спала, выглядит оно изможденным. Поскольку пришло время вновь принять облик деятельного человеческого существа, следовало хотя бы немного на таковое походить.

Когда я выхожу из дома, бабник Роберт свистит, долго и протяжно. Возможно, швейцару этого делать и не подобает, но я ценю его комплимент.

— Не знаю, куда вы идете, — говорит Роберт, — но вы всех там точно сразите наповал.

— Спасибо, — говорю я и решаю, что мне лучше умолчать о том, что я направляюсь в отделение «постоянного ухода» дома престарелых в Ривердейле. То есть в единственное место, где это возможно в прямом смысле слова.

ГЛАВА 21

— Я не позволю им совать мне в задницу свои калейдоскопы. Не собираюсь этого делать, — говорит дедушка Джек, вручая мне письмо от врача. Я точно не знаю, от какого именно врача, потому что дедушка Джек совсем недавно был на комплексном медицинском обследовании. После нашего совместного похода к невропатологу на позапрошлой неделе он еще побывал у психиатра, кардиолога, терапевта, уролога, гастроэнтеролога, а теперь вот, выходит, ему нужно еще и к проктологу. Он бросает мне эту бумагу, как капризный ребенок, хотя сегодня он полностью в здравом рассудке. Почти можно поверить в то, что все в порядке, когда он ведет себя так и выглядит в точности как наш старый дедушка Джек, если мы не сидим в очередной дурацкой комнате ожидания. Мне хочется взъерошить его седые волосы и ущипнуть за ввалившуюся щеку, но я знаю, что от этого он будет злиться еще больше.

Мы снова в закусочной, на этот раз в нашей закусочной, во рту у меня вкус кислого и сладкого одновременно — после завтрака, состоявшего исключительно из сладкого кофе и маринованных огурчиков. Сегодня здесь больше народу, чем обычно, — в глубине зала проходит детская вечеринка, — и наш разговор периодически прерывается треском каких-то погремушек. Когда там начинают распевать «С днем рождения», поздравляя мальчика по имени Стив, у которого вся салфетка на груди вымазана соусом от спагетти, мы с дедушкой Джеком подхватываем.

— Это не калейдоскоп. Это просто микроскоп или телекамера, что-то в этом роде. И здесь написано, что необходимо обследовать твой кишечник. Это важно. — Я бросаю взгляд на письмо и чувствую бремя ответственности в связи с тем, что роли наши поменялись. Теперь я принимаю за него решения, касающиеся его здоровья. Я подписываю бумаги для врачей.

— Мне восемьдесят два года. Почему им всем не насрать, что там у меня с кишечником? — Я поднимаю глаза на дедушку Джека и вижу, что он ухмыляется. — Прости за каламбур, моя девочка.

Мы смеемся над его шуткой дольше, чем она того заслуживает.

— Можно я буду с тобой откровенным? — спрашивает он и вытаскивает соломинку из своего молочного коктейля.

— Конечно.

— Я знаю, что со мной происходит, Эмили. Я это чувствую. Даже если у меня в кишечнике действительно скрывается болезнь, так ли это ужасно?

Я не отвечаю ему. Я сижу, уставившись на письмо в моих руках, и от напряжения слова начинают сливаться в одну большую кляксу, в сплошное пятно, как в тесте Роршаха[35].

— Серьезно. Это даже было бы к лучшему.

Его мягкий голос словно поет мне колыбельную. Мне хочется положить ему голову на плечо, переложить на него ее вес. Но вместо этого я скрещиваю руки на животе и обхватываю себя за бока.

— Не знаю, но ведь что-то в этом есть — в том, чтобы оставить все в покое, верно? Дать событиям происходить так, как они должны произойти.

Если верить ему, это так просто — расслабиться и позволить раковым клеткам или другому заболеванию, которое может быть обнаружено, уничтожать себя. Я мысленно представляю себе его внутренности. Водоворот злобных муравьев совершает пиршество в его внутренних органах. Они не оставляют позади себя ничего, кроме пустых оболочек, сдутых воздушных шариков.

— Уж лучше так. Мне не хотелось этого признавать, но так оно и есть. Я, может быть, первый человек за всю историю, кто может абсолютно искренне сказать: я надеюсь, что у меня рак. Честно, я собираюсь прямо с сегодняшнего дня начать употреблять как можно больше «свит-эн-лоу»[36]. Эмили, я молюсь, чтобы у меня был рак. Господи, пожалуйста, пошли мне рак!

Его голос становится громким, он падает на колени на пол закусочной, пародируя молитву, сжимая в руке пачку розовых пакетиков.

— Господи, пошли мне большой «Р»! Ну пошли. Ты же можешь это сделать. Я хочу большой «Р»!

— Прекрати. — Я хватаю его за локоть и пытаюсь поднять, но дедушка Джек не обращает на меня внимания.

Он слишком занят своими молитвами.

— Большой «Р»! Большой «Р»! Большой «Р»!

— Прекрати этот спектакль. На нас уже люди оборачиваются. Это не смешно.

— Давай, повторяй за мной. Большой «Р»!

— Нет.

— В какой стороне находится Мекка?

Он начинает неистово отбивать поклоны.

— Что ты делаешь?

— Прикрываю свои тылы.

— О’кей, — говорю я. — Хорошо. Я поняла. Никакой колоноскопии.

— Скажи это.

— Что сказать?

— Ты знаешь что. Большой «Р»!

— О’кей. Большой «Р»! А теперь, пожалуйста, садись. — Дедушка Джек поднимается на ноги и удовлетворенно падает на сиденье в кабинке рядом со мной.

— Не унывай, детка, — говорит он и вновь кладет на колени салфетку. — Я обещаю тебе, что если доживу до девяноста, то позволю докторам пришить себе новую дырку к заднице, если они этого захотят. К тому времени я уже стану настолько помешанным, что буду бегать с памперсом на голове.

— Дедушка, ты же сам знаешь, что все это чушь, просто куча дерьма.

Он смотрит на меня, и его ухмылка медленно переползает с одного уголка рта к другому. Когда он легонько сжимает мою руку, я понимаю, что он никогда еще так не гордился собой.

— Случайный каламбур, девочка моя. Случайный каламбур.

ГЛАВА 22

Здание офиса доктора Лернер в Вест-Виллидж располагается среди очаровательных нью-йоркских особняков. Возвышаясь примерно на четыре этажа над своими соседями, оно кажется угнетающим и уродливым. Создается впечатление, что в нем ютится не меньше сотни дантистов (и как минимум один терапевт и пара косметических хирургов), и остается только гадать, что могло располагаться в нем раньше, чей же это дом взвалил на себя бремя аренды под коммерческие предприятия, и как этим планам удалось пройти через комиссию по районированию. Возможно, в результате этой сделки кто-то бесплатно выровнял себе зубы или исправил форму носа.

Судя по обновленному фасаду, снос старого и строительство нового здания имели место примерно в 70-х годах. Из-за ламп дневного света интерьер фойе, оформленный в светлых тонах, выглядит тусклым и заброшенным.

Охранник на входе уставился в маленький телевизор, стоящий на раскладном столе, и даже не отрывает от него глаз, когда я прохожу в лифт, не отметившись у него.

Я рада, что не оставила за собой никаких письменных улик.

Заходя в офис доктора Лернер, я готовлюсь к приему у врача, к тому, что меня будут осматривать и пытаться понять, что со мной не так. Я представляю себе переполненную комнату, в которой обязательно есть пара человек, напичканных лекарствами и истекающих слюной. На деле же оказывается, что я здесь одна. Я начинаю тренировать перед мысленным зеркалом безмятежное выражение лица, которое должно говорить: «Я здесь единственный посетитель, потому что у меня сложный случай».

Я сажусь на потертую клетчатую кушетку и жду. На низком столике лежат журналы; выбор невелик — «Экономист» и «Космополитен», причем оба, по меньшей мере, двухгодичной давности. Я допускаю, что это своеобразный психологический тест, и решаю взять «Экономист». Я надеюсь, это будет свидетельствовать, что меня волнует международная политика и продвижение демократии в мире. Якобы моя жизнь вмещает намного больше, чем те проблемы, которые я собираюсь выложить и оставить в офисе доктора Лернер.

Я медленно листаю страницы журнала, делая вид, что читаю, хотя в действительности не могу не то что сконцентрироваться на словах, но даже понять заголовки. Я беспокоюсь; платить кому-либо только за то, чтобы меня выслушали, представляется мне таким же аморальным и незаконным деянием, как секс за деньги. Это кажется мне абсолютно несовместимым с этическим кодексом «белой кости»[37]. Мне нравится думать, что мы оптимисты по умолчанию, — оставьте слона в покое, и скорее всего он в конце концов исчезнет из комнаты по собственной воле, съев пару веток мимозы[38].

Примерно минут через десять из-за закрытых дверей справа показались две женщины, одна из которых тут же проворно выскочила из приемной. Следуя этикету медицинских учреждений, я не стала пялиться ей в спину. Вместо этого я сосредоточила свое внимание на женщине, которая остановилась рядом со мной, приняв ее за доктора.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении доктор Лернер не похожа на врача. Она напоминает мне гадалку на картах Таро. Одета она в ярко-розовое сари, на руках танцуют золотые браслеты. Хотя свет в этой комнате тусклый, я на девяносто пять процентов уверена, что она не индианка.

— Вы, должно быть, Эмили, — говорит она, обращаясь ко мне и протягивая руку для рукопожатия. — Я доктор Лернер. — Она ведет меня в свой кабинет; в нем еще темнее, чем в прихожей, он смахивает на пещеру, и вдоль стен здесь стоят штабеля книг. В воздухе повис густой запах ладана. Это напомнило мне квартиру моего бойфренда в колледже, в которой у меня слезились глаза от горящих свечей, зажженных, чтобы скрыть запах пота, а освещение специально было таким тусклым, чтобы я не могла рассмотреть его угри.

— Присаживайтесь, — говорит она и показывает мне на другую кушетку, тоже клетчатую. Она садится напротив меня в раскладное кресло с подушкой и устраивается там в позе лотоса. По-моему, она уже не в том возрасте, когда телу может быть удобно в таком положении. Я тоже сажусь и пытаюсь сообразить, не имеется ли в виду, что я должна ее копировать. Вспомнив, что я в юбке, решаю, что не стану этого делать.

— Итак, что же привело вас сюда? — спрашивает она меня бодрым голосом, как продавщица, готовая продемонстрировать свой товар. Она кладет руки ладонями вверх на икры, и ее браслеты издают музыкальный звон.

— Недавно мне пришлось пережить нелегкие времена. — Доктор Лернер не реагирует, и я тут же узнаю этот метод. Я сама часто использовала его с упрямыми свидетелями. Ничто так не заставляет людей говорить, как неловкая пауза. Я умышленно попадаюсь на ее удочку, и в основном потому, что плачу за это сотню баксов в час.

— Не так давно у меня был приступ депрессии.

— Понятно, — говорит она. — И что же заставляет вас его так назвать? Что, собственно, означает «депрессия»? — Она говорит это непринужденным тоном, голос у нее не профессиональный и не резкий, как у врача. Как будто мы просто подружки, болтающие за чашечкой кофе.

— Скажем так: я не могла встать с дивана. Я спала. Много спала. Примерно неделю напролет.

Я притворно зеваю — эксцентричная попытка подчеркнуть сказанное.

— А как сейчас?

— Уже не так. Я хочу сказать, что взяла себя в руки. Но теперь я ощущаю какую-то печаль. А раньше я просто чувствовала оцепенение. Что во многом было даже лучше. Это имеет какой-то смысл?

— Конечно. Это очень распространенный защитный механизм. Масса людей закрываются эмоционально, когда не хотят иметь дело с тем, что происходит в их жизни. Некоторые из них закрываются так на долгие годы, — говорит она, и это заставляет меня вспомнить о своем отце.

— Почему вы не рассказываете мне, что с вами происходило до сегодняшнего дня? Что-то случилось или изменилось в последнее время?

— Ничего особенного. Я имею в виду, я рассталась со своим парнем, Эндрю, но это произошло несколько месяцев назад, на День труда, и именно я порвала с ним, поэтому теперь я уже не должна так переживать. И еще я уволилась с работы, но думаю, что здесь как раз нет ничего плохого. Я ненавидела ее. Единственное, что действительно могло послужить причиной, это то, что случилось с моим дедушкой Джеком. Ему совсем недавно поставили диагноз — болезнь Альцгеймера. Но к этому шло уже давно, так что я не была сильно шокирована. — Я говорю очень быстро, поскольку раз уж пришла сюда, должна выжать максимум пользы из своего оплаченного часа.

— Эмили, вы замечаете, что вы сами даете толкование всем своим переживаниям? Эмили, это выглядит так, будто вы чувствуете себя не вправе расстраиваться или как-то реагировать на происходящее. — Подозреваю, что постоянное употребление имени пациента тоже является частью ее методики.

«Интересно, как ее зовут? — задаюсь я вопросом. — Она похожа на Пегги. Или, может быть, Прайя?»

— Я собираюсь вам кое-что предложить, — говорит она. — Сейчас я скажу нечто, и мне бы хотелось, чтобы вы подумали над моими словами. Сконцентрировались на них. Я вижу, что в вашем сознании все перемешано, и хочу убедиться, что вы меня слышите.

«Неужели я кажусь невнимательной? А я внимательна? Сосредоточься, Эмили. Сосредоточься. Я действительно даю толкование всем своим чувствам?»

— Почему бы нам не начать с Эндрю. Что у вас произошло? — спрашивает она, сдается мне, вторгаясь в мою личную жизнь. Я хочу сказать, чтобы она не вмешивалась не в свое дело, но потом вспоминаю, что плачу ей как раз за то, чтобы она вмешивалась в мои дела.

— Я ушла от него. Мы встречались с ним два года, и меня встревожило, что он собрался сделать мне предложение. Поэтому я положила конец нашим отношениям. — Я произнесла это бесстрастно, как бездушный сердцеед.

— Понятно, — кивает она, хотя я не догадываюсь, что именно ей понятно. — Зачем вы положили им конец?

— Это вы мне расскажите, — говорю я.

Доктор Лернер не рассматривает мои слова как ответ, и ее молчание звучит укоризненно. Взгляд ее говорит: «Поработайте со мной в этом направлении».

— Если честно, я сама точно не знаю. В тот момент у меня было ощущение, что я должна так поступить. Я знала, что не могу выйти за него замуж.

— А почему нет? Почему вы не могли выйти за него замуж?

— Не знаю. Просто не могла. Я считала это жульничеством.

— Какое интересное слово вы выбрали.

— Согласна.

— А что для вас означает жульничество?

Чтобы скрыть свое раздражение, я делаю глубокий вдох.

— О’кей, жульничество, да вы сами знаете. Как будто я притворяюсь. Как будто я увлечена, тогда как ничего подобного не было.

— Вы любили Эндрю?

— Да. Конечно. Я любила его.

— А сейчас?

— Сейчас?

— Сейчас.

Я беру паузу, хотя знаю ответ на ее вопрос. Просто я не уверена, что готова произнести эти слова вслух.

— Да, я по-прежнему люблю его. Да.

— А секс?

— Что, простите?

— А секс? Какой был у вас секс?

Я опять беру паузу.

— Я спрашиваю, потому что это очень важно в отношениях. Так все-таки, какой он был? Секс.

— Фантастически охренительный.

Каким-то образом разговор о сексе взламывает лед, и я уже чувствую себя свободнее в обществе доктора Лернер. У меня ощущение, что мы и вправду подруги, болтающие за чашкой кофе, разве что говорим исключительно обо мне.

— Давайте побеседуем о вашей семье, — говорит доктор Лернер примерно в середине нашего сеанса.

Мне хочется хихикнуть, потому что я догадывалась, что мы к этому придем. Доктор ожидает от меня, что я поведаю ей обо всех своих детских травмах.

— Семьи у меня особо и нет, поэтому и рассказывать тут почти нечего. Я единственный ребенок. Мой отец живет в Коннектикуте. Он политик. А о своем дедушке Джеке я вам уже говорила. Вот и все.

— А ваша мать?

Я, конечно, знала, что она меня спросит об этом. В какой-то момент я раздумываю, не соврать ли мне. Я могла бы ответить, что она тоже живет в Коннектикуте. Я уже делала так раньше, потому что люди не знают, как им отвечать, когда вы говорите им, что ваша мама умерла. После всех этих «мне очень жаль» и «я не знал» трудно вернуть разговор в прежнее русло. Иногда я вру неявно, заявляя «Моя семья живет в Коннектикуте», потому что это проще, чем все объяснять. Не то чтобы мне было неудобно вслух говорить, что мама умерла, просто всем остальным неудобно это слушать.

— Она умерла. — Врать психотерапевту — плохая идея.

— Понятно. — На этот раз я уже знаю, что ей понятно. Ей понятно, что моя мама умерла и это раз и навсегда выбило меня из колеи.

— Ну да, от рака. Мне было четырнадцать.

— Рак. Четырнадцать, — повторяет за мной она, словно это какие-то иностранные слова, которые звучат для нее непривычно. — Что ж, это действительно хреново.

Я смеюсь, потому что она удивительно права. Это и вправду очень хреново.

Остаток сеанса пролетает незаметно. Я забываю, что мы рассчитываемся по часам, и поэтому трачу много времени на рассказы о случайных вещах. Например, о Мардж, о Карле, о том, что это такое — сбор показаний. Изредка я начинаю беспокоиться, что мы слишком отдаляемся от главной причины, по которой я здесь — от моей привязанности к дивану. Я спрашиваю об этом доктора Лернер, но она велит мне просто «расслабиться и довериться процессу». И поскольку сеанс оставил у меня чувство приятного удивления, а еще из-за того, что я решила довериться ей и процессу, я договариваюсь с доктором Лернер о встрече на следующей неделе.

Я выбираю длинную дорогу домой и кругами брожу по нашему району. Листья начинают опадать, и их собирают в небольшие кучки под ровными рядами деревьев. Я подбиваю листья ногой, мне нравится звук, с которым они разлетаются по тротуару, добавляя в хаос огромного города свою малую толику. Время от времени я нюхаю рукава моего свитера. Мне почти нравится, что они пахнут пачули.

ГЛАВА 23

Для меня календарь похож на минное поле. Каждый год я знаю, что определенные дни наверняка окажутся более тяжелыми, чем остальные. Большинство основных праздников. День матери[39]. Годовщина смерти мамы. Ее день рождения. Мой. Если отметить каждый из них жирным черным крестиком, то получилось бы, вероятно, по одному такому хреновому дню в месяц или в два. Это обычно не несет какие-то особенные сложности. Но ближе к концу года, с приходом того, что я называю серией «большого шлема» — День благодарения-Рождество-Новый год, — ситуация для меня становится почти тупиковой: я не успеваю перевести дух после первого удара, как тут же получаю второй, а потом и третий.

С наступлением января я уже настолько вымотана эмоционально, что каждый год принимаю одно и то же твердое решение: побольше спать. Как будто если я буду закрывать глаза на много часов подряд, то смогу восстановить те маленькие кусочки моей души, которые откалываются от нее каждый год в это время.

Как бы там ни было, но моя неделя на диване развенчала миф об исцеляющей силе сна.

Я с трепетом ожидала сегодняшнего дня, Дня благодарения, с того момента, как мы с отцом стали строить на него планы, или даже, может быть, еще с прошлого года. Здесь нужно кое-что пояснить. Я сознаю, что мне есть за что благодарить Бога и что живу я очень даже неплохо, особенно если рассматривать ситуацию в мировом масштабе. Но День благодарения почему-то неизменно заставляет меня иначе взглянуть на свой пресловутый стакан из анекдота про оптимиста и пессимиста: он оказывается наполовину пуст. У каждого из нас есть только один источник безусловной любви, и свой я потеряла в четырнадцать лет. Я говорю это не потому, что жалею себя. Я просто хочу сказать, что День благодарения напоминает мне: отныне большую часть получаемой любви мне придется зарабатывать. А это требует огромного количества энергии. Я не уверена, что у меня ее столько найдется.

Отец встречает меня на вокзале, и мы сразу же отправляемся в загородный клуб. Мы не заезжаем к нему домой, потому что для этого больше нет никаких причин. Мне не нравится наблюдать за переменами, происходящими с нашим домом: за медленным угасанием, заметным по смене выставленных фотографий и мебели. Свидетельства постепенной эрозии памяти. Почти как у дедушки Джека.

Загородный клуб моего отца, или просто «клуб», как он сам любит называть его, напоминает старое имение плантатора, с обширными, невероятно зелеными лужайками, кучей веранд и длинной круговой подъездной аллеей. Само владение окаймлено высокой живой изгородью, чтобы как-то отделить его от убогих улочек городка Гринвич, штат Коннектикут, и держать за ней всяких плебеев, мечтающих хоть глазком взглянуть на эту волшебную Шангри-Ла[40]. Когда вы появляетесь на аллее, ведущей к дому, — после проверки у охраны на въезде, — вас приветствуют чернокожие лакеи в чопорной униформе. Открывают дверь вашего автомобиля. Кланяются. А затем быстро увозят вашу машину на дальнюю стоянку.

Стены фойе увешаны декоративными тарелками — призами турниров по теннису и гольфу. У победителей вычурные имена, которые сопровождаются порядковыми числительными; они скорее подошли бы яхтам, чем людям. Здесь есть также несколько групповых снимков теннисных команд: снова одни только белые, и это подчеркивает их одежда: все они в белых рубашках с воротником, белых шортах, белых носках и белых кроссовках — ослепительная белизна, которая встречается только в рекламных роликах моющих средств, белизна, словно заявляющая: «а мы белее вас».

Гостиная представляет собой пародийное смешение стилей, некий гибрид охотничьего домика и бального зала, украшенный композициями из осенних цветов. Для достоверности картину дополняет пара бесприютных сосновых шишек. Когда мы входим в комнату, отец быстро скользит по ней взглядом в поисках знакомых лиц, а затем начинает кивать, улыбаться и махать рукой, как победитель маскарада, шествующий на параде. Все это место заполнено его «избирателями», людьми, которые, как он надеется, через несколько лет сделают его губернатором штата. Поскольку я никогда не могла освоить искусство приветствий на большом расстоянии, я стараюсь ни на кого не смотреть и покорно следую за метрдотелем к нашим местам.

— А поменьше нет? — спрашиваю я, когда он усаживает нас за столик на шестерых.

— Простите, нет. Обычно на День благодарения мы принимаем у себя только большие группы, — отвечает он и, прежде чем уйти, вручает каждому из нас меню.

Мы с отцом сидим на диаметрально противоположных местах, и четыре пустых стула молча смотрят на нас. Мы мысленно усаживаем на них ушедших близких. Моих дедушку и бабушку по линии матери, маму моего отца, мою маму и скоро, возможно, и дедушку Джека. Мой отец подзывает официанта и просит убрать лишние стулья. Он не произносит этого вслух, но его жесты, его резкость и нетерпение говорят сами за себя: «Мы не собираемся обедать вместе с призраками».

— Мистер Пратт, как мило, что вы сегодня присоединились к нам. А это, должно быть, ваша очаровательная дочь, о которой вы так часто рассказываете. Эмили, если не ошибаюсь? — У официанта заметный британский акцент, отчего все мероприятие кажется еще более формальным, словно мы прилетели в Лондон на празднование завоевания Нового Света. Меня удивляет, что ему знакомо мое имя, и я думаю, что они, возможно, ведут реестр своих гостей, чтобы клуб казался более гостеприимным. Мой отец улыбается ему, а я пожимаю официанту руку.

— А мисс Анна не присоединится к нам сегодня? — спрашивает он. Анна — личный помощник моего отца, женщина, без которой он не может жить, как он любит шутить. Меня удивляет, что главный официант знает по имени и ее.

— Нет, не присоединится, — говорит мой отец, и по его тону понятно, что его злит бестактность официанта. Но мой отец сам в этом виноват. Он, видимо, встречается с Анной, которая всего на несколько лет старше меня. Ей года тридцать три максимум. Анна — миниатюрная брюнетка, которая носит украшения в соответствии с тем же политическим курсом: на шее жемчуг, в ушах сережки-гвоздики, тонкие часики, тонкий телефон. Я перерабатываю новую информацию — отец и Анна — и обнаруживаю, что сама идея мне нравится. Отец сразу кажется мне как-то более похожим на простого смертного.

После этого эпизода официант быстро исчезает, унося лишние стулья, но не взяв наш заказ на напитки. Он уходит, понурив голову, словно мы выслали его с острова нашего уединения.

— Значит, вы с Анной здесь часто бываете?

— На бизнес-ленчах. Это ведь недалеко от офиса. По-моему, я заметил там Причардов. Может, подойдем, поздороваемся?

— Да брось, папа. Я не так глупа. Ты встречаешься с ней? Это было бы здорово. Она замечательная женщина. — Это правда, я восхищаюсь Анной. Она словно добавляет ярких красок в жизнь, своим голосом, жестами, самим присутствием умудряясь настойчиво, но не примитивно привлекать к себе внимание, не прося о нем. Если бы она не работала на моего отца, если бы она не спала с ним, я думаю, что при определенных обстоятельствах мы могли бы с ней подружиться.

— Не смеши меня, Эмили. Я ее руководитель. Это было бы совершенно неуместно. — Он закрывает тему коротким движением руки — сигналом официанту нести наши напитки. Два мартини, безо льда, с дополнительными оливками.

— А как там Эндрю? — спрашивает мой отец.

— Нормально. Он очень занят на работе. — «Итак, мы, Пратты, продолжаем врать друг другу. Вот так мы и ведем наши дела».

— Это хорошо, — говорит он и потирает руки. — Давай делать заказ. — Поскольку сегодня здесь фиксированное меню, то слова моего отца фактически означают: «Давай наконец начнем, чтобы можно было побыстрее закончить». Нам неуютно сидеть за этим огромным столом, полным маленьких неправд; мы оставили себе слишком мало пространства для разговора.

После того как мы сделали заказ, еду принесли очень быстро. Персонал устроил из этого настоящее шоу, с большой помпой и замысловатым поднятием звенящих крышек. Один из помощников официанта даже произнес «вуаля», открывая тарелку передо мной.

Прежде чем приступить к ленчу, отец произносит молитву, что он делает только на публике. Ладони сложены, глаза закрыты, в чуть длинноватых, заправленных за уши волосах больше соли, чем перца. Он кажется серьезным, — есть в нем что-то от школьника, он выглядит моложе своих пятидесяти восьми, — когда воздает благодарность за еду и за то, что мы можем разделить ее, аминь.

Тарелки наши наполнены наиболее типичными элементами Дня благодарения, — индейкой с пюре, начинкой и подливкой, — только поданными отдельными порциями, а не в общем блюде. Меня это угнетает, даже несмотря на то, что еда разложена аккуратными кружочками.

— Не хочешь немного моего клюквенного соуса? — спрашиваю я.

— У меня все то же самое, Эмили, — отвечает отец. — Зачем мне твой, если у меня есть свой собственный.

* * *

Думаю, не имеет значения, что нам почти нечего было сказать друг другу за ленчем, потому что нас постоянно кто-то перебивал. Я уверена, что отец потому-то и захотел для начала прийти сюда; прекрасная возможность совместить бизнес с долгом. Мужчины и женщины с серьезным видом подходят, чтобы пожать отцу руку и сердечно похлопать его по спине. На наших лицах застыли дружелюбные улыбки — это наша работа, поскольку мы возглавляем когорту, соединенную множеством связей. Также подходят и живущие по соседству люди, которых я знаю долгие годы, но редко о них вспоминаю. Их имена всплывают в памяти только теперь, когда отец решает немного поделиться местными сплетнями, в основном о том, что кто-то родился или умер.

По пути в дамскую комнату — «попудрить носик» — по очереди, по одной к нему подходят несколько разведенных женщин. Они чмокают отца в щеку, обволакивая его духами, соблазняя видами своих декольте и делая намеки, такие как «мы обязательно должны за это выпить». Он принимает их подношения изящно, как будто удивлен их вниманием и не замечает их голод, хотя, с тех пор как умерла мама, отец — самый завидный холостяк в Гринвиче. Он привлекательный и успешный вдовец; а это означает, что у него нет ни надоедливой бывшей жены, ни репутации вечного холостяка. К его чести надо сказать, что он никогда не пытался воспользоваться своими возможностями, оставаясь с этими женщинами на дружеской ноге: частично — чтобы сохранить их достоинство, частично — чтобы сохранить их голоса.

Думаю, что именно старые друзья семьи больше всего напоминают мне, почему я никогда не любила здесь бывать. Из-за беззастенчивой саморекламы. Мы слышим о дочерях, вышедших замуж в «семьи, занимающиеся хедж-фондами»[41], о домиках для отдыха площадью 750 квадратных метров, об окончании престижнейших учебных заведений из «Лиги плюща»[42]. Я сделала одной даме комплимент по поводу ее сумочки, на что она ответила: «А, эта маленькая вещица?», а потом шепотом добавила: «Это Марк Якобс, из “Барнейс”»[43], как будто ее приводит в замешательство, что такие вещи настолько легкодоступны для масс. Мы также слышим подчеркнуто радостный шепот о чужих несчастьях — банкротствах, раке, разводах.

Нельзя сказать, что я считаю богатство само по себе неудобным. В конце концов, я была сотрудником АПТ, где партнеры ежегодно зарабатывают миллионы долларов. Меня приводит в уныние культура конкуренции, замешанная на злорадстве. В итоге я чувствую, что провела последний час так, как будто пообщалась с Кариссой. Словно меня выгоняют из игры, в которую я даже не играю.

Каким-то образом мне удается избегать разговора о своей работе, пока мы не переходим к тыквенному пирогу. Заметьте, нам дали не по куску пирога, а принесли по маленькому пирожку с круглой маленькой корочкой. Думаю, что они должны считаться здесь прелестными, эти карлики.

— Так как у тебя на работе? — спрашивает отец, возвращаясь к теме, которая всегда служила нашим спасением. Я, конечно, понимала, что к этому идет, но еще не решила, что мне отвечать. Если я скажу правду, самое худшее, что может случиться, — отец рассердится на меня. Если я совру, не случится ничего.

Я вру.

— Все хорошо, — говорю я. — Работаю.

— А дело «Синергона»? Как движется оно?

— Нормально. Хотя я не могу об этом говорить. Специфика отношений адвокат — клиент.

— А. — Лицо отца вытянулось. Я не знаю точно, потому ли, что я не дала ему пойти по проторенной дорожке наших бесед, или ему не понравилось то, что я являюсь членом клуба, куда он не вхож. Как бы там ни было, его взгляд заставляет меня почувствовать себя виноватой и на секунду задуматься. Может быть, мне следовало бы все рассказать? Но теперь, когда я солгала ему прямо в лицо, это уже невозможно. Поэтому я решаю бросить ему другую кость и перевести разговор на политику, еще одну его любимую тему.

— А как твоя работа? Есть какие-нибудь важные новости из кабинета губернатора?

— Я рад, что ты спросила. Я с гордостью могу заявить, что только в этом году мы создали пятнадцать тысяч новых рабочих мест. — От меня потребовалось всего лишь задать вопрос. Весь остаток ленча и всю поездку в машине в Ривердейл мы провели, обсуждая политику Коннектикута, хотя и стали при этом настоящими специалистами в области того, как обходить вопросы идеологии.

— Итак, скажем, ты находишься в студии «Фокс Ньюс» и тебе нужно парировать нападки Билла О’Рейли. Что бы ты сделала? — спрашивает он.

— Облевала бы ему туфли.

— Будь серьезной, Эмили. Если у тебя твердые убеждения, тебе необходимо научиться их продавать. Это уже не просто идея. Это упаковка. Это способность подавать идею.

— Я знаю, как вести полемику, — говорю я. — Я училась в школе права.

— Ты не понимаешь, о чем я. Речь идет не о полемике. Речь идет о пиаре. О том, как вывернуться. Например, ты должна начать свое высказывание примерно так: «Я уверена, вы со мной согласитесь, что бла-бла-бла-бла-бла», — продолжает он. — Это заставляет противника высказываться против того, с чем невозможно спорить.

— Значит, ты утверждаешь, что все дело здесь в силе напора, — говорю я. — Намного труднее спорить с бессодержательными высказываниями, чем с конкретными. Здесь невозможен компромисс без сдачи позиций.

— Точно. Я имею в виду, весь фокус в том, чтобы говорить, ничего не сказав. Все искусство заключается в этом.

— Говорить, ничего не сказав?

— Да, говорить, ничего не сказав.

— Я это умею.

* * *

— Черт, что вы так долго, ребята? — спрашивает дедушка Джек, когда мы заходим к нему в комнату в «крыле постоянного ухода». Он сидит в кресле и листает старый номер журнала «Нэшнл Джеографик» с фотографиями полуобнаженных туземных женщин. По случаю праздника нянечек сейчас мало, и место выглядит пустынным. Люди махнули на все рукой, собрали свои вещи и убыли либо домой, либо на небеса. Дедушкино резкое приветствие — неважное вступление к нашему визиту. Возможно, я слишком большая оптимистка, если надеюсь, что день пройдет хорошо.

— Привет, дедушка Джек, — говорю я и чмокаю его. Сиделка, которую я наняла для ухода за дедушкой, вскакивает на ноги, смотрит на свои часы, потом — на меня. Я кивком разрешаю ей идти, но я настолько расстроена, что забываю поблагодарить ее и спохватываюсь только тогда, когда она уже стоит в дверях.

— Привет, папа, — говорит отец и пожимает дедушке руку.

— Где вас, черт возьми, носило, ребята? — спрашивает дедушка, отмахиваясь от наших приветствий. — У нас было заказано на 5:30.

Отец делает шаг назад и отворачивается, чтобы не встречаться глазами со мной или с дедушкой. Мгновенно становится ясно, что он не навещал своего отца уже очень-очень давно. Этот дедушка Джек — новый для него, с кожей, слишком натянутой на губах, и тонкой, как пергамент, на скулах, витающий в мире иллюзий под хруст, треск и щелканье синапсов[44] из-за осечки нейронов. У дедушки Джека сейчас изъеденная временем плоть, опухшие веки и испуганное лицо человека, который живет слишком долго.

— Прости. Мы задержались. Но сейчас, впрочем, все в порядке. Мы можем отпраздновать День благодарения прямо здесь, — говорю я. Мой тон слишком приподнятый, и от моего фальшивого энтузиазма напряжение в комнате, кажется, только возрастает.

— А как же шоу, Марта? — спрашивает дедушка Джек. При упоминании о его матери, которая умерла, когда я еще носила подгузники, отец закрывает лицо руками. Ее имя на долю секунды заставляет меня усомниться в реальности: а может быть, мы все находимся в одном величайшем заблуждении? Но, разумеется, это всего лишь какой-то химический всплеск моих личных надежд.

— Мы не идем на шоу, дедушка. Но у нас на обед будет индейка. Стол уже накрыт внизу.

Отец ловит мой взгляд и делает мне знак выйти.

— Мы сейчас придем, дедушка. — Это чтобы он не испугался, что все его бросили. Не важно, за кого он нас принимает; просто я не хочу, чтобы он подумал, что его оставили одного.

Мы с отцом выходим из комнаты в коридор, очень напоминающий больничный. Здесь все белое, пахнет антисептиком и отовсюду торчат всякие электронные хреновины. От стен эхом отражаются бестелесные звуки: стоны стариков, ворочающихся в своих постелях. На посту медицинских сестер за полукруглой стойкой из пластика сидит женщина в голубой униформе хирурга и копается в промасленном бумажном пакете из «Макдоналдса». Я мысленно отмечаю, что нужно бы пригласить ее на праздничный обед, который мы накрыли внизу. Я планирую сделать это не для нее, а в первую очередь для нас.

Отец берет меня за локоть и уводит дальше по коридору в укромный уголок, где стоят два стула и торговый автомат. Это такое место, где люди обычно делятся плохими новостями.

— Что случилось?

— Ты что, блин, специально разыгрываешь меня? — спрашивает отец, направляя мне в лицо свой длинный палец, чтобы показать, насколько ему больно.

«А он тоже обкусывает свои ногти, — отрешенно отмечаю я, — никогда раньше за ним этого не замечала».

— Это такой дурацкий розыгрыш, блин? — На этот раз он вопит уже срывающимся от ярости голосом. Еще ни разу при мне отец не произнес слово «блин». Ни разу, за всю мою жизнь. Он также никогда не орал на меня, даже несмотря на то, что, будучи подростком, я его постоянно на это провоцировала. Происходящее для меня весьма необычно и не сказать, чтоб неприятно. Впрочем, ситуация определенно должна смущать, и я вижу, что он тоже озадачен своими грубыми словами. «Неужели мы все здесь посходили с ума? Может, это коллективное короткое замыкание Праттов?»

— Что?

— Почему ты мне не сказала, что он такой? Почему ты не сказала, что ему стало настолько плохо? — Кулак моего отца бьется в белую стену, и костяшки пальцев царапаются о штукатурку.

— Я говорила тебе. — На меня накатывает волна изнеможения, которая борется со злостью, закипающей где-то глубоко. — Я говорила тебе, — снова повторяю я, но теперь уже шепотом.

— Нет, не говорила. Ты мне не говорила, что с ним произошло такое. — Теперь у него тон капризного ребенка. Это уже не тот энергичный мужчина, с которым я была на ленче и которого так радушно принимали в загородном клубе буквально все. Сейчас он выглядит испуганным и потерянным, как малыш, который ждет, когда его мамочка скажет ему, что все будет хорошо. Забавно, но я чувствую себя точно так же.

— А как, блин, по-твоему должна выглядеть болезнь Альцгеймера, папа? Ты бы мог увидеть это своими глазами в тот день, когда дедушка потерялся. Если бы удосужился мне перезвонить. Или, возможно, ты мог бы поехать к невропатологу и переговорить с врачом лично. О да, я знаю, ты мог бы выделить время из своего долбаного расписания по руководству этим хреновым Коннектикутом, чтобы заехать сюда как-нибудь в другой раз.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.

— А может быть, ты был слишком занят тем, что трахал свою Анну?

Я кричу на него с таким напором, что мой отец отступает назад, отброшенный моими словами как физическим ударом. Но я еще не закончила. Пока еще нет. Ярость выплескивается наружу вместе с жестокими словами, словно у меня неизвестная разновидность желудочного гриппа.

— И почему это, блин, я во всем виновата? Почему я должна нести за все ответственность? Он — твой отец. Он — и твоя семья тоже. Или ты думаешь, что мне это легко? — Я уже кричу, насколько хватает голоса, пока в горле не начинает першить. Пока не становится больно. — Знай, это не так. Это не легко. Как ты посмел? — спрашиваю я, потому что уже не знаю, что бросить ему еще.

Я сама шокирована мощью своего взрыва, и он быстро рассеивается, не оставляя за собой никакой остаточной злости — только всепоглощающую усталость. Я сползаю по стене, пока не опускаюсь, скорчившись в позе эмбриона. Я обхватываю колени и опускаю на них голову. Я слышу звуки рыданий и не сразу понимаю, что исходят они от меня самой. Такое сочетание слез с воплями является беспрецедентным, и мы с отцом оба чувствуем неловкость от того, что настолько отклонились от сценария. Некоторое время мы молчим, взяв перерыв, чтобы напряжение немного ослабло.

В итоге отец садится на пол рядом со мной; оба мы вытираем пыль своими черными костюмами, и обоим нам нет до этого дела. Он усаживается в той же позе, что и я, а потом кладет мне руку на плечи.

— Прости, — говорит он, и я вижу, что лицо у него тоже мокрое. — Я очень, очень виноват. — Папа обнимает меня, и мой сопливый нос оставляет отметину у него на рукаве. — Я не ожидал, что увижу его таким.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Я просто ошеломлен.

— Я знаю, — повторяю я. Хотя он и мой отец, но он по-прежнему сын дедушки Джека.

Мы медленно возвращаемся в комнату, делая каждый шаг очень осторожно, словно это мы нуждаемся в «постоянном уходе». Когда мы проходим мимо поста медсестры, я вижу, что женщины там уже нет, и испытываю облегчение. После того что произошло, я уже не хочу приглашать ее на наш праздничный обед. Я хочу, чтобы мы остались только втроем.

* * *

Во второй раз за сегодняшний день я ем индейку с пюре под клюквенным соусом, кое-как выделив в желудке место для нее. Дедушка, отец и я сидим за небольшим круглым дубовым столом в одном из отдельных кабинетов внизу. Еда сервирована в семейном стиле, но, поскольку работники фирмы-поставщика забыли оставить нам раздаточные ложки, мы накладываем свои порции из алюминиевых кастрюль каждый своим инструментом. Наши вилки оставляют полосатые следы на горках пюре.

Отец, хотя и подавлен, берет добавку, после чего предлагает вновь наполнить и наши тарелки. Он продолжает пристально смотреть на дедушку Джека, словно пытается на глаз определить ту точку, с которой все пошло так плохо. Или, может быть, он просто ищет подтверждение тому, что сидящий перед ним человек — по-прежнему его отец.

— Твой сын как-то заезжал меня навестить, — говорит дедушка Джек папе, когда тот поднимается, чтобы положить себе еще одну порцию яблочного пирога. До этого момента его иллюзии были своего рода путешествием во времени; если дедушка Джек говорил не с нами здесь и сейчас, он беседовал со своей женой и ребенком, какими они были пятьдесят лет тому назад. Я думаю, не этого ли нам следует ожидать от него в будущем. Полного отрыва от реальности.

— Он такой славный молодой человек. Да к тому же доктор! — При этом дедушка хлопает в ладоши — неподдельная радость за своего воображаемого внука.

— Папа, у меня нет сына. Только Эмили, вспоминаешь?

— Не валяй дурака, Кирк. Он был здесь всего два дня назад. Знаешь, он стал таким высоким. И позволил мне выиграть у него в покер.

— О чем ты говоришь?

— Спроси у Рут. Она была так рада встрече с ним. Мы с ней на пару обчистили карманы бедного мальчика.

— Эндрю? — спрашиваю я. Эндрю приезжал навестить дедушку Джека?

— Эндрю! — повторяет за мной дедушка и снова восторженно хлопает в ладоши. — Я выиграл четыре партии подряд. Такой славный молодой человек.

— Почему это Эндрю приезжает сюда, не сказав тебе? — спрашивает отец, и внутри у меня все обрывается.

— Он мне говорит. То есть он сказал, я имею в виду. Просто я забыла, — отвечаю я. Мой отец выглядит растерянным, но больше не настаивает. Неужели Эндрю действительно приезжал проведать дедушку Джека? Или это очередная иллюзия?

— Мы много играли в покер, — говорит дедушка Джек и вытаскивает из кармана штанов горсть наличных.

— Взгляните, я выиграл тридцать баксов.

* * *

После обеда отец подбрасывает меня в город по пути к себе, в Коннектикут. Во время поездки мы почти не разговариваем, мы слишком устали говорить. Несмотря на тот факт, что мы с отцом достигли того, что доктор Лернер назвала бы «прогрессом», я испытываю большое облегчение от того, что день этот почти закончился.

— Насчет Рождества, — говорит мой отец, когда я уже выхожу из машины.

— А что?

— Как бы ты хотела его провести в этом году? — спрашивает он.

— Не знаю.

— В свете того, что происходит с дедушкой Джеком, что ты скажешь, если мы его пропустим?

— Пропустим?

— Да, у меня нет никакого настроения его отмечать, и я уверен, что ты этого тоже не хочешь. Так почему бы нам его просто не проигнорировать.

— О’кей.

— Правда, не стоит его праздновать. Ты так не считаешь?

— Думаю, все верно.

— Это было бы ошибкой.

— Правильно, — говорю я. — Поэтому мы просто пропустим его. А я сделаю вид…

— Правильно. Как будто это не…

— Как будто это не Рождество.

ГЛАВА 24

Когда в полтретьего утра на следующий день после Дня благодарения ко мне в дверь стучит Кейт, она прерывает мой беспокойный сон, в котором дедушка Джек и Эндрю играют в покер на раздевание. К счастью, она будит меня как раз вовремя, до того, как они оба остаются в своем тесно обтягивающем белье. Кейт, с другой стороны, одета в штаны от фланелевой пижамы, спортивную куртку «Колумбия» и домашние вязаные тапочки-носки. Она ничего не говорит, хотя мы не виделись уже несколько недель. Она стоит у меня в дверях: глаза опухшие, из носа течет, без туфель. Но только когда я вижу в ее волосах бигуди, то понимаю, что произошло что-то из ряда вон выходящее. Я немедленно начинаю действовать, и через тридцать секунд она уже сидит на моем диване с салфеткой «Клинекс» в одной руке и стаканом виски с колой в другой.

— Свадьба отменяется, — говорит она, глядя на свой напиток так, будто там плавают листочки чая, по которым можно предсказать ее будущее.

— Что?

— Свадьба отменяется, — повторяет она. На этот раз голос ее надламывается, и я вижу, как она начинает сражаться с новым потоком слез.

— Что случилось? — Я сажусь на диван напротив нее и энергично тру глаза, чтобы проснуться. Я раздумываю, не налить ли и себе чего-нибудь крепкого. Я не знаю, как я смогу перенести разрыв Кейт и Дэниела; так утешительно сознавать, что на свете есть люди, которые не только верят в своего «единственного», но и действительно нашли свою половинку.

— Я думаю, наши отношения были как коммунизм, — говорит она, после чего я начинаю подозревать, что это далеко не первая ее выпивка за этот вечер.

— Все было хорошо теоретически. А на практике — не совсем. — Она фыркает в ответ на свою собственную шутку и расплескивает часть содержимого стакана себе на куртку.

— Что же все-таки случилось? — снова спрашиваю я, но Кейт не отвечает. Вместо этого она сидит, уставившись в темный экран телевизора. — Что привело к падению Берлинской стены? Кто первым взял в руки кувалду? Кейт?

— Это все было подделкой. Вот так. Мы были подделкой, — заявляет она и скрещивает руки на груди. Она откидывается назад, как будто ее неожиданно осенило. — Я хочу сказать, представь, что Берлинская стена сложена из конструктора «Лего». Нет, не «Лего»; как называется эта игра, где нужно брать снизу палочки и складывать их наверх, а у кого эта башня из палочек падает, тот проиграл?

— Домино? — Я понятия не имею, о чем она говорит.

— Нет. — Кейт со стуком ставит стакан на кофейный столик.

— Может, боггл? Ключ?

— Нет! Дженга! — говорит она и победно вскидывает руки вверх. — Слава Богу, а то я бы с ума сошла, если б не вспомнила. Не важно; все дело в том, что мы были — как она. Держались только на нескольких шатких палочках.

— Но вы были построены не только на палочках, кирпичах или на чем там обычно строят.

— Если что-то выглядит как утка и ведет себя как утка, то это и есть утка, верно? Но мы оказались как раз не этой долбаной уткой. — По мере того как Кейт осыпает меня метафорами, ее истерика приближается к апогею. — Мы выглядели как это, мы вели себя как это, но мы этим не были.

— Так кем же вы были? Если не уткой.

— Дженгой. Мы были дженгой. — Теперь она разговаривает подчеркнуто спокойно, как будто уже все предельно ясно и только такая идиотка, как я, может чего-то не понимать. — Мы были башней с неустойчивой опорой.

Я понимаю, что такое неустойчивость. Мы ведь сидим на том самом месте, где со мной произошел психический срыв. Мелькает мысль, что, возможно, именно мой диван делает сидящих на нем людей ненормальными и что неплохо бы сходить в «Икеа». Но потом я вспоминаю, что я безработная и новую мебель мне покупать не на что.

— О’кей, значит, вы с Дэниелом были как дженга, а не как утки. Я вроде поняла. Но что же случилось в действительности? Что происходит, Кейт? — спрашиваю я, потому что пора уже прекратить молоть ерунду. Нам нужно всерьез обсудить ситуацию.

— Я просто поняла, что выходила за него замуж по совершенно неправильным причинам. Я думала, если мы будем выглядеть и вести себя как настоящие, мы и вправду станем настоящими. Но этого не произошло. Мы не стали такими, как вы с Эндрю. Мы не были предназначены друг для друга.

— Но мы с Эндрю расстались.

— Я знаю, но это получилось не потому, что вы не были предназначены друг для друга. — Она громко сморкается в салфетку. Это звучит как колокольный набат.

— Мы не были не предназначены? — Я снова запуталась, но теперь это уже проблема грамматическая. Это двойное отрицание достает меня каждый раз[45]. Она утверждает, что мы с Эндрю предназначены друг для друга? Или что мы не предназначены? А Берлинская стена была символом падения коммунизма, так?

— Вы расстались с Эндрю, потому что ты ничего не понимаешь и, вероятно, немного ненормальная, а не потому что вы не предназначены друг для друга, — бесстрастно говорит она, а потом хлопает меня по руке. Как будто это я ввалилась к ней в полтретьего утра и разглагольствую о детских игрушках. — Наверное, это самый лучший вариант.

— Да ладно тебе.

— Я хочу сказать, что чисто внешне у нас с ним так много общего, и Дэниел обладает всеми качествами, которые я ценю. Я знаю, что он забавный и умный, к тому же хороший любовник. Но я ведь даже не уверена, что он мне очень нравится. Понимаешь, он выщипывает брови. Как я могу выйти замуж за мужчину, который выщипывает брови?

— Хорошо, подумай об альтернативе. Ты ведь не хотела бы выйти замуж за мужчину со сросшимися бровями.

— Это правда, — говорит она, как будто это полностью меняет ее взгляды на происходящее. Она трясет головой, чтобы отбросить эту мысль.

— Но дело-то не в бровях, Эмили. Мне кажется, я считала, что должна выйти за Дэниела, только потому, что он появился в правильное время. Мне тридцать четыре, и от меня ждут, что я должна стремиться к замужеству, особенно если я хочу иметь детей: самое время их завести. Но я поняла: это не означает, что я должна выходить за того, кто мне не по душе.

— Но вам обоим нравятся лофты, — ни с того ни с сего заявляю я. Понятно, что я цепляюсь за соломинку в надежде сохранить их отношения, но я всегда была уверена, что Кейт любит Дэниела. Мне и в голову не приходило, что их роман может быть лишь тщательно выстроенным фасадом, за которым ничего нет.

— Послушай меня. Сегодня он вернулся домой уже за полночь. Не позвонил и не предупредил иначе, что собирается задерживаться. Оказалось, что он выпивал с какими-то клиентами, а в баре его сотовый не работал. В принципе не такое уж большое дело, верно? Но есть нюанс. Пока я сидела дома и ждала его, я была убеждена, что он меня обманывает, и знаешь, какой была моя первая реакция?

Я покачала головой.

— Облегчение. Нет, ты можешь в это поверить? Я испытала облегчение, ведь если бы он меня обманывал, в самом ужасном смысле этого слова, все бы сразу встало на свои места. У меня не было бы другого выхода, как бросить его. Собственно, я и хотела, чтобы у меня не было выбора. Именно поэтому я в итоге и положила всему конец. Сегодня я поняла, что трусом быть утомительно.

— Кейт, я хочу тебе кое-что сказать. Ты — моя героиня, блин.

— Но ты меня совсем не слушаешь. Все кончено. Я собираюсь состариться в одиночестве и завести себе немыслимое количество кошек. Никакая я не героиня. Я — неудачница. — Тут Кейт начинает плакать, глухо всхлипывая в салфетки.

— Нет, ты настоящая, блин, героиня. Потому что ты смелая. У тебя хватило мужества сделать то, чего тебе на самом деле хочется. Ты не выскакиваешь замуж только потому, что окружающие от тебя этого ждут. Знаешь, как мало людей, которые действительно живут по своим собственным законам? Остальные только и делают, что всего боятся и совершают различные поступки лишь потому, что, по общему мнению, другого выбора у них нет.

Она смотрит на меня и пытается робко улыбнуться.

— Правда?

— Правда. Дай-ка я задам тебе один вопрос. Ты любишь Дэниела? — Я хочу убедиться, что это не просто предсвадебные страхи.

— И да, и нет. С одной стороны, я часто переживаю за него. Он является значительной частью моей жизни. Но люблю ли я его, люблю ли я его? Не знаю. Я так не думаю. — Кейт кладет голову на подлокотник дивана. — Может быть, я просто ненормальная. Наверное, я сошла с ума.

— Потому что он не идеальный? Таких ведь вообще не бывает.

— Нет. Потому что мне как раз все в нем нравится, кроме этих его дурацких бровей. Он именно идеальный, — говорит она, пожимая плечами.

— Когда ты приходишь домой, а он уже там, ты рада его видеть?

— Иногда — да, но чаще мне словно хочется, чтобы он ушел.

— Если бы ему понадобилась одна из твоих почек, ты бы ее отдала?

— Безусловно, нет. — Она произнесла это без малейших колебаний.

— А мне бы ты пожертвовала свою почку? — спрашиваю я, пользуясь тем, что сейчас она просто не в состоянии врать.

— Безусловно, — говорит она, а затем снова начинает рыдать. — Неужели это означает, что мы с тобой должны пожениться? Я что, лесбиянка? Никогда не думала о такой возможности. Может, и так. К черту. Так, значит, все дело в этом? — Я пытаюсь сохранить серьезное выражение лица.

— Кейт, ты не лесбиянка, с тобой все в порядке.

— Как ты думаешь, если бы я была лесбиянкой, мне было бы легче или труднее найти партнера?

Тут я уже не могу сдерживать смех, потому что первый раз за весь вечер вижу Кейт такой, как всегда.

— Поскольку ты не лесбиянка, то не думаю, что это как-то повлияет на твои шансы в ту или в другую сторону. Кстати, за почку — спасибо. Серьезно, я тронута. Это правда. Я понимаю, что, хоть я и единственный ребенок в семье, можно сказать, что у меня на этом свете есть сестра. Я бы тоже отдала тебе свою почку, Кейт. Ты правильно сделала, что отложила свадьбу. Ты не обязана провести остаток жизни с человеком, к которому тебе даже не хочется возвращаться домой каждый день. — Я высказываю это авторитетно, как будто твердо знаю, о чем говорю. Я не считаю, что ей следует выходить замуж за Дэниела. Уже — нет.

— Он не прошел тест на совместимость почки, — говорит она, словно вопрос уже решен. — Я не готова на такую жертву для него, даже теоретически. Наши отношения определенно хуже, чем коммунизм.

* * *

— А как реагировал Дэниел на твои слова? — спрашиваю я пару часов спустя. Мы по-прежнему сидим на диване, только вместо виски с колой Кейт пьет чай. У нее и без похмелья будет сегодня много забот.

— Он всерьез забеспокоился по поводу наших расходов. Ну, знаешь, залог за аренду зала, аванс музыкантам, цветы. Он вообще-то вытащил свой блокнот и стал подсчитывать убытки.

— И как ты при этом себя чувствовала? — Этот прием я переняла у доктора Лернер, и теперь мне интересно, будет ли он работать и за пределами мрачной пещеры психолога.

— Лучше, честно говоря. У меня появилось ощущение, что его желание жениться на мне тоже было вызвано не теми причинами. Ведь если, узнав, что наша свадьба не состоится, больше всего он переживал из-за того, сколько денег он при этом потеряет, значит, на самом деле он вряд ли действительно желал провести со мной всю оставшуюся жизнь, верно? — Хотела бы я знать ответ на этот вопрос. Не могу сказать. Я в этом не разбираюсь.

— Я бы рада тебе помочь, но я сама почти ничего не смыслю в отношениях. Я-то думала, что вы, ребята, счастливы.

— Но мы и несчастливы не были. Просто не счастливы, не счастливы, понимаешь?

— Понимаю. — Я на минутку закрываю глаза и думаю, как много мы в жизни теряем из-за притворства.

— Я напугана до смерти.

— Да, но, возможно, иногда необходимо испытать страх, чтобы попасть туда, куда тебе нужно.

— Я знаю, что ты права. — Кейт начинает засыпать. Она просит меня разбудить ее через пару часов, чтобы она могла зайти домой и переодеться, перед тем как идти в офис. Ее упорное продвижение к должности партнера не прервется ни на день, и я надеюсь, что работа позволит ей отвлечься от печальных мыслей; по крайней мере, на время.

— Эй, Эмили, — говорит Кейт, когда я на прощанье целую ее в лоб.

— Что?

— Спасибо, что ты оказалась дома.

— Обращайся в любое время. Это мизерная плата за почку.

* * *

Когда я наконец снова оказываюсь в постели, мне уже не снятся дедушка Джек и Эндрю, играющие в покер на раздевание. В новом сновидении я лежу на больничной койке, руки у меня покрыты синяками от внутривенных инъекций. Вокруг меня собралась толпа людей, я вижу кольцо склонившихся надо мною голов, а в его центре — свисающую с потолка лампу. Я не могу различить их лица из-за слишком яркого света, но слышу, как они разговаривают обо мне.

— Похоже, пользы от нее никакой не будет, — говорит врач. — Я еще никогда не видел пациента, у которого было бы так мало внутренних органов. Даже запасных нет.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Эндрю. Он одет в свою униформу хирурга, на шее висит стетоскоп. Сейчас он выглядит как доктор, а не как бойфренд.

— Я хочу сказать, хм, ну… взгляните сами. — Врач драматическим жестом распахивает на мне халат, и я понимаю, что мое тело открыто всеобщему обозрению. Я хочу спросить, что здесь происходит, но, когда открываю рот, не раздается ни звука. Висит только безнадежная тишина ночных кошмаров.

— Она внутри пустая! — возбужденно восклицает Эндрю, как будто он меня не знает и я представляю собой только интересную медицинскую загадку. — Посмотрите на эти шрамы. Я думаю, что это ее работа.

Я слышу тонкий писк, который означает, что приборы перестали фиксировать биение моего сердца: в любом отделении экстренной медицинской помощи это — звук смерти. «А, так вот оно что, — думаю я. — Я умерла. Смерть из-за отсутствия внутренних органов».

Но, конечно же, я не умерла. Проснувшись и сообразив, что этот жуткий шум издает будильник, я чувствую себя разочарованной. Мне хочется узнать, что произошло дальше.

ГЛАВА 25

Этот сон преследует меня весь день и даже всю эту неделю, из-за него я чувствую тупую боль где-то внутри. Я не могу смириться с мыслью, что превратилась для Эндрю в ничто, в очередной кусок мяса на хирургическом столе. Я не могу смириться с тем, что сама виновата во всем, что потеряла его навеки. Думая об этом раньше, я ощущала только пустоту, низкое электрическое жужжание; но сейчас вдруг оно превратилось в вой циркулярной пилы, стало целым океаном тоски в моих венах, пронзительными приступами боли. Я всегда была рада застать его дома, вернувшись с работы, и никогда не думала, что между нами нет ничего, кроме притворства. Нам не хватало стойкости — возможно, но не настоящей тесной близости.

Больно сознавать, что жизнь его идет своим чередом. Хоть Кейт и утверждает, что не знает, встречается ли он с кем-то сейчас, я думаю, что наверняка у него кто-то есть. Эндрю — парень, который оперирует абсолютными величинами. Его «прощай» было окончательным решением. А его предложение руки и сердца имело бы пожизненную гарантию.

Я не уверена, что мне следует написать Эндрю, и решаю подождать до встречи с доктором Лернер на следующей неделе, чтобы спросить об этом у нее. В прошлый раз мы были так заняты разбором Дня благодарения, что исчерпали время до того, как речь зашла об Эндрю. Но поскольку мне не хочется быть похожей на человека, который не может принять решение без совета психолога, а главное, чтобы не дать ей возможность себя отговорить, я тут же сажусь за компьютер и пишу Эндрю письмо.

Кому: Эндрю Т. Уорнер, warnerand@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: Привет

Привет, Эн. Дедушка Джек сказал, что ты навещал его на прошлой неделе. Если это так, я просто хотела поблагодарить тебя. Я знаю, что он ценит твое общество, а тот факт, что он вообще помнит об этом, говорит о многом. Надеюсь, ты хорошо провел праздники.

Наверное, ты должен знать, что я постоянно думаю о тебе и скучаю.

Люблю,

Эм.

Я специально не останавливаюсь, чтобы подумать, не выглядит ли это как преследование, или чтобы проверить опечатки. Я просто жму на кнопку «отправить», и мое послание летит через весь Манхэттен; на этот раз оно кажется мне шариком в гигантском пинболе, который добирается до пригорода, ускользая от автомобилей и людей, от всего, что мешает набрать очки. Может быть, Эндрю отобьет его назад, воспользовавшись его же кинетической энергией, и мы некоторое время будем гонять этот шарик туда-сюда, машина закрутится, и в результате это свяжет нас, мы начнем снова общаться. Но вместо этого шарик опускается прямо в левую нижнюю ямку, и сразу же начинает мигать лампочка окончания игры. В отношении Эндрю уже все ясно, шансов у меня нет.

Через пять минут я получаю новое письмо.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Эндрю Т. Уорнер, warnerand@yahoo.com

Тема: В ответ на: Привет

Я ездил навестить дедушку Джека ради самого себя. Не ради тебя. Думал, что мне нужно с ним попрощаться лично.

Эмили, я не знаю, как сказать это деликатно, я даже не уверен, что есть деликатный способ говорить такие вещи, поэтому просто скажу как есть.

Пожалуйста, перестань писать мне. Пожалуйста, оставь меня в покое.

Эн.

Я понимаю, что заслужила это. Я заслужила все — слезы, боль, потерю, потому что я разбила нас. И я могу сделать только одно — написать в ответ Эндрю лишь одну фразу:

Я бы отдала тебе свою почку.

А еще я могу не нажимать на кнопку «отослать».

ГЛАВА 26

Сегодня на докторе Лернер кимоно из розового шелка с длинными и широкими рукавами. В ее кабинете снова темно, но к этому моменту я уже рассмотрела ее достаточно хорошо и с уверенностью могу сказать, что ее этническая принадлежность не соответствует ни одному ее костюму. Хотя черты ее лица по-прежнему нечетки и переменчивы. Иной раз, когда ее волосы зачесаны назад и прикрыты головным убором, мне кажется, что она годится мне в бабушки; сейчас эти каштановые локоны волнами обрамляют ее лицо, и я думаю, что ей вряд ли больше сорока.

— Я сегодня видела мою маму, — говорю я, едва опустившись на кушетку.

— Вот и расскажите мне об этом. — Доктор Лернер не клюет на мою удочку. Она терпеливо ждет моего ответа, как будто у меня может быть удовлетворительное объяснение тому, что я видела свою маму, умершую пятнадцать лет назад. Как будто я в своем уме.

— О’кей, я вообще-то маму не видела. На самом деле она мне просто померещилась, что случается со мной довольно часто. Я нахожусь в метро, в магазине или еще где-нибудь и вдруг вижу в незнакомой женщине свою маму.

Я пытаюсь сесть так, как доктор Лернер, но получается только полулотос, потому что левая нога меня подводит.

— Продолжайте, — говорит она.

— Ну, обычно толчок дает какой-нибудь пустяк. Прическа, форма ее уха или то, как на ней сидят брюки, и вот я на миг, всего лишь на миг, убеждена, что эта женщина — моя мама. А потом я быстренько сочиняю замысловатую историю о том, каким образом она может быть до сих пор жива. Чтобы сделать правдоподобным тот факт, что мама едет со мной в поезде № 6 или встречается мне где-то еще. Фигня какая-то, правда?

— Полнейшая фигня, — говорит доктор Лернер таким тоном, словно совершенно так не считает. — Расскажите мне, что случилось сегодня.

— Я стояла, ожидая зеленого сигнала светофора, на перекрестке, точнее на северо-восточном углу пересечения Двадцать третьей улицы и Третьей авеню, и заметила эту женщину прямо передо мной. В ее ресницах или разрезе глаз было нечто, заставившее меня на секунду подумать, — только лишь на секунду, не больше, — а может быть, это моя мама? Через пятнадцать лет она ведь должна выглядеть совсем по-другому, верно? Я тут же выдумала какую-то дурацкую историю, чтобы убедить себя в этом. А потом я остановилась, сообразив, что занимаюсь глупостями, и пошла покупать новое белье, потому что ненавижу стирку.

— Расскажите мне ту дурацкую историю, которую вы выдумали, и о своих чувствах, связанных с ней, — говорит она, расставляя в воздухе кавычки вокруг слов «дурацкую историю», и протягивает мне коробку с салфетками, несмотря на то что я не плачу. Я беру ее просто на всякий случай, а вдруг ей виднее, понадобится она мне или нет.

— Это прозвучит странно, но на этот раз я подумала, что весь тот день в больнице, когда я видела, как она умирает, был тщательно спланированной мистификацией. Возможно, моя мама была замешана в каком-то грязном мафиозном бизнесе или в чем-то подобном, и сейчас она находится под прикрытием программы защиты свидетелей. — Когда я произношу эти слова вслух, я чувствую, как глупо они звучат; хуже того — они отдают мелодрамой. Но почему-то тогда на краткий миг эта история показалась мне правдоподобной. — Ну, знаете, например, в Коннектикуте сплошь и рядом в мафию внедряют учителей английского языка.

— Но что вы чувствовали? Это и есть самое интересное. Мы можем извлечь отсюда важную информацию, чего вы, по всей видимости, пытаетесь избежать.

Все мое внимание поглощено коробкой с салфетками, я начинаю играть с ней. Подбрасывать и ловить.

— О’кей. Что я при этом чувствовала? — Я еще несколько раз подбрасываю коробку вверх, наблюдая, как она переворачивается.

— Да, Эмили, что вы при этом чувствовали? — Она ловит коробку в воздухе и кладет ее на кушетку рядом со мной.

— Мне кажется, я чувствовала себя хорошо. Потому что, на мой взгляд, самое ужасное в смерти мамы — это ее окончательность. Я уже больше ее никогда не увижу. То есть все копчено. Все было кончено пятнадцать лет назад. Это действительно страшно.

Я чувствую, как после этих слов внутри у меня что-то сдвигается. По щекам начинают течь слезы, слишком внезапно, и я не успеваю их остановить. Я хватаю салфетку и злюсь на доктора Лернер за то, что она и тут опередила меня на шаг.

— Поэтому фантазии о том, как это могло оказаться неправдой, даже такие глупые, как последняя, про мафию, дают мне секунду надежды. Или вероятности. Или еще чего-то. И прежде чем я успеваю осознать их ненормальность, я чувствую, то есть мне кажется, что я чувствую… я чувствую облегчение, — говорю я.

— Я совсем не считаю, как вы выразились, ненормальным то, что вы постоянно ищете способ бегства. По-моему, это очень распространенный вариант поведения, в котором есть глубокий смысл. Но я хочу, чтобы вы подумали о других способах, при помощи которых вы находите облегчение, — говорит она, снова расставляя невидимые кавычки вокруг слов «ненормальным» и «облегчение». Если бы я не была так увлечена своими рыданиями, я бы посмеялась над ее жестом. — Мы с вами здесь занимаемся в основном тем, что раскрываем ваши защитные механизмы. Потому что со временем здоровые защитные механизмы могут начать мешать нам жить своей жизнью.

— Я живу своей жизнью, — возражаю я.

— Давайте снова поговорим о вашей матери, — предлагает она, не обращая внимания на мои слова. Доктор Лернер в полной мере овладела искусством меня игнорировать. — Чего вам не хватало больше всего после ее смерти?

Мне опять хочется расхохотаться, уж очень все напоминает очередную нашумевшую киноленту о раковых больных с трогательными сценами, над которыми зритель может вдоволь поплакать, глядя на лысые от химиотерапии головы и умирающих детей; при этом она непременно заявлена как «самый оптимистический фильм года». В анонсах обязательно стоит предупреждение: «Этот фильм заставит вас плакать».

Доктору Лернер тоже можно предъявить обвинение в недобросовестной рекламе. Облачившись в кимоно ручной выделки, приняв позу лотоса, она кажется доброй, как мать-земля, хотя в ней скрывается дьявольское начало.

— Знаете, чего мне не хватает больше всего? Возможно, это прозвучит ужасно, но, наверное, самой идеи о ней, — говорю я. — Я не уверена, что я тоскую по моей маме. Я просто хочу иметь хоть какую-нибудь маму.

— Что вы имеете в виду — «иметь маму»?

— Иногда действительно тяжело жить без матери. Когда все разъезжаются на праздники по домам, например. Возможно, я немного романтизирую это понятие, но ведь мать — это человек, который с радостью о тебе заботится и любит без всяких условий. Понимаете, я тоскую из-за того, что у меня нет такого человека, который любил бы меня, что бы ни произошло и как бы я ни исковеркала свою жизнь.

— Есть множество людей, которые любят вас, Эмили.

— Я знаю, но это не то чувство, понимаете? В нем нет безусловности. Может быть, я уже едва в состоянии вспомнить ее, но я точно знаю, что она всегда утешала меня так, как не утешал и не мог утешить никто другой с тех пор. Я не могу вспомнить ни одного случая из своего детства, когда бы я ощущала одиночество или пренебрежение. Может, я и была индивидуалисткой, но я никогда не чувствовала себя отверженной.

— Что вы еще помните о своей матери, конкретно о ней?

— В основном, разрозненные эпизоды. Например, что она всегда оказывалась намного умнее других. Казалось, она знает абсолютно все. Мама легко могла объяснить, как работают батарейки или что такое фотосинтез.

Доктор Лернер кивает. Она не произносит того, что здесь явно напрашивается: «Как ты можешь не помнить все те случаи, когда мама, укладывая тебя в постель, говорила «я люблю тебя» и засиживалась допоздна, приклеивая фигурные макароны на твои аппликации? Как ты можешь этого не помнить, но зато помнить, как она растолковывала кому-то понятие фотосинтеза?»

Кем нужно быть, чтобы забыть свою собственную маму? В памяти остались лишь последние дни умирающей женщины, отважной, не смирившейся, но невероятно больной; однако это ведь не та мама, какой она была на самом деле. Нельзя же судить о книге по ее последнему предложению. Навсегда утраченными оказались звук ее смеха, тембр голоса или ощущение кончиков ее пальцев на моем лбу. Мне никогда не приходило в голову, что однажды мне могут понадобиться эти воспоминания.

Чтобы представить ее сегодня, я вынуждена полагаться на самую скупую форму ностальгии. На фотографию. Я думаю об одном снимке, стоявшем на книжной полке в нашей гостиной, впрочем, тоже куда-то исчезнувшем. Он был сделан в начале семидесятых; мама сидит прямо на песке, даже не подстелив полотенце, чтобы не испачкать свой купальный костюм. Но со мной остался взгляд ее светло-карих глаз, беспечный и ясный, не застывший даже в неподвижности фотографии. Снимок был сделан задолго до моего рождения, поэтому, когда я рисую маму в своем воображении, я представляю себе женщину, которая меня никогда не знала и которую никогда не знала я.

— Да, я тоскую именно по идее. Потому что я забыла человека, который за ней стоит.

— Ерунда.

— Что?

— Все это чушь, и вы сами об этом знаете. Вы только что подробно рассказали мне, что вы помните о своей матери. Что благодаря ей вы чувствуете себя не так одиноко. Что она была умнее всех. Не отнимайте этого у нее и не лишайте этого себя.

— Но я же и пытаюсь вам объяснить, что у меня уже ничего нельзя отнять. Она давно ушла.

* * *

— Давайте поговорим о других ваших защитных механизмах, — говорит доктор Лернер чуть позже, сообщив мне, что следующий час у нее свободен и мне необходимо остаться.

— Каких других? И пожалуйста, давайте не будем об Эндрю. Сейчас я этого просто не вынесу. — Я подавляю искушение выйти из этих дверей прямо в пасть Нью-Йорка. Чтобы он меня проглотил и пережевал, превратив в еще одного человека без лица и имени, который тащится по улице, едва передвигая ноги.

— Ладно, тогда давайте вернемся в настоящее, — соглашается она, складывая ладони домиком; в точности как адвокат перед началом своей речи. Она встречается со мной дважды в неделю в течение почти двух месяцев, и вот теперь доктор Лернер наконец готова представить свое дело.

— Я даже не знаю, с чего начать. — «Настоящий адвокат пришел бы подготовленным, — думаю я. — Неужто я такая ненормальная, что она даже не знает, с чего ей начать?»

— Ну, во-первых, дедушка Джек. Вы не замечали первых признаков его болезни, и это был ваш выбор. Я никого ни в чем не обвиняю. Я понимаю, почему вы так поступили, но вам нужно увидеть себя со стороны. Ваш отец. Вы считаете, что жить будет проще, если не говорить ему о том, чего вы от него хотите. И еще Эндрю; я помню, что вы просили не упоминать о нем, но я все-таки скажу вот что. По поводу ваших защитных механизмов в отношении Эндрю я могла бы написать целую книгу.

Доктор Лернер разнимает сложенные домиком ладони и складывает их на коленях, одну на другую. Похоже, она очень довольна, что выложила мне все как есть. Люди смотрят так, произнося: «Не обижайтесь, но…»

— Да, чуть не забыла. Ваша карьера. Как долго вы можете не обращать внимания на тот факт, что вы безработная? Вы хотя бы удосужились разобраться, что вы, собственно, хотите сделать со своей жизнью? С вашим временем? Вы еще не поняли? Вам еще не наскучило ваше самоотречение? — спрашивает она.

— Я вижу, что вы имеете в виду, — говорю я, хотя это совершеннейшая ложь. Ничего я не вижу, кроме коробки с салфетками, которая сейчас абсолютно пуста. Видимо, так и работает психотерапия: доктор Лернер бросает мне некую идею, а моя задача подхватить ее и воплотить в реальность, подтвердив примерами из жизни. Я могла бы поведать ей, как не решилась сказать отцу о своем желании провести Рождество вместе с ним. Как я почти год собиралась с духом, чтобы признаться Эндрю в любви. Как я страшилась собственных чувств и так боялась его потерять, что ушла от него первая. Но я молчу.

Я не могу произнести этого вслух. Возможно, оттого что я не верю ей, ведь ее объяснения слишком простые, слишком натянутые. Думая о защитных механизмах, я представляю себе маленького мальчика, который бьет девочку, потому что она нравится ему больше всех на детской площадке. Я не думаю о себе. Я не думаю о своем диване, умершей маме, бывшем бойфренде, болезни Альцгеймера, безработице, отсутствующем отце, сексуальных домогательствах и обо всем остальном, что так портит мне жизнь.

Нет, я вообще о себе не думаю. И ничего не отвечаю, томлюсь в повисшей неловкой тишине в ожидании реплики доктора Лернер. В ее игру могут играть и двое.

— Я рада, что вы подтвердили мою точку зрения, — говорит она через несколько минут и улыбается мне — не радостно, а словно желая сказать: «Я выиграла». — Я упомянула защитные механизмы, имея в виду ваше молчание, попытки отгородиться от событий вместо реакции на них. Что вы делаете? Вы молчите.

— Но…

— Но — что? Эмили, проснитесь. Ради бога, это ваша жизнь. И пора повернуться к ней лицом. Вы не сможете никуда попасть, не сможете ничего преодолеть, если в первую очередь не будете разрешать себе что-то почувствовать. Уже пора.

— О’кей.

— Перестаньте смотреть на эту дурацкую коробку из-под салфеток. Там для вас нет никаких ответов.

— Но я просто не знаю…

— Чего вы не знаете? Что ваша мама умерла пятнадцать лет назад, а вы только сейчас наконец-то начинаете осознавать это? Или что вы не желаете жить собственной жизнью, потому что фактически боитесь ее?

— Это правда. Я не знаю, я…

— Говорите громко, — просит доктор Лернер, на этот раз уже мягко. — Я не могу услышать вас. И никто не может.

ГЛАВА 27

Проходит двадцать четыре часа после моего последнего сеанса с доктором Лернер, и я оказываюсь в болезненном состоянии из-за наплыва мыслей об Эндрю. Я мучительно пытаюсь пересказать себе историю наших отношений со всеми нюансами и подробностями, с дотошностью режиссера документального кино. Теперь я понимаю, что последние два года я провела, — нет, не наслаждаясь ими, это было бы слишком просто, — а постоянно запоминая их, сохраняя лучшие кусочки на потом. Чтобы посмаковать их, когда он меня оставит. Доктор Лернер права — я существовала по принципу отложенного удовольствия: сигарета после секса.

Но кто-то снял с меня бронежилет. Кто-то заставил меня снова и снова пересматривать свою жизнь, которую я вела, практически не глядя по сторонам.

Не кто-то, Эмили, а ты сама.

«Смотри на нее, — говорю я себе. — Смотри на нее».

Что я и делаю. Я просматриваю ее по кругу, все, что я упустила, все, что заслужила потерять.

Я скучаю по тому, как он целовал мое плечо, если оно было голым, а он оказывался поблизости. Я скучаю по тому, как он откашливался, прежде чем отхлебнуть глоток воды, по тому, как чесал левую руку правой, когда нервничал. Я скучаю по тому, как он заправлял мои волосы за ухо, как мерил мне температуру, когда я болела или когда ему было нечего делать. Скучаю по его очкам на моей тумбочке. Я скучаю по тому, как он дремал в воскресенье днем на моем диване с газетой на животе вместо одеяла. По его сжатым во сне рукам с переплетенными пальцами. Я скучаю по ритму его речи, по глупости его каламбуров. Я скучаю по игре в доктора во время занятий любовью и даже вне их. Я скучаю по его запахам, например запаху свежевыстиранного белья и меда (таков был аромат его шампуня) в его доме. Свежевыстиранного белья и кокоса — в моем. Я скучаю по тому, как он заставлял меня слушать французский рэп и при этом подпевал с жутким акцентом. Я скучаю по тому, как он всегда говорил своей сестре по телефону «я люблю тебя» вместо прощания, никогда не стесняясь окружающих. Я скучаю по нашим прекрасным пятничным вечерам, программа которых включала просмотр DVD, поедание китайских блюд прямо из картонных упаковок и жаркие объятия на моем пуховом одеяле. Я скучаю по тому, как он перечитывал книжки своего детства, а потом и моего. Я скучаю по единственному мужчине, при котором без смущения выпускала газы. По единственному, кто понимал, как тяжелы для меня праздники, и не хотел, чтобы я чувствовала себя одинокой.

Никогда больше, до самого конца моей жизни.

Я так скучаю по Эндрю, что опускаюсь на пол, спрятав голову между колен. Я так скучаю по Эндрю, что начинаю раскачиваться взад и вперед, обхватив себя руками, чтобы уменьшить боль. Я так скучаю по Эндрю, что бросаюсь в ванную и в едином яростном порыве выворачиваю все содержимое моего желудка в раковину.

Я так скучаю по Эндрю, что это бьет из меня струей.

ГЛАВА 28

Кому: Джесс С. Стэнтон, jessss@yahoo.com, Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com, Мейсон К. Шоу, АПТ, Кейт Р. Кэллахан, АПТ

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: Помогите!

Итак, мои войска, я бросаю вас в бой. Мне срочно нужна новая работа, и не обязательно связанная с моим вонючим юридическим дипломом. Буду очень благодарна за все предложения и соображения.

С любовью,

Эмили

Р. S. Пожалуйста, не предлагайте варианты, предусматривающие необходимость готовить еду, потеть и обнажаться, по отдельности или в любом сочетании.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Кейт Р. Кэллахан, АПТ

Тема: В ответ на: Помогите!

Может быть, тебе следует стать психотерапевтом. Кстати говоря, большое спасибо за помощь той ночью и всю твою поддержку потом. Благодаря тебе я чувствую себя намного лучше. У меня появляется такое ощущение, что отмена моей свадьбы была самым лучшим решением, которое я когда-либо принимала.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Джесс С. Стэнтон, jessss@yahoo.com

Тема: В ответ на: Помогите!

Экстраординарная лучшая подруга! Жаль только, что должность эта неоплачиваемая, потому что она у тебя уже есть. Я знаю, что это прозвучит неожиданно, но как насчет того, чтобы поработать юристом?

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Мейсон К. Шоу, АПТ

Тема: В ответ на: Помогите!

А я скажу так — давай в стриптизерши.

Кстати, кто она, эта твоя подруга Рут? Горячая штучка?

Ты по-прежнему выпиваешь по пятницам?

Кому: Мейсон К. Шоу, АПТ

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: В ответ на: В ответ на: Помогите!

Рут-то горячая, но совершенно не в твоей весовой категории. По пятницам выпиваю. Стриптизерши потеют и обнажаются. В следующий раз внимательнее читай инструкции.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: В ответ на: Помогите!

Жаль, что не увиделась с тобой на День благодарения, но зато я прекрасно провела время с внуками в округе Колумбия. Так или иначе, тебе действительно уже пора искать работу. У меня есть несколько неплохих идей, но я их попридержу, пока не сделаю пару звонков.

Кстати, снова надрала Джеку задницу в покер.

Выиграла тридцать баксов!

ГЛАВА 29

— Когда Бриджет говорит, что хочет фаг, имеет ли она в виду, что желает заняться сексом с человеком, который является геем? — спрашивает у остальных членов книжного клуба «для тех, кому за восемьдесят» Мэриан — крошечная, сморщенная как изюм старушка с ярким пятном красной губной помады на лице. — Мне кажется, это очень обидное слово. У меня внук — гей.

— Не знаю. Нужно спросить об этом у моего Уолтера. Он как раз вышел в прошлом июне, — говорит Ширли и хватает салфетку, чтобы записать телефон своего внука. Ширли — скорее чернослив, чем изюм, и весь ее вес сосредоточен строго посередине. Такое впечатление, что ее тело хочет создать дополнительную защиту от холода вокруг внутренних органов.

Нас здесь шестеро: пять женщин за восемьдесят — хотя я подозреваю, что Ширли уже далеко за девяносто, — и я; мы сидим в той закусочной, куда я обычно ходила с дедушкой Джеком. Мы здесь всего около получаса, но я уже успела влюбиться в каждую из них. Волосы у них выкрашены в совершенно немыслимые желтые, красные и синие цвета, а затем начесаны и уложены в пушистые шары вокруг лиц. В воздухе висит плотный сборный аромат их духов, который, смешиваясь с запахами закусочной, создает весьма пикантную комбинацию — детская присыпка с беконом.

До сих пор наш обед как процесс приема пищи протекал не слишком гладко. Трое из них отослали свои порции супа обратно на кухню: две — потому что он был слишком холодным, еще одна — потому что он был слишком соленым. Кондиционер они сначала выключили, затем снова включили. В ресторане слишком шумно, наш официант чересчур медлителен, порции непомерно велики. Как ни странно, но их суетливость не раздражает; испытываешь облегчение, когда сидишь среди людей, отказавшихся от светской учтивости. Они уже давно покончили с притворством и не держат фильтра между мыслями и словами.

Хотя я действительно читала «Дневник Бриджет Джонс» несколько лет назад, я здесь не для того, чтобы обсуждать эту книгу. Я пришла сюда только ради этой компании, пусть и довольно эксцентричной. Мне хочется положить голову на колени каждой из этих женщин, попросив погладить меня по волосам и рассказать историю своей жизни. О своей потерянной и приобретенной любви. И вероятно, вновь потерянной. Спросить, уставали ли они когда-нибудь так, что не могли встать с дивана. Рвало ли их от головной боли. Боятся ли они умереть.

Мне интересно, считают ли эти женщины странным мое присутствие здесь, тем более что я даже не родственница Рут, но я, похоже, единственное, против чего они здесь не возражают. Наоборот, для них я представитель молодежи, рупор моего поколения. Поэтому я все-таки жалею, что они не выбрали для обсуждения биографию Маргарет Тэтчер. Мне не хочется беседовать с ними о помолвках одиночек, распущенности женщин из сериала «Секс в большом городе» или даже об очаровательной сентиментальности Бриджет Джонс. Мы с моими друзьями уже давно это обсудили. Я хочу узнать, что чувствуешь, оказавшись на другом конце жизни, когда все твои выборы уже сделаны. И я хочу узнать это от них, а не со стороны.

— Фаг — это сигарета, — объясняю я. — Так говорят в Великобритании.

— Она действительно много курит. А твои друзья, Эмили, тоже так курят? — спрашивает Ширли, и по ее скрипучему голосу можно предположить, что сама она годами не выпускала изо рта сигареты «Винстон». Она достает свой сотовый, раскрывает его, потом опять складывает. Я заметила, что все они делают это, словно забавляются — очевидно, мобильный среди стариков служит почетным знаком отличия.

— Да не особенно. — Это правда, но думаю, что я все равно бы солгала, если бы даже дело обстояло наоборот.

— А как насчет выпивки? Твои друзья тоже много пьют? — спрашивает Ширли, лихо осушая свою чашку кофе, словно рюмку водки. Этой женщине есть что рассказать. Я представляю Ширли в возрасте двадцати лет, курящую длинные сигареты и отирающуюся вокруг морских пристаней в надежде соблазнить молодого красивого офицера в накрахмаленной униформе.

— Некоторые пьют. Но большинство моих друзей работают допоздна, так что у них просто нет времени на это.

— Прости, что мы задаем столько вопросов; мы потому и выбрали эту книгу, чтобы понять, каково оно — быть молодым в наши дни, — сообщает Мэриан.

— И потому что Колин Ферт очень эффектен, — добавляет Ширли.

— Я так рада, что у Бриджет все хорошо закончилось, — говорит Мэриан, тихо улыбаясь, а затем подкрашивает губы, что выглядит так, будто она заново рисует себе улыбку. — Обожаю счастливый конец.

— Я тоже, — поддакивает Ширли и закрывает глаза. Она мысленно переносится в лучшие времена, когда она еще не жила в Ривердейле. Может быть, сейчас она вспоминает, как занималась любовью с красавцем офицером на заднем сиденье «шевроле».

— У тебя есть бойфренд, Эмили? — спрашивает Мэриан, и при этом все женщины дружно поворачиваются ко мне; любопытство буквально сочится из пор их кожи. На самом деле она хочет узнать, к какой категории я отношусь: из тех, кто ищет сам, или из тех, кого находят.

Я бы сама желала, чтобы на это можно было так легко ответить. Мне хочется сказать ей, что я не из тех и не из других. Я бы поставила себе в табель успеваемости «Ф»[46]. «Ф» — за то, что на Фиг все порчу.

— Давайте поговорим о книге, девочки. Перестаньте ставить Эмили в неловкое положение, — говорит Рут. Она знает большую часть истории про Эндрю, и это для меня по-прежнему больной вопрос. «Больной» — конечно, мягко сказано. Мои швы разошлись, и внутренности вывалились на асфальт. Я все еще собираю себя по кусочкам и пытаюсь сложить их вместе.

— Все нормально, — заверяю я их. — У меня был бойфренд, но мы расстались несколько месяцев назад. Так что, думаю, теперь у меня есть бывший бойфренд. Да, мне тяжело. Но во всем виновата только я. Я сама положила конец нашим отношениям, так что жаловаться мне не на кого.

— Ой, дорогая, прости, — извиняется Мэриан и аккуратно раскладывает салфетку на коленях. — Так что же случилось?

— Мэриан! — одергивает ее Рут.

— Был ли он тем самым, «единственным»? — спрашивает Ширли и вся подается вперед.

— Я не знаю, — отвечаю я. — А вы сами-то верите в «единственного»?

— Я — нет, — говорит Рут.

— Но ты же была замужем больше пятидесяти лет! — восклицает Мэриан.

— Верно, но я поняла это постфактум. Сейчас я знаю, что Ирвин был моим «единственным», потому что мы прожили с ним вместе пятьдесят три года. Но он не был кем-то, предопределенным мне заранее. И я могу вам сказать, что, перестав быть для меня Ирвином, любимым, надежным Ирвином, моим мужем-фармацевтом из Бенсонхерста, он стал моим «единственным». Все это происходило не так уж гладко.

— Это точно, — соглашается Ширли. — Я любила моего Стэна сильнее, чем могла себе даже представить, но это не было ясно с самого начала. Я хочу сказать, несколько раз я пыталась уйти от него. Однажды я посадила детей в свой «универсал», сложила в багажник все свои шмотки и собралась ехать во Флориду. Я добралась до поста в начале платной магистрали в Джерси и позвонила Стэну из автомата на придорожной стоянке автомобилей. Тогда еще у меня не было мобильного. Смешно, но я даже не могу вспомнить, из-за чего мы воевали. Тот, кто утверждает, что все это легко, врет вам в лицо, вот в чем дело-то.

— А я своего «единственного» еще не нашла, — заявляет Мэриан, и, судя по ее тону, она произносит эти слова далеко не впервые.

— А как же этот… как там его звали? Твой муж, — спрашивает Ширли, нимало не смущаясь от того, что позабыла имя покойного мужа лучшей подруги.

— Это определенно был не он. Я вышла за него, потому что подпирал возраст, потому что он просил, потому что мама сказала, что я должна это сделать. Он был приличным человеком, однако… — Мэриан останавливается и переходит на театральный шепот. — Не слишком привлекательным. Но не беспокойтесь, я не прекратила свои поиски. Вот если бы у нас здесь мужчин было вдвое больше, чем женщин! Я все еще очень даже о-го-го.

Мы все смеемся над словами Мэриан, но одобрительно, потому что и вправду — зачем ей прекращать поиски? Может быть, счастливая развязка ее истории действительно произойдет в самом финале.

— А я сама себе «единственная», — утверждает Бетти; эта женщина по большей части отмалчивалась, не желая высмеивать или восхвалять Бриджет, как это делали остальные. — Всегда была и всегда буду. И мне так нравится.

— А у меня было несколько «единственных», — заявляет Ширли и смеется. — Я думаю, что так можно назвать любого, кто делает тебя счастливой. И в свое время мне дарили счастье многие. — Она снова закрывает глаза, и я догадываюсь, что сейчас она вспоминает уже не одно и не два задних сиденья. Через мгновение Ширли вновь открывает глаза и вздыхает.

— Не знаю, как вы, — говорит она, — но я сейчас определенно хотела бы фаг.

ГЛАВА 30

Хотя мы разговаривали с Кейт по телефону почти каждый день, я не видела ее уже пару недель, с той ночи, когда она пришла ко мне босиком. Сегодня в своем кабинете она смотрится совсем иначе. Блестящие волосы и матовая кожа. Безупречная однотонная строгая одежда. Никаких пятен, складок, крошек. По ней не скажешь, что эта женщина только что отменила собственную свадьбу. И что она работает по восемьдесят четыре часа в неделю, чтобы только забыть мужчину по имени Дэниел. Она выглядит как человек, которому завидуешь и о котором можно подумать, проходя мимо по улице: «Я бы хотела оказаться на ее месте».

— Нет, ты этому все равно не поверишь, — говорит Кейт так, как будто продолжает начатый когда-то разговор. Она, похоже, не замечает, что я уже не работаю в соседнем кабинете.

— Что происходит?

— Подожди минутку. Что ты здесь делаешь? — спрашивает она и только потом встает, чтобы поздороваться со мной должным образом. Я присматриваюсь к ней повнимательнее, желая убедиться, что эта обновленная и похорошевшая Кейт не просто иллюзия.

— Я вечером встречаюсь с Мейсоном, чтобы сходить с ним куда-нибудь, и решила зайти, убедиться, что у тебя все о’кей, а заодно спросить, не составишь ли ты нам компанию. — Я пытаюсь заглянуть ей в глаза. Я надеюсь, что она в порядке. Я надеюсь, она не падает на пол за закрытыми дверями.

— Нет, спасибо, я сегодня занята. Но у меня все хорошо, правда. Не фантастическими темпами, но все же продвигаюсь вперед. Когда знаешь, что принял правильно решение, намного легче со всем справляться. Я думаю, что и Дэниел тоже испытывает облегчение. — Какое-то время она выглядит задумчивой и печальной, и я вижу, что она не лжет. В ней есть что-то одновременно земное и возвышенное.

— Так чему это я не поверю? — спрашиваю я.

— Карла уволили.

— Честно?

— Фирма объявила об этом примерно час назад. Я собиралась позвонить тебе, но застряла на совещании. В общем, они не выразились так, что он уволен. По их словам, он уходит сам, но все знают, что это означает. Я так счастлива, что мне с ним никогда больше не придется работать, — говорит она и снова садится за свой стол, словно теперь она собирается заняться делом. — Так что спасибо тебе.

— А почему ты меня за это благодаришь? — спрашиваю я. Она бросает на меня взгляд, который говорит: «Да брось ты», на что я отвечаю полуулыбкой. — А как же «Синергон»? Карл заберет своих клиентов? — Я вспоминаю, как не так уж давно брала показания у мистера Джонса и задавала ему вопросы относительно диеты его покойной жены. От этой мысли мне сейчас стыдно.

— Нет. Их перехватила Миранда. Она убедила «Синергон», что поскольку у них в последнее время было так плохо с пиаром, им не помешает, чтобы их интересы представляла чернокожая лесбиянка. Это продемонстрирует их политкорректность. Так или иначе, но самое приятное заключается в том, что она заставила их рассчитаться с нами и раскрутила на гигантскую сумму. Что-то из области восьмизначных цифр.

— Ты себе не представляешь, как я этому рада. Значит, мое увольнение все-таки привело к чему-то действительно хорошему? Карл на самом деле ушел? По-настоящему?

— Да. По-настоящему. Карл уже покинул это здание. Adios amigo[47]. — Кейт снова встает, складывает вместе ладони, благодаря небеса за счастливое избавление, а затем целует меня на прощание в щечку. — Я бы с удовольствием отметила бы это с вами, но у меня селекторное совещание в комнате 46Ф. Но мы же скоро увидимся?

— Конечно.

— Я люблю тебя, Эм, — бросает Кейт уже через плечо по пути к двери и пулей вылетает из своего кабинета, — вперед и вверх! — оставляя меня сидеть, удобно устроившись в стандартном кресле для гостей компании АПТ.

* * *

До встречи с Мейсоном мне нужно убить еще несколько минут, поэтому я выбираю длинный маршрут к его кабинету, по пути касаясь стен кончиками пальцев. Кажется, что здесь абсолютно ничего не изменилось — из комнаты, где обычно пьют кофе, тянется запах горелого попкорна, слышится гудение и жужжание копировальных машин, партнеры просят своих секретарш обеспечить/отменить/подтвердить бронирование, а простые сотрудники сидят, склонив головы над бумагами, и отказывают себе в том, чтобы поднять глаза и посмотреть на текущую мимо них жизнь.

Находиться здесь приятно хотя бы потому, что это напоминает мне, зачем я отсюда ушла.

Я захожу в дамскую комнату, просто по старой привычке. Моя любимая кабинка занята какой-то женщиной в черных мокасинах, и я бесцельно торчу возле умывальника и жду, пока она выйдет.

— Эмили.

— Карисса? — Без каблуков, в длинной черной «юбке прерий» Карисса выглядит крошечной. И напоминает сектантку. — Что с твоей одеждой? Чепчик дома забыла? Я тебя едва узнала.

Она поднимает на меня взгляд, и я вижу ее распухшее и покрытое пятнами лицо — лицо человека, который долго плакал в кабинке дамского туалета. Этот взгляд знаком всем сотрудникам АПТ.

— Ой, прости, я хотела сказать — с тобой все в порядке? — спрашиваю я.

— Ручаюсь, что теперь ты просто счастлива.

— Что?

— Ты ведь здесь, чтобы позлорадствовать по поводу Карла? Ждешь аплодисментов, мол, хорошо поработала? — Ее сухой тон предполагает, что это не чистая риторика.

— Да нет, я просто так забежала, чтобы кое с кем поздороваться.

— Ты должна торжествовать. Можешь радоваться.

— Мне нечего праздновать.

— Да ладно. Я не собираюсь тебя винить. Просто признайся.

— Я не говорила ничего подобного.

— Но думала. Как можно быть такой дурой — вот что ты думала, верно? Я серьезно, у меня тоже появилась бы такая мысль, будь я на твоем месте.

— Я не понимаю, что…

— Как Карисса могла быть такой дурой?

— Ты не дура.

— Да нет, все-таки дура. И знаешь, что самое смешное? Я действительно влюбилась в него. Влюбилась по уши. Вчера вечером он прислал мне голосовую почту, сообщая, что все кончено. Кого еще отфутболивают по голосовой почте? А сегодня он ушел, даже не попрощавшись. Ничтожество. А чего я, собственно, ждала от мужика, который изменяет своей беременной жене?

— Мне очень жаль.

— Какое банальное клише. Посмотрите на меня. Именно так клише и выглядит, дамы и господа. — Она делает реверанс, и, когда я вижу мольбу в ее глазах и понимаю, насколько она ранима, мне становится ее жалко.

— Ты сделала неправильный выбор, только и всего.

— Теперь банальная реакция. Как это к месту.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Не говори ничего.

— Хорошо, молчу.

— Я не спала с Эндрю, знай. Я на такое не способна.

— Ну хорошо. То есть спасибо, что сказала мне.

— Ладно. — Она уже перестала плакать и сейчас вытирает лицо влажным бумажным полотенцем.

— С тобой все будет хорошо?

— Я переживу это.

— Мне жаль, Карисса. Действительно жаль.

— Да ладно, ты права. Я сделала неправильный выбор.

— Мы все ошибаемся.

— Я что, и правда выгляжу так, что мне только чепчика не хватает?

— Вроде того. — Я примирительно улыбаюсь. — Но для разнообразия очень мило.

— Премного благодарна. — У нее вырывается какой-то гортанный смешок. — Знаешь, я думаю, что это наш с тобой самый длинный разговор за все время нашего знакомства.

— Возможно, нам стоит когда-нибудь его повторить, — предлагаю я.

С лица Кариссы слетает защищавшая его маска сарказма.

— Я бы с удовольствием.

— Я тоже, — отвечаю я, хоть и не уверена в этом.

* * *

— Эмили! Моя давно потерянная любовь! — говорит Мейсон, когда я чуть не сбиваю его с ног, с разбегу бросившись в его объятия. — Как я рад тебя видеть!

— Я тоже очень рада, Мейс. — Я широко улыбаюсь ему.

— Это хорошо. Я уверен, что ты улыбаешься просто потому, что уже слышала про Карла. — Мейсон целует меня в щеку и ведет к лифтам. По дороге я краем глаза рассматриваю его. Он, как всегда, ухожен, выбрит и словно только из-под душа, несмотря на то что сейчас конец рабочего дня. Не знаю, как это у него получается, но волосы на затылке у него влажные, а воротник — сухой.

Когда мы спускаемся вниз, я вижу у турникета на входе Мардж, которая стоит на посту возле своего деревянного табурета. Мое сердце начинает биться чаще, ведь вряд ли она узнает меня. То, как она подмигнула мне в последний день моей работы в АПТ, кажется хорошим заключительным жестом, и пусть бы все осталось как есть.

— Здравствуйте, — говорю я.

— Спасибо, — отвечает Мардж ни с того ни с сего, и я начинаю подозревать, что ослышалась. Но это не так, потому что на моем пути возникает металлическая перекладина, преграждающая мне проход. Неужели она считает меня неблагонадежным человеком?

— Что?

— Я хочу сказать вам спасибо за то, что с вашей подачи уволили этого малого, Карла. — Я теряю дар речи. Кто эта женщина на самом деле? Сотрудник ФБР? ЦРУ? Контрразведки?

— Что?

— Этот мерзавец щипал меня за задницу каждый день в течение десяти лет, — заявляет она, выпуская меня. — В общей сложности две тысячи четыреста тридцать два раза. Я знаю это точно, потому что считала.

— Вы считали?

— Да, считала.

— Почему же вы не пожаловались?

— У меня двое детей учатся в колледже.

— Две тысячи четыреста тридцать два раза — это много. Это очень много щипков.

— Да уж, немало. Так что спасибо вам. И моя задница тоже вас искренне благодарит.

— Ладно, Мардж и задница Мардж, — говорю я с улыбкой, — не стоит благодарности. — Проходя через турникет, я вдруг останавливаюсь. Я понимаю, что нужно сделать еще кое-что. Оказывается, она тоже к этому готова, и ее рука уже ждет в воздухе.

После лихого хлопка о ее высоко поднятую ладонь кисть моей руки ноет еще целый час.

* * *

Мы с Мейсоном отправляемся пропустить пару стаканчиков в отель «Ройалтон», потому что это недалеко от офиса АПТ и сюда можно дойти пешком. Хотя мы находимся точно в центре города, само место чем-то неуловимо напоминает Старый Голливуд, и удивительно приятно сидеть в такой чарующей обстановке в кокетливом платье и неторопливо прихлебывать из широкого бокала. Все стулья здесь имеют белую обивку, что добавляет к общей атмосфере какой-то намек на опасность; на этом фоне мой кроваво-красный напиток выглядит особенно контрастно.

Мы поднимаем тост за уход Карла и мое первое общение с Мардж, и, не вдаваясь в детали происшедшего, Мейсон говорит:

— Ты поступила правильно. — Я испытываю облегчение от того, что он не интересуется подробностями; но по-моему, я скорее пошла по пути наименьшего сопротивления, чем совершила ловкий маневр. Мы пьем за нас, потом я пью за костюм Мейсона, шикарный, темно-синий, в тоненькую полоску, и, прежде чем я успеваю это осознать, мы снова выпиваем, так что я начинаю ощущать дрожь в руках, свидетельствующую о том, что я уже здорово набралась.

— Я расстался с Лорел, — говорит он спустя несколько минут, и я этому не слишком удивляюсь. Мейсон в отношении женщин страдает синдромом дефицита внимания.

— Что случилось?

— Не знаю. Я сказал ей, что больше не хочу ее видеть. Она была славной и так далее, но в ней просто не было огня, понимаешь? — Мейсон внимательно смотрит на меня, смотрит по-настоящему, и в первый раз за этот вечер я задумываюсь, а не свидание ли у нас. Мы выпивали с ним и раньше, вдвоем, без посторонних, но только как друзья. Сегодня вечером все выглядит несколько иначе. Мы оба свободны, принаряжены и флиртуем. Так или иначе, но в этом уравнении всегда находит свое место секс.

— Да, я понимаю. — Я смотрю в свой бокал. Я нервничаю и подозреваю, что краснею. «Это всего лишь Мейсон, — уговариваю я себя. — Расслабься». — Так что же она тебе ответила?

— Скажем так: в этом году я не рассчитываю получить от нее поздравительную открытку на Рождество. — Подходит официантка и спрашивает, не хотим ли мы повторить.

— Для меня «Космополитен», а ему мартини. Но, пожалуйста, положите ему туда побольше оливок, они ему пррросто необходимы, — говорю я, старательно растягивая слова на южный манер. — Он только что смылся, разбив сердце одной несчастной девушке.

— Вот видишь, это как раз то, что мне нужно. Немного больше огня. — Он подвигается немного ближе. Я чувствую, как внутри у меня все опускается; так бывает, когда на вас смотрит красивый мужчина, готовый съесть вас на ужин.

— Да? — довольно глупо откликаюсь я. А я сама хочу, чтобы это было свиданием? Мейсон определенно не относится к тому типу мужчин, с которыми нужно переживать, что разрушишь дружбу. И он, безусловно, сексуален, у него мужественная внешность — широкая грудь, волосатые пальцы и простецкие манеры, — которая наводит на мысль, что и трахаться он должен тоже как ковбой. Подумав об этом, я становлюсь влажной.

Я заставляю себя не отводить глаза и продолжать игру, которую начал Мейсон. Возможно, это мне и нужно, чтобы забыть Эндрю. Стереть его и наполнить себя кем-то другим. Может быть, если я буду слушать, вдыхать и впитывать специфические черты Мейсона, я забуду об индивидуальных особенностях Эндрю. По старому принципу недобросовестной рекламы — «заманить и подменить».

Мое тело ни за что не почувствует разницу.

Мейсон придвигается еще немного ближе, как бы подчеркивая свои намерения. И я тоже тянусь к нему, словно говоря: «Ты можешь рассчитывать на положительный ответ». Я делаю глоток из своего бокала, Мейсон — из своего. Мы по-прежнему не отрываясь смотрим друг на друга, и мне нравится эта роль девушки на замену. Роль человека, который время от времени дает себе волю. Который совершает непредсказуемые поступки. «Просто отпусти себя, — говорю я. — Поживи немного».

Колени Мейсона случайно касаются моих под столом, но он не извиняется. Мы болтаем о том, что мне следует делать дальше, что мне необходимо найти работу, хотя это несерьезный разговор. Мы начинаем придумывать фантастические варианты моей карьеры: дегустатор мороженого «Бен и Джерри», автор романов об экзотических путешествиях, и Мейсон снова переводит разговор на стриптиз. — Разумеется, ты будешь танцевать в высококлассном заведении, — говорит он, и я начинаю водить пальцами по кромке своего бокала. — Ты была бы рада поводу каждый день надевать на себя высокие кожаные сапоги и рыбацкую сеть, — продолжает он, глядя, как мои пальцы движутся по кругу.

— Это одежда, которая дышит, — шепчет он и мечтательно закрывает глаза, делая вид, что представляет себе эту картину.

Я смеюсь и шлепаю его по руке. Он берет мою ладонь двумя руками и задерживает ее чуть дольше, чем можно было бы ожидать, после чего кладет ее на место.

Мейсон заказывает еще по бокалу, и я его не останавливаю. Еще одна порция переведет меня через границу между «выпивший» и «пьяный», я уже предвкушаю этот переход.

— Ты что, пытаешься меня подпоить, Мейсон Шоу? — спрашиваю я, надеясь, что вопрос этот звучит проницательно, а не просто глупо.

— Да, мэм, — отвечает он. — Знаешь, мне тебя на работе не хватало. Без тебя там все по-другому.

— Спасибо. Мне тебя тоже не хватало. Эти несколько недель были совершенно сумасшедшими.

— Чем ты занималась? — спрашивает он. И я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить. Всем и абсолютно ничем одновременно. Мой диван и День благодарения. Доктор Лернер и дедушка Джек. Тоска по Эндрю. Ощущение того, что я могу взорваться в любой момент, что внутренности могут вывалиться наружу, а затем вновь втянуться в мое тело. Славный финал многолетнего разрушения. Но, конечно же, ни о чем подобном я Мейсону не говорю. Он не тот парень, который смог бы понять, что такое эмоциональный срыв. Однако он именно тот парень, который прекрасно знает, как занимаются сексом, чтобы забыть кого-то другого. Как раз тот, кто всей душой поддержит эту идею.

— Ничем особенным, — говорю я. — Слишком много смотрела телевизор.

Еще через час-другой мы уже оба пьяны, смеемся и ищем повод прикоснуться друг к другу. Мейсон трогает мои волосы, пальцы, колени. Поднимаясь, чтобы выйти в дамскую комнату, я опираюсь на его плечо, а затем делаю это еще раз, когда возвращаюсь. Мое сознание затуманено и предельно ясно одновременно. Как тело Мейсона является частью нашего разговора, так и знаки препинания добавляют дополнительный ритм в наш сидячий танец.

Приносят счет, и я предлагаю заплатить поровну, но Мейсон отодвигает мои деньги в сторону, при этом слегка касаясь внутренней стороны моих запястий. Он напоминает мне, что я безработная, и мы смеемся, потому что это по какой-то причине кажется нам забавным. Мы уходим из «Ройалтона», хихикая и удивляясь, как это мы ничего не пролили на их белые стулья. Нам кажется, что все вокруг должны разделять наше опьянение, и, уходя из бара, мы всем улыбаемся. Я не удосуживаюсь посмотреть, улыбается ли кто-нибудь в ответ.

Рука Мейсона лежит у меня на бедре.

Мы залезаем в такси, не обсуждая тот факт, что живем мы в противоположных концах города. Мейсон просит меня сказать водителю свой адрес. Я повинуюсь и не успеваю опомниться, как мы уже оказываемся на месте. Мейсон держит меня за руку и ведет в подъезд.

— Эмили, вы в порядке? — спрашивает Роберт, который, как всегда, стоит на своем посту.

— Да, все хорошо, спасибо, — говорю я, стараясь казаться трезвой. — Это мой друг Мейсон. С работы.

— Очень приятно, сэр, — отвечает Роберт и пожимает Мейсону руку. Он оценивающе оглядывает костюм Мейсона, решает, что тот выглядит достаточно представительно, и пропускает нас внутрь.

— Доброй ночи, — говорим мы с Мейсоном в унисон и заходим в лифт. Внезапно я начинаю нервничать в ограниченном пространстве кабины и трезвею, как будто уже наступило следующее утро. Мы стоим у противоположных стенок лицом друг к другу, Мейсон улыбается мне одной из тех всепонимающих улыбок, которая говорит: «Не могу дождаться, когда увижу тебя голой». Но он меня еще не целовал, и я благодарна ему за это. Мне требуется немного времени, чтобы совладать с нервами. Встреча с Робертом, который практически каждый вечер в течение двух лет видел меня с Эндрю, заставляет меня засомневаться, что я сейчас поступаю правильно.

«Ты сможешь сделать это, Эмили. Только посмотри на него. Он такой аппетитный».

Мы заходим в мою квартиру, что автоматически означает — в мою спальню, потому что у меня только одна комната. Когда здесь Мейсон, она кажется меньше, и, хотя кровать находится в противоположном конце от входной двери, у меня такое чувство, что мы стоим слишком близко от нее. Мне хотелось бы, чтобы она была дальше.

— Хочешь еще выпить?

— Нет, спасибо, дорррогая, — говорит Мейсон и придвигается ко мне, так что между нами не остается и полуметра. Он заводит руку мне за спину и притягивает к себе, наши лица почти соприкасаются. «Мы должны поцеловаться. Я сейчас поцелую Мейсона».

Но мы все еще не целуемся, пока, по крайней мере. Мейсон сначала пытается заглянуть мне в глаза и увидеть там одобрение, но я, похоже, не в состоянии поднять взгляд. Вместо этого я смотрю на его губы, которые в любую секунду готовы прижаться к моим.

А затем мы все-таки целуемся, сначала очень осторожно. Мейсон разыгрывает это мастерски. Он начинает с легких поцелуев, коротких и дразнящих. Он водит по моим губам своими, не разжимая их, поэтому я тоже не раскрываю рот; получается такой щекотный детский поцелуй. Потом, как и ожидается, поцелуи становятся крепче, и в ход идут уже наши языки. Я закрываю глаза, мне больше не нужно видеть его губы, чтобы знать, где они находятся.

Это ошибка. Ошибка не в том, чтобы целоваться, а в том, чтобы при этом закрывать глаза. Это дезориентирует меня, и за закрытыми веками я вижу Эндрю. Я целую Мейсона сильнее, чтобы заставить исчезнуть Эндрю, его образ и его имя, я раздавливаю свои губы о его до боли. Я уговариваю себя, что Эндрю наверняка прямо сейчас целует кого-нибудь другого и что у меня нет оснований чувствовать себя виноватой или быть такой печальной.

Он сказал, чтобы я оставила его в покое. Я так и делаю.

И поэтому я продолжаю целовать Мейсона, но теперь уже с открытыми глазами. Одновременно я рассматриваю его, вплотную и бесстрастно, как на приеме у врача. Я вижу лишние волосы на бровях, родинку под правой скулой. «Сосредоточься на этой родинке. Она очаровательна. Сконцентрируйся на этом».

Мейсон открывает глаза, видит, что я его рассматриваю, и отступает назад. Какое-то мгновение он медлит, чтобы восстановить дыхание и подобрать слова.

— Ты хочешь этого? — спрашивает он мягко, без всякой злости.

Я решаю не останавливаться, — это для меня спасение, — и не отвечаю, а просто подаюсь вперед и прижимаюсь к нему губами, и мы сливаемся еще на какое-то время.

— Эмили. — Он делает несколько шагов назад. Наши глаза встречаются, и его взгляд говорит все за него: «Только не так. Так я тебя не хочу». — Это все из-за Эндрю? — спрашивает он, хотя я понимаю, что он уже знает ответ.

Я только киваю, я настолько сама себе противна, что ничего не могу сказать. Зачем я вовлекла Мейсона во все это?

— Ой, Эм, — говорит он, когда видит, что я готова разрыдаться. Он снова притягивает меня к себе, на этот раз в дружеские объятия. — Я же не знал. Если бы знал, никогда бы не стал этого делать.

— Да, конечно, — говорю я.

— Я просто подумал, что нам будет хорошо вместе.

— Ничего ты не думал. То есть я не думала. Я имею в виду, что ты не виноват. Прости меня, Мейсон. Мне казалось, что я смогу. И что будет…

— Что?

— Да, и что нам будет хорошо вместе.

По моей щеке скатывается слеза и падает Мейсону на пиджак.

— Это, наверное, стыдно, да? — громко говорит он, можно сказать, даже чересчур громко для моей пустой комнаты.

— Ты о чем?

— Об этом. Я-то надеялся затащить тебя в спальный мешок на долгие годы, дорррогая. — Он смеется, в его словах содержится какой-то намек на секс под открытым небом, и теперь это уже снова мы — мой старый друг Мейсон и я.

— Нет, без шуток. Где ты научился так целоваться? Прямо профи.

— Я знаю. Девушки говорят мне об этом уже очень давно. Думаю, мне следует запатентовать этот метод.

— Спасибо, Мейсон. За понимание. — Я в смущении прикрываю губы рукой, чтобы скрыть улики.

— Нет проблем. Зачем же еще тогда нужны друзья? — говорит он и, как галантный ковбой, касается краев невидимой шляпы. — Слушай, поскольку ты меня уже так раззадорила, как насчет того, чтобы дать мне телефон твоей новой подруги. Рут, кажется?

— Прости, Мейсон, но Рут по телефону никого не удовлетворяет. Впрочем, подожди секундочку. У меня есть одна идея. — Я захожу с трубкой радиотелефона в ванную, разговариваю недолго и возвращаюсь с клочком бумаги. — Помнишь мою подругу Джесс, которой ты все время интересовался?

— Да, такая высокая заводная блондинка, верно? — спрашивает он, и теперь глаза его уже возбужденно горят. И Джесс, и Мейсон оба не раз повторяли мне, что хотели бы переспать друг с другом, хотя по времени это никогда не совпадало.

— Езжай сюда. Прямо сейчас. Она тебя ждет, — говорю я и протягиваю ему адрес.

— Честно?

— Честно.

— Я обожаю тебя, дорррогая, — мурлычет он и целует меня в щечку.

И прежде чем я успеваю ему что-либо ответить, Мейсон скрывается за дверью и отправляется заниматься сексом с моей лучшей подругой.

* * *

Здесь необходимо уточнить, что я всей душой за свободный секс, а также за психотропные средства, эвтаназию и право выбора. Я хочу, чтобы они были доступны мне, как и всему остальному миру, но я бы предпочла все же на них не рассчитывать. И переспать сегодня вечером с Мейсоном, возможно, было бы и неплохо, хотя бы с точки зрения статистики. Мой личный счет дошел бы до пяти, что внушает несколько большее уважение и немного менее обескураживает, чем четыре (хотя все равно для него хватит пальцев одной руки), учитывая, что мне двадцать девять и что миновали те годы, когда можно было иметь море грандиозного секса с множеством интересных людей.

Но как есть, так и есть. Я знаю, что не гожусь для случайного секса. (Не для самого секса; тут я скорее хожу в середнячках, будучи не лучше и не хуже любой другой девушки, хотя мне очень далеко до Джесс, у которой было значительно больше практики. Она каждый раз готовится к этому, как к экзамену на право заниматься адвокатской деятельностью. У нее даже есть шпаргалки.) Переспав с Мейсоном, на следующее утро я бы проснулась и стала думать, к чему это может привести, и случившееся имело бы для меня большое значение, пусть и не совсем ясно, какое именно, а он бы, вероятно, реагировал совершенно иначе. А в мировом масштабе или, лучше сказать, в масштабах моего микроскопического фрагмента этого мира тот факт, что мы переспали, вообще ничего не значит. И это справедливо, независимо от того, насколько умелым любовником является Мейсон, поскольку сей эпизод, скорее всего, не попал бы в мою автобиографию. А если я не вспомню о нем, когда доживу до возраста Рут и начну болтать о прошлом с другими пожилыми дамами в ривердейлском доме престарелых, то и сейчас об этом можно не переживать.

Но здесь есть еще один момент: даже зная, что секс с Мейсоном не имеет никакого значения, я бы все равно волновалась, размышляла бы о Мейсоне и Эндрю, Эндрю и Мейсоне, о себе и сексе, и насколько я была хороша, и приятно ли от меня пахло, и переспим ли мы еще раз, и станет ли наша связь окончательным прощанием с Эндрю, и сумею ли я быть такой же раскованной во второй раз. А у меня для этого недостаточно энергии. И посему для меня случайный секс — как молочные продукты. Не лучший вариант, потому что я их тоже тяжело перевариваю.

Когда Мейсон уходит, я ложусь посреди своей кровати, смотрю в потолок и составляю мысленный список вещей, которые я понимаю в своем мире. Два минус один равно один. Я нахожусь в своей квартире, потому что я доехала сюда на такси, потом на лифте, затем я открыла дверь и целовалась с Мейсоном, а после сказала ему нечто, из-за чего он ушел, а я теперь здесь одна. Два минус один равно один. Этот шум доносится из туалета, потому что там течет вода, а я так и не вызвала водопроводчика. Завтра я проснусь, после недолгого и не очень крепкого сна, и у меня будет болеть голова и пересыхать в горле от шести коктейлей «Космополитен», выпитых накануне. Дедушка Джек исчезает, потому что нервные клетки его мозга гибнут, что происходит в старости с каждым десятым. Возможно, Рут — из тех девяти, которые находятся в безопасности, но как знать, ведь все эти проценты непредсказуемы. Эндрю, наверное, в постели, может быть, и не один, но, скорее всего, у себя в пригороде, на расстоянии целой поездки на такси или на метро отсюда. Он сейчас достаточно далеко, чтобы я могла его слышать. Два минус один равно один. У жены Карла в животе растут двойняшки, потому что его сперма оплодотворила ее яйцеклетку, которая разделилась, и подобное происходит независимо от того, каким козлом может оказаться мужчина. Я не знаю, чем занимается мой отец, но ручаюсь, что его дела как-то связаны с бюджетом и калькуляциями, невероятными решениями и немыслимыми компромиссами. Два минус один всегда равно один.

Мне хочется услышать чей-нибудь голос — реальный и осязаемый, за который я могла бы зацепиться, прежде чем идти спать. Я звоню вниз Роберту.

— Доброй ночи, Роберт, — говорю я в неподвижный домофон.

— Доброй ночи, Эмили, — отвечает он, как будто все понимает. Как будто люди постоянно звонят ему, просто чтобы услышать его голос.

ГЛАВА 31

— Ну что сказать, подруга, я тебе должна, — говорит Джесс по телефону на следующий день, до боли напоминая мне своим тоном какого-нибудь рубаху-парня из студенческого братства. — Этот мужик должен запатентовать свой метод.

— Значит, ты не обижаешься, что я подложила тебя под него? — Мне противно, что я отправила Мейсона к ней на квартиру; в конце концов, это мой первый опыт сводничества среди друзей.

— Ты смеешься? Ни под кого ты меня не подкладывала. Если уж на то пошло, это его ты под меня подложила, причем он стоил того на все сто. Детали я лучше опущу, учитывая, что он пришел ко мне от тебя. Но знай, что ты прогадала. Он бы мог вбить немного ума в твою голову.

— Считай это моим подарком на Рождество. Кстати, ты не хочешь пройтись сегодня по магазинам? — Я скрещиваю пальцы на удачу. Меня пугает сама мысль о том, чтобы провести весь день, слушая рождественские гимны в одиночестве.

— Прости, — говорит она. — Мне слишком больно ходить.

* * *

— Подруга, я твой должник, — заявляет мне Мейсон через двадцать минут тем же самым разбитным студенческим тоном.

— Значит, и ты не обижаешься, что я уложила тебя в ее постель? Я переживала по поводу того, что произошло.

— Смеешься? Лучшая ночь в моей жизни. Как на родео, не хуже. Можно сказать, лидер рейтинга. — Он мечтательно вздыхает, как будто только что вкусно поел.

— Как насчет того, чтобы пойти со мной сегодня за праздничными покупками?

— Прости, — говорит Мейсон. — После плети все болит.

* * *

Немного позже звонит Рут и спрашивает:

— Что ты делаешь сегодня? — Она говорит это осуждающе, словно видит меня, сидящую на диване в пижаме и не желающую выходить из дома в этот вечер, а то и вообще никогда. Оказаться среди людей, направляющихся за праздничными покупками, среди колокольчиков Армии спасения, среди искусственного снега в универмагах вдруг кажется мне слишком тяжким испытанием, чтобы выдержать его в одиночестве. Я среагировала на резкий оклик своего телевизора, мир которого ограничен четырьмя сторонами его экрана. То, что аккуратно упаковано в этот квадрат, не имеет ни малейшего отношения к моей жизни.

— Ничего особенного, — говорю я; и это в принципе правда, хотя слова «ничего особенного» не отражают реальности, в которой я промываю и уничтожаю свои мозги с помощью MTV, а зубы — с помощью пакета сладких «Мишек Гамми», причем последнее — это уже чистая правда.

— Ладно, тогда жду тебя в «Блумингдейлс» в 13:30. У нас сегодня групповой выезд в город, и я считаю, что видела выступления «Рокеттс»[48] уже предостаточно. Как бы там ни было, мне нужна твоя помощь, чтобы выбрать кое-какие рождественские подарки. — Мои возражения отвергнуты еще до того, как у меня появился шанс вставить слово.

— Хорошо, — говорю я. Возможно, мне удастся справиться с праздничным безумием, когда рядом со мной будет Рут. Она станет моим щитом, как персональная Мардж, только намного меньше по габаритам, восьмидесяти четырех лет и еврейка.

— И еще, Эмили, нам необходимо кое-что обсудить, — добавляет она, прежде чем повесить трубку; голос ее сейчас звучит деликатно, словно она хочет помочь мне подняться с дивана. Вероятно, у нее есть какой-то совет относительно моих поисков работы, соображения по поводу адресатов для пачки резюме, которые я распечатала, но пока не решила, куда посылать.

Или, возможно, Рут послужит мне новым «Волшебным шаром № 8»[49], с которым я приму ряд жизненно важных решений, ведь тот, которым я пользовалась больше десяти лет, похоже, испортился. Он выдал мне ответ «Выглядишь хорошо», когда я спрашивала у него, следует ли мне принять приглашение на работу в АПТ, а также когда я спрашивала, расставаться ли мне с Эндрю. И привел меня туда, где я нахожусь сейчас.

Сегодня, когда я поинтересовалась у него, займет ли Рут его место, он дал мне другой ответ из двух слов: «Весьма сомнительно». Весьма сомнительно? Я встряхиваю его опять и читаю: «Ответ неясен. Попробуй еще раз». Я пробую еще, как он мне и советовал, но, получив три раза подряд один и тот же ответ, понимаю, что должно произойти нечто из ряда вон выходящее. Рут умрет. Именно об этом говорит мне «Волшебный шар № 8» сквозь свое небьющееся пластиковое окошко. Однажды, вероятно, в ближайшие пять лет, — или десять, если нам повезет, — Рут обязательно умрет, и тогда я пойду на ее похороны и, может быть, даже брошу горсть земли на ее гроб. Интересно, это принято на еврейских похоронах? Швырять землю в могилу горстями? А потом я проснусь на следующее утро — не важно, бросала я землю или не бросала, — в мире, где нет Рут, в безРутном мире, и отправлюсь по своим делам. И сделаю вид, что все в порядке, дела мои обстоят прекрасно, а старики умирают каждый день.

* * *

— Ненавижу праздники, — говорит Рут вместо приветствия, когда мы встречаемся с ней перед «Блумингдейлс» ровно в 13:30. Я взяла себя в руки, приняла душ и накрасилась, чтобы скрыть тот факт, что я плакала. Я очень надеюсь, что Рут не спросит, почему у меня красные глаза, ведь я не смогу ей объяснить, что последние два часа провела, мысленно составляя ее некролог. Мне отчего-то кажется, что она меня не поймет.

— Посмотри на всех этих людей, переполняющих город. Мне хочется сказать им, чтобы они возвращались домой и дали мне возможность спокойно купить, что нужно, — ворчит она и берет меня под руку, чтобы орды покупателей не могли нас разъединить.

Я набираю побольше воздуха и стараюсь запомнить в ней каждую мелочь. Тепло ее шерстяного жакета у меня под рукой; запах ее духов «Шалимар», которые, как оказалось, пахнут несколько иначе, чем у моей бабушки; звук ее голоса. Как только мы попадаем в магазин, мое внимание мгновенно отвлекается на множество всевозможных раздражителей и я досадую, что они мешают мне полностью впитать Рут. Сегодня я буду держаться несгибаемо и обязательно внесу Рут в свою память, чтобы, когда она уйдет, я не осталась пустой.

Но я не могу сосредоточиться среди мерцающих огней, запахов парфюмерии, всех этих локтей, зонтиков, этого долбаного «северного оленя Рудольфа с красным носом», всяческих мам и их дочерей. Особенно мам и дочерей — праздничная реклама того, что я не могу иметь и купить. Ходячий рекламный щит всех мелочей, которые я уже забыла. Или никогда не пыталась вспомнить.

Я смотрю на Рут и сжимаю ее руку немного крепче. Она кажется мне неким изолятором. Она ведет меня через универмаг, сквозь толпы людей, а затем делает круг, возвращаясь на то место, с которого мы начали.

— Что скажешь, если мы забудем про шопинг и вместо этого пойдем куда-нибудь перекусим? — спрашивает Рут и тащит меня вниз, в кафе, еще до того как я успеваю ответить.

— Да, конечно. — Сегодня я не могу здесь находиться. Теперь я это понимаю. Я задыхаюсь среди тысяч покупателей, каждый из которых с голодным видом хватает товары и яростно ставит галочки в бесконечном списке тех, кого нужно одарить. Я замечаю мужчин, приобретающих вещи для своих возлюбленных и жен. Дочерей, выбирающих подарки родителям, отчимам и мачехам, братьям и сестрам. Сводным братьям и сестрам. Кузенам и кузинам. Любовникам и любовницам.

Мой перечень настолько короткий, что его даже не нужно записывать.

— Выглядишь ужасно, — говорит мне Рут, когда мы усаживаемся друг напротив друга в переполненном кафе. Обстановка тут хоть и шумная, но сдержанная. Здесь уже нет ощущения того коллективного безумия, готового вот-вот взорваться.

— Спасибо. — Мне нравится, что Рут так близка мне, что свободно говорит подобные вещи. — Я и чувствую себя так же.

— Правда? — спрашивает она без напора.

— Правда. Я скучаю по Эндрю. Он говорит, что не хочет больше со мной общаться.

— Тебе, должно быть, больно.

— Да. Но я ведь сама этого хотела, верно?

— Думаю, да. Только от этого легче не становится.

— Не становится. А еще, знаете, я тяжело переношу праздники.

— Я тоже, — говорит она. — В это время года я сильнее всего скучаю по Ирвину.

— Какой он был, ваш Ирвин?

— Это странно, но я терпеть не моту описывать его другим людям, потому что не могу показать его должным образом. Если просто перечислить черты его характера, это не даст полного представления о нем. В действительности он был mensch[50]. Ты знаешь это слово?

Я киваю.

— Да, таким он и был. Хорошим, умным, добрым. Но застенчивым, очень застенчивым. Я всегда разговаривала за нас обоих. Его родители выехали из Германии перед самой войной и поселились в Бруклине. В это трудно поверить, но они переехали на квартиру прямо по соседству с моими родителями, и мы вместе росли. Ему были знакомы все мои воплощения — когда я была тощей школьницей, когда я была злющим обвинителем, когда я села на судейскую скамью. Сейчас мне тяжело, потому что он так и не познакомился с моей нынешней версией — с Пожилой Дамой Рут.

— Вы имеете в виду Рут, которая «надирает задницы» и «не берет пленных» в покере?

— И эту тоже. Она бы произвела на него впечатление. Знаешь что? Я думаю, праздники тяжелы для всех. Мы все разыгрываем одно большое шоу. Праздники — это замысловатый способ сказать всему миру, что у тебя все хорошо. Если у тебя есть кому делать подарки и есть вечеринки, на которые можно пойти, значит, в жизни у тебя все в порядке, верно?

— Думаю, да.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то смеялся на похоронах? — непонятно почему спрашивает меня Рут, и я начинаю подозревать, что она каким-то образом узнала, как я себя вела со своими друзьями после поминок по моей маме. Когда мы хохотали в углу, истерически и пронзительно, потому что больше ничего не умели делать.

— Да. — Поскольку это Рут, я рассказываю ей подробнее. — После похорон мамы я смеялась. И что удивительно, это действительно казалось забавным. Даже веселым. Происходящее было настолько нелепо, что могло быть только комичным.

— Вот именно. Я думаю, что люди занимаются тем же на праздниках. Они тщательно обставляют их индейками, умными подарками, литрами яичных коктейлей и хохочут, хохочут, но в конце концов все равно встают из-за стола и исчезают. И приходится либо смотреть на пустые стулья и смеяться, либо не садиться за стол вообще. Я бы скорее выбрала последнее, — говорит она решительно, словно выносит свой вердикт. Виновен или невиновен.

— Вы имеете в виду, что мне пора занять место на празднике?

— Да, но я также хочу сказать, что этот смех в итоге обязательно превратится в настоящий, если ты позволишь этому случиться. И не нужно бояться. Ты должна бороться за это. И всегда будут пустые стулья, ничего не поделаешь. Эмили, я должна тебе кое-что сказать, — заявляет вдруг она, и я думаю: «Ну вот, она собирается сообщить мне, что умирает».

— О’кей. — Я набираю побольше воздуха, чтобы успокоиться. «Все будет в порядке. Ты справишься. Ты делала это и раньше».

— Джеку становится все хуже. Я думаю, мы его теряем. — Я сбита с толку. Я знаю, что мы теряем дедушку Джека; я видела, как он исчез. Но я все же хочу убедиться, что правильно все поняла, потому что, когда она впервые попыталась завести со мной разговор на эту тему, я ее не услышала.

— Что вы конкретно имеете в виду? Объясните, пожалуйста.

— Он умирает, Эмили. От чего-то другого. Он мало ест. Врачи считают, что это может быть рак кишечника. Но точно они не знают.

— Я звонила ему каждый день, и он мне ничего не сказал. Он говорил, что чувствует себя хорошо.

Я сижу, опустив глаза, и разрываю салфетку на длинные белые полоски.

— Вы разговаривали с его врачом? — Первым делом я уточняю конкретные вопросы. Всегда начинаю с того, что проще.

— Да. Она заходила пару дней назад, когда я была у Джека. По всей видимости, твой дедушка отказался делать колоноскопию, поэтому врачи не могут сказать определенно, с чем связано его состояние. Но все указывает именно на рак. — Моя салфетка уже давно превратилась в сотню белых кусочков.

— А они могут сказать, сколько ему еще осталось? — Я спрашиваю просто потому, что я, по идее, должна этим поинтересоваться. Хотя и не уверена, что срок имеет какое-то значение. Мы с дедушкой Джеком уже прошли формальное прощание, и отсчет времени начался. Он проживет еще достаточно долго. Достаточно.

— Они думают, что недолго. Возможно, еще не завтра, но скоро. — Она останавливает на мне свой взгляд, по-матерински теплый. Она хочет заботиться обо мне, хочет, чтобы мне было не так больно. Но ее взгляд причиняет мне боль даже более сильную, чем ее слова, потому что я сохраню именно его, именно к нему я буду возвращаться, как к старой фотографии. Я запоминаю ее лицо, сетку беспорядочно пересекающихся складок, ее красивые морщинки, которых сейчас не увидишь благодаря тому, что целое поколение познакомилось с ботоксом. Мне хочется скопировать их на кальку. Мне хочется провести пальцем по этим канавкам. Мне хочется, чтобы она смотрела на меня так всегда.

Я не буду бросать землю в ее могилу, понимаю я. И когда она умрет, я буду думать об этом ее взгляде. Он и будет панегириком ей. Не больше и не меньше.

— Спасибо, что вы сказали мне. И именно таким образом, чтобы я не могла от этого сбежать. — Я высыпаю кусочки порванной салфетки на стол и делаю из бесполезной бумаги маленькую горку.

— Конечно.

— Вы думаете, мне следует позвонить дедушке и сообщить ему?

— Он и сам знает. — Она опускает глаза, чтобы они не могли встретиться с моими.

— Он знает?

— Каждую ночь на этой неделе он был на грани смерти. Он должен понимать. — Рут рассматривает безжизненные обрывки салфетки.

— Но почему он не позвонил мне? Почему он мне ничего не сказал? — спрашиваю я, хотя эти вопросы нужно задавать не ей.

— Я думаю, твой дедушка просто не находит в себе сил этого сделать, так я решила за эту неделю, что мы с тобой не общались, — говорит она. — Надеюсь, я здесь не выхожу за рамки приличия. Все же я считаю, что ты должна быть в курсе.

— Спасибо. Серьезно, я даже не могу выразить словами, как я вам благодарна. — Я встаю и обхожу столик, чтобы обнять ее. В моих руках она кажется совсем крошечной, горстка косточек под толстым шерстяным жакетом. — Знаете, это все к лучшему. Дедушка Джек сам выбрал этот путь. Он говорил мне об этом. — Есть что-то неестественное в том, чтобы заранее обсуждать его уход. Как будто я уже считаю дедушку Джека мертвым.

— Согласна. Так лучше. — Рут кладет свою ладонь мне на руку, и она оказывается тяжелее, чем я могла бы ожидать. И тверже.

— Да, — говорю я. — Я знаю.

Я набираю побольше воздуха, а потом резко выдыхаю. Кусочки салфетки разлетаются, как бабочки-камикадзе, но никто из нас не наклоняется, чтобы их подобрать.

* * *

В конце концов мы с Рут возвращаемся к жизни и готовы к обходу оставшейся части магазина. Мы снова берем друг друга под руки и движемся через толпу, почти не замечая, как нас толкают огромными пакетами с покупками. На фоне общего шума звучит мелодия «Тихая ночь», и некоторые посетители неосознанно повторяют слова этой песни. К нам пристают несколько продавцов парфюмерии, но больше никто нас не трогает, позволяя спокойно бродить по магазину. Мы ходим кругами вокруг кашемировых шарфов и с удовольствием касаемся пальцами мягкой ткани. Я покупаю перчатки для Кейт и Джесс. Рут покупает шляпу для сына и шаль из тонкого габардина для себя.

Пока мы прохаживаемся вместе, я думаю, что люди вполне могут принимать нас за бабушку и внучку. Я даже надеюсь на это. Мне бы хотелось, чтобы окружающие думали, что у меня есть с кем прогуляться по «Блумингдейлс» под ручку. Сегодня я не завидую другим парам в этом универмаге. За моим столом сидит Рут, и этого более чем достаточно.

ГЛАВА 32

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Дуг Ф. Бартон, АПТ

Тема: В ответ на: Работа

Здравствуйте, Эмили. Примите поздравления с праздниками от нашей семьи — АПТ. Я не знал, что Вы знакомы с Рут Вассерштайн! Как тесен этот мир. Я работал у нее клерком сразу после школы права, и она была моим наставником последние двадцать лет. Так или иначе, она упомянула, что Вы ищете новую работу и что Вас невозможно убедить вернуться в АПТ. Короче говоря, я вхожу в правление АКЛУ, и сейчас им нужен новый штатный адвокат. К сожалению, зарплата здесь существенно меньше, но Рут считает, что Вас может заинтересовать данное предложение. Если это так, пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее, и я устрою Вам собеседование.

С наилучшими пожеланиями,

Дуг Бартон

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Миранда А. Вашингтон, АПТ

Тема: В ответ на: Работа

Привет, Эмили! Я не знала, что ты знакома с Рут Вассерштайн! Она мой кумир. Я работала у нее клерком после школы права, миллион лет назад. Более умной женщины я не встречала. Словом, она позвонила и сказала, что ты ищешь работу, связанную с общественными интересами. Я вхожу в совет Юридической консультации. Не желаешь ли поработать здесь? Я знаю, что зарплата тут дерьмовая, но ты бы занималась очень важными вопросами. Это дело как раз по тебе. Они могли бы провести с тобой собеседование 27 декабря, так что дай мне знать, если ты готова. Они отчаянно нуждаются в помощи.

Счастливых праздников,

Миранда

Кому: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: Спасибо!

СПАСИБО ВАМ, РУТ! СПАСИБО!!!

Вы — моя крестная мама-волшебница!

И еще, Вы случайно не в курсе, никто не сдает недорогое жилье в Бруклине? Если я устроюсь на работу, связанную с общественными интересами, я смогу оплачивать свою квартиру, только если продам на черном рынке внутренние органы.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Рут Вассерштайн, yourhonor@yahoo.com

Тема: В ответ на: Спасибо!

Для этого существует «Крейглист»[51], моя дорогая! Продавай свои органы! Это гораздо лучше, чем продавать душу.

ГЛАВА 33

Может быть, сейчас один из таких моментов в жизни, когда просто нужно браться за дело. Рискнуть своим сердцем. Позволить ему кровоточить. Терять мне нечего. Плохое притягивает к себе только худшее, я снова оказываюсь захваченной водоворотом своего дивана. Мой результат три из трех, — нуждаюсь, хочу, люблю, — и от этого никуда не деться. Сколько можно. Доктор Лернер велела бы мне просто сделать это. Вот что называется жить собственной жизнью, Эмили. И поэтому я пишу Эндрю электронное письмо и наконец-то говорю то, что я действительно хочу сказать.

Кому: Эндрю Т. Уорнер, warnerand@yahoo.com

От кого: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

Тема: Ничего не могу с собой поделать

Привет, Эн. Знаю, что ты не хочешь меня слышать, но ничего не могу с собой поделать. Я должна тебе кое-что сказать:

Я люблю тебя.

Я скучаю по тебе.

Давай попробуем еще раз.

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Эндрю Т. Уорнер, warnerand@yahoo.com

Тема: В ответ на: Ничего не могу с собой поделать

Ты, должно быть, меня разыгрываешь. Электронная почта? Когда ты уже вырастешь, Эмили? Пожалуйста, просто оставь меня в покое.

ГЛАВА 34

— Как вы думаете, почему у вас с Эндрю все сложилось именно так? — спрашивает меня доктор Лернер на нашем следующем сеансе. Мы и раньше выполняли эту процедуру, — собственно говоря, дважды в неделю в течение последнего месяца, — и хотя у нас и были «успешные прорывы», что, иначе говоря, означает, что добрый доктор заставлял меня плакать, не знаю, стало ли мне хоть немного лучше. Она не может отменить того, что дедушка Джек умирает; она не может заставить Эндрю снова полюбить меня. Она, однако, может меня разорить.

Уже в энный раз мы с ней играем в игру: доктор Лернер спрашивает меня, почему все происходит именно так, а я отвечаю, что не знаю.

— Я не знаю.

Я опускаю глаза на персидский ковер. Я сосредотачиваюсь на орнаменте, но не могу увидеть узор целиком. Круги внутри кругов, слезинки внутри слезинок Сам он большей частью какого-то клюквенного цвета — цвета засохшей крови.

— Вы не знаете? — переспрашивает доктор Лернер. Это она тоже делает регулярно, повторяет мои слова, чтобы заставлять меня говорить, подчеркивая тот факт, что я не ответила на ее вопрос.

— Я все испортила. Потом пыталась исправить ситуацию. У меня не получилось. Игра окончена.

— Игра окончена?

— Да, игра окончена. Я пыталась. Я разбила свое чертово сердце — сколько раз? — теперь уже трижды. Пора уже прийти в себя. Эндрю не хочет иметь со мной ничего общего. Яснее и не скажешь.

— Ладно. «Яснее и не скажешь». Правильно. Скажите мне, почему, как вам кажется, отец не сообщил вам, что умирает человек, которого вы любите сильнее всех на свете?

— Как вы интересно представили этот факт. Я думала, что вы, по идее, должны мне сочувствовать.

— Нет, я, по идее, должна быть с вами честной. Так почему он вам этого не сказал?

— Наверное, потому, что у нас в семье это не принято. Ну и, понятно, общение — не самая сильная сторона моего отца. — Я замечаю на ковре небольшие блестящие пятна в форме маленьких бриллиантов.

— А как насчет вас? Это ваша сильная сторона? — Я не могу определить, звучит ли в ее голосе сарказм. Сегодня на докторе Лернер халат и белый тюрбан, а волосы уложены в узел. Тюрбан должен придавать ей чувство морального или религиозного превосходства, какой-то однозначности, так что, полагаю, она говорит без сарказма.

— Не совсем, но я работаю в этом направлении.

— Со своим отцом?

— А что мне надо было сделать? Позвонить ему и потребовать, чтобы он с этого момента начал меня информировать, если будут умирать мои дедушки и бабушки? Это в любом случае не имеет смысла, потому что их просто не осталось. Заявить, что, хоть я и понимаю, по каким причинам он не хочет праздновать со мной Рождество, но все равно чувствую себя из-за этого даже еще более одинокой, чем я есть? Сообщить, что я ушла с работы и рассталась с Эндрю? Что он теперь ненавидит меня? Что я чувствую себя заброшенной сиротой? — Кто она такая, эта доктор Лернер, чтобы судить меня? В своем фальшивом тюрбане и с непонятным ковром. Что она может знать?

Доктор Лернер позволяет моим вопросам повиснуть в воздухе на несколько мгновений и с помощью мертвой тишины передает мне свое послание: «Да, именно это вам и нужно было сделать».

— Чтобы получился разговор, в нем должны участвовать двое. — Я знаю, что напоминаю капризного ребенка, но я выдохлась.

Доктор Лернер просто качает головой в мою сторону и кладет запястья на колени. Похоже, она медитирует. Меня так и подмывает напомнить, что я плачу ей за конкретную помощь мне, а не за попытки достигнуть нирваны.

— Он не слышит меня. Это все равно что разговаривать с каменной стеной.

— А кто сказал, что он обязан вас слышать? Дело тут не в нем, Эмили. Дело в вас. Вы не можете изменить других людей. Изменить можно только себя. Это вам необходимо научиться общаться, — говорит она, как бы выделяя последние слова курсивом, словно составляет подпись под карикатурой для «Нью-Йоркер».

— Угу, — бурчу я намеренно невнятно, намеренно лишая ее удовольствия услышать настоящее слово. Шутка от меня лично.

— Угу, — как попугай повторяет она и самодовольно ухмыляется. Ее взгляд очень красноречив. «Ты не умнее меня».

Хотела бы я так уметь разговаривать глазами, как это делает доктор Лернер. Тогда бы у меня точно не было проблем с общением.

— О’кей, я поняла. Мне нужно быть более откровенной. Но это проще сказать, чем сделать. — Она, конечно, права. Она умнее меня. Поэтому я и отступаю. — Я старалась быть искренней с Эндрю. Действительно старалась. В этом письме я раскрыла все свои карты. А он послал меня. Как трактором переехал.

— Верно, звучит так, будто вы очень старались. В письме. Вы старались.

— Что это значит?

— Вы сами знаете, что это значит. Поэтому расскажите-ка мне, что в действительности происходит? Что мешает вам говорить то, что вы думаете? — спрашивает доктор Лернер, возвращаясь к схеме разговора «доктор — пациент». Я снова рассматриваю ковер, но он по-прежнему выглядит как несколько разных ковриков, сшитых вместе. — Пожалуйста, смотрите на меня, а не в пол. Я хочу понять, что с вами не так, что заставляет вас закрываться.

— Иной раз, когда я пытаюсь что-то произнести, слова просто не выходят из меня. Как будто существует пространство, которое я должна заполнить. Но я не могу.

Доктор Лернер кивает, давая понять, что я еще не совсем рехнулась, несмотря на подобные идеи.

— Но, по-моему, проблема отчасти состоит в том, что я не знаю, что говорить. Иногда я совсем не могу подобрать выражений. Как с Эндрю. Я не могла сказать ему, чего я хочу, потому что я сама этого не знала. Я понимаю, что мне нужно копать глубже и прочее. Но у меня всегда было такое чувство, что там нечего искать. Там просто ничего нет, — говорю я. Я откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. В комнате висит полная тишина. «Отсюда я и начинаю, — понимаю я во время этой паузы. — Ты начинаешь с тишины и поднимаешь шум. Ты возводишь себя из пустоты. Ты создаешь то, что потом можно найти, из ничего — нечто. Это как питание».

— Вот именно, — говорит доктор Лернер, словно читая мои мысли. — Вот именно.

Мы еще какое-то время сидим молча, но теперь это не настоящая тишина. В моей голове жужжат слова и фразы, и я наполняю ими себя. Это еще не совсем энергия, но уже кое-что. Это начало.

* * *

Я возвращаюсь домой пешком, несмотря на то что температура упала ниже десяти градусов мороза. На улицах пустынно. Манхэттен снова выгрузил все свое содержимое, выдавил его через мосты и туннели или напаковал им самолеты и автомобили, оставив только контур небоскребов на фоне неба в зеркале заднего вида, кучку туристов в забавных одеяниях и пару обслуживающих их барменов. Такое происходит накануне Рождества каждый год. Большинство людей уезжают с Манхэттена «домой», что бы это ни значило, или просто уходят, чтобы находиться хоть где-нибудь, лишь бы не здесь. В результате приглушается звук, как будто отчетливый нью-йоркский шум, полицейские сирены, автомобильные гудки, топот ног, — все это сглаживается, словно на город набросили большое одеяло. Обстановка не совсем умиротворенная, скорее сдержанная.

Поскольку мой отец решил отменить празднование Рождества, у меня даже мысли не возникло навестить в этот день дом, где я выросла. Я все равно уже давно не думаю о нем как о родном, и он у меня ассоциируется с приступами дезориентации. Он уже совершенно другой, потому что внутри все было снесено и перестроено, а содержимое разлетелось по соседям после распродажи утвари. Я абсолютно уверена, что это уже больше не мой дом.

Когда я чувствую себя так, как сегодня вечером, — настолько невесомой, что боюсь раствориться в небытии, — я мысленно составляю список людей, которые меня любят. На сегодняшний день в него входят Джесс, Кейт, Рут, возможно, Мейсон (по-своему) и мой отец (тоже по-своему). Дедушка Джек, конечно, тоже относится к ним, но когда он уплывает в путешествие во времени на поколение назад, я думаю, что считать и его было бы мошенничеством. Он не может чувствовать себя покинутым, не может скучать по мне, не может любить меня, если он не осознает моего существования. Это как фотография моей мамы на пляже, о которой я часто вспоминаю, фотография женщины, чья главная забота заключается в том, чтобы загар лег ровно. Это вовсе не снимок моей мамы, потому что он был сделан до меня; ничто не привязывает ее к месту. Она тоже выглядит так, будто может уплыть.

Я знаю, что когда-то, уже скоро, дедушка Джек перейдет в этом перечне в другую колонку, в раздел «Умершие люди, которые любили меня». И понятно, что это уже совсем другой список.

Эндрю, как вы могли заметить, также там не присутствует. Опять-таки, здесь тоже объяснять ничего не нужно.

Я часто занимаюсь подобными подсчетами. Я нахожу успокоение в этой статистике, в возможности использовать количественное измерение. Интересно, все ли так поступают? Вычисляют причитающуюся им любовь — свою весомость — в человеческих единицах? Я крепко держусь за свою однозначную цифру, за мои — в зависимости от того, как я считаю, — пять или шесть единиц, мысленно повторяя их имена, продолжая шагать, квартал за кварталом. Эта мантра заставляет меня делать вдох под каждое произнесенное слово и задерживать часть его внутри. Это делает меня более значимой, более цельной. Отправная точка.

Двенадцатая, Джесс, Джесс, Джесс. Одиннадцатая, Кейт, Кейт, Кейт. Десятая, Рут, Рут, Рут. Девятый, Мейсон, Мейсон, Мейсон. Восьмой, папа, папа, папа. Седьмой, дедушка Джек считается. Дедушка Джек, дедушка Джек, дедушка Джек по-прежнему считается.

Добравшись до своего подъезда, я не узнаю мужчину, занимающего сегодня пост возле дверей.

— А где Роберт? — Здесь стоит новый человек в униформе Роберта и его фуражке.

— Поехал на Рождество к своей семье на Стейтен-айленд. Я согласился подменить его на несколько дней, — говорит мужчина и открывает мне дверь. На вид ему около пятидесяти, лицо боксера с какими-то шишками и лопнувшими кровеносными сосудами, лицо, которое говорит: «Ты бы хотела увидеть здесь другого парня». — Доброй ночи, мэм.

Мы не знаем имени друг друга, но его голос будет последним, который я услышу сегодня вечером.

Я скучаю по Роберту.

— Доброй ночи, — говорю я, когда дверь лифта уже закрылась. Не имеет значения, донеслись ли эти слова до него.

ГЛАВА 35

Я знаю, что не должна оставаться сегодня в одиночестве. Прямо сейчас я могла бы находиться в Провиденсе, штат Род-Айленд, или в Шорт-Хилс, штат Нью-Джерси, в семьях Джесс или Кейт, попивать яичный коктейль и открывать подарки, срочно купленные их мамами в последнюю минуту, когда уже стало понятно, что мне больше некуда податься. Рут пригласила меня с собой в округ Колумбия, провести день вместе с ее детьми и внуками, смотреть фильмы и есть китайские блюда, а Мейсон предложил слетать в Техас, чтобы впервые в жизни попробовать хорошо прожаренную индюшку. Хотя я порывалась откликнуться на каждое предложение, я думаю, что чувствовала бы себя еще более одиноко, околачиваясь в чужих семьях и делая вид, что являюсь частью того, чего у меня на самом деле нет. Я бы чувствовала себя иностранным студентом, приехавшим сюда по обмену.

Нет, у меня есть свой собственный план. Я просыпаюсь рано утром, когда в мои окна пробиваются только первые неяркие лучи солнца, и съедаю миску хлопьев, которая стоит рядом с кухонным умывальником.

«Я не буду валяться. Я даже не взгляну в сторону дивана и телевизора».

Я принимаю душ, надеваю свое зимнее пальто, перчатки, шляпу и шарф; я укутываюсь тщательно и тепло.

«Это просто. В Дарфуре[52] убивают детей. Мы — воюющий народ. Это все пустяки».

А затем я выхожу на улицу, поздравляю с Рождеством мужчину, который не Роберт, и направляюсь в сторону окраины. Холодный воздух пробирается ко мне в рукава и обжигает запястья.

«Ты должна сделать одно небольшое дело. И это даст тебе силы для всего остального. Так что давай живее».

Я иду быстрее, следуя вдоль извилистого, как змея, маршрута поезда метро № 6 в сторону Ист-Сайда, но по поверхности. Мимо Юнион-сквер. Парка Мэдисон-сквер. Надо мной, словно следя за моим продвижением, высится башня страховой компании «Метрополитен Лайф».

Я добираюсь до вокзала Грэнд-сентрал, который пахнет человеческими телами и кофе, где чувствуешь себя, как в лагере беженцев в Майами. Отопление включено на полную мощность, воздух тяжелый и влажный. Семьи жмутся по углам, безуспешно пытаясь собрать разбегающихся детей и вытирая им пот со лбов развязанными шарфами. Бросаются в глаза сумки с покупками, — торчащие под мышками, зажатые между ног, — в которых виднеется красная и зеленая упаковочная бумага. Время от времени информатор делает объявление, и люди скрываются за огромными дверями, на которых указаны номера поездов, готовых отвезти их домой. Черный мерцающий информационный щит вращает день вперед, подталкивая нас ближе к месту нашего назначения.

Я жду, когда буквы изменятся и объявят мой поезд. Я не думаю о том, что делаю, и уж тем более о том, куда еду. Я просто сижу здесь, на полу, впившись глазами в табло. Если бы вы прямо сейчас оказались на Грэнд-сентрал, вы бы меня там никогда не заметили. Я одна из тысячи людей, толпящихся в стенах вокзала в ожидании своего поезда. Это похоже на исчезновение.

Поездка ничем не примечательна. Голоса в моей голове растворяются в шуме колес, стучащих по рельсам. Я прислоняюсь головой к холодному стеклу и смотрю в окно, но ничего там не могу различить. Только смутный ландшафт. Такой можно увидеть где угодно в этом мире.

Выйдя на своей остановке, я замечаю перед станцией водителя такси в машине с работающим мотором. Такое впечатление, будто он ждет именно меня. Я запрыгиваю на заднее сиденье, и хотя точного адреса у меня нет, шофер знает это место. На прозрачную пластиковую перегородку за спиной водителя наклеены фотографии его детей, и я рассматриваю и запоминаю их, как рисунки на пакете молока. Две одинаковые девочки-близняшки, у обеих по две косички, у девочки справа выпал передний зуб.

Водитель высаживает меня перед воротами в каменной стене, и тут я понимаю, что нахожусь в какой-нибудь паре кварталов от загородного клуба моего отца. Я думаю, что он, наверное, сейчас там, похлопывает людей по спинам и пожимает им руки. А может быть, он навещает семью Анны, хотя я никак не могу вспомнить, откуда она родом, хоть убей. Возможно, из штата Мэн? Она носит джинсы так, как будто она из Мэна. Я даю шоферу хорошие чаевые, двойную оплату.

— Спасибо, мэм. Может быть, мне вас подождать?

— Нет, спасибо. Езжайте домой, к вашей семье, — говорю я. — Веселого Рождества.

— Веселого Рождества? — отвечает он, но тон у него такой, как будто он в этом не уверен. Я снова киваю ему, он заводит двигатель и уезжает, оставляя за собой только запах выхлопных газов.

Я стою перед кладбищем Патнама и заставляю себя пройти через открытые металлические ворота под сень деревьев. Вокруг не слышно ни звука, даже шелеста листьев. В данный момент я здесь совсем одна.

Я шагаю по центральной аллее среди немногочисленных надгробных камней. Зеленая травка аккуратно подстрижена и огорожена обрезанным кустарником и белым забором. Я была здесь раньше всего один раз, когда мы хоронили мою маму, и я не помню точно, где находится ее могила. Я понимаю, что это звучит ужасно, но я никогда раньше не удосуживалась сесть на поезд, приехать сюда, принести цветы. Я этого не делала, и я не собираюсь сочинять всякие оправдания, например, что мне было недосуг, что время притупило память или еще какой-нибудь подобный же бред. Поскольку я не верю в жизнь после смерти и у меня нет другой связной теории, которая бы позволяла считать клочок земли, где похоронена мама, чем-то иным, кроме как просто клочком земли, казалось глупым навещать его. Визит сюда стал бы обычной прогулкой, не более. Еще одним напоминанием, что нелепое каменное надгробие — это все, что от нее осталось. А это почти ничего.

Однако сегодня я чувствую, что мне необходимо посетить это место. И отнюдь не для того, чтобы отдать дань уважения моей маме.

Я иду по кладбищу в поисках подсказки, которая показала бы мне нужное направление. Я читаю все надписи на могилах. Я совершаю в уме массу вычислений, вычитая одну дату из другой. Мне нравится смотреть на могилы людей, умерших в старости, особенно мужей и жен, похороненных рядом.

Я представляю себе их тела глубоко под землей, как они, взявшись за руки, поддерживают друг друга под гнетом наваленной на них земли.

Здесь похоронены и дети.

Я прохожу мимо могилы с надписью «Мак-Киннон» и думаю, не родственник ли это Карла. Тут лежат семнадцатилетние. И четырехлетние. Множество любимых людей. Семьдесят шесть лет. Нет никакого шаблона. Все камни отличаются формами и размерами, на некоторых — замысловатая гравировка. Одни матовые, другие блестящие. Есть такие, которые похожи на скамейки, и хотя мне и хочется присесть, я не уверена, что они предназначены именно для этого. Между могилами нет стандартного расстояния. Нет никаких границ. Просто отдельные островки, разбросанные под деревьями то здесь, то там.

Тут нет общих правил.

Есть и Матери, и Дочери, и Сыновья, и Мужья, и Жены, и Друзья. Я не видела ни одного надгробия, на котором было бы написано, что тут покоится адвокат, банкир или фармацевт. Некоторые фамилии мне знакомы. Например, какие-то Буши, памятник которым украшает американский флаг, я допускаю, что это те самые Буши. Я вижу надпись с одной лишь фамилией, без имени. Просто «Малышка Девенпорт».

Мне хочется лечь на островок обледенелой травы и закрыть глаза. Остаться здесь навсегда. Сегодня я не имею ничего против тишины. На какое-то время я забываю, что ищу вполне конкретное место, и просто брожу здесь. Может быть, это и есть мой дом. Среди этих камней и деревьев, среди умерших. Может быть, стоит открыть здесь свое небольшое дело, маленькую палатку, и продавать цветы людям, которые, как и я сейчас, забыли принести их с собой. Я бы просила покупателей не переживать, ведь подобное происходит постоянно. А по ночам я устраивалась бы в спальном мешке рядом с юной Дженни Дэвис, которая умерла в 1991 году в возрасте четырнадцати лет. Интересно, нравилась ли ей Мадонна? Носила ли она пластинки для выравнивания зубов, а если да, то сняли ли их, прежде чем ее похоронить? Каково оно — умирать в четырнадцать? Смерть кажется особенно жестокой, когда уносит своих жертв в этом возрасте. Они уже достаточно взрослые для того, чтобы понять, что их так никто никогда и не поцелует — ничего не поделаешь.

Я нахожу свою маму среди нескольких могил, относящихся к концу девятнадцатого века. Она лежит немного в стороне от них, но я удивляюсь, как она вообще могла здесь оказаться. Это почему-то кажется неправильным. Рядом с Дженни Дэвис я видела прекрасное место. Хотя я рада, что отец выбрал для нее простое надгробие. Никаких причудливых гравировок на нем нет. Ничего, что нарушало бы общий стиль. Обычный вертикальный прямоугольник посреди большой лужайки — места для дедушки Джека, моего отца и, конечно же, для меня.

Шарлотта Пратт

1950–1992

Я рада, что здесь нет слов «любимая», или «мать», или «дочь», или «жена». Ничего такого, что классифицировало бы ее. Я несколько раз обхожу могилу по кругу. Я читаю надпись и провожу вычисления, хотя эта информация мне давно уже известна. Я не знаю точно, что мне делать теперь. Должна ли я встать напротив могилы? Взгляд на нее сверху вниз представляется мне чересчур снисходительным. Сесть перед камнем на землю, под которой похоронена моя мама? А может быть, лечь? Мне хочется сделать именно это.

Я хочу улечься в тени надгробного камня.

Но я все-таки сажусь, а не ложусь, потому что меня могут увидеть. Я устраиваюсь напротив камня, скрестив под собой ноги, и начинаю думать, а вдруг я поступила неуважительно или кощунственно, выбрав это место и тем самым увеличив вес, давящий на крышку гроба. Я решаю, что это не важно, а если все-таки важно, то мама поймет меня.

«Привет, мама», — мысленно здороваюсь я. Не вслух. Если она каким-то образом может слышать меня, то, думаю, не имеет значения, как громко я разговариваю. Когда я произношу слова про себя, это, по крайней мере, не выглядит так, будто я беседую с прямоугольным куском скалы.

«Привет, мама, — снова пробую я. — Давно не виделись. Ты не звонила. Не писала».

Ладно, сейчас попытаюсь еще раз. Я не должна шутить в такой обстановке.

«Привет, мама, это я, Эмили. Но ты, наверное, меня уже узнала».

Прекрати. Возьми себя в руки. Это уже слишком.

«Ладно-ладно-ладно».

Я встаю и еще раз обхожу надгробие, чтобы упорядочить мысли. Делаю несколько глубоких дыханий, как меня учили на занятиях йогой. Я могу это сделать. Потом снова усаживаюсь, стараясь попасть строго на то же самое место. Почему-то теперь я думаю об этом маленьком кусочке земли как о своем.

Привет, мама. Я не знаю, можешь ли ты меня слышать и насколько важно, слышишь ты меня или нет; мне стыдно, что я не принесла цветы, и что я шла сюда целых пятнадцать лет, и что даже сейчас я задержалась у Дженни Дэвис, а не сразу направилась к тебе. Мне неизвестно, как устроен твой мир, но если у тебя будет возможность увидеться с Дженни, передай ей привет и скажи, что я буду ее вспоминать. Хоть она меня и не знает.

Я не знаю, что нужно говорить. Сомневаюсь, что должна рассказать тебе сейчас все о своей жизни. Я могла бы признаться, что скучаю по тебе гораздо сильнее, чем ты себе можешь представить. Я могла бы признаться в том, что каждый день о тебе думаю. Не могу утверждать, что я тоскую о тебе постоянно, ведь я помню тебя недостаточно хорошо. Однако за то, что все-таки осталось в моей памяти, я держусь очень крепко, может быть, даже слишком. Есть лишь представление о тебе как о человеке, который был для меня всем, был моей мамой, которой больше нет. И вот эта мысль всегда со мной.

Ты должна знать, что я была бы очень счастлива вновь услышать твой голос. Пусть только в своем воображении, хотя бы ненадолго. Просто какой-то твой звук Я забыла его через несколько недель после твоей смерти и никак не могу вспомнить. Как бы не старалась вернуть утраченное. Я помню момент, когда у тебя остановилось дыхание. Этот жуткий промежуток между вдохами. Вот что осталось у меня, и я бы предпочла больше никогда этого не слышать. Если бы ты смогла как-то подать мне свой голос, было бы просто здорово. Если ты не сможешь, я пойму.

Мне так жаль, что я не старалась запомнить тебя, когда у меня была такая возможность. Я не сделала многого из того, что должна была, и теперь жалею, что не могу ничего изменить. Нажать кнопку перезапуска. Я думаю, что сейчас лучше сказать то, что нельзя вернуть назад, чем не говорить вообще ничего. Мне следовало научиться кататься на велосипеде. Мне следовало объяснить отцу, что не нужно отменять празднование Рождества, что мы должны постараться стать семьей, и нет толку в том, чтобы продолжать притворяться. Мне следует иногда говорить вслух: хватит, хорошенького понемножку.

Я буду это делать. Уже делаю.

Возможно, я жалею о том, что не догадалась запомнить тебя как можно лучше, ведь тогда, наверное, мне было бы немного легче отпустить тебя. Как будто ты по-настоящему не ушла, верно? Ты бы осталась во мне, и я не чувствовала бы сейчас такой пустоты. Иногда по ночам я пытаюсь представить себе твое лицо, но при этом вижу только твои фотографии. А это не равноценная замена. Но ты должна знать, что на одной из них ты выглядишь великолепно, — на ней ты снята незадолго до твоей болезни, принарядившейся в честь дня моего рождения. Моего тринадцатого дня рождения. Я помню, что ты очень переживала по поводу моего официального вступления в подростковый возраст и жаловалась, что я расту слишком быстро и что ты потеряешь меня слишком скоро.

На этом снимке ты выглядишь как женщина, которой я бы хотела стать сама.

Было бы здорово, если б я могла тебе сказать, что у нас с папой все хорошо. То есть все, конечно, так и есть. У нас все хорошо. Но ты бы, вероятно, заметила, что мы оба словно разбиты на куски и не слишком преуспели в том, чтобы сложить все осколки вместе. Хоть и пытаемся это делать. Я убеждена, что мы искренне стараемся, и есть надежда, что у нас еще получится стать настоящей семьей. Пусть даже только из двух человек. И я думаю, что я за это еще поборюсь.

Дедушка Джек умирает, о чем ты, наверное, уже знаешь, если слышишь меня. Я собираюсь поехать к нему сегодня вечером и немного побыть с ним. Я хочу убедиться, что обязательно окажусь рядом с ним, когда придет его время. Ты позаботишься о нем, если я ошибаюсь насчет загробной жизни, хорошо? Хочется думать, что ты, бабушка Марта и твои родители, которых я, впрочем, плохо знала, — что все вы сейчас смеетесь за праздничным ужином с индейкой, сидя за старым дубовым столам. Простите, что я на самом деле не верю в это; я просто успокаиваю себя подобными фантазиями. Равно как не верю и в то, что ты можешь сейчас меня слышать.

Но какая разница? Я могу слышать себя, и это уже кое-что. Наступило время, когда я начала себя слышать.

У меня все хорошо. Иногда я чувствую себя уставшей, даже если вообще ничего не делаю. Недавно у меня было несколько провалов, но, думаю, сейчас я уже потихоньку все разгребаю. Я приехала сюда, и это не просто начало. Я подружилась с одной женщиной, ее зовут Рут, и ты ее никогда не знала. Она подруга дедушки Джека, и она бы тебе понравилась. Это умная и забавная женщина, которая заботится обо мне. Нормально ли то, что мне нравится, когда обо мне заботятся, хотя мне уже почти тридцать?

Когда я стану такой, какой должна быть? Или я уже и есть такая, как надо?

Я знаю, что это звучит совсем по-детски. В реальной жизни, вне этого места я далеко не ребенок. Ну, может быть, только иногда. Или, наверное, мы всегда остаемся детьми для наших родителей. Видит Бог, я по-прежнему девочка рядам с отцом, а он чувствует себя точно также рядом с дедушкой Джеком. Я о многом солгала отцу, и он тоже мне врал. Эти ужасные глупости, конечно, не стоят того, чтобы о них говорить сейчас. Скажем так: нам обоим нужно учиться общаться.

Иногда мне кажется, что в момент твоей смерти кто-то нажал во мне кнопку выключения звука и запер настоящую меня где-то там внутри.

Я ушла с работы, и думаю, что поступила правильно. И еще я рассталась с Эндрю: ты его никогда не знала, но полюбила бы обязательно. Он очень хорош в постели, настоящий специалист. Теперь я знаю, что нужно держаться за людей, которым ты готов отдать свою почку. Нельзя отпускать их только для того, чтобы понять, чем владеешь, лишь из-за того, что слишком запутался в собственных чувствах. Или слишком испугался. Потому что в действительности я именно испугалась. Мне казалось, что если бы мы продолжали в том же духе, в конце концов он бы искромсал мое сердце на тысячу маленьких кусочков. Он съел бы меня живьем.

Или, может быть, ты все равно теряешь их, потому что, если ты запутался так сильно, как я, отдать свою почку — не такое уж великое дело. Но сейчас оно опять становится важным, ведь я уже понимаю, что просто пыталась сбежать. И начинаю восстанавливать свои утраченные органы. Теперь, когда у меня есть почки, которые можно отдать, это значит очень, очень много. И если у тебя есть какие-то рычаги воздействия на Эндрю, я бы воспользовалась любой помощью, поскольку он ясно дал понять, что не хочет иметь со мной ничего общего. Но я все равно собираюсь бороться за него. На этот раз — по-настоящему. Даже если выяснится, что я опоздала. Даже если в процессе борьбы меня сотрет, к черту, в порошок.

Жаль, что я не знаю, можешь ли ты меня видеть или слышать, и когда именно, потому что мне не очень хочется, чтобы тебе было известно все. Однако если есть выбор, то, по-моему, лучше все, чем ничего, пусть это причинит мне неудобства. Но вряд ли тут от меня что-нибудь зависит. Иначе ты бы стояла сейчас рядом со мной и мы навещали бы могилу какого-то другого человека, которого хоть и любили, но скучали по нему не очень сильно.

Иначе я бы перемотала бы ленту назад, по меньшей мере до сегодняшнего утра, и вернулась бы сюда с цветами.

Это просто такой длинный способ сказать, что я люблю тебя. И тоскую без тебя. И я постараюсь изменить свою жизнь к лучшему. Я должна сделать это ради тебя, — и ради себя тоже, — в крайнем случае, хотя бы попробовать. Я люблю тебя, даже несмотря на то что ты умерла и мне не на кого обратить свою любовь. Я люблю тебя, даже несмотря на то что больше не могу тебя слышать. Я правда люблю тебя, без всяких там «даже несмотря на то, что…» Я хочу, чтобы ты знала: у меня все будет хорошо. Очень хорошо. Правильно? Правильно. Потому что иначе и быть не может. Хватит, хорошенького понемножку. Я собираюсь бороться за себя.

Я поднимаюсь на ноги, возможно, чтобы таким образом поставить точку в разговоре. До свидания, мама. Я еще раз обхожу прямоугольный камень кругом. Кладу пальцы на бороздки выгравированных букв и запоминаю это ощущение. Я закрываю глаза, чтобы обострить осязание. Затем подношу пальцы к губам. Целую их. Вновь прикасаюсь к камню. Это, конечно, не цветы, но уже кое-что.

Я не тороплюсь покидать кладбище. Еще раз прохожу мимо Дженни Дэвис, опять целую свои пальцы и дотрагиваюсь до ее надгробия. «Я буду стараться изо всех сил, Дженни. За нас обеих».

По пути к выходу я замечаю еще двух человек. Но ни один из них не смотрит на меня, а я — на них. Здесь нужно быть невидимым. В этом месте тишина естественна и успокаивает, пусть ненадолго. Я снова иду под кронами деревьев и по центральной аллее. Проходя мимо каменной стены, я легонько стучу по ней кончиками пальцев. А затем покидаю кладбище Патнама, оставляя безмолвие и одиночество позади, раз и навсегда.

ГЛАВА 36

— С Рождеством тебя, папа, — говорю я, когда на экране моего сотового загорается номер домашнего телефона моего отца. Я нахожусь примерно в квартале от загородного клуба и наблюдаю за вереницей отъезжающих от него «мерседесов». Я натягиваю шляпу поглубже на уши, отчасти для того, чтобы защититься от холода, но главным образом для того, чтобы меня не узнали.

— С Рождеством тебя, дорогая, — отвечает мой отец, после чего наступает неловкая пауза: никто из нас не знает, куда двигаться дальше. Он все еще не сказал мне ни слова о том, что происходит с дедушкой Джеком.

— Пап, чем занимаешься?

— Ничем особенным. — Интересно, что значит «ничем особенным»: «решаю проблему бюджетного кризиса в Коннектикуте» или «сгоняю с дивана сожительницу». Поскольку я все-таки разговариваю со своим отцом, который редко сидит спокойно, даже когда завтракает, я думаю, что он скорее имеет в виду первый вариант. — Просто слушаю музыку. На ретро-канале.

— Ты один?

— Да. Анна уехала к своей семье в Мэн. — Таким образом, он подтверждает, что встречается с ней. «Я знала это. Я знала, что она из Мэна».

— Слушай, я тут рядом, возле твоего клуба. Может, ты заедешь за мной, а потом мы отправимся к дедушке Джеку и проведем остаток Рождества с ним. — Отец секунду молчит, и я слышу на заднем плане голос Фрэнки Вэлли, который советует мне: «Шагай, как мужчина».

— О’кей, — говорит он после приступа кашля. — Думаю, да. Наверное, мы так и сделаем.

* * *

Когда отец заезжает за мной, я не комментирую тот факт, что он небрит и одет в брюки от спортивного костюма, а он не спрашивает, почему я оказалась в Гринвиче или как провела это утро. А добровольно информацию никто из нас друг другу не предоставляет. Нельзя в одночасье изменить многолетние привычки.

— Слушай, мне нужно тебе кое-что сказать, — решается он наконец после длинной паузы; я думаю, что все это время он репетировал свою речь. Он тщательно прочищает горло.

— Я уже знаю, папа. Про дедушку Джека. — Я экономлю его усилия и позволяю ему не произносить этого вслух. Я хочу облегчить ношу. Нам обоим.

— Ох.

— Папа?

— Что?

— А почему ты до сих пор молчал?

— Не знаю. Думаю, не хотел причинять тебе боль. Вы всегда были так близки. Я знаю, что скорее он был твоим отцом, чем я, и сейчас ты теряешь одного из родителей. Это несправедливо.

— Да, — говорю я, сознавая, что мы оба страдаем от вежливости в какой-то извращенной ее форме. Но теперь уже бесполезно пытаться уберечь друг друга от реальности.

— Мне не хотелось верить в то, что это происходит на самом деле. — Он потирает щеки, а затем удивленно смотрит на свои руки, словно не привык чувствовать щетину на своем лице. — Но больше так нельзя.

— Думаю, да. — Мы некоторое время не разговариваем, позволяя музыке из приемника заполнять тишину и произнося какие-то слова только по привычке. Перед нами совершенно пустое шоссе, прямой коридор между рядами голых деревьев. Мы с ним единственные люди, которые остались на этой дороге.

— Но все-таки… — начинаю я.

— Я знаю, — перебивает он. — Прости.

— Папа?

— Что?

— Это ничего. Просто уже пора, пришло время. Он готов.

— Думаешь?

— Да. Я тоже готова, — говорю я.

— Ты уверена?

— Наверное, да. Я пытаюсь.

— Хотя это и нелегко. Знаешь, твоя мама очень бы гордилась тобой. Она бы жутко злилась на меня за то, что я не делаю того, что должен. А тобой бы она очень гордилась.

— Правда? Ты действительно так считаешь?

— Конечно. Хотя зря ты рассталась с Эндрю, это просто глупо с твоей стороны. И еще нам с тобой нужно будет выбрать время и поговорить о твоей карьере. — Отец продолжает смотреть прямо перед собой, но правый уголок его рта слегка приподнимается, почти незаметно. — Я могу тебе помочь.

— Я хотела тебе все рассказать. Но не рассказала, сама не знаю почему.

Он делает небрежный жест рукой, словно просит меня не переживать по этому поводу. Но голос его снова становится серьезным.

— Эм, я не знаю, как все наладить, как стать семьей без Джека. Я попытаюсь, я тебе обещаю. Но я не знаю как. Мне нужна твоя помощь. Ведь это… мы… это все так непривычно для меня.

— И для меня тоже.

— Но мы ведь можем попробовать, верно?

— Ну, конечно же, можем, папа. Да и вряд ли у нас есть выбор.

Отец тянется ко мне через сиденье и сжимает мою руку. Этот жест одновременно и нежный, и неловкий.

* * *

Мы заходим в палату дедушки Джека и видим, что он сидит на кровати и смотрит старую серию «Молодых и дерзких», которую, должно быть, кто-то для него записал. Идет сцена венчания, и священник как раз спрашивает у множества нарядно одетых людей, есть ли у кого-то возражения против этого союза.

— Привет, пап, — говорит мой отец и обнимает дедушку. Он никогда никого не обнимает. Он пожимает руку. Так что это уже прогресс.

— С Рождеством, дедушка, — говорю я и чмокаю его в щеку. Дедушка тянется за пультом дистанционного управления и нажимает на кнопку паузы. На экране застывает человек с козлиной бородкой, возражающий что-то с поднятым пальцем.

— Вам уже давно пора было появиться, — ворчит дедушка Джек, впрочем, улыбаясь.

— Как ты себя чувствуешь, пап? — спрашивает мой отец, хотя ответ очевиден. Дедушка сейчас представляет собой миниатюрную копию прежнего себя. Только его желтые глаза выглядят непропорционально огромными на его сморщенном лице. Я не могу понять, куда он подевался. Он весит сейчас не больше сорока килограммов. Куда это все ушло? Может быть, испарилось? Может быть, я дышу им прямо сейчас?

— Все в порядке, — говорит дедушка Джек, подтверждая, что Пратты просто не могут удержаться от того, чтобы не соврать друг другу. Но разве было бы лучше, если б он сказал: «Мои внутренности гниют, а эта убийственная опухоль чертовски болит?»

— Я рад, — отвечает отец и кивает, как будто собирается занести его ответ в медицинскую карту. Дедушка Джек выглядит таким маленьким, что, кажется, его можно взять на руки. Возможно, я могла бы посадить его в сумку и контрабандой забрать домой. Унести, как миниатюрного йоркширского терьера, аккуратно зажав под мышкой.

Хотя я и знаю правила нашей игры, не уверена, что смогу их придерживаться. У меня такое чувство, что улыбка на моем лице в любой момент может взорваться. Дедушка Джек скоро умрет. Я знаю это. Он знает это. Мой отец знает это. Нам больше нет необходимости притворяться.

— Дедушка Джек?

— Да, Эмили. — Я думаю, что, возможно, сейчас я в последний раз слышу, как он произносит мое имя. «Запомни это, — говорю я себе. — Запомни, как это звучит. Это важно».

— Я буду по тебе жутко скучать, — произношу я. Слезы подступают к глазам, а потом начинают капать одна за другой. Отец смотрит в сторону, в окно, на стоянку машин. Он не хочет участвовать в этом сейчас.

— Я тоже буду по тебе скучать, детка, — говорит дедушка Джек; голос его шелестит, как обуглившаяся бумага. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты села здесь.

Я беру его за руку и сажусь рядом с ним. Мой отец идет в другой конец комнаты и отворачивается от нас. Но потом, передумав, возвращается и садится на кровать вместе с нами. Я сижу справа, он — слева, и оба мы вытягиваем ноги на кровати. Нам очень просторно, потому что дедушка Джек почти не занимает места между нами.

Кто-то нажимает на пульте кнопку воспроизведения, и так мы проводим остаток рождественского вечера. Три поколения Праттов — дедушка Джек, мой отец и я — лежим на одной кровати.

И втроем смотрим старые серии «Молодых и дерзких».

Звук телевизора включен на полную мощность.

ГЛАВА 37

На следующий день в шестому часу утра я стою перед квартирой Эндрю с одной мыслью в голове — нужно было все-таки сначала позвонить по телефону. Являться без предупреждения на рассвете после праздничной ночи — не лучший способ доказать свое благоразумие или любовь. Я не знаю, дома ли он, а если и да, то один ли. Может быть, он сейчас с другой женщиной за этой дверью, в нескольких метрах от меня, блаженно трахается под какую-нибудь бодрую рождественскую песенку, например «Святая малютка». Или еще хуже: они спят; губы его упираются в ее плечо, а его тело обвивает ее, словно змея.

Ручаюсь, что это блондинка, недавно заплатившая какой-нибудь русской, чтобы та обработала ее бразильским воском[53].

Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой. Послать ему письмо или открытку по электронной почте или позвонить. Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой, окончательно оставив его в покое. Смириться с тем, что у меня был шанс, который я упустила, после чего двигаться дальше. Но я так не могу. И не хочу. Я борюсь за нас. Строю все заново на пустом месте.

Тем не менее я как вкопанная стою на его коврике с надписью «Добро пожаловать!» и не могу ни нажать кнопку звонка, ни уйти прочь.

Я точно не знаю, сколько я уже тут торчу, но достаточно долго, ведь ноги мои совсем устали, а я успела подсчитать, что краска на его дверной коробке растрескалась ровно в ста тридцати двух местах. Я уже пятнадцать раз пыталась что-то предпринять «на счет три». Я дважды прочитала первую страницу «Нью-Йорк таймс». Я пыталась дышать, как на занятиях йогой.

И я не продвинулась ни на шаг.

Некоторое время я обдумываю, что я ему скажу, если все-таки позвоню в дверь и если он окажется дома, и вот эти два гигантских «если» отдаляют меня на весьма заметную дистанцию от реальности того, что я пытаюсь сделать. Если X и Y, тогда Z. Я не охвачена той манией любви, которую можно увидеть по телевизору и которая заставляет сразу же говорить человеку, что ты по отношению к нему чувствуешь. Наоборот, я не ощущаю ничего, кроме ужаса, сознавая, что в какой-то момент в ближайшем будущем мне предстоит общаться непосредственно с Эндрю. И мне придется ему что-то сказать. И объяснить свое поведение в течение последних нескольких месяцев. И извиниться.

И мне нужно будет произносить какие-то слова, которые уже нельзя будет забрать назад, и отменить какие-то действия, которые, казалось бы, уже никак отменить нельзя.

Я попрошу начать снова. Игра закончена, попробуйте еще раз. Вероятность не на моей стороне. Я скорее проиграю, чем выиграю.

Я чувствую, что меня тошнит, и думаю, что меня может вывернуть прямо на его коврик, если я буду стоять здесь и дальше. Ощущение такое, что мои внутренности сплющены, как будто внутри меня им не хватает места. Словно я представляю собой игру «Операция», и меня в разных местах по краям трогают пинцеты, посылая электрический ток прямо в центр моего существа. Потом ощущений становится слишком много, чтобы это можно было вынести, и я поднимаю палец и жму на кнопку звонка. Я надавливаю на нее всем телом, поэтому он поет громко и очень долго.

А потом я жду. Я не слышу за дверью вообще никаких звуков. Я звоню опять; второй раз сделать это уже проще. А затем снова жду.

В конце концов раздается какое-то шарканье.

— Кто там? — спрашивает Эндрю.

— Это я. — Тут я понимаю, что уже не вхожу в его ближайшее окружение и мне нужно назвать свое имя. — Это Эмили.

— Какого хрена! — слышу я его голос, после чего следует громкий стук, затем опять: — Блин. — После чего уже: — К черчу! Что за хрень!

— Это Эмили, — повторяю я, хотя уверена, что он расслышал это и с первого раза. — У тебя здесь краска потрескалась в ста тридцати двух местах.

— Что? — переспрашивает он, а затем дверь открывается и передо мной появляется Эндрю. На нем зеленые боксерские трусы в горошек, которые я купила ему на распродаже; рубашки нет. Глаза полуприкрыты и жмурятся под лучами утреннего свет а. Правой рукой он растирает левый локоть. Свою забавную косточку. Но сейчас он не смеется. Он смотрит на меня, но ничего не говорит. Не приглашает войти и не прогоняет. Просто стоит, жмурится и трет локоть.

— Привет, — говорю я.

— Эмили? — удивленно произносит он, как будто он только что заметил меня. Мне приятно слышать свое имя из его уст, хотя тон у него далеко не дружелюбный.

— Привет, — повторяю я, — с Рождеством. — Эндрю склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня.

— Можно войти? — Он открывает дверь шире, и я вхожу за ним в квартиру. Я не знаю, следует мне сесть или лучше остаться стоять. Эндрю не садится, поэтому я тоже этого не делаю. Я могу говорить и стоя. Я рисовала в своем воображении, как мы беседуем на диване, но я могу импровизировать. Я могу.

— Я знаю, что сейчас очень рано, и мне жаль, что я тебя разбудила. Но я хочу поговорить с тобой, хотя знаю, что у тебя такого желания нет. — Я перевожу дыхание и осматриваюсь. Последний раз я была здесь еще до Дня труда. Все выглядит точно так же, похоже на витрину из «Икеа» — бежевый раздвижной диван, коричневый ковер, сотканный петельками, на стенах — черно-белые фотографии в рамках. Это почему-то ободряет меня. Как будто его мебель осталась стоять на месте, дожидаясь моего возвращения.

— Я не вовремя?

— Тебе не кажется, что ты несколько запоздала с этим вопросом?

— Да. — Я опускаю глаза. На полу я замечаю картофельную кожуру, и меня подмывает поднять ее и выбросить в ведро для мусора. Впрочем, я сдерживаюсь, потому что это выглядело бы вообще нахально. — Ты здесь один? Я имею в виду, что нам нужно поговорить наедине.

Я догадываюсь, что сказала что-то не то, поскольку Эндрю, судя по его виду, разозлился до такой степени, что, кажется, вот-вот начнет на меня орать.

— Нет, здесь только я. И никого больше. — Он кричит, но без крика. — Послушай, только-только рассвело. Чего ты хочешь?

— Просто поговорить. Может, присядем? — Ноги у меня дрожат. Я сажусь, не дожидаясь ответа. Он следует моему примеру и устраивается на самом краешке дивана, как можно дальше от меня.

— Я знаю, что не слишком сильна в этих делах. — Я делаю паузу, надеясь, что он выручит меня, но Эндрю только смотрит вниз и выжидает. Ему не помог бы психотерапевт; он не испытывает страха перед неловким молчанием. — Мне нужно сказать тебе очень много всего, и я надеюсь, что ты меня выслушаешь. Правда, я этого не заслуживаю, но я надеюсь, что ты все равно мне в этом не откажешь. Я знаю, что мне следовало бы позвонить, а не просто так заявляться к тебе. Я знаю, что выглядит это странновато и отталкивающе. Прости меня за это. Прости меня за все. Я действительно не знаю, как сделать это правильно.

— Эм, расстаться с кем-то — не преступление. Я уже пришел в себя, — говорит Эндрю и пожимает плечами, как будто речь и правда идет о какой-то чепухе. Он уже не выглядит злым, а просто безразличным. Что, как я теперь понимаю, намного, намного хуже.

— Я запуталась, — говорю я. — Я не жалею, что рассталась с тобой.

— О’кей. — Он качает головой, словно говоря: «Тогда какого же хрена ты здесь делаешь?»

— Я должна была так поступить.

— О’кей.

— Потому что я не была готова к тебе. Я хочу сказать, у меня все смешалось, но я этого не понимала. Догадываешься, о чем я?

— Нет.

— Я делала вид, что все хорошо, хотя это было не так. Мое сердце было заковано в броню, защищавшую меня от жизни. Ясно?

— Нет.

— Я жила с пустотой внутри, ты знаешь, что я имею в виду?

— Нет.

Нужно прекращать задавать риторические вопросы.

— Но теперь я другая. Я словно проснулась. Могу отдать тебе почку. — Я несу полную околесицу.

— Но мне не нужна почка.

— Но если бы была нужна, я бы отдала тебе свою, — говорю я. — Не задумываясь.

— Спасибо.

— В любой момент. Серьезно.

— Хорошо. — Эндрю встает, давая понять, что наш разговор закончен. — Большое спасибо за возможную почку.

— Эндрю. — Я первый раз за это утро смотрю ему в глаза. — Эндрю, — повторяю я. — Погоди, пожалуйста.

Я делаю еще один глубокий вдох, чтобы успокоиться, но это оказывает противоположный эффект, и я начинаю плакать. Я захлебываюсь в крупных, некрасивых, истерических слезах, от которых хочется убежать или глазеть на них, но ни в коем случае не пытаться их остановить утешениями. К чести Эндрю надо сказать, что он остается на диване и не смотрит на меня. Просто сидит абсолютно неподвижно.

Через несколько минут Эндрю встает и уходит за стаканом воды и коробкой бумажных салфеток. Он ставит и то, и другое передо мной на кофейный столик.

— Это сейчас прекратится, обещаю, — говорю я. — Сейчас все пройдет.

— Я знаю. Я подожду.

Когда я слышу голос Эндрю, внутри меня что-то срабатывает, пульс мой успокаивается, слезы останавливаются. Я промокаю глаза салфеткой и сморкаюсь. Я иду в ванную и плещу в лицо холодной водой. Из зеркала на меня смотрит мое опухшее и помятое отражение. «Что ты делаешь, Эмили? Вноси уже ясность. Хватит, хорошенького понемножку».

Я возвращаюсь, вновь опускаюсь на диван и поворачиваюсь к Эндрю лицом. Я могу это сделать. Я готова.

— О’кей. Прости. Я уже в норме.

Эндрю кивает, но выглядит утомленным. И очень уставшим от меня.

— Я знаю, что сама все испортила. Но я люблю тебя, Эндрю. И я любила тебя тогда, в кино, когда ты мне сказал это впервые, а я не ответила. Я любила тебя и тогда, когда расставалась с тобой на День труда. Я очень хочу объяснить тебе, почему я убегала от самого лучшего, что случилось со мной в жизни, и я еще попытаюсь это сделать. Но все слишком сложно. Сначала мне нужно было разобраться с собой. Тогда я не была готова что-то отдавать. Я не была готова к Эндрю. А сейчас? Сейчас я готова. Во мне уже нет этого оцепенения, понимаешь? Мне хочется быть проще и объяснить случившееся с нами примерно так: «Слушай, Эндрю, я рассталась с тобой, потому что боялась любить тебя и потерять тебя»; и это было бы правдой, но далеко не всей. Жизнь намного сложнее. — Эндрю немного подвигается, чтобы развернуться в мою сторону. Движение это едва уловимо, но тем не менее оно становится для меня знаком того, что я могу продолжать. Он меня слушает.

— Я сейчас пытаюсь сказать, что я сама все испортила, но мне кажется, что для этого были причины. Ты бы сам не захотел быть со мной, узнай ты, каким в действительности слабым существом я являлась несколько месяцев назад. Я была несчастной и пустой, не подозревая об этом. А теперь… ну, теперь я стала лучше, на мой взгляд. По крайней мере, я над этим работаю.

— О’кей, я рад, что у тебя все налаживается. Правда рад, — говорит он. — Но, Эмили, я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Это ведь ты бросила меня, не забыла? — Сейчас он смотрит вниз и чертит пальцем круги на своем диване. Один кружок, другой, третий…

— Я знаю, что не могу перечеркнуть последние несколько месяцев, в течение которых я занималась разрушением «нас». Я разбила «нас» как единое целое и беру за это всю ответственность на себя. Но я любила бы тебя, любила, любила, если бы могла начать все сначала. Переделать все. Попытаться опять соединить нас. Восстановить разбитое. Склеить нас заново, что ли.

Я перевожу дыхание и жду. Вот оно. Мы молчим и даже не шевелимся, и я начинаю думать, не растворимся ли мы оба в небытии. В отсутствии звуков. На самом деле это не больно. Просто перестаешь чувствовать что-либо. Я почти не хочу, чтобы этот момент заканчивался, ведь после него наступит ясность. Возможно, поэтому я и молчала так долго, потому что легче не знать правду. Тогда у тебя, по крайней мере, остается надежда.

— Эмили, — начинает Эндрю, а затем останавливается. — Эмили.

— Да, — отвечаю я и опускаю глаза. Он не обнял меня. Не поцеловал. Все кончено. Игра завершена.

— Хорошо, не надо ничего говорить. Я все поняла. — Интересно, можно ли посмотреть на разбитое сердце. Видит ли его Эндрю прямо сейчас, на полу, разлетевшееся на сотню крошечных кусочков и рассыпавшееся среди обрезков картофельной кожуры?

— Нет, нет, ты не поняла, — говорит он, и голос его становится тихим. Почти неслышным. Я затаиваю дыхание.

— Я люблю тебя, и я, блин, не знаю, что мне с этим делать. И я не перестал любить тебя после Дня труда, когда ты все поломала, хотя, видит Бог, я этого хотел. Но я желал быть с тобой, заботиться о тебе, переживать за тебя, когда твои дела идут плохо, или, по крайней мере, не слишком хорошо, как это было в последние несколько месяцев. Ты — словно проклятая напасть. Как ты думаешь, почему я попросил тебя оставить меня в покое? — Эндрю поднимается и начинает расхаживать перед диваном, причем с каждым словом, с каждым шагом голос его становится громче. — Проклятая болезнь, — говорит он. — Ты — как чертов вирус, пожирающий мое тело. Но теперь ты здесь, и я снова начинаю сомневаться. Мы еще столько друг другу не сказали, и в этом не только твоя вина. Я понимаю это. — Он указывает на меня рукой, словно вынося приговор. — Не думай, что я этого не сознаю. Я не должен был отпускать тебя, не разобравшись в том, что происходит. Но я это сделал. Мне казалось, что я вот-вот достучусь до твоего сердца. Что ты просыпаешься. Но этого не произошло, а потом ты разбила нас. Да, ты очень точно выразилась. Забавно, что именно ты нашла самые правильные слова. Ты разбила нас, — говорит он, указывая на меня пальцем.

— Я разбила нас, — повторяю я.

— А теперь ты пробуешь нас склеить? Блин, я не знаю. Я уже ничего не понимаю. — Он останавливается напротив меня и опускается вниз; теперь он стоит на коленях, а глаза наши находятся на одном уровне. Слов уже не осталось, за исключением тех, что так и не были произнесены, и я понимаю, что пришло время попробовать. Я не могу больше сдерживать их. Это несправедливо по отношению к нам обоим.

— Я люблю тебя, Эндрю, — говорю я. — Я люблю слушать, как ты смеешься во сне. Ну кто еще способен на такую глупость? И я не слышала ничего прекраснее твоего смеха. На земле шесть миллиардов людей, большую часть которых, — детей, женщин и мужчин, не знающих английского языка, — я никогда не встречала, но это не важно, понимаешь? Я люблю именно твой смех. Вот в чем суть. И здесь нет ничего сложного. Мы, конечно, можем придумать себе сложности, но это бессмысленно. И теперь я уже не смогу убежать от тебя. Я больше не боюсь. О’кей, я соврала. Я по-прежнему до смерти боюсь, но я не позволю страху помешать мне. Не могу и не позволю. — Последнюю фразу я произношу как окончательную, словно я приняла решение за нас обоих, хотя я знаю, что это неправда. Без него ничего не получится.

— Я смеюсь во сне? — спрашивает он и прижимает ладони к моим щекам.

— Да, — говорю я. — А ты не знал?

— He-а, не знал. — Он наклоняется ко мне, будто хочет рассмотреть получше.

— Смеешься. Причем часто. И это ненормально.

— Так на земле шесть миллиардов людей?

— Да уже ближе к семи.

— А ты плачешь во сне, — заявляет он. — И это тоже ненормально.

— Правда, плачу?

— Да, плачешь. И я в жизни не слышал ничего печальнее. — Он придвигается еще чуть ближе. Его руки по-прежнему слегка касаются моих щек, и он целует меня в лоб. Я закрываю глаза и запоминаю этот поцелуй. — Но врать тебе я не буду. Это совсем не красиво. Абсолютно. Это душераздирающе. Прошу тебя, пожалуйста, не делай так больше, — говорит он и целует меня в щеку. Я не хочу смотреть на него. Я боюсь увидеть, что это его способ сказать: «Давай останемся просто друзьями».

Впрочем, он не останавливается. Он целует кончик моего носа. Мои веки. Снова лоб. Он двигается медленно, не торопясь, как будто каждый поцелуй является осознанным решением. Словом, которое он хочет произнести только правильно.

Эндрю берет мои ладони в свои, целует кончики моих пальцев, от чего я чувствую в них легкое покалывание. «Поцелуй меня по-настоящему!» — хочется крикнуть мне, но я молчу. Я могу ждать этого, сколько будет нужно.

Я отнимаю у него свои руки, целую кончики своих пальцев и касаюсь ими морщин в уголках его глаз. Я медленно веду по ним, замечая каждое новое пересечение, и пытаюсь выяснить, изменилось ли что-нибудь в его лице с тех пор, как я в последний раз видела его так близко. Они почему-то кажутся мне более глубокими, словно просевшими.

— Посмотри на меня, — просит Эндрю, и я заглядываю ему прямо в глаза. Мир снова замолкает. — Ты уверена?

— Я уверена. Я уверена, — повторяю я громко, чтобы он услышал меня, чтобы обязательно услышал. Эндрю ловит поцелуем мою слезу, проскользнувшую украдкой.

— Ты уверен?

Эндрю молчит. Лишь его губы чуть касаются моих в шепоте поцелуя. Он целует меня опять, на этот раз крепче, и я с жадностью отвечаю ему. Этот поцелуй — обещание. Клятва. Декларация.

* * *

Позже мы лежим обнаженные в постели, лицом друг к другу. Наши ноги и руки переплетены и прочно соединены друг с другом, словно в цепи. И только здесь, под покровом серого пухового одеяла, в безопасности, где тепло и мягко, мы с Эндрю начинаем разговаривать.

— Я не хочу возвращаться к тому, что было раньше, — говорит он и заправляет упавшую прядь моих волос за ухо.

— Я тоже. — Я вожу пальцами вверх и вниз по его рукам. Я рисую шарики, сердечки и кружочки.

— Я серьезно. Мы не можем просто начать с того места, на котором расстались. Я не собираюсь этого делать.

— Я знаю. Я и сама хочу не этого. Я хочу все создать заново. А удастся нам построить серьезные, взрослые отношения? Это в принципе возможно, как ты думаешь? — спрашиваю я.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Я пожимаю голыми плечами, и Эндрю целует их. — Но я хочу попробовать.

— Я тоже.

— Правда? — спрашиваю я, хотя мы уже давно разделись и, похоже, приняли окончательное решение. Но мне хочется снова услышать его ответ.

— Правда, — повторяет он, и я наслаждаюсь этим словом. — Что ты думаешь о Бруклине?

— Бруклине?

— Да, Бруклине. Или, может быть, Квинсе.

— Квартиры дешевле.

— Просторнее.

— А что, неплохо звучит.

— Точно?

— Мы могли бы завести собаку.

— Да?

— Ну да, я всегда хотел иметь собаку.

— Почему?

— Безусловная любовь, — говорит он.

* * *

Чуть позже мы прячем головы под одеяло. Кровать Эндрю сейчас похожа на палатку, и мы перешептываемся с упоением десятилетних школьников, оказавшихся в загородном лагере.

— Дедушка Джек велел мне ждать тебя, — заявляет он.

— Вот как?

— Да, когда я приезжал навестить его. Я не надеялся, что он узнает меня, но, когда мы резались в покер, он вдруг ни с того ни с сего остановился. Он произнес только: «Жди ее». И больше ничего. А потом мы опять вернулись к игре.

— А что ты ему ответил?

— Ничего. Играл дальше. Впрочем, особого значения это не имело. Я все равно уже ждал тебя, хотя и не хотел, а может, просто не признавался себе в этом.

— Я должна тебе кое-что сказать, прямо сейчас, но, пожалуйста, ничего отвечать пока не надо, о’кей? — говорю я.

— О’кей.

— Я люблю тебя.

Эндрю молчит, и я рада, что мои слова не превращаются в слабое эхо. Я не желаю, чтобы они отразились от этих стен и вновь вернулись ко мне. Наоборот, я хочу дать нашим чувствам окрепнуть, укорениться. Теперь моя очередь ждать.

Я сворачиваюсь калачиком рядом с Эндрю и прижимаюсь к нему еще сильнее, чтобы стереть все границы между нами. Это настолько близко к тому, чего я жажду, насколько это вообще возможно. Я хотела бы его съесть, начав, возможно, с пальцев, чтобы наша кожа больше не разделяла нас и он стал частью моего тела. Я хочу смешать нашу кровь, заполнить себя двойными спиралями его ДНК, сделать нас одним целым. Одним существом.

Я хочу, чтобы у нас было три запасные почки. И запасное сердце.

ГЛАВА 38

Сегодня я — супергерой в костюме адвоката, то есть истинный супергерой. Готова спасать мир. Осколки моей личности снова склеены. Лучше, чем Шалтай-Болтай. Я собрана и восстановлена. Вся сияю.

Впрочем, переигрывать не стоит, пожалуй, я не стану распахивать дверь пинком с воплем: «Помощь прибыла!» Нет, сэр. Я спокойно зайду, пожму руку человеку, проводящему собеседование, и добьюсь расположения его и всей службы Юридической консультации своим профессионализмом и острым аналитическим умом. Я подчеркну свой опыт. Я сделаю это. Я. Получу. Эту. Работу.

Я тщательно подготовилась. Выпила литр кофе из своей кружки с изображением Чудо-Женщины. Воспользовалась дорогим гелем для душа с эффектом отшелушивания. Побрила ноги. Не забыла и о лодыжках. Не пропустила колени. Зашла на сайт Юридической консультации и запомнила официальную формулировку их миссии. Она сразу же стала моей. Эндрю часами репетировал со мной разные варианты собеседования и заставил надеть костюм «суууперадвоката», чтобы усилить впечатление. Я готова как никогда. Это мой шанс.

— Мисс Пратт, Барри ждет вас, — говорит мне секретарь приемной и ведет по узкому коридору, застеленному заводской ковровой дорожкой серого цвета, берущему начало от лабиринта кабинок, разделенных низкими перегородками. Это место является полной противоположностью АПТ. Никаких сияющих табличек на дверях, тонированных стекол и мрамора. Мойщиков стекол тоже нет. Помещения отделаны огнеупорным пластиком, на дешевых металлических шкафах для хранения документов висят написанные от руки бирки, двери похожи на самодельные. Идеально.

— Барри Штайн, рада познакомиться, — говорит полная женщина с кудрявыми черными волосами.

— Эмили Пратт, — представляюсь я и стараюсь скрыть свой шок от того, что Барри Штайн — женщина, а значит, если меня сюда примут, мой босс не станет заглядывать мне в декольте, и — ни в малейшей степени — не будет похож на Карла. Это меня просто умиляет.

— Итак, расскажите мне об опыте вашей работы в области общественных интересов.

— Ну, у меня его немного. Последние пять лет была сотрудником большой юридической фирмы, так что…

— А как насчет дел pro bono[54]?

— Пожалуй, нет. Нет. В первую очередь я должна была выполнить план по оплачиваемым клиентами часам, и никогда не хватало времени… — «Эмили, соберись. Не упусти свой шанс».

— Но у вас есть опыт ведения тяжб, верно?

— Да, разумеется. И очень большой. Я весьма компетентный специалист по ведению тяжб.

— Вы когда-нибудь участвовали в судебном разбирательстве?

— Да. — «Нет».

— Произносили вступительную речь?

— Да. — «Нет».

— Вели перекрестный опрос свидетелей?

— Да. — «Нет».

— Были на первых ролях?

— Да. — «Нет».

— В какого рода делах?

— Ну, обычно в небольших. Крупные партнеры предпочитают вести сами. Несколько дел по страховке, несколько — по недвижимости. Я бы не хотела нагонять на вас скуку деталями.

— Мне не будет скучно.

— Нет, серьезно, ничего интересного. Страховка, перестраховка, субординация исков, невзаимная наступательная преюдиция, carpe diem[55], доктрина антипредпринимательского иммунитета, ERISA[56], усовершенствованное залоговое право.

— Carpe diem?

— Простите?

— Вы только что сказали «carpe diem». Что вы имели в виду?

— Я не говорила «carpe diem».

— О, а мне показалось, что вы произнесли именно «carpe diem».

— Ха-ха. Нет, вам, должно быть, послышалось. Carpe diem! Очень забавно.

— Я тоже так думаю.

— «Лови день», вот я и ловлю свой день. — «Эмили, заткнись. Просто заткнись».

— Вы немного нервничаете?

— Да, простите. Ведь это действительно прекрасная возможность для меня…

— Значит, вы не употребляете наркотики?

— Наркотики? Нет!

— Это хорошо. А у меня сложилось иное впечатление.

— Нет. Ни в коем случае. В отношении наркотиков я придерживаюсь даже чересчур твердых взглядов. Впрочем, думаю, что сегодня утром я выпила слишком много кофе.

— Тогда понятно, что с вашей ногой.

— С ногой?

— Да. Она все время дергается вверх-вниз.

— Слишком много кофе.

— Конечно.

— Конечно.

— Итак, рассмотрим нашу ситуацию. Вы приходите с прекрасными рекомендациями, учились в Йельской школе права, работали в одной из самых уважаемых адвокатских фирм в стране. При этом вы немного странная, но, к счастью для вас, мне такие нравятся.

— Правда нравятся? То есть я хотела сказать, спасибо.

— Поэтому разрешите мне рассказать о вашей будущей работе.

— О’кей.

— Мы ищем штатного адвоката в отдел семейного права. Так что вы должны будете принять дела, касающиеся вопросов усыновления, опекунства, разводов и прочих подобных вещей. Мы часто выступаем от имени женщин с психическими и физическими травмами, работаем с временными судебными запретами и тому подобным, собственно, почему я и нахожусь здесь в праздничный день. Во время рождественских каникул у нас обычно масса хлопот. Почему-то мужья любят вправлять своим женам мозги именно по праздникам. По популярности это времяпрепровождение уступает только просмотру Суперкубка.

— Что, правда?

— Да. Звучит удручающе, верно? В принципе нам нужны люди агрессивные, которые могут поднять свой голос за тех, кто его лишен, и стать опорой для тех, чьи права ущемлены. Нам нужны люди, которые не боятся открыть свой рот и говорить громко.

— Вы словно говорите обо мне. Вы только что меня описали. Я никогда не боялась высказывать свои мысли.

— О’кей, у меня остался к вам всего один вопрос. Почему? Почему вы пришли сюда? Не ради заработка же, в самом деле. Почему вы хотите получить эту работу?

— Потому что, если я собираюсь посвятить какому-либо занятию как минимум двадцать пять процентов своего времени, не считая сна, я хочу, чтобы оно имело смысл. Я устала тратить свое время попусту. Я начинаю осознавать, что хочу оставить след в этой жизни всеми доступными мне способами.

— Ну наконец-то прекрасный ответ. Когда вы могли бы начать?

— Значит, вы берете меня на работу?

— Вообще-то, да. По правде говоря, мы отчаянно нуждаемся в помощи. Так что насчет вас? Вы согласны?

— Да. Да, я согласна.

Я хочу крепко расцеловать Барри Штайн прямо в ее клубничного цвета губы или обнять ее толстую шею. Я хочу протараторить: спасибо, вы-об-этом-никогда-не-пожалеете, я-буду-лучшим-адвокатом-которого-вы-когда-либо-нанимали, вы-об-этом-никогда-не-пожалеете, или-я-уже-это-говорила? Но я только энергично и профессионально пожимаю ей руку, обещаю приступить к работе через неделю и иду назад по коридору, застеленному ковровой дорожкой. Самодовольная хвастунья. И лишь удалившись от офиса на расстояние четырех кварталов, я складываю ладони перед своим лицом в молитвенном жесте. А потом быстро бегу по улице. А потом раскидываю руки, как будто я лечу. И начинаю повторять нараспев слово «суууперадвокат».

ГЛАВА 39

Вот где все и кончается. Прямо здесь, в «крыле постоянного ухода» дома престарелых в Ривердейле. Мы готовы. Или точнее, мы готовились к этому, но кому под силу полностью смириться со смертью? Можно услышать, как доктор отчетливо скажет «пора, пришло время», как будто эти слова имеют хоть какое-то значение. Можно нервничать, напрягаться, рисовать картины в своем воображении. Но готовым к этому быть нельзя. Если мне покажется, что я смирилась, это будет лишь самообман. Потому что много позже, сидя в кинотеатре, я вдруг подумаю: «Дедушке Джеку этот фильм понравился бы». И, когда у меня появится проблема, с которой мне будет трудно справиться самой, обязательно мелькнет мысль: «Уж дедушка Джек знал бы, что делать». И даже стоя перед алтарем и вручая свою жизнь другому человеку, я буду сожалеть, что дедушки Джека нет сейчас с нами. И ужасная боль останется со мной надолго, возможно навсегда.

А когда все будет кончено, некий доктор покопается в моих внутренностях, и я вновь буду вынуждена восстанавливать утраченное. И потому что дедушка уже очень стар, потому что он готов, потому что это естественный ход вещей, я смиряюсь с его смертью.

Дедушка Джек лежит посредине кровати. Мы с моим папой расположились по обе стороны от него на наших обычных местах. После Рождества мы навещали его почти каждый день и выработали своего рода ритуал: я сажусь справа, отец — слева. По возможности сюда заезжает Эндрю, прыгает на поезд в перерывах между дежурствами и объясняет нам действия врачей. Что течет из капельницы в дедушкины вены, почему доктора продолжают брать у него кровь, когда ее, кажется, уже вообще не осталось, кто все эти специалисты в белых халатах с блокнотами на планшетах. Когда мы чувствуем, что могли бы найти утешение в холодных, суровых фактах, мы обращаемся к Эндрю, и он тщательно растолковывает их для нас.

Дедушка Джек занимает все меньшее и меньшее пространство между мной и отцом, и мне уже кажется, что так и будет продолжаться дальше. Может быть, он распадется на атомы прямо на наших глазах, превратившись в маленькую бесформенную кучку на грязных больничных простынях. Или взорвется и будет унесен спиралью невидимого вихря. А возможно, его просто сдует, как клочья бумаги ветром.

Последние несколько часов, с того момента как Эндрю уехал на работу, дедушка Джек спал, иногда приходя в сознание и снова теряя его. Он говорил очень мало. А когда все-таки говорил, было похоже, что это причиняет ему боль.

— Я принесла тебе подарок, дедушка Джек, — сообщаю я, когда сиделки перестают заглядывать к нему, чтобы проверить его состояние, как будто он уже умер, еще до того как это произошло в действительности. Я лезу в сумку и достаю оттуда свою диадему. Дедушка улыбается и жестом просит надеть ее ему на голову. Я пристраиваю диадему на хохолке его белых волос, и он превращается в принца-инфанта. Истощенного, величественного и бесстрашного.

— Спасибо. Детка. Очень. Понравилось. — Каждое слово — как отдельная победа.

Не спрашивая разрешения, я беру его холщовую кепку, которая лежит на подоконнике, и надеваю ее. Теперь она моя. Мне не требуется что-то материальное, вроде его кепки, чтобы помнить о дедушке Джеке, но я все равно позволяю себе это дополнительное утешение. Я надвигаю козырек низко на лоб.

Мой папа смотрит на своего отца, лежащего на кровати в диадеме и больничном халате, и издает странный звук, что-то среднее между смехом и рыданиями. Этот звук похож на щелчок фотоаппарата, и я воображаю, что мы с ним оба мысленно делаем снимки дедушки Джека с максимальной возможной скоростью. «Мы запомним тебя. В диадеме и халате, может быть, но мы тебя запомним».

Теперь наступил наш черед ждать дедушку Джека. Мы разговариваем с ним, когда он не спит, рассказываем ему разные байки из нашего небольшого запаса семейных историй, которые время от времени извлекаются на свет. Мы пытаемся включать в повествование моих бабушку и маму, чтобы дедушка Джек думал о том, что идет к ним, и забыл, что при этом уходит от нас. Я по-прежнему не верю в загробную жизнь, но в подобные моменты, на самом деле, не имеет особого значения, во что ты веришь.

Мы гладим руку дедушки Джека, она очень похожа на наши, только пронизана насквозь синими венами и усеяна коричневыми пятнами. Время от времени мы сжимаем ее, напоминая, что мы здесь. Что он не один.

— Дедушка, помнишь, как я в пятом классе сломала руку и ты возил меня в больницу? Помнишь? — спрашиваю я, хотя мой вопрос явно звучит риторически. Сейчас не важно, помнит он это или нет. Я просто хочу, чтобы он слышал мой голос.

Мой отец согласно кивает, как будто он тоже помнит это, хотя его там и не было. Из глаз его текут слезы, одна за другой сбегают по щекам, и он вытирает их рукавом.

— Я должен был больше слушаться тебя, папа. Я должен был чаще приезжать сюда. — Мой отец касается лбом руки дедушки Джека.

Его тело согнуто в позе покаяния.

Мы с отцом сейчас болтаем, как маленькие дети, следуя параллельными курсами и бессистемно уводя диалог каждый в свою сторону.

— А помнишь, как ты приехал ко мне в Рим, когда я проводила там заграничный семестр? Ты тогда сказал, что мой голос по телефону звучал так одиноко, что ты не мог меня не проведать…

— Можешь не беспокоиться, я нашел завещание, которое ты велел мне поискать. Оно лежало там, где ты и говорил. Под умывальником в кухне, слева…

— Мы отправились в тот ресторан, где, по слухам, подают самые лучшие итальянские макароны в мире. И мы съели их столько, что нам потом даже было плохо. Помнишь?..

— И все распоряжения будут выполнены в точности, как ты просил. Обещаю тебе…

— Помнишь, как ты сопровождал нашу школьную экскурсию в Музей естествознания, а учительница с ума сходила от того, что ты выражался при детях «неподобающим образом»? Мы потом так смеялись, что чуть не уписались, представляя себе, как ты сто раз подряд пишешь на доске фразу «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери». И это даже стало нашей семейной шуткой. «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери»…»

— Я знаю, что мы с тобой не часто сходились во мнениях, папа, но…

— Ты прошептал это мне как раз перед похоронами мамы. «Я никогда не буду говорить при детях “Черт побери”». Я всегда получала от тебя именно то, в чем более всего нуждалась в данный момент. О Господи, меня до сих пор тянет хихикать при одном воспоминании об этом. Даже сейчас, сидя с тобой здесь…

— Прости меня. Ты представить себе не можешь, как я сейчас сожалею…

Время от времени я шепчу дедушке Джеку на ухо, чтобы только он мог услышать то, что я не решалась сказать ему раньше.

— Спасибо, что ты попросил Эндрю подождать меня, дедушка, — говорю я и поправляю диадему на его голове, чтобы она сидела прямо.

— Спасибо, что не ушел раньше, чем я могла бы принять это. Теперь со мной все будет в порядке, — с этими словами я укутываю его плотнее одеялом, чтобы ему было тепло. Чтобы удержать его молекулы вместе.

— Если ты готов, то и я готова, — заявляю я бодро, словно нам предстоит веселое приключение, например прыжок с трамплина в воду.

Я уношу поднос с нетронутой едой в коридор.

— Я уже по тебе скучаю, — шепчу я, когда дедушка Джек больше не отвечает и его глаза уже не фокусируются.

— Я люблю тебя, — говорю я и повторяю это снова и снова.

* * *

Чуть позже, когда дедушка снова соскальзывает в сон, мы почему-то уже знаем, что это в последний раз. Воздух становится другим. Более плотным, и в нем висит ожидание. Мы прислушиваемся и про себя отсчитываем такт его дыхания. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Я готова к тому, чтобы оно остановилось? Раз-два. Раз-два. Я готова.

Когда дедушка Джек прекращает дышать и после раз уже не наступает два, комната замирает. Время и звуки приостанавливаются, как будто Вселенная берет паузу, чтобы свыкнуться с потерей еще одной живой души. Снова звучит финал очередной симфонии.

Несмотря на то что нам с отцом хочется делать что угодно, только бы не оставаться больше здесь, — выбежать из комнаты, кричать, вопить, может быть, даже хлопать в ладоши, — мы оба принуждаем себя сидеть и впитывать эту тишину.

ГЛАВА 40

Сейчас примерно полседьмого утра, и, хотя стоит глубокая зима, через окна уже пробиваются лучи солнца, яркие и резкие. Они разделяют пол на несколько четко очерченных треугольников. Если мне нужно будет пересечь комнату, мне придется переходить из света в тень, из тени на свет. Мне хочется подняться и пройтись взад и вперед босыми подошвами по теплым и холодным участкам на полу. Постоять рядом с кроватью и посмотреть на то, как дышит Эндрю.

— Привет, — говорит Эндрю, проснувшись и заметив, что мои глаза уже открыты. Я прильнула к нему, прижавшись спиной к его животу, и Эндрю опирается головой на согнутую руку, чтобы видеть мое лицо. Он обнимает меня другой рукой и притягивает еще ближе к себе.

— Привет, — отвечаю я ему шепотом и улыбаюсь, глядя на него снизу. — Еще рано. Можно спать дальше.

— Ты в порядке? — спрашивает он и легонько целует меня в шею.

— Да. — Я закрываю глаза, а затем снова открываю их. — В порядке.

— Мне хотелось быть рядом с тобой вчера. — Он натягивает одеяло мне на плечо. Оберегающий жест, который говорит: «Я бы попытался смягчить твою боль».

— Я знаю и благодарна тебе. Но, наверное, это и хорошо, что мы с папой остались там вдвоем. Только мы, пришедшие попрощаться. — Из уважения к раннему утреннему часу я продолжаю говорить шепотом, да и слово «попрощаться» слишком суровое, чтобы произносить его громко.

— Я понимаю. — Эндрю утыкается носом в то место на шее, куда он меня целовал всего несколько мгновений назад. Это движение наводит меня на мысль, не связывает ли он свои воспоминания с запахами. Может быть, это его способ сохранить в памяти меня?

— Ты готова к сегодняшнему дню?

— Как никогда.

— По крайней мере, на этот раз костюм тебе не мал. И надеюсь, ты не наденешь туфли на танкетке.

— Нет, никаких танкеток. И сегодня со мной будешь ты. От этого мне станет легче. — Я тянусь, чтобы поцеловать его в щеку с наметившейся щетиной.

А потом я закрываю глаза и снова погружаюсь в сон, еще ненадолго.

Теперь я не прислушиваюсь к дыханию Эндрю. Я уверена, что он на месте, рядом.

* * *

На этих похоронах, в отличие от других подобных мероприятий, — а повидала я их за свою жизнь немало, — явно царит оптимистическая атмосфера. Да, мы находимся в церкви в Коннектикуте, мы одеты в черное, мы слушаем речи о воскресении Христа и прочем, но обстановка здесь не особенно печальная. Наоборот, мы все придерживаемся негласной договоренности, что это событие должно стать чудесным празднованием жизни дедушки Джека.

Мой отец устроил так, чтобы на протяжении всей церемонии играла музыка. Музыка 40-х годов, под которую так и хочется хлопать себя по коленям, отбивая такт. Церковь наполняют звуки трубы, тромбона и рояля, полные задумчивости, энергии и оптимизма. Они становятся мягким фоном, звуча достаточно громко, чтобы их было слышно, но в то же время достаточно тихо, чтобы не отвлекать. Это музыка, которая не боится молчания, сентиментальности или скорби.

Народу много, причем настолько, что часть людей вынуждена стоять позади церковных скамей, прислонившись к стенам. Некоторых я узнаю, но не всех. Поскольку большинство голов сверкают сединой, я делаю вывод, что в основном это друзья дедушки Джека из Ривердейла. Закончив свой панегирик, священник приглашает всех желающих сказать несколько слов о моем дедушке. В проходе к кафедре сразу выстраивается очередь.

Первым берет слово пожилой джентльмен с кустом торчащих из носа волос. Он цитирует миниатюру в разговорном жанре, которую дедушка Джек исполнял на последнем конкурсе талантов в Ривердейле, повторяя ее слово в слово. Шутки по-детски просты — «Индеец выпил чашку чая перед сном, а утром утонул в своем вигваме!» — но он удачно выделяет каждый кульминационный момент. «Вигвам[57]!» От смеха и аплодисментов атмосфера несколько разряжается. Закончив, он медленно идет по проходу к Мэриан, которая встречает его поцелуем в губы.

Когда приходит моя очередь подниматься на кафедру, становится понятно, что все мои предварительные репетиции очень мало помогут мне в действительности. Я что-то рассказываю о дедушке Джеке, о том, как мы сильно его любили и как будем по нему скучать, и мои слова при этом не отличаются ни поэтичностью, ни оригинальностью. Я не произношу ничего такого, что еще не было сказано о человеке, которого любили и потеряли. Я говорю собравшейся толпе, что его любили сильней других — сильнее, сильнее, сильнее, — но это звучит зыбко и неубедительно. В то же время есть вещи, о которых я хочу поведать, но не могу: о том, что дедушка Джек был мне и отцом, и матерью в те времена, когда мне казалось, что у меня нет ни того, ни другой. И даже став взрослой, я считала дедушку Джека своим персональным супергероем. И о том, что я никогда не буду чертыхаться в присутствии детей.

Впрочем, не имеет значения, что я не произношу этих слов вслух. Они все равно есть во мне.

— Я познакомилась с Джеком уже в пожилом возрасте, после того как умер мой муж, и я была уверена, что большая часть меня самой тоже умерла, — говорит Рут, когда приходит ее черед подниматься на кафедру. — Но Джек переубедил меня. Он научил меня тому, что юмор есть в потерях и даже в смерти. Что те, кого мы любим, остаются с нами еще очень долго после своего ухода, в нашей памяти и нашем сознании. Спасибо за то, что объяснил мне это, и за то, что с тобой я смеялась каждый день.

Затем все собравшиеся склоняют головы и повторяют за Рут: «Прощай, Джек, мы знаем, что ты сейчас здесь, среди нас». Это превращается в коллективное пожелание, молитву, прощание.

После Рут на кафедре оказывается мужчина с расчесанными усами, в зеленом костюме из полиэстера. Он заметно волнуется перед таким скоплением людей и достает носовой платок, чтобы вытереть пот, выступивший на его висках.

— Я работаю в закусочной в Ривердейле, — говорит он с сильным акцентом. — Джек был самым щедрым человеком, которого я когда-либо встречал. Он всегда был очень любезным и оставлял двадцать пять процентов чаевых. Всегда. За исключением случаев, когда он заглядывал только на чашечку кофе. Тогда он оставлял двойную плату. Сто процентов чаевых. Даже после того как он перестал узнавать меня, он все равно не забывал давать мне эти двадцать пять процентов. Должен вам сказать, что в мире очень мало людей, которые всегда оставляют двадцать пять процентов чаевых, даже если на улице идет дождь. Вы знаете, что в дождливые дни посетители не так щедры на чаевые? Однажды он дал мне тридцать долларов по двухдолларовому счету. Шел снег. Я подумал, что это, должно быть, ошибка, и поэтому побежал за ним, чтобы вернуть сдачу. Он сказал мне, что никакой ошибки нет. Что он выиграл эти деньги в покер и что он знает про мою Ирену, которая недавно поступила в колледж. Он сказал: «Возьмите эти тридцать баксов. Мне нравится помогать событиям происходить». Я горжусь тем, что знал человека, который любил помогать событиям происходить. Мне будет его не хватать. Спасибо, что был с нами.

Вот так. Идеальный панегирик. Лучше всего, что когда-либо приходило мне в голову. Невидимая рука за всеми этими маринованными огурчиками, чашками кофе и молочными коктейлями с земляникой, человек, с которым я встречалась сотни раз, но которого по-настоящему так и не видела, — и именно он показывает всем собравшимся, кем был дедушка Джек на самом деле. Человеком, который любит помогать событиям происходить. Человеком, знакомствам с которым мы все гордимся.

Когда настает черед моего отца, он не идет к кафедре. Вместо этого он доверяет музыке говорить за себя и включает громкость на полную мощность. Звучит попурри из любимых мелодий дедушки — Бенни Гудман, Томми Дорси[58], «Инк Спотс»[59], немного из Дюка Эллингтона. Слушая их, мы закрываем глаза, и на мгновение кажется, что мы столпились вокруг старого радиоприемника. Мы все молоды, полны страхов и надежд. Сегодня это уже звучит ностальгически.

* * *

После похорон мой отец предлагает отвезти Рут, Эндрю и меня назад в город и вместе поужинать. После службы никто в доме собираться не будет. Эти похороны были нашим последним прощанием. Было замечательно, но теперь все закончилось. Когда мой отец заявляет, что очень хотел бы отведать барбекю, Эндрю ведет его в знакомый мне ресторан на Третьей авеню, тот самый, где столики размалеваны, а на полу валяются скорлупки арахиса. Тот самый, где я разбила нас.

Мы сидим за столом, слишком большим для нас четверых, зато находящимся возле музыкального автомата, который мы постоянно кормим четвертаками. Я не уверена, что он играет именно те песни, которые мы заказываем, но мы слушаем еще немного Эллингтона, «Радиохэд», «Битлз», «Линъярд Скинъярд». Я уже мысленно составила список мелодий, которые необходимо скачать из Интернета, чтобы воспроизвести этот саундтрек, если он мне когда-нибудь понадобится.

— Похороны прошли весело, — заявляет Рут. — Ничего, что я так говорю? Я надеюсь, вы не считаете мои слова непочтительными.

— Конечно, нет. В кругу нашей семьи вам отныне позволительно говорить все, что угодно. Вот такое новое правило, — отвечает мой отец. «Мы — семья, — думаю я. — Он знает, что мы — семья».

— Я с вами полностью согласна. Это были прекрасные похороны. Дедушке Джеку они бы понравились, — утверждаю я.

— Это точно, — говорит Эндрю и поднимает свой бокал с пивом для тоста. — За дедушку Джека.

— За дедушку Джека, — повторяем все мы и чокаемся.

— И еще за счастливый Новый год, потому что он тоже захотел бы за него выпить, — предлагает мой отец.

— За счастливый Новый год, — повторяем мы и снова чокаемся.

Официант приносит большое блюдо горячих куриных крылышек. Мы копаемся в них, пачкаясь в соусе, обжигаем губы так, что они опухают, повязываем друг другу салфетки на грудь, как детские слюнявчики. Мы чувствуем себя племенем, члены которого пальцами разрисовывают себя красной краской. Мы не пугаемся, когда официант приносит вторую порцию с добавочной горячей подливкой. Хоть мы и не соревнуемся, кто может больше съесть, но и не сдаемся перед этой едой. Мы завоевываем ее.

После того как мы набили свои животы, а я впервые за последнее время почувствовала себя объевшейся, когда закончились все монетки, мы выходим в мутный поток Третьей авеню, оставив за собой только груду костей и тридцать долларов чаевых.

Мы выстроились в шеренгу, плечом к плечу: мой отец, со взъерошенными волосами и следами поцелуев соболезнования на щеках; Рут, чьи морщины зафиксировали следы всех выражений ее лица за долгие годы; Эндрю, который кончиками пальцев обнимает меня за бедро; и я, наблюдающая и ожидающая.

У нас нет фотоаппарата, поэтому снимка не будет. Но в кои-то веки я не боюсь что-то забыть. Уж я запомню это наслоение разных планов, на которых мы вчетвером стоим рядом, пойманные в мой мысленный кадр где-то на границе между тем, чтобы удержать и чтобы отпустить.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Му-шу — китайское блюдо из птицы или мяса. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

По условиям этой игры требуется по сигналу занимать стулья, которых на один меньше, чем игроков.

3

«Блэкбери» — карманный компьютер с функцией приема и передачи электронной почты.

4

«Космополитен» — коктейль из водки, апельсинового ликера «Куантро», клюквенного и лимонного сока.

5

«Снежного ангела» изображают, падая спиной на нетронутую поверхность снега и делая энергичные движения руками и ногами; в результате на снегу остается след, напоминающий ангельские крылья и мантию.

6

Презрительное прозвище необразованных белых американцев с низкими доходами; употребляется в первую очередь по отношению к южанам.

7

Тони Роббинс — известный американский психолог, писатель и оратор.

8

Чудо-Женщина — героиня комиксов, мультипликационных и игровых фильмов, обладающая фантастическими способностями.

9

Линия Мэйсона-Диксона — южная граница Пенсильвании, которая до начала Гражданской войны являлась границей между Севером и Югом США.

10

Примерно 340 граммов.

11

Сыр (фр.).

12

Массачусетский технологический институт.

13

Сеть недорогих мотелей в США и Канаде.

14

«Флитвуд Мэк» — британская блюз-рок-группа, образованная в Лондоне в 1967 г.

15

Сеть семейных ресторанов с домашней кухней.

16

Ллойд Доблер — симпатичный и небогатый персонаж мелодрамы «Скажи что-нибудь»; Гордон Гекко — циничный делец, герой фильма «Уолл-стрит» в исполнении Майкла Дугласа.

17

Комедия режиссера Джоэла Шумахера (1981 г.).

18

Сеть «клубных» магазинов-складов компании «Костко хоулсейл», торгующих по мелкооптовым ценам.

19

Доминатрикс — «госпожа» в садомазохистских играх.

20

Анита Хилл — негритянка, публично обвинившая своего начальника, судью Верховного суда США Кэлвина Томаса, в сексуальных домогательствах.

21

«Компания трех» — телесериал, комедия положений (1977–1984).

22

Лофт — жилое помещение, расположенное в здании, которое раньше использовалось в промышленных целях.

23

«Двенадцать шагов» — программа помощи людям с поведенческими или эмоциональными проблемами, разработанная организацией «Анонимные алкоголики».

24

Сеть супермаркетов, торгующих экологически чистыми продуктами питания.

25

«Ассоциация Голубого креста и Голубого щита» — некоммерческое агентство, сотрудничающее с федеральными властями в области медицинского страхования.

26

ХО — сокращение в электронной переписке, означающее «целую и обнимаю», где X символизирует поцелуй, а О — объятия.

27

«Блумингдейлс» — один из крупнейших универсальных магазинов Нью-Йорка.

28

Карточка в игре «Монополия», дающая выпавшему из игры право снова вернуться в нее.

29

Мидтаун — деловой и торговый район, где, в частности, находятся многие известные небоскребы.

30

Your Honor — Ваша честь (англ.); unemployed — безработный (англ.).

31

Funemployed — безработный и довольный этим положением человек (англ.).

32

Официальное наименование штата Коннектикут; в 1639 колония Коннектикут приняла первую в мире Конституцию.

33

Гигантский динозавр, следы которого были обнаружены в Долине Коннектикута в 1991 г.

34

Тайленол — патентованное средство от головной боли и простуды.

35

Проективный тест исследования личности; заключается в толковании тестируемым пятен различной формы.

36

«Sweet‘n Low» — крупнейшая компания, производящая заменители сахара; по данным последних исследований, в состав ее продукции входят вещества, являющиеся канцерогенами.

37

Истинный американец: англо-саксонского происхождения и протестантского вероисповедания.

38

Листья мимозы — любимая пища слонов.

39

День матери — официальный праздник, отмечается во второе воскресенье мая.

40

Земной рай, утопия в романе Дж. Хилтона «Потерянный горизонт».

41

Хедж-фонд — инвестиционная компания с высокой степенью доходности и риска, торгующая ценными бумагами конкретных фирм и выпусков.

42

«Лига плюща» — группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

43

«Барнейс» — универмаг в Нью-Йорке.

44

Синапс — место контакта между двумя нейронами, или между нейроном и эффекторной клеткой; служит для передачи нервного импульса между двумя клетками.

45

В английском языке в предложении может быть только одно отрицание.

46

Низшая отметка по пятибалльной системе А-F, принятой в учебных заведениях США.

47

Прощай, друг (исп.).

48

«Рокеттс» — постоянный ансамбль кордебалета киноконцертного зала «Радио-сити».

49

«Волшебный шар № 8» — игрушка в виде шара с окошком, в котором случайным образом появляются различные варианты ответов на задаваемые ему вопросы.

50

Человек, личность. Здесь: хороший человек (нем.).

51

«Крейглист» — крупнейшая электронная газета рекламных объявлений.

52

Дарфур — область в западном Судане.

53

Средство для удаления волос в интимных зонах.

54

Pro bono publico — ради общественного блага (лат.).

55

Carpe diem — «Лови день» (лат.).

56

ERISA — закон «О пенсионном обеспечении наемных работников».

57

Игра слов: английское teepee (вигвам) звучит как сочетание слов tea (чай) + рее (моча).

58

Томми Дорси — выдающийся тромбонист эпохи свинга.

59

«Инк Спотс» — негритянский ритм-н-блюзовый и рок-н-ролльный квартет.

Content

Джулия Баксбаум
Ненависть

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

Примечания