Нора Фрейсс

Марион. Мне всегда 13

Посвящается Марион

Nora Fraisse

Marion,13 ans pour toujours

Печатается с разрешения издательства Calmann-Lévy,

31, rue de Fleurus 75006 Paris.

Предисловие

Что-то болезненно сжималось внутри меня во время чтения этого произведения. Книга «Марион, всегда 13» Норы Фрейс цепляет за живое, пронизывает до глубины души. С самых первых строк вы погружаетесь в мир обездоленной матери, которая пытается разобраться в причине смерти своей тринадцатилетней дочери. Горе не сломило мать. Она находит в себе силы, чтобы найти ответы на многочисленные вопросы. Порой складывается впечатление, будто Марион все еще рядом с ней, ее призрачная тень следует за матерью и помогает приблизиться к разгадке. Марион открывает матери свой тайный мир, в котором было столько боли, страданий, жестокости. Читая эту книгу, посещает мощное, ни на что не похожее чувство: на мгновение кажется, что ты являешься лишь случайным свидетелем разговора двух близких людей. А потом в сердце холодеет от осознания того, что читаешь слова матери к дочери – слова, которые уже никогда не будут услышаны… Произведение поражает своей откровенностью и прямотой. Это книга – крик о помощи. Книга – вызов.

Здесь оглашаются острые социальные проблемы, в частности, проблема школьного насилия. Об этом тяжелом социальном недуге мало говорят, но разным причинам. Об этом удобнее молчать, и это молчание, к сожалению, приводит к печальным последствиям. Это история о борьбе, о несправедливости. Она учит нас не сдаваться, не опускать руки, бороться до последнего! Нора Фрейс завоевала мое сердце. Я испытываю глубокое, трепетное уважение к этой сильной, решительной, мужественной женщине. Я уверена, что ее произведение поможет многим отчаявшимся людям, оно подарит надежду. Оно никого не оставит равнодушным. Вы долго будете вспоминать о девочке по имени Марион, которой всегда будет тринадцать.

Стейс Крамер,

Автор «50 дней до моего самоубийства»

От редакции

Детские самоубийства принимают характер чудовищной эпидемии по всему миру. И, несмотря на работу многочисленных детских организаций и специалистов, число маленьких жертв растет с каждым годом.

Эта книга изнутри раскрывает проблему детского суицида и обнажает полную неподготовленность, несостоятельность общества к ее решению. Здесь подняты такие остросоциальные темы как ответственность педагогического коллектива не только за успеваемость детей, но и за их эмоциональную, психологическую составляющую, обязанность администрации учебных заведений обеспечить подростков комфортными условиями так же внутри коллектива, привлечение к ответственности несовершеннолетних лиц по факту доведения сверстника до самоубийства.

Марион – талантливая девочка, окруженная заботой своих родителей, любовью брата и сестры. Она успешна в учебе, ее окружают друзья, с которыми она вместе с самого детства. В свои 13 лет она испытала счастье встретить первую любовь… Когда же ее жизнь стала невыносимой? Что могло побудить ребенка решиться на такой отчаянный шаг? Кто виноват, и кто должен нести ответственность?

Автор книги, мать печально известной Марион, страница за страницей вместе со своим читателем проходит недели, месяцы, годы обреченной борьбы с людским эгоизмом и равнодушием за справедливость и светлую память умершей дочери.

Дети и подростки решаются на самоубийство, когда они просто не в состоянии справиться с действительностью, которая их окружает: будь то проблемы в семье, учебе или в компании. Неокрепшая психика не выдерживает давления и, кажется, будто из всего этого есть только один выход. К сожалению, близкие люди, учителя, друзья маленьких жертв слишком поздно осознают, что, будь они чуть внимательнее, чуть нежнее, окажи они своевременную поддержку или банально выслушав – «маленькая» жизнь была бы спасена.

Эту книгу нужно прочесть, чтобы хоть поверхностно понять, прочувствовать подобные трагедии. Чтобы суметь заметить, распознать тревожные сигналы и не остаться равнодушным, приложив все усилия, а обычно их нужно не так уж много, пока чья-то жизнь не достигла точки невозврата.

Марион – уникальная история о том, что происходит в семье после смерти ребенка. Марион – это война с безразличием, человеческим страхом, бездушным бюрократизмом и безнаказанной вседозволенностью. Марион – не что иное, как сигнальная ракета, обращающая внимание социума на вопиющую проблему детского суицида.

Марион, девочка моя, 13 февраля 2013 года в возрасте 13 лет ты покончила с собой, повесившись на шарфе в своей комнате.

В изголовье кровати нашли твой мобильный телефон, символически повешенный на проводе, чтобы лишить слова тех, кто терзал тебя оскорблениями и угрозами в колледже.

Я пишу эту книгу, чтобы почтить твою память, чтобы высказать сожаление о будущем, которое ты не разделишь со мной, с нами.

Я пишу эту книгу, чтобы каждый вынес урок из твоей смерти. Чтобы предостеречь родителей и их дети не стали бы жертвами, как ты, или палачами, как те, кто выбил почву у тебя из-под ног. Чтобы школьная администрация была бдительной, чуткой и благожелательной по отношению к детям, оказавшимся в беде.

Я пишу эту книгу, чтобы проблему школьной травли восприняли всерьез.

Я пишу эту книгу, чтобы ни один ребенок не пожелал больше ни повесить свой телефон, ни прекратить навсегда свою жизнь.

Глава 1

Среда 13 февраля 2013 года

Мы приговорены навечно?

Ты пошла наверх и легла в свою подвесную кровать. Я потрогала твой лоб. Мне показалось, что температура спала. Я бросила: «Ну вот, похоже, тебе стало лучше». Нет, лучше не стало.

Накануне ты рано вернулась из колледжа. Бабушка поехала за тобой к 13.15. Ты чувствовала слабость, похоже, начинался грипп. Ты жаловалась на боль в горле, я посоветовала тебе отдохнуть в тишине в нашей спальне и принять две таблетки жаропонижающего. Вечером у тебя горели щеки – я дала тебе еще одну. Мы поужинали всей семьей, затем ты ускользнула к себе. Ничего удивительного, когда плохо себя чувствуешь.

На следующее утро ты не проснулась вовремя. Я позвонила в колледж и предупредила, что ты заболела. В 11 часов ты спустилась завтракать как ни в чем не бывало. Не слишком разговорчивая, как и обычно по утрам. Я никогда не забуду твой немного мрачный взгляд в тот день и выражение лица, которое тем не менее не отражало того, что в тот момент творилось в твоей душе. Родители слишком простодушны, когда любят своих детей. Им не хватает воображения.

По средам я не работаю. Я занимаюсь с вами тремя. Ты-то со всем справляешься сама, в свои тринадцать лет. Ты так полагала. Я тоже. Но есть еще твоя сестра Кларисса, которой девять, и твой маленький брат Батист, которому всего полтора года. В тот день я должна была отвезти мусор на сортировку, а также заехать к Захии, чтобы передать ей кое-какие вещи, из которых вы уже выросли. Это никогда не лишнее, если имеешь, как она, четверых детей. Я заглянула к тебе предупредить, что уезжаю, но скоро вернусь.

Ты лежала в кровати, в темноте. Я открыла велюксовскую занавеску, со вздохом заметила, что не следует сидеть в темноте. Ты показалась мне уставшей, болезненной. Я принесла тебе телефон и велела звонить мне, если возникнут проблемы. Я закрыла дверь на ключ. Глупо, но мне в голову закрались мысли об ограблении. Матери имеют странную привычку думать о худшем, чтобы освобождаться от своих тревог. Они боятся дорожной аварии, болезни, встречи нос к носу с грабителем… Но это не самое худшее. Разве могут они помышлять о худшем из худшего, о внезапно нахлынувшей боли от абсурдности мира, которая и заставила тебя его покинуть?

Худшее из худшего случилось в этот день, в среду 13 февраля 2013 года. Я завезла мусор на сортировку, а затем заехала к Захии, которая живет в десяти минутах от нас. Они с детьми собирались обедать, поэтому подруга добавила две тарелки для твоих брата и сестры. Мы посплетничали, я рассказала ей о недоброжелателях с «Фейсбука», о телефонных атаках. Только за январь на твой номер пришло 3000 смс! Я была ошеломлена.

Вдруг я подумала о тебе, одиноко лежащей в постели, и обо всех этих ужасных сообщениях, которые мы нашли в твоем телефоне девять дней назад, выпытав у тебя пароль, в то время как ты с потрясенным видом сжимала телефон в руках. Я почувствовала, что мне просто необходимо с тобой поговорить, удостовериться, что с тобой все хорошо. Вдруг ты упала с балкона? Или поскользнулась в душе? Твой мобильный не отвечал, домашний тоже.

Меня охватила паника. Еще не было часу, а я уже мчалась в машине вместе с младшими. Меня мучило дурное предчувствие. Я ехала и трезвонила тебе как безумная. Я бросила детей в работающей машине за домом и побежала к двери. Дверь была заперта на ключ, как я ее и оставила – это меня успокоило. Я зашла в дом и позвала тебя. В ответ тишина.

Я бросилась по лестнице через несколько ступенек. Тебя не было в ванной. Дверь твоей комнаты была закрыта, что-то мешало войти. Я подумала, что ты свернулась клубком за дверью, чтобы не дать мне проникнуть на твою территорию. Но я толкнула сильнее и поняла, что вход заблокирован стулом. Эти секунды длились вечность… Толкнуть сильнее, освободить доступ. И тут я увидела тебя.

Я бросилась к тебе, завопив и обливаясь слезами, попыталась поднять тебя, освободить твою шею. Невозможно, это было невозможно. Мне не удалось тебя освободить. Я нашла ножницы в ванной, разрезала шарф, который тебя душил, ты упала. Я била тебя по щекам чтобы привести в чувство, мне показалось, что ты в сознании. Искусственное дыхание. Быстро набрала 18. Спасатели сказали, что направились в Масси. «Нет, это Вогриньез!» – Я кричала, плакала, задыхалась. Я сделала тебе массаж сердца, как мне велели по телефону. Тебя вырвало. Нужно было ненадолго положить тебя на бок, а потом начать заново. Массировать, еще, еще, очнись, Марион, очнись, прошу тебя.

Твои брат с сестрой одни в работающей машине. Спасатели не могут найти дорогу. Массировать, массировать, массировать. Скорее предупредить твоего отца, который на работе. Сказать ему, что случилось нечто страшное, нужно, чтобы он срочно приехал.

Внезапно появился спасатель. Он приказал мне выйти из комнаты и забрать Ваниль, нашу собаку. Я позвонила родным и близким. Моя лучшая подруга Захия примчалась встревоженная. Она забрала к себе Батиста, а моя подруга Мириам увела Клариссу. «Марион плохо себя чувствует», – объяснила она твоей младшей сестре. Полиция и мэр уже были здесь.

Я бранила себя просто до изнеможения. Я ни в коем случае не должна была оставлять тебя одну. Не должна была ехать к Захии. Не должна была позволять ей накрывать на стол для Батиста и Клариссы. Ни в коем случае не должна была болтать с ней. Я должна была взять тебя на руки и баюкать до тех пор, пока мрачные мысли не покинули бы тебя.

Вина меня пожирала. Почему я уехала? Почему я оставила тебя одну? Почему ничего не замечала? Почему ты ничего мне на сказала? Почему ты, почему я, почему мы?

Приехал твой отец. В 14.30 нам сообщили, что ты нас покинула. «Есть ли письмо?» «Нет», – ответили полицейские. Мы были настолько ошеломлены, оглушены, словно внезапно оборвалась нить, связывавшая нас с реальностью. Словно мы попали в ночной кошмар или в страшный фильм. Друзья приехали, чтобы побыть с нами, покормить, постирать белье, как-то помочь нам держаться на плаву, несмотря на состояние того ступора, что образовывал плотную пелену между нашей жизнью «до» и той, что началась с этого дня. Жизнь на медленном огне. Жизнь, наполненная болью. Жизнь без тебя. Жизнь вчетвером. Жизнь, которую нужно строить заново. Жизнь, которую мы постараемся сделать достойной и прекрасной для Клариссы и для Батиста. Да, конечно. Но жизнь без тебя, Марион. Жизнь без тебя. Мы приговорены навечно.

Глава 2

Головокружение от вопросов

Ты – плоть от плоти моей, а я ничего не смогла сделать

Тайна твоей смерти заставила нас оторопеть. Ты ведь никогда не жаловалась на то, что несчастна, сломлена, доведена до предела. Ты никогда не выражала этого безумного желания покончить с собой. Действительно ли ты этого хотела?

В тот день мы решили, что ты возможно хотела лишь приостановить свою жизнь, на мгновение, на несколько часов. Ты сказала «стоп» в надежде на то, что я приду и спасу тебя. Ты затянула петлю на шарфе, но надеялась, что он порвется. Это несчастный случай. Момент помутнения. Ошибка. На самом деле, ты не хотела уходить так, не попрощавшись, не имея возможности вернуться.

У тебя все было хорошо, помнишь, Марион, у тебя все было хорошо. Ты была такой милой, такой мягкой, такой хорошей ученицей, такой легкой в обучении. Всего лишь десять дней назад мы с твоим отцом говорили о том, какое счастье иметь такую дочь.

Было 13 февраля, канун дня святого Валентина. Очевидность разрывала нас изнутри: ты умерла из-за сердечных мук, так, Марион? Ромен бросил тебя, и ты решила, что лучше умереть… Ведь в тринадцать лет можно видеть вечность в глазах мальчика.

Но только не ты, Марион, не ты. Ты не была настолько глупа. Сомнений нет, Ромен поступил плохо. Должно быть, он наговорил тебе кучу гадостей. Но ты бы не захотела покончить с собой. Веди он себя нежно, ты бы просто перевернула страницу. Конечно, ты любила его чрезмерно, это правда. Мы ненавидели его в тот день.

В понедельник, 11 февраля, ты говорила мне о нем. Ты хотела, чтобы перед друзьями он был поласковее с тобой. Я попыталась тебя убедить: «Он любит тебя, Марион, моя Марион. Просто мальчишки ведут себя как кроманьонцы, когда они в компании». Совсем как в той песенке Зази, которую мы напевали: «Я человек». Мы посмеялись вместе. «Не волнуйся, все наладится. Скажи ему, что ты чувствуешь. Но смотри, ты ведь тоже иногда забываешь о нем, когда вы шутите с подружками. Вот и он строит из себя бог знает что перед своими дружками. Но когда вы остаетесь вдвоем, вы другие». Я настаивала: «Это так, так было всегда и всегда будет». Вот что я думала 11 февраля.

Ты в слезах упала в мои объятья, уже слишком тяжелая для меня: «Спасибо, мама, мне лучше». Ты добавила: «Когда поплачешь – всегда лучше». Я даже не подозревала в тот вечер, насколько сильно ты страдала.

Этот разговор внезапно вспомнился мне вскоре после твой смерти и поразил до глубины души. Накануне 14 февраля, дня всех влюбленных, ты, маленькая обезумевшая девочка, отказалась от жизни, поскольку перестала быть принцессой в глазах ученика четвертого класса. Какая чудовищная нелепость!

Мы снова спросили у полицейских, не оставила ли ты письма. Они пообещали, что если что-то найдется, то мы узнаем об этом первыми. Они забрали с собой информационный материал – твой мобильный телефон. И предложили нам психогическую помощь. Помощь в чем?

Мы должны были во всем разобраться, срочно. Найти слова, которые открыли бы нам правду, сказали бы о той боли, которую ты испытала в тринадцать лет, моя бедная девочка. Вечером мы рылись в твоей аккуратно прибранной комнате как воры – безудержные, сгорающие от нетерпения, жадные до знаков.

В твоей старой сумке мы нашли ключ – предположительно от твоего шкафчика в колледже. Выходит, ты не пользовалась им с декабря, с тех пор как мы подарили тебе новую сумку. Новая сумка была собрана с присущей тебе тщательностью. Пенал, тетрадки – все на своем месте. Мы решили проверить твой дневник. Их было два.

Мы с отцом непонимающе смотрели друг на друга. Как у тебя могло оказаться два дневника? Мы лихорадочно раскрыли один из них. Тот самый, о котором мы знали – тот, который ты давала нам на подпись после того, как потеряла первый. Образцовый дневник примерной ученицы, без проблем.

Затем мы схватили второй дневник, он словно обжег нас. Тот самый дневник, который ты потеряла в январе. Выходит, ты нам лгала.

Задержав дыхание, мы пробежались по замечаниям учителей, которые ты хотела от нас скрыть. С декабря они писали об изменениях в твоем поведении, ужасной болтовне, многочисленных неоправданных опозданиях. В качестве подписи ты подделывала роспись твоего отца. Обычно дневник подписывала я.

Я помню тот день, когда ты сказала мне, что потеряла дневник. В ноябре или в декабре 2012-го. Мы искали везде. Я все время повторяла: «Мы найдем его, это невозможно». Ты беспокоилась: «Если у меня не будет дневника, я получу выговор». – «Сколько стоит дневник?» – «Около двух евро». – «Ты его потеряла и заплатишь эти два евро из своих денег». Мне нужно было подписать бумагу, подтверждющую, что ты его потеряла. «Спасибо, что купила мне другой». Я ничего не заподозрила. Я тоже теряла вещи.

Этот дневник, новый, фальшивый, я подписывала за два дня до твоей смерти, 11 февраля. Там было замечание от главного преподавателя, обращенное ко всем родителям: «Дети болтаются по коридорам во время урокав». Да, именно так, «урокав». Я спросила тебя, болтаешься ли ты тоже по коридорам. Ты вздохнула: «Нет, нет, я не болтаюсь».

Ты ввернула словечко и в тот дневник, который прятала от нас и который мы сейчас листали со сжавшимся сердцем. В нем своим детским почерком ты записала: «Марион будет как следует наказана».

Преподаватели продолжали записывать в него свои строгие замечания. Это началось 17 января 2013-го, за месяц до твоих похорон: «Телефон Марион звонил на уроке». Запись от 22 января: «За этот месяц Марион три раза опаздывала без уважительных причин, до пятницы 25 января она должна сдать сочинение об уважении устава в BVS (bureau de la vie scolaire)». 1 февраля, за двенадцать дней до твоей смерти: «Поведение Марион ухудшилось за последнее время: постоянно болтает, иногда даже нецензурно выражается во время уроков. Будем благодарны, если напомните ей о правилах поведения в школе».

Опоздания, болтовня, несделанные домашние задания… Как ты могла за несколько недель получить столько строгих замечаний, а мы ничего об этом даже не знали? Нас могли бы предупредить по телефону, по смс, по электронной почте… нас просто должны были потревожить! А ты, наша маленькая примерная девочка, к чему вся эта комедия, это скрытничанье? Ты держала нас за идиотов, за старых дураков, врагов, неспособных тебя понять? Ты боялась, что мы рассердимся, будем ругаться, накажем тебя, разлюбим? Чего ты боялась, когда прикрывалась дневником с фальшивыми отметками?

Меня охватило что-то вроде ярости. Я рассердилась на тебя за это. Как ты могла поступить с нами так? Врать и предпочесть умереть вместо того, чтобы сказать правду? Это так, Марион, ты ушла, чтобы только не открывать нам ту реальность, в которой ты пребывала? Ты в самом деле думала, что мы все – взрослые, дети, подростки – всегда идеальны? Считала ли ты, что мы неспособны прощать? Мы не настолько строги, ты прекрасно знала, что я все тебе прощаю, ты ведь всегда подробно рассказывала мне о своей жизни. Итак, почему?

Эти вопросы вертелись в моей голове проклятым круговоротом, в то время как мы с твоим отцом, обессиленные, опустив руки, были вынуждены признать, что ты вела двойную жизнь. Или, точнее, жила в четвертом измерении, в которое нас не пускала.

Тем не менее твой год в четвертом классе начался хорошо. Ты была в «4 С», с углубленным изучением испанского. Твои оценки за первый триместр были отличными. Когда в декабре мне сообщили, что по испанскому у тебя двадцать из двадцати, несмотря на то что ты совсем недавно начала его учить, я разрыдалась от радости. Когда я выходила с родительского собрания, ты спросила меня по телефону: «Ну что, мама, ты гордишься мной?» Да, я горжусь тобой.

Твой классный руководитель пел тебе дифирамбы, ведь ты была лучшей ученицей, прилежной, старательной на уроках: «Она супер, одна из лучших, мы рассчитываем на нее, если бы только было больше таких, как она…» Твои приятели частенько дразнили тебя «ботанкой». А потом ты влюбилась. Что произошло за эти два месяца? Да, верно, иногда ты выглядела грустной. Как подросток, который сомневается в своих чувствах и в чувствах другого, – ничего серьезного.

И мы провели эту первую ночь без тебя с нестерипмой болью внутри, терзаемые вопросом: почему ты не искала укрытия у нас, если настолько страдала?

В своей голове, затуманенной горем, я перебирала причины. Ты чувствовала себя слишком виноватой? Ты боялась нас разочаровать? Или мы были настолько плохими и недостойными родителями, неспособными тебя услышать? В любом случае я приходила в итоге именно к этому заключению. Неужели мы были родителями, слишком амбициозными по отношению к своим отпрыскам, чудовищными родителями, которых личность ребенка интересует меньше, чем тот образ, который он должен был воплощать?

Вечером после твоей смерти нам позвонили полицейские, чтобы узнать пинкод твоего телефона, они хотели с ним поработать. Конечно, уточнили они, нас проинформируют в первую очередь, в случае если удастся найти объяснение твоему поступку.

Днем, часа в три, мы отправились к Мариам, сообщить ужасную новость твоей сестре. Мы прошли через весь дом в игровую комнату. Я не смогла говорить. Твой папа очень мягко обратился к Клариссе: «Мы должны скзать тебе кое-что… Марион не болеет. Она умерла». Твоя сестра завопила, вытаращив глаза. Этот взгляд сохранялся у нее на протяжении еще нескольких месяцев.

Твой отец взял ее на руки, они плакали вдвоем. Затем отец выдохнул: «Но ты, ты с нами, наша маленькая девочка». В одно мгновение она из средней дочери превратилась в старшую. Она пожелала остаться у Мариам поиграть еще немного. Мы вернулись за ней чуть позже, а еще забрали Батиста у Захии. Мы держались… Все вчетвером, прижавшись друг к другу.

В понедельник утром Кларисса собралась в школу, как обычно. Но незадолго до нашего выхода из дома Мариам зашла предупредить: «Не стоит отправлять ее сегодня». Она держала в руках сегодняшний «Паризьен». На первой полосе писали о Марион. Да, о тебе, наша девочка. Там говорилось, что ты стала жертвой школьной травли, как и еще один ребенок, умерший накануне. «Двое подростков тринадцати лет перешли к действиям», – гласил заголовок. Надпись под этим громадным заголовком, на всю первую полосу: «Из-за школьной травли они покончили с собой». Автор статьи ссылался на твое письмо, в котором ты подробно рассказывала о тех насмешках и придирках, которые тебе приходилось терпеть.

Мы буквально окаменели от шока. Кто был против тебя? Кто тебя убил? Где нашли это письмо? Как оно оказалось в руках журналиста «Паризьен»?

Но внезапно твой поступок обрел смысл. Ко мне вернулась возможность видеть, исчезнувшая во время моих попыток вернуть тебя к жизни. Ты повесила свой телефон, и из него доносилась музыка – одна и та же назойливая песня. Я не слышала ее до тех пор, пока спасатели не оттащили меня от тебя. Только тогда я его увидела этот чертов телефон. Он висел там, привязанный за провод, с регги, играющим по кругу. Ты умерла под музыку, но сначала ты навсегда заставила свой телефон замолчать. Этот телефон, с помощью которого все и происходило: все оскорбления, преследования, нападки. Оружие преступления. Ты символически убила его тоже.

Да, наконец твой поступок обрел смысл. И нас охватила злость чудовищной удушающей волной. Тебе сделали настолько больно, что ты повесила телефон и предпочла уйти сама – это невыносимо! И взрослые из колледжа Жана Моне в Брии-Су-Форж, которые были за тебя в ответе, не сделали ничего, чтобы этого не случилось!

Тем не менее я говорила им о твоих жалобах на то, что тебе трудно работать в этом недисциплинированном классе. Три раза я просила о встрече с директором. Ни разу он меня не принял. Я звонила ему неоднократно, чтобы объяснить: мы хотим сменить класс. Он отвечал на мои просьбы либо молчанием, либо отказом.

Итак, в тот день, после чтения ужасной статьи из «Паризьена», утверждающей, что ты стала жертвой школьной травли, я возненавидела директора, бесчувственного к твоим страданиям. Я возненавидела всех в этом коллежде, кто мог помочь тебе, выслушать, понять твою тревогу, услышать наше беспокойство… Всех тех, кто предпочел страусиную политику.

Вне себя от злости, я набрала номер колледжа и сухо попросила директора: «Я мама Марион, приготовьте все ее вещи, мы хотим их забрать. Я хочу взять все: каждую бумажку, каждую мелочь, принадлежащую нашей дочери. Я хочу, чтобы ничего от Марион не осталось в вашем колледже, я не хочу больше иметь никаких контактов с вами».

Шокированная твоей смертью, я хотела избежать встреч с директором, поскольку предполагала, что он рассыплется в извинениях или соболезнованиях. Я бы этого не вынесла. Но на самом деле он тоже не хотел иметь со мной никаких контактов, я осознала это очень быстро. Но не поняла. И не понимаю до сих пор.

Глава 3

Твое письмо мучителям

«Даже если мое сердце больше не бьется»

Когда утром 14 числа отец приехал в колледж за твоими вещами и личным делом, папка уже была готова и лежала в канцелярии. Журналисты толпились в ожидании. Отец мельком увидел директора, который спросил, известны ли ему какие-то детали, читал ли он письмо, знает ли он чьи-то имена. Иначе говоря, он хотел знать все, что знаем мы, забыв о банальных словах поддержки, в которых мы тогда так нуждались. Немного поодаль какая-то дама говорила перед телевизионными камерами – твой отец не обратил на нее внимания.

Утром, прочитав «Паризьен», мы позвонили в полицию, чтобы узнать подробности этой истории с письмом. Ты оставила письмо, а нас об этом даже не предупредили? Что еще более возмутительно – мы узнали об этом только из прессы. По телефону полицейские смущенно сообщили, что, к сожалению, произошла утечка информации. После полудня, часов в пять, в дверь позвонил полковник полиции. Он извинялся за то, что мы узнали о существовании твоего письма из газеты, и заверял нас, что начал внутреннее расследование, чтобы узнать, через кого просочилась информация. Он принес нам конверт, где в графе адресата был указан адрес твоей школы, а вместо подписи – твой идентификационный номер (320).

В конверт ты вложила два письма. Вот текст первого, неумолимо искреннего и грустного. Я намеренно не исправляю орфографические ошибки.

«Для «4 С» и всех остальных. Если вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. Я хотела бы попросить у вас прощения за то, что заставила вас страдать или что-либо еще… Я знаю, что не должна была говорить того, что сказала, но что сделано, то сделано. Вы все замечательные, но в этой истории зашли слишком далеко. «Хитрожопая», «изгой», «лузер», «грязная шлюха», «кретинка»… Да, я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, даже если мое сердце больше не бьется… Моя жизнь ускАльзнула, а никто этого не понял. Ваш лучший друг, который вас оскорбляет, игнорирует, питает к вам неприязнь… Хлоя, мне очень жаль, я никогда не использЫвала тебя как затычку в каждой бочке, ты была для меня как сестра. Я люблю тебя, Хлоя, даже если сегодня это уже невзаимно».

Здесь ты нарисовала два маленьких сердечка, еще одно – перечеркнутое – и грустную рожицу. Продолжение письма:

«Дамьен, ты замечательный мальчик, но ты не поддержал меня, не помог, когда это было нужно. Знаешь ли, ты только усложнял положение вещей. Юлия, я относилась к тебе как к подруге, но ты сделала все, чтобы Хлоя оставила меня. Ты вела себя гнусно, и в том, что я умерла, есть часть твоей вины. Майлис, ты милая и все такое, но умоляю тебя – прекрати кричать прямо во время уроков «Да она же шлюха!».

P.S. Я хотела бы поблагодарить замечательных людей, которые любили меня такой, какая я есть: Дилана, Лолу, Поля, Максима, Инесс, Морган, Яниса, Бенни, Матильду, Леа… А также человека, которого я люблю больше всех на земле (он же – Киви и Toutoune [еще два сердечка], он узнает себя. ПРОЩАЙТЕ… Марион, которой нет больше в этом мире, но которая вас на забудет (извините за слезы на листочке)…»

Внизу листочка ты нарисовала лицо девочки, похожей на тебя. Да, конечно, это твое лицо – с печальным ртом, челкой, прямыми волосами и двумя большими круглыми глазами, полными надежды и замешательства. Или ужаса.

Тошнота подкатила мне к горлу, когда я прочла: «Я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, хотя мое сердце больше не бьется». Моя Марион, слезы душили меня.

В том же конверте, адресованном колледжу, лежало второе письмо, столь же ужасное. Под заголовком «мои наилучшие пожелания вам» больше ничего не было. Чистый белый лист.

И я снова злилась на тебя. Меня приводила в бешенство несправедливость, что ты покончила с собой из-за этих придуков, которые дразнили тебя «шлюхой», «изгоем» или «лузером», из-за мальчика, который тебя не любит. Но это же ничтожно, Марион! И больше того – ты просила у них прощения! Прощения за что, бедная моя девочка? Прощения у кого? Ты просила прощения, ты – самая вежливая девочка на свете!

«Извините за слезы на листочке», – добавила ты. Даже теперь, спустя месяцы, я вздрагиваю, когда вспоминаю эту фразу.

Мы перечитали твое письмо два раза, три раза, добавив это к истории с дневниками и к тем крупицам информации, которые я нашла в интернете или слышала краем уха то тут, то там. Нужно было готовиться к похоронам. Нас начали преследовать журналисты.

Я была слишком потрясена, охвачена чувствами и просто слишком занята, чтобы понять, что произошло. Однако очень быстро я заметила: твоя история – это пазл. И я сказала себе: мне надо его собрать.

Вся эта история начала разворачиваться в декабре. Я вспомнила о тех трех тысячах сообщений, о которых мы узнали, получив январский счет за твой телефон. Три тысячи сообщений! Конечно, мы тоже созванивались с тобой днем, но это просто мелочь. Три тысячи сообщений – столько, чтобы ответить на все эти оскорбления, критику, клевету? Я вспомнила, что действительно мне с трудом удавалось дозвониться до тебя в последнее время. Я вспомнила также тот вечер 4 февраля, когда я как обычно вернулась домой в 8.45, забрав Клариссу из школы, а Батиста от няни. Но ты не спустилась вниз, когда я пришла. Я позвала тебя несколько раз, прежде чем ты появилась. Ты сжимала в руках телефон с безумным видом.

Я попросила отдать его мне и сказать пароль. В сообщениях я обнаружила кучу странных вещей: спам, порно, реклама медикаментов… Порно? Также было одно чудовищное сообщение: «Пришли мне свою фотку, чтобы я мог подрочить». Ты сказала мне, что смс написал твой парень Роман. Позже я узнала, что это был другой ученик. «Не беспокойся, мама, это просто сообщение!» Я была вне себя от ярости: «Как это так, просто сообщение! Ты хоть понимаешь, что значат эти слова? Это же отвратительно!» Мать тринадцатилетней девочки не может относиться к таким вещам спокойно, не ругаясь, ты понимаешь?

Вечером я еще раз выхватила у тебя телефон, но там не было ничего, кроме милых сообщений от Романа: «Я тебя люблю, я по тебе скучаю…» И ты не оставалась в долгу: «Я люблю тебя, дорогой, через восемь часов мы увидимся». Это меня успокоило.

Пока все эти воспоминания и вопросы вертелись в голове, нам позвонили, чтобы предупредить об интервью, которое заместитель директора дала для телевидения. Мы посмотрели его по Интернету. Твой отец ее узнал. Он воскликнул: «О, это та самая дама, что разговаривала с журналистами, когда я забирал личное дело Марион!» Перед камерами она объясняла, что для учеников класса ты была козлом отпущения: «Да, некоторые ученики были по отношению к ней не слишком любезны, они могли сказать какие-то обидные вещи. Это все, что я могу сказать на настоящий момент. Думаю, со временем мы будем располагать большим количеством информации».

Она ни на секунду не задумалась о том, чтобы поприветствовать твоего отца в колледже, выразить ему соболезнования, предупредить о том, что будет говорить о тебе по телевизору, попросить нашего разрешения. Даже твое имя она назвала без нашего на то согласия.

На следующее утро, 15 февраля, нас с твоим отцом вызвали в полицию. «Вы уверены, что не было насилия?» Меня бросало в дрожь от мысли, что ты могла быть убита, что ты стала жертвой физического насилия. Хотя ты была уже мертва. Не могло быть ничего страшнее.

Полицейские принимали нас по отдельности и задавали вопросы. Кто мы такие? Как ты себя чувствовала? Какими были отношения между нами? Элементарные вопросы, чтобы удостовериться в личности. Я была настолько шокирована, что уже не помню половины. Затем нас спросили, по очереди – мы потом поняли, для чего, – была ли у тебя своя страница на «Фейсбуке». «Нет, я ничего об этом не знаю», – ответила я.

Полицейские хотели знать, подали ли мы жалобу. Мы подтвердили, что подали жалобы на учеников, названных в твоем письме, на колледж и на всех, кто, судя по результатам опроса, мог быть ответственным за смерть Марион.

Вернувшись домой, мы с твои отцом обсудили все это. Нам задали вопрос: была ли у тебя страница на «Фейсбуке»? Когда ты была в пятом классе, то просила у меня разрешения завести ее. Я сказала: «Нет, не в двенадцать лет». Примерно за полтора месяца до смерти ты вернулась к этой теме. «У меня нет страницы на «Фейсбуке». У всех есть страницы на «Фейсбуке»! И все слоняются по улицам, а я нет!» Это меня озадачило: «Для чего ты хочешь слоняться по улицам?» Было уже семь часов, и я должна была купать малышей. Я вздохнула: «Хорошо, послушай. Скоро год закончится. А потом, в третьем классе, мы установим новые правила. Тебе будет четырнадцать, и ты заведешь свою страницу».

В твоей комнате у тебя не было доступа к компьютеру. Но разве могли мы быть уверены, что ты не завела себе аккаунт? Мы уже поняли, что ничего не знали о тебе. Мы были настолько растеряны.

Я зашла на «Фейсбук». Набрала твое имя – Марион Фрез. Но не нашла ничего похожего. Только омонимы.

В твоей сумке я нашла школьный ежедневник, куда ты записывала даты контрольных и тому подобное. На первой странице были твое имя, фамилия, номер телефона и адрес электронной почты. Я включила компьютер и стала подбирать пароль наугад. Одно из слов подошло. Когда я открыла твой ящик, я увидела сообщение: «Вы получили новые уведомления на «Фейсбук».

Я перешла по ссылке на твою страницу. Ты скрывалась под псевдонимом: Mayonfraisie. Ты завела аккаунт 7 декабря – за месяц до того, как попросила у меня разрешения. Должно быть, ты ощущала себя виноватой и хотела получить наше согласие, чтобы успокоиться.

Я заметила, что ты заблокировала мне доступ на свою страницу. Ты также заблокировала своего дядю, моего младшего брата. В то время из всей семьи только мы с ним пользовались «Фейсбуком».

Ты заблокировала доступ на страницу, куда тебе приходили как безобидные сообщения, так и всякие ужасы. Например: «Tu vas en recevoir plein la gueule!» (Ты получишь по морде!) Кто мог такое написать?

Я видела лишь обрывки фраз. То, что можно было видеть в уведомлениях по твоей истории сообщений. Но сами сообщения были стерты. Это потрясло меня. Если им понадобилось стирать все письма на следующий день после твоей смерти, значит, им было в чем себя винить, не так ли?

Я начала рассуждать. Это было несложно – понять смысл обрезанных фраз. Они удалили сами сообщения – «данная страница не найдена», – поскольку хорошо понимали, что там они вовсе не осыпали тебя комплиментами. Они слишком хорошо это понимали. И мне было больно даже представить, что именно ты чувствовала всякий раз, когда твой телефон вибрировал. И больно от мысли, что я не могла тогда тебе помочь. И больно оттого, что у меня не было никаких точных доказательств – только эти идиотские уведомления.

И тогда я принялась за работу детектива, которая заняла у меня недели и месяцы. Месяцы, чтобы снова прийти к выводу, что я ничего не знала о твоей жизни и о тех, кто толкнул тебя на суицид.

Но сначала я позвонила в полицию и сообщила им эту новость. Все оказалось не так, как мы предполагали: у тебя была страница на «Фейсбуке». 7 декабря – приблизительно в то же самое время ты «потеряла» свой дневник. И приблизительно в то же самое время ты влюбилась в Романа.

Он прислал мне сообщение 15 февраля, твой парень. Что он сделал для того, чтобы тебя защитить? Ты не упомянула его имени среди мучителей, но не был ли он соучастником? Я сердилась на него, я сердилась на всех, потому что тогда еще не могла разложить все по полочкам в своей голове, понять, кто виноват.

У меня осталось смс от него, полученное в 20.48: «Добрый вечер, извиняюсь за беспокойство. Я просто хотел выразить вам мои искренние соболезнования. Роман». Я огрызнулась в ответном сообщении: «Откуда у тебя мой номер?» – «Я узнал его у одного из жителей города, пожелавшего остаться неизвестным». – «Мне нужно имя, иначе я обращусь в полицию. Это незаконно, не у всех есть мой номер. Буду благодарна тебе за быстрый ответ». – «Это Матильда. Я просто хотел быть вежливым. Сожалею, мадам».

«Ты можешь. Ведь Марион мертва», – ответила я раздраженно. Тогда я и впрямь была уверена, что он причастен. И эта Матильда, которую ты знаешь с самого детского сада… Была ли она частью группы, которую ты указала в своем письме? Бедный Роман, в тот вечер я поступила несправедливо по отношению к нему.

Глава 4

Безмолвие колледжа

«Мадам, жизнь продолжается»

Нужно было готовиться к похоронам, но я с трудом могла об этом говорить. Журналисты ломились в двери, желая знать, что же произошло. Мэр города приказал всем хранить молчание, но слухи все равно ходили. Она из соседок хвасталась тем, что располагает особой информацией. «Нет, – утверждала она, – здесь дело вовсе не в травле. То, что произошло, не имеет никакого отношения к колледжу!»

Говорили, что у ее мужа по работе есть доступ к твоему делу. Я зашла с ней поговорить: «Послушайте, если у вас есть важная информация, сообщите о ней в полицию. Если вы ничего не знаете – замолчите!» Позже я узнала, что некоторые шептались за моей спиной: «Нора не в себе». Думаю, как раз из-за этого случая. Да, Марион, я и впрямь была не в себе. Из-за журналистов мы должны были устраивать твои похороны тайно. Я ходила в траурный зал по вечерам, чтобы не привлекать внимания. Там все время играла тихая нежная музыка. Ты была так прекрасна. Меня попросили выбрать одежду. Я надела на тебя твои любимые серьги и браслет с надписью «Мир и любовь» (Peace and Love). Ты говорила: «Со мной всегда мир и любовь!»

В один из дней, когда я была там, кто-то предупредил меня, что возле дома нас сторожат журналисты. Нужно было выбрать день и час похорон, это просто ужасно! Нужно было уладить столько вещей: выбрать гроб, решить что-то с цветами… К счастью, твой отец был рядом, потому что мне было плевать на цветы. В моей голове вертелось лишь два вопроса: «Марион, почему ты это сделала? Почему ты ничего нам не сказала?» Я разговаривала с тобой, словно безумная. Я повторяла без остановки: «Марион, у тебя ведь было все, у тебя было все, почему ты это сделала?»

Я искала улики, копалась в делах, прошерстила всю Сеть, заходила к твоим друзьям, чтобы посмотреть, не написали ли они ничего на странице, посвященной тебе. Мы с твоим отцом обнаружили форум, созданный для тебя: «RIP Марион Фрез». Покойся с миром. Там было полно сообщений. Некоторые говорили: «Да, теперь люди приходят поплакать, но все ведь относились к ней как к шлюхе». Мы видели обе стороны медали. Одна из твоих одноклассниц написала: «У меня нет слов, чтобы выразить, как по-идиотски мы вели себя с тобой». Все сообщения были подписаны, поскольку их отправили с профилей «Фейсбука». Учеников, которых ты указала в своем письме, там не было.

По сути дела, все все знали. Форум был уничтожен, но я сделала копии экрана и принесла их в полицию 17 февраля.

До 21 февраля, дня похорон, приходили только друзья и члены семьи. Никто больше. Никто не обращался ко мне с какой-либо информацией. Ни один из родителей учеников, ни один преподаватель, ни один работник администрации не позвонил мне, чтобы узнать дату или час церемонии.

Она проходила в церкви Вогреньеза. Мы зашли в храм под музыку Верди. Затем мы услышали Селин Дион: «У меня есть лишь ты в целом мире, чтобы говорить со мной о любви, лишь ты мне отвечаешь, когда я зову на помощь… У меня есть лишь ты в целом мире, и, если бы я тебя потеряла, думаю, я бы умерла, ты же знаешь». (*Que toi au monde.)

Во время церемонии показывали твои фото. Твое маленькое личико – умное, улыбающееся, открытое – дрожало и расплывалось от слез в моих глазах. Я прочитала текст, который написала для тебя: «Ты – плоть от моей плоти». Вот отрывок из него: «Моя дорогая девочка, поскольку ты – наша старшая, возьми нас за руку, чтобы у нас были силы идти дальше. Дай нам смелости, чтобы дождаться того светлого радостного момента, когда мы снова встретимся с тобой, опередившей нас». Я закончила словами надежды: «Моя дорогая, нам так не хватает твоего физического присутствия, твоей улыбки. Но мы верим, что наша любовь к тебе бессмертна».

Затем мы послушали песню Таль: «Ведь мы имеем право мечтать. Когда это захватывает меня, я не могу остановиться. Я представляю тебя так живо, что сама начинаю верить, что это правда». (Из альбома Le droit de rе^ver.) Твоя сестра Кларисса прочла два трудных текста из Евангелия. Она закончила фразой: «Ибо, если мы веруем, что Иисус умер и воскрес, то и умерших в Иисусе Бог приведет с Ним… Потом мы, оставшиеся в живых, вместе с ними восхищены будем на облаках в сретение Господу на воздухе, и так всегда с Господом будем. Итак, утешайте друг друга сими словами».

Моя лучшая подруга Коко зачитала отрывок из «Маленького принца» Экзюпери. Мой брат Салем произнес замечательную фразу: «Ты ушла, с крыльями из ветра за спиной, чтобы совершить свое последнее путешествие в то место, куда лишь душа знает дорогу».

Мы шли за твоим гробом. Адель, которую ты очень любила, пела снова и снова: «Иногда любовь длится, но иногда ее сменяет боль». Песня называлась «Никто, кроме тебя (Someone like you)». Для меня это значило: «Нет никого, кроме тебя». Мы направились к кладбищу. Каждый нес по белому цветку.

Твои бабушки и дедушки, все наши друзья, наши близкие пришли тебя проводить. Но не было ни одного твоего одноклассника, ни одного преподавателя, ни одного сотрудника колледжа. Они не пришли либо потому, что не хотели, либо потому, что их отговорили…

От них не было ни звонка, ни строчки. На следующий же день после твоей смерти у них появилось ощущение, что они докучают нам? Но ведь можно было проявить хоть немного человечности, благожелательности, не так ли.

А в чем причина молчания преподавателей? До сегодняшнего дня я задаюсь вопросом: нет ли в этом никакой связи с их служебным положением?

В четверг, 14 февраля, когда стала известно о твоей смерти, в колледже открылся психологический кабинет. Некоторые дети рассказывали, что в ответ на их пожелание поговорить с семьей директор возразил: «Не контактируйте с ними, они не готовы к этому». Одна из родительниц хотела послать цветы и передать соболезнования через колледж, но ее сын лишь пожал плечами: «Это бесполезно. Директор выбрасывает все цветы».

Конечно же, в то утро я сухо вела себя с ним. Я хотела стереть мысли, я хотела вычеркнуть из моей жизни то, что произошло. Конечно же, мы подали жалобу в пятницу. За это время никто не обращался к нам. Сам директор объяснил это тем, что не хотел обращаться «к семье» по нашей же просьбе. Но несколько месяцев спустя я узнала, что он разослал электронные письма всему педагогическому составу, сообщая им о том, что произошло, а также призывая «не вступать ни в какие контакты с семьей погибшей». Он сделал это до того, как позвонил мне, до какой-либо общественной реакции. Вот почему я не чувствовала никакой поддержки от колледжа. Сострадание не входило в программу.

19 февраля, за два дня до твоих похорон, я написала письмо президенту республики, а также министру образования, которым на тот момент был Винсент Пейлон. В этом письме я упомянула об интервью, в котором заместитель директора не только назвала без нашего согласия твое имя, но и уточнила, что ты была робкой, необщительной, сдержанной хорошей ученицей. Как она посмела говорить такое о тринадцатилетней девочке, которую совсем не знала? Как она посмела давать комментарии, не спросив у нас разрешения и не предупредив нас о том, что именно собирается говорить? Кроме того, я чувствовала, что школьная администрация не желает контактировать со мной. Вот почему я обратилась к президенту республики и к министру образования. Сомнений нет: в деле были виновные, ты указала их имена в своем прощальном письме, но взрослые не хотели обращать на это внимания.

«Когда ваши уполномоченные, месье Пейлон, наблюдали за тем, как Марион подвергалась издевательствам и оскорблениям прямо во время уроков, и при этом никак не вмешивались, а также не оповещали об этом нас, они не выполняли своих обязанностей и более того – сами становились соучастниками. Пустив ситуацию на самотек, они позволяли мучителям действовать безнаказанно, что в итоге привело к суициду. Понимаете, месье, речь идет о серьезных нарушениях, которые допустили Ваши подчиненные, не обеспечив безопасность нашей дочери – замечательной, умной, улыбчивой, полной жизни. К нам обращались семьи, дети которых также подвергались травле одноклассниками».

В этом письме я сообщила властям о своих неоднократных обращениях к директору и его заместителю с просьбой о твоем переводе в другой класс. Они уверили меня в том, что примут «необходимые меры, чтобы урегулировать проблемы», уточнив, что не могут перевести тебя в другой класс из-за переполненности. «Вот грустная реальность, – добавила я. – Марион мертва, а ее палачи продолжают свою жизнь в колледже, будто ничего не произошло».

Я также уточнила, что в декабре 2013-го, узнавая твои оценки за триместр, я попросила классного руководителя «сообщать мне по смс обо всех изменениях в поведении Марион, которая страдает от проблем в классе». Я также рассказала о втором дневнике, найденом в твоей комнате.

«Оказалось, что Марион часто опаздывала, могла явиться на урок через двадцать пять минут после начала, хотя находилась в колледже. Но нам никто не сообщал об этом. Что происходило в течение всего того времени? Что происходит в этом колледже, где никого не смутило столь резкое изменение в поведении лучшей ученицы?»

Несколько абзацев я посвятила тем вопросам, которые мы неустанно задавали самим себе.

«Когда взрослые, которым вы доверяете, позволяют, чтобы вас оскорбляли, и не вмешиваются, когда ваши собственные друзья травят вас и угрожают вам смертью – в колледже или после уроков, в сообщениях на «Фейсбуке», – что остается делать? В своем письме Марион написала, что ее жизнь оборвалась, но никто этого не заметил».

К счастью, ты написала прощальное письмо. Если бы не те слова, что ты оставила на бумаге, мы бы думали, что ты покончила с собой из-за детской влюбленности. Мы бы никогда ничего не поняли, но ты пояснила свой жест. Ты придала ему смысл. Нашим долгом было его почтить, обращая всеобщее внимание на последствия школьной травли, которую общество взрослых привыкло недооценивать, не замечать, отстраняться.

Вот почему в этом письме я настаивала:

«Мы просим Вас взять на себя ответственность за эту трагедию и сделать все возможное, чтобы одноклассники Марион, которые отпускали угрозы устно, на уроках в присутствии преподавателей или в «Фейсбуке», были наказаны и привлечены к ответственности во имя защиты детей».

Да, нам важно было знать, что школа разделяет нашу боль, берет на себя ответственность, поддерживает нас и даже помогает нам в поисках правды. Вместо этого она заняла оборонительную позицию, словно это мы, родители Марион, были врагами и виновниками. Нам не послали даже букета цветов. Словно ты не имела к ним никакого отношения, дорогая моя.

За следующие недели я убедилась в том, насколько школьная администрация замкнулась после твоей смерти. Это напоминало некую одержимость: защищаться, отрицать проблему, делать вид, будто ничего не произошло… Я не могу также сказать, что дети осознали всю опасность школьной травли, что они научились взвешивать свои слова, задумались о том, что слова могут убить.

Однако многие родители рассказали мне, что, когда они пытались расспрашивать директора, обеспокоившись климатом в колледже, и упоминали имя Марион, он тут же сухо затыкал им рты: «Вы ничего не знаете. Молчите о том, чего вы не знаете». В пятницу, через два дня после твоей смерти, одну из мам вызвали в колледж. Директор заставил ее подписать бумаги со словами: «Ваша дочь предрасположена к суициду, Вы должны обратить на это внимание».

Дама удивилась: «Это как-то связано с тем, что произошло с Марион?» Директор возразил: «Нет-нет, причина того, что случилось с Марион, в ее семье». Им срочно сказали искать другой колледж, сегодня или завтра, и в одно мгновение девочку доверили ее отцу, но разлучили с матерью.

Ты понимаешь, Марион? Все ученики колледжа – кроме тех, кто наверняка знал, в чем дело, – через несколько дней ушли на каникулы с такой мыслью в головах: «Она покончила с собой из-за проблем в семье, не стоит с ними контактировать и вообще об это говорить».

В один из вечеров я не выдержала. Я не могла больше выдерживать молчание колледжа и позвонила твоему классному руководителю, преподавателю физкультуры. Это было спустя пару недель после похорон, в марте. Примерно в 9:30–10 часов вечера, после ужина. Его жена подняла трубку и передала ее ему. «Добрый вечер, это мама Марион», – представилась я. Он ответил резким вопросом: «Почему вы мне звоните?»

Он не сказал: «Добрый вечер, мадам». Он не спросил меня о моем состоянии. Он не выразил соболезнования. Нет, только этот протест: «Почему вы мне звоните?»

Я начала снова, как будто бы исправляя ошибку: «Но я мама Марион. Марион Фрез – той, которая покончила с собой…» Он повторил: «Да, мадам. Почему вы мне звоните?»

Я почти плакала от переизбытка эмоций: «Вы помните, в декабре вы отдавали мне ее оценки. Она была лучшей ученицей. А теперь я плачу, потому что ее больше нет». Он ответил: «Да, мадам. Но вам не следовало мне звонить». Я продолжала: «Что-то произошло накануне ее смерти. Вы же были там. Ее последний урок был у вас. Что произошло?»

Я не могла ручаться, но, судя по сообщениям на «Фейсбуке», что-то стряслось именно во время того урока. Тебя донимали в раздевалке по поводу твоей груди и твоей одежды. Я хотела знать наверняка. Он уклонялся от ответа, повторяя, что не стоило ему звонить, а затем сказал ужасную вещь: «Мадам, жизнь продолжается».

Не для тебя, Марион, не для тебя. И для нас она тоже никогда не будет прежней. Я принялась плакать: «Но я не понимаю. Марион говорила мне, что вы очень добрый… Может быть, вы хоть что-то знаете?» Он повторил: «Нет, мадам. Не стоило мне звонить».

Я упрямилась: «Неужели вас не смущает то, что вы даете уроки тем, кто убил Марион?» Он ответил: «У меня не было выбора. Меня попросили продолжать – я продолжаю». Я даже не помню, попрощался ли он.

Глава 5

Мы остались одни

«Зачем ты допытываешься?»

Столкнувшись с безмолвием школьной системы, мы поняли, что должны вести битву за правду. Мы чувствовали себя настолько одинокими, столкнувшись лицом с тайной твоей смерти. Конечно, с нами были наши друзья, семья, учтивые полицейские, а главное – наш адвокат, месье Давид Пере, замечательный человек. Очень осмотрительный, он просто из кожи вон лез, не жалея своего времени, и всегда старался быть рядом.

Но никто, кроме нас, не мог выполнять ту кропотливую работу, которую мы делали, когда расспрашивали тех, кто хотел нам помочь, погружаясь в социальные сети и гоняясь за всеми знаками в твоем деле, день за днем, до самого написания этой книги. Никто не мог встать на место матери и отца, которые хотели разгадать загадку маленькой тринадцатилетней жизни, оборвавшейся слишком рано страшным криком немого самоубийства.

Очень рано я поняла, что мне придется столкнуться со всеобщей враждебностью. Возможно, я параноик, но разве можно не стать им, когда на твоем пути встает густая немота? Суицид сбивает с толку, если его невозможно объяснить. Но ты оставила письмо. Однако самоубийство тревожит еще больше, когда имена виновников указаны тем, кто ушел. Особенно если речь идет о детях.

Как объяснить те реакции, полные ненависти, с которыми нам пришлось столкнуться? В воскресенье мы все гуляли в парке: младшие дети, мои братья и сестра, племянники и племянница… Я внезапно столкнулась с двумя мальчиками из твоего колледжа. Конечно же я спросила: «У вас есть какая-то информация о том, что случилось с Марион? Вы ведь учились с ней в одном классе. Марион изменилась? Есть ли какие-то вещи, которые вы могли бы мне сказать?» Они ответили: «Нет. Нам ее не хватает». Мы немного поболтали.

Внезапно появилась дама. Она поприветствовала нас, а затем агрессивно обратилась ко мне: «Почему ты разговариваешь с детьми?» – «Я хочу знать». – «Зачем тебе знать? Зачем ты хочешь понять?» – «Но как же…» – бормотала я. Она бросила: «Ты не полицейский, чтобы задавать вопросы. Как же так вышло, что твоя дочь тебе ничего не сказала?»

Я взвилась: «О да, конечно! Она сказала мне, что хочет покончить с собой, а я собралась и уехала!» Затем на всякий случай я уточнила: «Конечно, она ничего мне не сказала! Когда твой ребенок возвращается из школы и направляется в свою комнату, ответив, что все в порядке, ты же не следуешь за ним с дальнейшими расспросами. У твоего ребенка все в порядке, у тебя мысли нет о том, что он может покончить с собой!»

Тут слово взял мой младший брат. Он попытался объяснить нашу позицию: «Возможно, так мы сможем помочь другим детям. Это своего рода предотвращение». Он провел параллель с политикой предотвращения несчастных случаев. Смертность на дорогах снизится, если установить лежачих полицейских, радары, дорожные знаки.

Немало людей судачило за моей спиной: «Нора так изменилась. Она задает так много вопросов». Всем уже осточертел мой непрерывный поиск ответов.

Некоторые просто волновались. Никто не знал, что было в твоем деле. Я не имела права разглашать имена, которые ты указала в своем письме, никто не имел права их публиковать. Мне кажется, школьники, причастные к произошедшему, сомневались, действительно ли там есть их имена. В сентябре 2013-го, через полгода после твоей смерти, когда я записывала твою сестру на форум общественных организаций, мама Хлои подождала удобного момента и накинулась на меня: «Моей дочери плохо из-за вас!»

Она даже не принесла соболезнований. Я улыбнулась: «Ну а моя мертва». Она продолжала настаивать: «Ты слышишь, моей дочери плохо!» – «Пусть сходит к психологу». Когда я произнесла эти слова, из-за дерева показалась сама Хлоя. Ее мать объяснила: «Моя дочь хочет знать, есть ли ее имя в письме!» Я смотрела на твою подругу. На твою бывшую подругу. «Хлоя, ты делала плохо Марион?» – «Нет». – «Ты общалась с ней?» – «Нет». – «Что произошло 12 февраля?» – «Я не помню». – «Вы с Марион больше не дружили?»

Она молчала. Я повторила, утвердительным тоном: «Вы с Марион больше не дружили». Она подтвердила: «Нет. Я дружила с Майлис, Юлией, Манон». В общем, с теми, кто досаждал тебе, Марион. Я решила, что пора заканчивать беседу: «Ну хорошо, пускай… Послушай, на глазах у твоей мамы и глядя в глаза мне, ты сказала, что ничего не помнишь, но ты не делала Марион ничего плохого. Чего ты тогда боишься?» Ее мать решила идти дальше: «Да, это так! Послушай, Нора. У тебя нет причин для волнения…» Я добавила: «Все-таки не приближайтесь больше ко мне».

Мать Хлои продолжила преследовать меня: «Моя дочь дала показания. Я хочу знать, что в них». Что она ожидала от меня услышать? «Я не адвокат». Но она вцепилась в меня мертвой хваткой, желая узнать, что же было в досье. Даже если бы я захотела ей сказать, я бы не имела на это права. Я попыталась от нее отделаться: «Пойди в полицию и найми адвоката. У меня у самой нет доступа к досье». Она проронила: «Моя дочь боится тебя».

Это просто поразительно. Ты здесь, в моем сердце, Марион. Я знала, что эта девчонка заставила тебя так страдать, и при этом должна была оставаться спокойной, выслушивая упреки ее матери? «Послушай, это – ее проблемы». – «Люди говорят про тебя, что ты не в себе, что ты слишком агрессивная!» Я уставилась на нее: «Ну что ж! Пускай они продолжают говорить обо мне за спиной!»

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, через год после твоей смерти, я спрашиваю себя, как я могла не выходить из себя, слыша подобные слова. Ко мне относились так, будто я была виновата, будто я – преступница, которая нарушает правила, пытаясь узнать причины, заставившие тебя сказать: «Чур, я выхожу из игры!»

Неужели мы не заслуживали хоть немного внимания, терпения, соучастия? Тебя упрекали в том, что ты донесла на своих приятелей. Ты нарушила закон молчания. Но все забыли, что ты расплатилась своей жизнью…

Все в укрытие! Это решение об отступлении поразило меня, когда мне сообщили подробности собрания муниципального совета в марте 2013 года, первого после твоей смерти. Некоторые на совете задавались вопросом, как нас поддержать. Депутат по молодежной политике в нашем городе также является управляющей в твоем колледже. Мы хорошо ладили, я доверяла ей. Однако несколько раз я звонила с просьбой перевести тебя в другой класс – безуспешно.

В тот вечер, на совете, управляющая подняла руку: «Я хотела бы сказать несколько слов о Марион Фрез». И она сказала… Мне даже писать это тяжело, настолько ранила меня ее инициатива. Она официально заявила: «Я просила бы вас не обвинять колледж».

Эти слова до сих пор стоят в моих ушах. Конечно, в колледже я больше не появлялась. Но даже в начальной школе от нас все равно отгораживались. Некоторые просто не знали, как к нам обращаться. Как, например, та дама, что сидела рядом со мной во время танцевального концерта, куда я привела детей. Она пробормотала: «Я даже не знаю, как мне с тобой разговаривать…» Я ответила: «Ты не должна. Ты можешь улыбнуться издалека, помахать рукой, мне этого достаточно». Некоторые не могли подобрать слов, однако выражали сочувствие и были приветливы.

Я могла бы перечислить по именам тех, кто проявлял в наш адрес тактичность и братскую нежность. Например, владелица гостиницы, где мы останавливались во время февральских каникул, после твоей смерти.

На муниципальных выборах в марте 2014 года я выставила свою кандидатуру на последнюю позицию. Я не хотела, чтобы меня выбрали. После того как на публичном собрании, в котором я принимала участие, одна из враждебно настроенных родительниц зашла поговорить к моей подруге Захии. «Ты должна поговорить с Норой. После драмы город разделился на две части». – «Как это так? Какой еще драмы?» – «Ну, ты понимаешь. Смерти Марион. Со мной она больше не разговаривает». – «Она с тобой больше не разговаривает… А ты приходила к ней?» – «Нет». – «Ну она ведь совсем рядом, в нескольких метрах отсюда. Сходи и повидай ее». – «Нет-нет, говорю же тебе. Я не пойду к ней. Большинство повернулось к ней спиной». Как будто бы я была виновата. Я нарушила спокойствие в городе – вот в чем меня упрекали. И я хотела знать правду о том, что произошло. До чего возмутительно!

Эта волна враждебности, что распространялась вокруг нас, лишь усиливала чувство одиночества. Школьный мир ополчился на нас. По крайней мере, так нам казалось. После похорон мы захотели забрать табель с оценками за второй триместр, который должны были получить ученики четвертого класса. Мы хотели проверить, отражены ли в нем изменения в твоем поведении. Администрация пообещала отправить его по почте, но мы не были согласны. Мы хотели услышать подробные объяснения о твоем поведении и результатах за январь и начало февраля.

Я позвонила ответственной из родительского комитета, чтобы она попросила о встрече. Она пообещала сделать это, но мне пришлось буквально преследовать ее, атакуя звонками и смс. В один из дней она ответила в спешке: «Я сейчас пришла за детьми и стою перед входом в колледж». Я спросила, разговаривала ли она с директором. Когда она ответила отрицательно, я продолжила: «Почему вы не зашли к директору и не спросили у него о встрече?» В конце концов я получила смс, в котором говорилось, что я «добилась своего»: «Приходите за документами в Эври к 9:30». Эври – это ректорат, он находится далеко, и никто там не был знаком с тобой. Мы ответили, что не поедем в Эври. Колледж – в пяти минутах езды на машине. Мы хотим быть приняты во что бы то ни стало!

Это была самая настоящая битва. Я узнала, что директор писал в академию о том, что мы хотим получить твой табель из его рук: «Обязан ли я его выдавать?»

«Обязан ли я его выдавать?» Будто бы мы были врагами № 1. Конечно, мы подали на него жалобу. Но что нам оставалось делать? Если бы директор был менее трусливым и вел себя достойно, он бы выполнил нашу просьбу. Он бы взял на себя долю ответственности и разделил бы ее с теми, кто мог помешать тебе найти смертельный выход. Но нет. «Обязан ли я его выдавать?» Он еще спрашивает разрешения, словно хочет остаться не при делах! Из чувства элементарной человечности он должен был нас принять, он мог бы погасить мою реакцию, проявив интерес к нам – к твоим родителям, сестре и брату.

Мы сообщили об этом в кабинет министра Винсента Пейлона, который взял на себя труд позвонить в день твоих похорон, а также поручил своим службам провести административное расследование. На тот момент нам вовсе не казалось, что они бездействуют, хотя позже у нас возникло ощущение, что от нас просто хотели отделаться.

Через два месяца после твоей смерти, 15 марта, двери колледжа снова открылись для нас. В этом нужно отдать должное уполномоченному министра и автору доклада о насилии в школе Эрику Дебарбье. Мы требовали присутствия твоего классного руководителя, а также заместителя директора, которая выступила по третьему каналу на следующий день после твоей смерти. Ни один, ни вторая не явились. Ни один, ни вторая не послали нам объяснений или извинений.

Никто не ожидал нас у входа в колледж. Уже в холле нас встретила надзирательница – ответственная по школьной жизни в ректорате, которую отправила к нам заместитель директора. Кабинет директора находился на первом этаже. Директор и его заместитель уже ожидали нас. Табель с оценками лежал на столе. Нас с отцом удивило отсутствие двух лиц, которых мы ожидали увидеть. Я напомнила слова, сказанные для третьего канала, прежде чем дать слово заместителю директора, которая не отрицала этого: «Марион была козлом отпущения для некоторых учеников – школьная инспекция подтвердит это».

Я напомнила, что несколько раз просила о смене класса. Мне вновь ответили, что это было невозможно, однако не отрицали того, что климат в четвертом классе – невыносимый. Я спросила у директора, углублялся ли он в твое досье после твоей смерти, на что получила ужасный ответ: «Нет, я не веду расследований». В твоем табеле с оценками стояло двадцать из двадцати, несмотря на то что преподаватели по обучению обязанностям гражданина и по наукам о жизни и земле (SVT) отмечали изменения в твоем поведении за три недели до твоей смерти. Речь шла о многочисленных опозданиях без причины, болтовне на уроках, грубости, несделанных домашних заданиях… Откуда тогда двадцать из двадцати?

Нам передали папку с сообщениями, написанными учениками в память о тебе. Я спросила, подписаны ли они, на что директор возразил: «Нет-нет, там нет никаких имен!» Когда мы уже уходили, в тот день, 15 апреля, нас спросили, могут ли преподаватели «почтить память Марион». Самой лучшей данью памяти в тот день было бы присутствие на собрании некоторых преподавателей.

Было уже слишком поздно. «Почтить память», когда классный руководитель даже не потрудился явиться на собрание? Мы уже были слишком разочарованы их отношением спустя два месяца. И мы уже слишком много знали.

Когда я позволила себе взять слово, директор резко меня оборвал: «Мадам, вы хотите вести собрание?» Я спросила у него, кто был администратором сайта школы в Интернете. «Для чего вы хотите это знать?» Я настаивала: «Я хотела бы знать, кто ответственный за публикации». Это был он. Видео, которое снимали на вашем уроке испанского, до сих пор продолжало висеть на сайте. Ты была одной из лучших в классе по этому предмету, поэтому тебя много показывали. Это доставляло мне боль. Если бы я еще могла тебя спасти, я бы забрала тебя из колледжа. Раздраженная, я бросила: «Вас не смущает, что Марион мертва, а видео до сих пор показывают?» Директор пожал плечами: «Это сделано автоматически…» – «До чего вы любезны…Это же моя дочь!»

Раскрылась тайна твоего шкафчика. Мы нашли ключи от него в твоей старой сумке, которую ты не носила уже по меньшей мере два месяца. Куда ты складывала свои вещи? Мы пришли к выводу, что ты не пользовалась шкафчиком. Но почему? Вы делили его с Хлоей, твоей так называемой лучшей подругой, ставшей одной из инициаторов травли. Может быть, тебя гнали от шкафчиков? Может, ты не имела права появляться в этой части раздевалок, где, ты знала, тебя будут доставать?

Я спросила у директора, лежали ли вещи, которые нам вернули 14 февраля, в твоем шкафчике. «Да, конечно». – «Откуда вы знаете?» – «На них было ее имя…» – «Вовсе нет. Не на всех. Например, на подносе для пирожных – не было…» На самом деле, мы хотели знать, кто открывал шкафчик. Полицейские? «Нет, та девочка, с которой они делили шкафчик».

Итак, мы никогда не узнаем, не была ли совершена пересортировка. И мы никогда не разгадаем тайну ключа, закинутого в старую сумку.

Директор упрекнул меня в том, что я говорила с учениками и преподавателями. Я вздрогнула: «Но у меня есть право общаться с кем я хочу, до тех пор пока не найду доказательств!»

В самом конце Эрик Дебарбье удивленно спросил у директора: «Вы до сих пор не принесли соболезнований?» Тот ничего не ответил.

Глава 6

Букет красных роз

«Я больше никогда не надену платье»

Каждое утро я заходила к тебе на кладбище. И каждый вечер я возвращалась, чтобы зажечь свечи. Каждую пятницу я находила там по букету красных роз. На них не было имени, ничего, только красные розы. Я спрашивала себя, кто мог приносить их для тебя. Если честно, меня беспокоило то, что я этого не знала.

В пятницу в обед я вышла от подруги и машинально приехала на кладбище. Вместо того чтобы повернуть налево, я повернула направо, и машина привезла меня к тебе. Это было неосознанно, понимаешь?

И тут, у памятника, я увидела плачущего мужчину. Это было странно – мужчина, который лил по тебе слезы. Это зрелище заставило меня оцепенеть. Кто он был для тебя, чтобы так плакать? Я резко вскрикнула: «Что вы тут делаете? Кто вы?» Он медленно повернулся. Я его не знала, но я узнала черты его лица. Его сын так на него похож. Это был отец Романа.

Он представился: «Я папа Романа». – «Да, я знаю, я вижу это». Я была в ярости: «Но что вы делаете здесь? Почему вы плачете?» У него был подавленный вид: «Ну… Я в отчаянии. И Роман тоже». Он объяснил, что каждый день после твоих похорон он заходил сюда. «Каждую пятницу мы приходим вместе с Романом принести для Марион розы».

Я оставалась на месте, в нерешительности и недоверии, не зная, как реагировать. Он сказал мне: «Если бы мой сын сделал что-то, я бы вам сказал». Он тут же уточнил: «Роман мне сказал, что никогда не делал Марион ничего плохого. Однако если окажется, что он как-то причастен к ее смерти, я сообщу властям». Затем он извинился за то, что не обращался к нам напрямую: «Я не контактировал с вами, потому что в колледже нам всем сказали этого не делать. Нас вызывали несколько раз и повторяли это». Он также добавил, что многие родители, как и он, хотели бы выразить нам свою поддержку, но им мешали, отговаривали.

Ты знаешь, сейчас, когда я пишу эти строки, отец Романа все еще продолжает приходить к тебе и остается надолго. Как-то раз он воскликнул: «Хотите верьте – хотите нет, но я чувствую, что умерла моя невестка!» Ты понимаешь, Марион, насколько эти люди тебя любят? И Роман продолжает приносить тебе букеты красных роз, каждую пятницу.

Весной 2014-го его семья решила стать гражданским истцом. Жизнь Романа тогда тоже перевернулась. Он был поражен тем, что никто больше с ним не разговаривал. Некоторые говорили, что ты покончила с собой из-за него. Он вынужден был перейти в другой колледж, в другом городе, где жили его бабушка с дедушкой, у которых он оставался два раза в неделю. Но он продолжал жить в той же коммуне, где пересекался с теми, кто нападал на Марион. Без сомнения, это не прошло бесследно для тринадцатилетнего мальчика. Ему было трудно прийти в себя.

Он едва закончил учебный год. Он был настолько несчастен после твоей смерти, его родители били тревогу. Они звонили в колледж: «Обращайте внимание на него, если что-либо случится – предупредите нас!» На самом деле, никто за ним особо не наблюдал. Происходили странные события. Например, он рассказывал родителям, что в один из дней его вызвали к школьной медсестре. Одна девочка только что вскрыла себе вены. Медсестра попросила ее поднять рукава и показать Роману окровавленные руки. Он был сильно шокирован. Никто не понял, почему медсестра сделала так без разрешения родителей. Говорили, что это была просьба той девочки. Однако родители Романа плохо это восприняли. Они подали жалобу в администрацию: «Зачем вы сделали это? Чтобы вызвать у него чувство вины?»

В другой день, когда уроки начинались в девять утра, родителям Романа позвонили из колледжа в одиннадцать и сообщили, что их сын пропал. Телефон Романа не отвечал. В панике они обыскали всю округу. К полудню им снова позвонили из колледжа: «Все в порядке, мы нашли вашего сына. Медсестра попросила его сопроводить одного из учеников в медпункт и забыла нас предупредить. Поскольку он не ответил на наш звонок, мы решили, что он отсутствует».

Родители Романа попросили, чтобы их приняли. Им потребовалось много труда, чтобы добиться этой встречи. Сперва им это удалось, но накануне встреча была отменена, а другой день им не предложили. На письма им больше не отвечали. Они отправили в ректорат письмо, в котором сообщали, что забирают своего сына из колледжа ради его безопасности, и поэтому их должны принять. В ректорате выслушали отца Романа, но продолжили недооценивать проблему. В итоге семья была вынуждена взять отпуск, чтобы присматривать за ним. Они уехали за город, а вернувшись, обнаружили письма из колледжа, в которых от них требовали объяснить причины отсутствия Романа в июне.

Я не знала всего этого в тот момент, когда встретила его отца. Но я была уверена в Романе. Вы любили друг друга. По крайней мере так, как вообще могут любить в тринадцать лет. Вряд ли это на всю жизнь (а может и нет), но в таком возрасте на это не обращают внимания. Сейчас, после того, как я прочла все твои сообщения в телефоне и на «Фейсбуке», я поняла, что часть тебя – твой тайный сад – росла в тайне от меня.

Я полагала, что знаю о тебе все. Чрезмерно любящие и опекающие матери часто опаздывают, как видишь. Я понимала, что ты стала подростком. Но не понимала, что твои крылья выросли. Ты не побежала звать на помощь маму с папой, оказавшись вовлеченной в порочные игры подростковых джунглей. Ты осталась совсем одна, терзаемая детским страхом разочаровать нас и гордостью незрелого подростка.

Я сердилась на Романа за то, что он оставил тебя в одиночестве. Я не была уверена в том, что он также был причастен к твоей смерти, как и все остальные, кого ты назвала в своем письме.

Через месяц после похорон я все еще была как в тумане. Я вспомнила, как в конце декабря ты сообщила мне о том, что вы с Романом встречаетесь. Мы все с тобой обсудили. Почти все, как я теперь понимаю. Ты не побоялась рассказать мне о своем друге. Но все насмешки, унижения и оскорбления, которые ты переживала, остались в тайне, словно ты не хотела пачкать нас этим, словно это не должно было выйти за пределы параллельного виртуального мира.

Ты говорила мне, что он совсем не такой, как другие. Он обладал всеми важными качествами: всегда нарядный, знающий толк в моде – для тебя это было важно. Ты говорила, что он «красавчик». И это правда так: он красивый мальчик, элегантный, тонкий… Очень чувствительный, как я заметила. Также я обнаружила, что он робкий, как и ты. Ты постоянно повторяла: «Роман другой, не такой, как все». Ты тоже чувствовала себя другой. Вы нашли друг друга.

Как только ты рассказала о нем в семье, ты постоянно совала нам свой телефон под нос: «Гляди, это Роман». Мы говорили о нем за завтраком, обедом и ужином. Нас это забавляло.

Да, ты была без ума от него. В среду 2 января я довезла тебя до Макдоналдса. Вы договорились пообедать там вместе. Для меня это не было проблемой. Я все время вдалбливала тебе: «Никаких вопросов, если ты не делаешь глупостей и если твои оценки не становятся хуже». По моему мнению, чем больше детям запрещаешь, тем больше глупостей они делают.

Ты уже была влюблена до этого. В своей манере, но тоже очень сильно, интенсивно. Ты тогда училась в CM1, а твой друг – в CM2. Он ушел из школы на следующий год, чтобы поступить в 6-й класс. Позже ты узнала, что у него другая девочка, и долго ходила очень грустная. Мне казалось, что в твоей голове сидит этот утопический образ «любви на всю жизнь». «Если мы встречаем кого-то, это навсегда». Конечно, есть и такие истории. Возможно, ты мечтала о судьбе как у твоей кузины, моей племянницы, которая встретила своего мужа в третьем или четвертом классе, и они до сих пор вместе, спустя пятнадцать лет.

Ты жила в аду. Ты ходила в колледж только ради Романа, ни для кого другого. Он рассказал мне, что ты часто говорила ему так: «Иногда я появляюсь здесь только ради тебя».

Поток любовных писем, от тебя к нему и от него к тебе, не прекращался. Вы с Романом проводили все ваше время с 16 до 19 часов, вцепившись в телефоны, как если бы вы общались вживую. Это была непрекращающаяся беседа. Вы оба были робкими, поэтому сообщения давали вам возможность высказаться.

Увы, твое общение с другими было куда менее любезным. Накануне 1 февраля ты рассталась с Романом, чтобы из-за тебя у него тоже не возникло проблем с одноклассниками. Ты послала ему невыносимо грустное сообщение: «Нужно, чтобы мы прекратили, оба, иначе они начнут делать плохо и тебе».

В тот день сообщения сыпались просто со всех сторон. Напряжение, которое тебе приходилось выдерживать, достигло своей наивысшей точки. Например, ты получила смс от одного из одноклассников, предупреждающее тебя (или даже угрожающее): «О тебе в колледже ходит столько слухов». Но последнее сообщение, которое ты получила, было от Романа. Чудовищное сообщение. Вот что он написал в 11.49: «Они говорят про твою морду».

«Твоя морда»…. Как он мог сказать такое о твоем маленьком милом личике? И это действительно твой «возлюбленный» пишет такое вещи? Не уверена, что он заслуживает называться твоим другом. Несколько минут спустя ты покончила с собой.

Я нашла это сообщение гораздо позже. На самом деле, вы очень много переписывались накануне твоей смерти. И я предполагала самое худшее обо всех, кто окружал тебя в то время. Вот почему тогда, на кладбище у меня не было желания принимать отца Романа с распростертыми объятьями.

Уже потом я поняла. Конечно, он не должен был этого писать, но он ведь даже не предполагал, что ты пойдешь и убьешь себя. Впрочем, я все проверила: 95 % сообщений, которые он тебе посылал, были очень любезными. Было всего пару штук, которые мне не понравились. Но всегда, в любом возрасте, мы не во всем согласны друг с другом, даже когда влюблены!

Роман был одним из той группы школьников, которую допрашивала полиция после 13 февраля. Он подтвердил, что ты была жертвой травли. Он перечислил несколько имен. Несмотря на то что он не видел письма, он назвал тех же учеников, что и ты. Кроме того, он использовал те же слова, чтобы их охарактеризовать. Например, он заявил, что такая-то «вела себя гнусно» с тобой – в своем прощальном письме ты воспользовалась тем же самым прилагательным. «Ты вела себя гнусно, и в том, что я умерла, есть часть твоей вины».

Роман помог мне понять некоторые основные детали. Например, за пару недель до твоей смерти я отвела тебя к нашему семейному врачу, помнишь? Ты очень похудела, у тебя были вечно холодные руки, ты не могла их согнуть… Я боялась, как бы у тебя не началась анорексия. Столько подростков боится поправиться. Врач разуверил меня – он сказал, что причина плохого аппетита в твоем аппарате для исправления прикуса. Но Роман уверял меня в том, что ты практически ничего не ела в столовой, только немного хлеба. Все детство тебя дразнили толстой. Кортизол, который ты принимала от астматических приступов, повышал твой аппетит, и ты поправлялась. Но ты прекратила лечение в 10 лет, с тех пор твой аппетит снизился.

В течение месяца он рассказал мне еще кое-какие детали. Сначала он боялся говорить. Он боялся, что ему начнут мстить – его отец писал мне об этом. Но понемногу он открылся. Благодаря ему мы узнали, что как-то раз в конце января двое или трое твоих одноклассников пристали к тебе в коридоре. Они сняли с тебя обувь и принялись ее швырять. Ты стояла с голыми ногами, никто не реагировал. В день, когда вас фотографировали в школе, твои мучители тоже тебя донимали.

Я понимаю теперь, почему на классной фотографии у тебя такое взволнованное лицо, с отсутствующей робкой улыбкой. Я понимаю теперь смысл тех сообщений, что ты посылала Роману. Например: «Я никогда больше не надену платье после того, что случилось в прошлый раз». Двое или трое мальчишек зажали тебя во дворе, подняли тебе юбку, лапали тебя…

В тот день ты надела платье, потому что это была тема фотографии: «вечерний наряд» или «элегантный наряд». Ты оделась как просили, и на перемене, незадолго до фотографирования, к тебе пристали эти маленькие тупицы! Ты стала жертвой насилия! И после этого они еще обзывали тебя шлюхой?

Роман рассказал об этих бесчинствах своему отцу, который, в свою очередь, передал это мне. «Спросите у вашего сына, пытался ли он спасти Марион». Бедный мальчик! Он признался, что вмешался в истории с обувью, но не с юбкой. Это происходило во дворе, их было трое – тех ребят, что задрали тебе юбку и шлепали тебя по ягодицам… Роман не вмешался – он просто испугался. Надзиратели тоже не шевелились.

Твой друг не осмелился встретиться со мной. Он испытывал сильное чувство вины. Он упрекал себя в том, что не помог тебе. Ему было сложно подобрать нужные слова. Но я постоянно контактировала с его отцом и через эти беседы понемногу понимала, что мы с Романом испытывали похожие чувства по отношению к тебе. Доходило до того, что он даже использовал те же выражения, что и я, говоря о тебе. Мы оба были тебе очень близки. В один из дней Роман чувствовал себя плохо. Его отец позвонил мне с просьбой поговорить с ним и поднять ему настроение. Родители паниковали, поскольку Роман не отвечал на их звонки.

Когда он увидел мой номер, он снял трубку. «Нужно отвечать на звонки, когда твои родители тебе звонят – они же беспокоятся», – промурлыкала я. Он ответил, что спал. «Роман, ты догадывался о том, что произошло?» Он заплакал: «Ну почему она ничего не сказала своим». «Что значит «своим»?» «Вам, мне, всей вашей семье… всем тем, кто ее любил».

Бедный Роман. Затем он сказал мне: «Все завидовали ей! Марион была такой красивой, такой веселой, такой умной! У нее было все – это невыносимо для некоторых». Вот то, что он понял в этой истории. Надо сказать, он недалеко ушел от моего анализа.

У него не получалось начать встречаться с кем-то еще. У него появилась новая подружка, но это продлилось не более двух дней. В один из дней он признался: «Я не могу ей лгать. У меня в голове только Марион». Конечно, это пройдет. Он рано или поздно влюбится снова. Он должен, ты понимаешь?

Глава 7

Класс «4 С»

«Ты серьезно или как?»

Про твой первый учебный день можно было бы снять комедию. Ты помнишь? Я была с тобой. В июле 2012-го ты упала с велосипеда и сломала ногу. В сентябре ты еще ходила с гипсом, на костылях. Я не была единственной мамой – в первый учебный день многие родители сопровождают своих детей.

Списки учеников, распределенных по классам, были вывешены во дворе. Я услышала, как ты воскликнула: «О нет! Только не с ними!» Ты ушла в класс для получения расписания и прочих ритуалов первого школьного дня. Через пару часов я тебя забрала. Ты ворчала: «Это не класс, а самый настоящий базар». Можно было бы подумать, что причина такого поведения в эйфории от возвращения в школу, но это не прекратилось. Никто не слушался. Каждый вечер ты рассказывала мне что-нибудь вроде: «Представляешь, такой-то вертелся!» Или: «Такая-то оскорбила учителя!»

Каждый день, вернувшись домой из школы, ты звонила мне, чтобы предупредить, что ты хорошо добралась. И продолжалось: «Сегодня одна девочка громко слушала музыку на уроке… одни ребята вставали прямо во время урока… такой-то бросил дневником в преподавателя, обозвав его идиотом…». Короче, у вас там вечно что-то происходило, не считая непрекращающейся болтовни.

Ты говорила мне: «На самом деле у нас нет нормальных уроков. Двадцать минут учитель старается добиться тишины, затем – немножко урока, а потом, за 15 минут до конца, весь класс уже на ногах, шумит». Я не знаю, было ли так абсолютно на всех уроках, но так было каждый день. Каждый день тебе было о чем мне рассказать. Я заметила, что самый беспредел творился на математике, испанском и иногда на обучении гражданским обязанностям. Я советовала тебе не обращать на все это внимания, но постоянно держаться в стороне от группы – это сложно.

Я доверяла тебе, хоть и немного беспокоилась, ты знаешь. 12 октября в колледже проходило общешкольное собрание. Не было даже речи о том, чтобы его пропустить. На таких собраниях присутствовали все классы, директор, заместитель директора, главные преподаватели. Каждый из руководителей выступал с речью перед родителями. Давались ответы на какие-то общие вопросы. Через час родители следовали за классным руководителем своего ребенка, и дальше собрание проходило уже с конкретными преподавателями.

Когда я приехала, было около 17 часов. Я сразу услышала, как родители, стоящие у столовой, переговариваются между собой: «О, ты видела, что случилось в этом “4 С”?»

Я послала тебе смс: «Я слышала, как одна из мам говорит о “4 С”. Неудивительно». Мадам Люччини, заведующая учебной частью, придерживалась того же мнения. После общего собрания твой классный руководитель – преподаватель физкультуры – обрисовал нам апокалиптическую картину класса. Одним словом, черт знает что. Постоянный гомон. Он сказал, что надеется на хороших учеников, которые могли бы призывать всех к порядку и сплотить группы. Он акцентировал внимание на том факте, что в классе нет какого-то единого духа. Для преподавателей спортивных дисциплин это всегда важно, но в вашем классе совсем не было чувства команды. Такой-то против такого-то, одна группа против другой, хорошие против плохих, добрые против злых… Класс не являлся единым коллективом.

Было 12 октября. Преподаватель математики утверждал, что по итогам 5 учебных недель вы отстаете от школьной программы, потому что никто не работает, на уроках царит болтовня. Собрание длилось 3 часа. Мы уже больше не могли. Одни говорили за другими. Как обычно, больше всех выступали родители ответственных и послушных учеников. Родители наиболее недисциплинированных вели себя незаметно.

После собрания я осталась, чтобы поговорить с классным руководителем. Я помню, как настаивала: «Предупредите меня, если что-нибудь случится». Мы проговорили четверть часа, и я ушла. Дома мы с тобой долго болтали. До этого я послала тебе несколько сообщений о том, что было на собрании.

Я посоветовала тебе прислушаться к рекомендациям классного руководителя: «Послушай, сделай, как он сказал. Оставайся в стороне от всего этого, призывай к порядку!» Очень послушно, в твоей манере, ты сказала: «Хорошо, я сделаю так». Ты поговорила с подругами. Но несколько дней спустя ты вернулась расстроенная: «Мама, меня освистали». Я попыталась поддержать тебя: «Это задача твоего преподавателя – поддерживать порядок в классе».

Когда ты поднялась на первые позиции, другие ученики начали к тебе плохо относиться. Ты отлично говорила на испанском, и преподаватель часто тебя спрашивала. Она снимала на пленку кусочки диалогов, которые вы разыгрывали между собой на уроках, поэтому тебя много показывали на экране. На то были причины – ты получала 20 из 20 в классе с углубленным изучением испанского, я уже говорила об этом. Я никогда этому не удивлялась.

Тебя снимали больше, чем других – вот и повод для упреков и насмешек над тобой. То, что в наших глазах имело значение, в этом классе обесценивалось и переворачивалось с ног на голову. Если ты работал хорошо, тебя называли кретином и идиотом.

По средам я была дома. Второй раз за месяц я видела, как ты возвращаешься из школы в слезах. По вечерам ты тоже иногда бывала слишком раздраженной. Каждый раз, когда ты просила класс вести себя потише, тебя освистывали. Над тобой смеялись. Ты сказала мне, что больше не будешь в этом участвовать.

Я продолжала звонить в колледж с просьбой принять меры. Как обычно, мне говорили, что директора и его заместителя нет на месте, что они перезвонят мне позже, но они ни разу этого не сделали.

Тем не менее однажды мне удалось поговорить напрямую с директором. Он сказал, что мне не стоит беспокоиться, что все утрясется. Я снова просила перевести тебя в другой класс: «Но Марион страдает!» Он возразил, что перевод невозможен. Я умоляла его: «Ну приложите усилия! Она не может работать, она возвращается в слезах, ей плохо!» Но он повторял: «Утрясется!»

Я настаивала: «Если не утрясется, я снова попрошу вас о переводе в другой класс». Он увиливал от ответа: «Да-да, я буду держать вас в курсе дела…».

Поскольку ничего так и не утряслось, я донимала его звонками: «Хуже всего на обучении гражданским обязанностям! На этом уроке царит самый невообразимый бардак! Примите меры! Это немыслимо! Преподавателя ни во что не ставят!» Он подтвердил, что преподаватель слишком молод, чтобы усмирить класс. Я была вне себя: «Тем более! Либо вы наводите порядок, либо переводите Марион в другой класс!» Он не мог сказать, что был не в курсе твоего плохого самочувствия в классе. Заместитель директора, который занимался четвертыми классами, – тоже.

Учеников перемешали. Климат в классе был невыносимым. Из колледжа исключили двоих или троих школьников, но заменили их другими. Опустевшие стулья быстро оказались снова занятыми. Вопрос об исключении третьего ученика обсуждался на педсовете. Он швырнул дневник в преподавателя граждановедения, а затем сбежал из колледжа, перепрыгнув через ограждения. В прошлом году он тоже однажды совершал побег, за компанию с другим учеником. Заместитель по воспитательной работе попросил, чтобы класс не разглашал этот инцидент. Во всяком случае, так ты мне сказала. Ты была шокирована неспособностью этого преподавателя проявить строгость, а также обеспечить безопасность. Ты боялась ходить на уроки и шла туда как на голгофу.

По вечерам ты продолжала изливать душу: «Сегодня снова устроили галдеж, директор зашел и накричал на всех, такую-то даже отправили сидеть в класс для самостоятельных занятий». Ты не выносила беспорядка. Я видела, что тебя это тревожит.

Я не представляла, что ты была жертвой оскорблений уже тогда, осенью. Я знала тебя – ты все старалась обернуть в шутку. Слушая тебя, я считала, что эти люди, которые тебя не любят, не могут тебя задеть.

Мы жили в трех километрах от Брии-су-Форж, где находился колледж. Рядом с домом было две автобусные остановки – одна совсем близко, другая подальше. Часто ты ждала автобуса совсем одна, на ближайшей остановке. Когда я удивленно спросила тебя, почему ты не хочешь пройти немного и присоединиться к остальным, ты пожала плечами: «Я хочу садиться на автобус возле нас, это ближе, так мне спокойнее». Теперь я понимаю, в чем причина. Ты предпочтитала ждать в одиночестве, зная, что на соседней остановке рискуешь встретиться с Алисой.

Эта деталь, как и многие другие, могла бы меня удивить. Иногда я посылала тебе смс утром и спрашивала, с кем ты сидишь рядом. «С Алисой, но мы ней не общаемся, она дура». Ты считала, что эта девочка тебя не любит. Она раздражала тебя с детского сада, хоть ты и говорила: «Мне плевать, она меня не интересует».

У тебя было несколько друзей в колледже. И у тебя был Роман. Ты ходила в школу только ради него. Это было взаимно – он подтвердил. Вы с ним были одинаковые. Вы приходили в школу и тут же встречались. Если занятия заканчивали в 15 или в 16, ты садилась на первый же автобус и ехала домой. Вы не оставались, как остальные, зависать в школьном дворе до 17.

Ты постоянно рассказывала какие-то истории о своей жизни. «Такой-то насмехался надо мной». Иногда они были довольно смешными: «Такая-то надела туфли на высоких каблуках и упала». Маленькие забавные детали вроде этой и составляли мое счастье. Только сейчас я понимаю, что твоя болтовня ни о чем на самом деле таила в себе множество важных подсознательных сообщений.

Когда ты несколько раз обмолвилась о том, что у тебя нет сумки Longchamp, я никак не отреагировала. Я не поняла, насколько это важно для тебя. И вообще, мне казалось, что нет ничего такого в том, что в 13 лет ты не ходишь с сумкой Longchamp. Твоя жизнь от этого не становилась хуже. Я повторяла тебе: «Вот хорошие оценки – это важно. Сумка Лонгшамп не поможет тебе получить 18 из 20 по математике».

Я ошиблась. Я не учла, что в вашем возрасте внешний вид играет такую важную роль. Для меня главным был IQ.

Ты знаешь, Марион, я не изменила своего мнения, несмотря ни на что. Я помню тот день, когда Кларисса отправилась в Гран Борнан, когда вы учились в CM1. Я также помню двух школьниц, которые еще ничего не сделали в жизни, уже ходили с сумками Longchamp вместо рюкзаков и носили настоящие айпады. Не игровые консоли, чтобы весело проводить время в машине, а настоящие айпады! Конечно, на их фоне мы имели более жалкий вид. Мы не соглашались участвовать в этом безумстве и придерживались другой концепции воспитания

Однажды я подарила тебе миленькую сумку – черную, с гвоздиками – ты обожала такие. На следующий день ты вернулась из школы вне себя от радости: «Мама, мне сказали, что это сумка от Ванессы Бруно. Кто такая Ванесса Бруно?» Тобой внезапно заинтересовались, потому что ты пришла с модной вещицей. На какой планете живут эти 12—13-летние подростки?

Перед Новым годом, 7 декабря, я пришла узнать твои оценки. Классный руководитель встречал каждого из родителей, комментировал все оценки и поведение. Он сказал мне, что ты одна из лучших учениц, что ты хорошо себя ведешь. Единственное, в чем тебя порой упрекали преподаватели (и это известно нам обеим): ты иногда была болтушкой.

Итак, твой средний балл составлял 16. 18 или 19 по поведению, 20 по испанскому, 17 или 18 по английскому, 14 или 15 по математике… Ты хорошо успевала по всем предметам. Я справилась об обстановке в классе, добавив, что у тебя проблемы. Именно тогда мне сообщили про тех двух мальчиков, что сбежали из школы. Я рассказала им о третьем, которого знаю с детского сада, – он постоянно поднимает шум. Преподаватель возразил, что этот мальчик очень умный, однако пообещал: «Мы будем бдительны, осуществляя педагогический контроль».

Я ушла, довольная этой встречей. Я считала, что ситуация в моих руках. Виновники проблем отчислены из колледжа. Вернувшись домой, я похвалила тебя за хорошие оценки. «Тебе только нужно поменьше болтать».

Это семейное – твоя болтовня. Мне было даже неловко тебя в этом упрекать. Неужели они не могли простить хорошему ученику маленький недостаток? Когда ты хорошо работаешь, так и хочется сказать себе: «Ну уж на это я имею право!» Итак, на физкультуре – дисциплине, которую вел твой классный руководитель – ты позволяла себе веселиться и болтать. Неудивительно, если учесть, что ты долго проводила уроки физкультуры сидя на скамейке – пока была в гипсе и проходила период реабилитации.

Такое впечатление, что хорошие результаты придали тебе сил и уверенности. Как я впоследствии обнаружила, ты завела страницу на «Фейсбуке» именно 7 декабря. Мне кажется, ты подумала примерно так: «Мама гордится мной, папа тоже рад – итак, я буду как все, я заведу страницу!» В жизни бывают такие этапы, когда нам хочется нарушить границы дозволенного.

По сообщениям с «Фейсбука» я поняла, что тебя дразнили из-за твоей внешности. Над тобой смеялись, потому что у тебя не было груди – все видели это в раздевалке, где вы переодевались перед уроком физкультуры.

Ты снова начала ходить на физкультуру в январе. Вы должны были ходить на урок в спортивных костюмах, но ты была слишком правильной, чтобы оставаться в этом костюме весь учебный день. Итак, ты была обязана переодеваться.

Именно в январе что-то произошло. Насмешки стали слишком болезненными. В декабре ты еще забавлялась на «Фейсбуке». Ты обменивалась милыми сообщениями, открывала для себя новый мир. Первым звоночком стало отчисление из колледжа тех ребят – мальчика и девочки. Одна из подруг написала на ее странице: «Нам будет тебя не хватать».

И ты, Марион, пошутила, ввернув словечко: «Да, от заката до рассвета!» И тогда мальчишки принялись забрасывать тебя грубыми сообщениями: «Да ты просто шлюха!» И увидела, что именно тогда ты стала пользоваться исключительно личными сообщениями. Ты написала тем ребятам: «Но почему вы дразните меня шлюхой? Вы серьезно или как?»

Это фраза стала лейтмотивов в твоих устах. Каждый раз, когда тебя оскорбляли, ты реагировала этой удивленной встревоженной фразой: «Ты серьезно или как?»

Мальчик, который обозвал тебя шлюхой, ответил в тот день: «Это шутка». Но тебе не было смешно. Ты возмущалась: «Не смей называть меня так!»

Была середина декабря. Ты стала поспокойнее, меньше болтала в классе. Вы с Романом начали встречаться и никого не замечали вокруг. Вы много переписывались на новогодних каникулах. 2 января я отвезла тебя на первое «официальное» свидание в Макдоналдс. Вы провели вместе 2 или 3 часа, ты вернулась такой счастливой.

Ты рассказала мне, что Хлоя, одна из твоих так называемых подруг, была против того, что вы с Романом встречаетесь. Она шантажировала тебя: «Либо я, либо он». Ты выбрала своего друга.

Итак, в тот период ты была на коне. У тебя хорошие оценки, у тебя есть парень. Некоторые просто захлебывались от зависти. На сей раз речь шла не о тех учениках, которых выгнали из колледжа. Речь шла не о тех учениках, которых ты специально не замечала.

Нет, на сей раз это были твои друзья и подруги, которые взяли тебя в кольцо и принялись атаковать. Я думаю, именно это и заставило тебя покачнуться. Судя по сообщениям на «Фейсбуке», эта нездоровая атмосфера усиливала в тебе чувство тревоги и опасности.

Глава 8

Три проклятых дня

«Я боюсь идти туда завтра»

Меня преследовала навязчивая идея воссоздать по цепочке все события, которые предшествовали твоему решению покончить с собой. Я хотела найти то хитросплетение, которое привело тебя к точке невозврата. Знаешь, какое у меня впечатление? Ты была сбита с ног волной мелких проделок, которая заставила тебя потерять почву под ногами, повлекла за собой, закрутила, удушила, прежде чем выбросить на песок, безжизненную, на последнем дыхании.

Мне было сложно упорядочить те крупицы информации, которые нам удалось собрать. Мне было сложно по капле найти логику в рассказе о коллективном недоброжелательстве, не поддающемуся никакому здравому объяснению. Мне говорили, что в коридорах колледжа это было обычным делом – беспричинная злоба. Я думаю, в случае с тобой было нечто похожее. Та же жестокость без тормозов, возможно, царит во всех учебных заведениях. Я не понимаю, почему подростки оскорбляют друг друга. В чем тут удовольствие?

Я не понимаю, почему это допускают. В чем интерес для взрослых – пускать ситуацию на самотек? Неужели все надзиратели, преподаватели вставляют в уши затычки, чтобы ничего не замечать? Что заставляет их впадать в паралич перед лицом детей, которые не видят границ? Лень, безразличие, безнаказанность? Я отказываюсь это понимать.

Одно в этой истории я понимаю наверняка. Ты и правда играла роль козла отпущения. В этом обществе всегда стремятся найти страдальца, который будет выполнять роль отдушины, слива для всеобщей тревоги, для всего негатива, что скапливается в группе. Группе обязательно нужно с чем-то бороться (в данном случае – с кем-то). За неимением барьеров, запретов, ограничителей все будут линчевать любого, на которого просто покажут пальцем. Просто потому, что он другой: слишком красивый или слишком уродливый, слишком умный или слишком глупый, слишком большой или слишком маленький, или с кожей другого цвета… Ты, моя девочка, была слишком красивой, слишком вежливой, слишком хорошей ученицей.

Возможно, мое восхищение тобой вызывает улыбку. Тем не менее это правда, я уверяю: ты была красавицей, с очаровательной улыбкой, с прекрасным чувством юмора. Мальчики интересовались тобой, потому что ты была другой. Им нравится такой тип девочек: естественные, очень симпатичные, невычурные.

Ты нравилась мальчикам. Одна из мам рассказала мне по секрету, что ее сын Рафаэль влюблен в тебя. Он так плакал, когда ты умерла. Она не пришла на похороны, но прислала мне сообщение. Затем она пригласила меня к себе в воскресенье. Я узнала, что практически каждый вечер сын рассказывает ей что-нибудь о тебе, поскольку в классе вы сидели неподалеку друг от друга.

Мама Рафаэля сказала мне, что этот год был для него сложным тоже. Он часто возвращался из колледжа совсем разбитым. 12 февраля, в среду, накануне твоей смерти, вы перекинулись с ним парой слов, когда выходили с уроков. Ты спросила: «Ты тоже думаешь как остальные?» Растерявшись, он пробормотал: «О чем ты, кто – остальные?» Это была ваша последняя беседа.

Я хотела бы вернуться назад в те ужасные дни – 11, 12 и 13 февраля. Очень сложно отыскать тебя в тех обрывках информации, которые мне удалось собрать. Итак, если кратко излагать всю ситуацию:

1. Ты сильно похудела, я отводила тебя к врачу за несколько дней до этого. Он объяснил недостаток аппетита тем, что ты носишь аппарат для исправления прикуса. Я не знала, что ты не ела в столовой. Ты не сказала ни ему, ни мне. Кто-то сказал тебе, что у тебя жирные ляжки, а ты, дуреха, такая тонкая и красивая, поверила.

2. Небольшая группа учеников доставала тебя в классе, в коридорах, в сообщениях на «Фейсбуке», и ты начала пошатываться, не выдерживая всей этой недоброжелательности.

3. Ты подумала, что должна быть как все, чтобы тебя приняли. Что ты должна перестать быть «ботанкой», то есть вежливой и умной девочкой.

Итак, 11 февраля. Ты написала какое-то сообщение на «Фейсбуке». Я не нашла его ни в отправленных, ни в уведомлениях, ни в юридическом досье… Я так и не нашла следов того знаменитого сообщения, в котором тебя все упрекали. В нем ты обозвала одну из девочек «дебилкой». Выходит, остальные имели право поливать тебя всевозможными ругательствами, а тебе нужно было всегда себя контролировать.

Зато я нашла многочисленные диалоги, которые ты вела с Маттео, одним из твоих одноклассников, который, насколько я знаю, ни разу не появился в колледже твоей смерти.

За 4 дня до этого, в четверг 7 февраля 2013-го, вы с ним шутили… Или не шутили. Непонятно. Это не было особо весело, но вы постоянно употребляли «лол» («mdr»), что значит «умру от смеха». Например: «Как бы там ни было, никто тебя не воспринимает. Все, что ты говоришь – это дерьмо, потому что ты сама дерьмо!!! Засохни!!!» (Маттео)

И ты отвечаешь: «Ок. Лол. Я кретинка, и я горда собой. Заткнись, когда я с тобой разговариваю! Ты никто, и никто тебя не любит, но смотри на вещи позитивно».

Ночью с субботы на воскресенье ты совсем упала духом. Маттео послал тебе еще одно сообщение: «Марион? Все в порядке?» Ты ответила: «Почему вы спрашиваете меня об этом?»

Вот следующий диалог, я немного его укоротила:

«Не знаю. Но… Все в порядке?» – «Нет, я в депрессии. Я больше не с Романом, и моя золотая рыбка умерла. И я совсем запуталась с Хлоей…» – «Оооох, Марион» – «Прекрати, я серьезно» – «Ты знаешь, в жизни есть взлеты и падения, но важно никогда не вешать нос!» – «Пфф, но у меня почти всегда сплошные падения. Конечно, у меня есть семья и несколько приятелей, мне почти все время хочется плакать. Я сама себе говорю, что я просто дерьмо» – «Марион, не говори так, это неправда. И если ты ругаешься с кем-то – это не значит, что они перестали быть твоими друзьями. Это точка, через которую надо просто перешагнуть. И есть другие люди, которым ты нужна! Они тебя ценят, и у них есть на это причины! Я не позволю тебе говорить, что ты дерьмо, потому что это просто-напросто неправда!»

Ты ничего не ответила на это. Метео снова спросил тебя: «Ты еще тут?» На следующий день он беспокоился, что случайно обидел тебя, и извинился еще раз, бедняга.

Все это я узнала гораздо позже. Итак, в понедельник вечером ты была удручена и взвинчена. Ты сказала мне о Романе, поэтому я пришла к выводу, что в этом и есть причина. Я подумала, что ты ушла делать фильм, но на самом деле ты зашла на «Фейсбук» с телефона и послала то самое загадочное сообщение. После этого на тебя посыпались оскорбления. Тебе угрожали «надавать по морде», обещали, что «займутся тобой».

12 февраля ты пошла в колледж. На тебя набросились. «Мы мучили Марион,» – признался мне один из тех мальчиков, что дразнил тебя шлюхой. Он добавил: «Многие дразнили ее шлюхой». Когда я спросила этого мальчика, что произошло 12 февраля, он рассказал о том, что видел: «Ее зажали в раздевалке, около красного зала».

Еще одна ученица рассказала своей маме, что в тот день тебя укололи в ягодицу иголкой от циркуля. У меня кровь заледенела, когда я представила эту сцену. Тебя укололи этим инструментом? Ты сама была настолько предусмотрительной, что надевала кусочек стирательной резинки на свой циркуль, чтобы случайно не сделать кому-то больно.

Затем, 12 февраля, ты пошла на урок физультуры. В тот день проводили учебную пожарную тревогу. Все школьники, которые тебя травили, объединились против тебя. Во время тревоги они начали угрожать тебе: «Мы выцарапаем тебе глаза», «Мы тебя изобьем» и так далее. Возможно, они тебя били. На «Фейсбуке» ты писала, что тебя унижали. Ты послала сообщение одной из подруг: «Я боюсь идти туда завтра после того, что случилось сегодня».

Потом ты пошла на уроки. Твои обидчики снова принялись тебя оскорблять. Никто не реагировал. Надзиратели на вступились за тебя. Твоя лучшая подруга не моргнула глазом. Никто не пошевелился. Ты отпросилась выйти к медсестре. Медсестры не было на месте. Тогда ты пошла жаловаться в учительскую. Ты объяснила, что у тебя болит голова и сердцебиение. Я узнала об этом только из твоего дела. Никто меня не предупредил, из колледжа мне не позвонили. Сердцебиение – всего-то навсего! А я ведь требовала, чтобы меня предупреждали в случае чего.

Единственное сообщение, которое я получила в тот день, было от тебя, Марион. Поскольку вам запрещали пользоваться телефонами в классе, тебе пришлось запереться в туалете, чтобы написать мне. Кроме того, туалет – единственное место в колледже, где можно побыть в убежище, когда тебя преследуют.

Ты сказала мне: «Я хочу вернуться домой, я плохо себя чувствую». Я никогда не забуду этих слов, которые ты произнесла, не показав мне всей тяжести того, что тебе приходилось переживать в реальности. «Я плохо себя чувствую» – это эвфемизм! Бабушка приехала за тобой на машине. Было где-то 13.30.

Как обычно, ты набрала меня, когда вернулась: «Мама, я дома!» Я посоветовала тебе отдохнуть. Я позвонила тебе чуть позже и сказала, что выхожу из офиса. До дома где-то час-полтора езды, плюс время на то, чтобы забрать малышей. Я вернулась в 18.30. Ты все еще чувствовала себя плохо. «Больно глотать», – сказала ты. Скорее, больно жить. Больно переносить насилие, с которым ты сталкивалась.

Я узнала, что днем, когда ты пришла домой, они продолжили оскорблять тебя по телефону. Ты скидывала трубку, но тебе снова перезванивали. Когда ты, наоборот, хотела позвонить, тебе не отвечали. И так по кругу. Если ты не брала сотовый, тебе звонили на домашний.

Вообще-то у вас в школе запрещено пользоваться телефонами. Как же они тебе звонили? Это был ужасный день, дорогая. Ты боялась, очень боялась. Ты чувствовала себя загнанной в угол, как дичь посреди открытого поля. Майлис писала тебе: «Нас много, я еще позову свою семью, мы намнем тебе бока». Ты поверила. Ты была так напугана.

В 21 Йохан написал тебе в «Фейсбуке»: «О тебе сегодня в колледже было столько разговоров». Ты отвечала: «Я знаю… Пожалуйста, Йохан, скажи мне, этот придурок серьезно обо мне говорит?»

Около 22 часов Хлоя, твоя лучшая подруга с детского сада, обновила статус: «Марион и Матильда. Говорили, что это на всю жизнь. Но теперь, мои ангелы, это навечно». Как будто ты уже умерла. По крайней мере, я так поняла.

Ты чувствовала себя до невозможности одинокой, в ту среду 12 числа. Конечно, у тебя был Роман, у тебя были мы. Но ты перешагнула за черту нарушений, утаив от нас свой дневник и страницу на «Фейсбуке». Поэтому ты не могла обратиться к нам.

В 13 лет дети как никогда нуждаются в одобрении ровней. Одобрение родителей уже не так важно – его считают достигнутым. Сложнее всего добиться чувства причастности группе, войти в тот магический круг подростков, которым ты нравишься.

Для тебя этот круг стал трагическим, жестоким, сжимающим тебя в тиски. Руководящий состав колледжа, казалось, ничего не замечал. Они не отреагировали, не защитили тебя, не предупредили нас, твоих родителей. Как будто речь шла о зоне бесправия. И это уведомление: «о тебе в колледже было столько разговоров». И лучшая подруга, которая уже приговорила тебя к «вечности». Это было слишком. На тебя клеветали, тебя оскорбляли за спиной, тебя били, зажимали в углу – это было слишком! Как вообще можно так преследовать кого-то всей толпой? Они изгнали тебя из колледжа. Они приговорили тебя к твоей судьбе, под безразличные взгляды преподавателей. Для меня это равноценно убийству! Я никогда этого не прощу!

Твоя уверенность ослабла. Твои опоры рухнули. За три дня до смерти ты писала Матео: «Хорошо, я уже на дне, вы и впрямь можете говорить, что я дерьмо». Матео был одним из тех, кто тебя любил. Он не перенес твоей смерти. Он до сих пор так и не вернулся в колледж. Я не знаю, что с ним случилось. Но в тот день он ответил тебе: «Ты что, не говори так!» Ты продолжила: «К счастью, у меня есть семья и несколько приятелей».

13 февраля, стоило мне оставить тебя одну, ты вышла в Интернет. В поисковой строке ты набрала: «Как совершить самоубийство».

Глава 9

Мечта стать архитектором

«Тебя называли «мадам Эпоха»

Я рассказывала, откуда ты взялась? Да, конечно. Мы с твоим отцом познакомились недалеко отсюда. Я жила в Масси, а твой папа – рядышком, в Палезо. Это очень просто: Давид, твой отец, был лучшим другом приятеля моей лучшей подруги. Итак, мы увиделись. Сначала мы просто встречались. Мне был 21 год, я училась на факультете права в Со. Твой отец уже работал, ему было 25.

У меня было фантастическое детство! Нас было два брата и две сестры. В нашей семье не водилось ни копейки, зато нашим богатством была любовь – много-много любви! Уроженец Кабилии, твой дедушка приехал во Францию в конце войны с Алжиром. У себя на родине он был пастухом. Еще в своем городе он познакомился с бабушкой.

Сначала он переехал один и устроился в типографию. Моя мама вскоре присоединилась к нему. Она не работала, воспитывала дома детей. Это был очень гостеприимный дом, его называли «кофейней», поскольку кто-то всегда заглядывал к нам на чашечку кофе. В нас воспитывали уважение к Франции и республиканским традициям.

У твоего отца был только брат, младше его на девять лет. Их отец был служащим Автономного управления парижским транспортом (RATR). Он был ответственным за поезда линии B, насколько я знаю, и за ночные поезда. Их мама работала в загсе.

Мы полюбили друг друга и были вместе два или три года, прежде чем обосноваться в Палезо. Два года спустя мы решили купить квартиру в Сен-Жермен-лез-Арпажон. Чуть дальше от Парижа, зато дешевле. Я бросила университет и посещала лекции в школе менеджмента. Окружение на факультете права меня не устраивало.

Ты родилась в Лонжюмо 11 августа 1999 года, в день полного лунного затмения. Ты была очень тихим спокойным ребенком, очень быстро засыпала. Ну просто малыш мечты, который ест, спит, улыбается, легко начинает ходить в год. Счастье!

Ты очень быстро стала самостоятельной. Всегда довольная, ты обожала ходить в ресторан. Ты хорошо вела себя за столом – мы гордились тобой. Это было твое излюбленное занятие – ходить в ресторан. Ты могла провести там два или три часа. Ты была нашим «лучиком солнца», мы часто называли тебя так. Я вспомнила об этом в церкви, по время церемонии погребения, под песню Рианны: «Ты – падающая звезда, которую я вижу. Восхитительное зрелище! Когда ты обнимаешь меня, я оживаю. Мы с тобой как бриллианты в небесах».

Еще мы в шутку называли тебя Майон – так ты сама в детстве произносила свое имя. Порой в шутку мы дразнили тебя «Майонез». Некоторые говорили «Марионелль» – когда я вспоминаю об этом, мне хочется плакать. Это было такое спокойное и нежное время.

Мы продали ту квартиру и купили землю в Вогриньезе, где построили дом. Да, тот самый дом, который ты покинула и в котором мы больше не хотели оставаться без тебя, вчетвером. Сейчас, когда я пишу эти строки, дом выставлен на продажу. Мы будем жить в другом месте. Строить новое гнездышко, стараться построить новые мечты.

Кларисса родилась здесь. Ты была так рада. Ты так ждала ее рождения. Но когда мы привезли ее, ты была немного разочарована. Ребенок – это бесполезная штука. Она не шевелится, не играет. Удивительно, почему все вокруг только и приговаривают: «Ох!», «Ах!», «До чего она забавная!» Ты не понимала, почему все так восхищались этим маленьким человечком, который не приносил никакой пользы. Ты меня упрекнула как-то раз: «Ты мне обещала, что мы будем вместе с ней играть. Но я не могу!»

Тебе было четыре с половиной. Мне казалось, что мы проводим с тобой много времени, чтобы ты не ревновала. Мы с твоим отцом специально чередовались, чтобы заниматься чем-то только с тобой. Например, ходили в кино, что невозможно делать с маленьким ребенком. Мы просили всех друзей, которые приходили посмотреть на Клариссу и подарить ей подарок в честь ее рождения, приносить также что-нибудь для тебя. Какую-нибудь безделицу, леденец, игрушку… Поскольку это ужасно для старшего ребенка – смотреть на всю эту лавину подарков, которая обрушивается на новорожденного.

Ты без проблем оставалась с няней. В год, предшествующий твоему поступлению в детский сад, я начала заранее тебя к этому готовить. С января – к сентябрю. Твой отец смеялся надо мной: «Я думаю, она уже все поняла!»

В первый день я сопровождала тебя. Никогда этого не забуду. Я привела тебя в класс. Большинство детей плакало, но не ты. Тобой завладели новое место, игры. Ты подошла ко мне и сказала: «Мама, ты можешь идти!» Я не вернулась – ты ведь меня прогнала.

Поскольку матери представляют собой фабрики по производству тревоги, я принялась себя накручивать. Я спрашивала себя, почему же ты не плакала. Это меня изводило. Ведь это ненормально! Конечно же, ты прятала свой страх. Я слонялась по улицам с 8:30 до 11:30, отгоняя от себя мысли, что что-то может случиться. Я застыла как вкопанная перед школьной оградой в 11 часов и просто не находила себе места от беспокойства.

Когда ты меня заметила, ты стала возмущаться: «Мама, почему ты здесь?! Я иду обедать в столовую!» Я объяснила тебе, что ты не пойдешь в столовую. Ты настаивала: «Нет, я поем в столовой!» К твоему огромному разочарованию, я увела тебя домой.

За полгода я прожужжала тебе все уши о том, как прекрасно в школе. И вот все так быстро закончилось. Это было первым твоим большим школьным разочарованием. Ты спросила: «Но мы ведь вернемся потом?» «Нет, дорогая, не сегодня. Завтра утром». «Ну хорошо». «А, нет, – исправилась я, – завтра ведь среда! Через день…»

Ты всегда любила ходить в школу. Ты просто обожала ходить в школу, какая ирония. Учительницы, игры, переменки – что может быть лучше! Помимо школы, мы записали тебя на детскую гимнастику, а потом, в 5 лет – на ритмику. Потом ты ходила на уроки современного джаза, атлетику и на курсы керамики.

Ты очень любила строить и, конечно, хотела стать архитектором. Еще совсем маленькая, ты подбирала все, что мы собирались отправить в мусорку: бумажки, пустые упаковки… Ты могла разрезать коробку от грибов, например, и посадить внутрь куколок из бумаги. Тебя никогда не интересовали Барби, ты предпочитала создавать своих собственных персонажей. Ты меня часто удивляла. У меня у самой не хватало терпения собрать пазл из 10 деталей, но ты справлялась с этим в 3 года. В 5 лет ты собирала пазлы из 100 деталей. Потом ты брала все кусочки, перемешивала их и собирала несколько пазлов одновременно. Ты усложняла задачу – это тебя забавляло.

Еще в первом классе ты начала сообщать нам, что хочешь стать архитектором. Это было забавно, поскольку еще в возрасте трех-четырех лет у тебя была уморительная манера осматривать дома, которые ты посещала. В шесть-семь лет ты помогала отцу работать в Вогриньезе. Ты спрашивала, как строить дом, интересовалась цементом. Ты любила чертить планы. Твой отец много вложил в тот дом, с которого мы сейчас съехали. Он вкалывал как безумный.

У других ты всегда комментировала отделку. Ты высказывала категоричные суждения. «Это старомодно, это современно, это модерн…» Мы называли тебя мадам Эпоха, ты забавляла нас своими мечтами стать архитектором. Ты любила всевозможные конструкции и сама сооружала их практически из ничего. Вместе с классом вы ездили в музей Виллет, ты вернулась очарованная.

Ты предпочитала модерн. Когда мы поехали в горы кататься на лыжах и остановились в шале, ты скорчила гримассу: «Это ужасно, тут все такое старое». Мы всегда говорили тебе: «Когда мы состаримся, ты построишь нам дом».

В начальной школе у тебя было несколько подружек. Но воспитательницы сообщили мне, что дети часто раздают друг другу карточки с приглашениями на дни рождения, а тебя никогда не приглашали. «Это нас немного беспокоит. Марион всегда в первых рядах, всегда готова помочь, раздать игры или пазлы. Но когда кто-то из детей приходит и раздает приглашения, она забивается в угол и напрасно ждет, чтобы о ней подумали».

Мы не понимали почему. И тогда я решила взять быка за рога. Мы приглашали детей сами. Мы устраивали дни рождения и вечеринки, надеясь, что, если ты будешь приглашать других, тебя пригласят в ответ. Так и происходило. Это было прекрасное время, насколько я помню. Увы, теперь это только воспоминания.

Мне нравилось быть беременной тобой, затем Клариссой и Батистом. Все трое, вы были нашей гордостью, осуществлением наших мечт. Моей навязчивой идеей стало сделать вас счастливыми.

Ты была очень сильным ребенком, стойко выносившим боль. Ты очень редко плакала и никогда никого не донимала со своими мелкими несчастьями. Ты делала все, чтобы другим было хорошо, забывая о себе. По сути дела, ты и так о себе забыла. Ты решила, что твоя жизнь ничего не стоит, не имеет значения. Ты сказала себе: «Напрасно я старалась быть красивой, умной, щедрой, веселой. Я ни на что не гожусь. Я уничтожу себя».

Еще ты была очень смелой. Ты очень любила воду, долго занималась плаванием. Это было твоей страстью. Ты была готова плавать, даже когда я доставала тебя из воды совсем заледеневшей. Ты каталась на лыжах, обожала театр, любому делу отдавалась с головой. Ты любила Флоренс Форести, Гада Эльмалеха, «Короля льва», романтические комедии… Столько радости жизни уничтожено в 13 лет! Во время церемонии похорон я попросила включить песню Селин Дион, которая напоминала мне о нас двоих, о тебе, ускользнувшей от меня как рыбка в воде: «Я мать, а ты мое дитя. Прочнее связи нет.

Ты мой песок, я океан. Ты мой единственный берег. Каждую секунду я покрываю тебя волнами моей любви, как море чувств и нежности».

Когда твой брат родился, тебе было 11 лет. Ты постоянно хотела брать его на руки, ласкать. Ты стряпала очень забавные фотоколлажи на компьютере и придумывала им названия, например: «Батист, нефтяной король». Однажды ты нацепила на него очки Рэй Бэн, поместила его на мост в Сан-Франциско и написала в облачке: «Ну и кто здесь босс?» Еще было фото всех вас троих, которое ты озаглавила одной фразой: «Семья Фрез». Ты любила монтировать на планшете видео про Батиста и Клариссу. За несколько дней до смерти ты сделала одно в честь дня рождения сестры. В тот день, 3 февраля, собралась вся семья. Было очень весело.

В школе все было хорошо до 6-го класса. Ты была рада поступлению в колледж. Ты перешла из маленькой школы, где училось 60 человек, в огромный современный корпус городского колледжа, где вас было 600. Но ты не была одинокой, ведь туда перевели также твоих подружек из начальной школы.

У тебя были друзья, 4 или 5 девочек, которых я знала, но сейчас, когда я вспоминаю, у меня возникает ощущение, что иногда они просто пользовались тобой. Ты помогала им писать сочинения и делать домашнюю работу, поскольку ты была хорошей ученицей. Но если они не нуждались в тебе, то с легкостью о тебе забывали.

В один из выходных мы слонялись по магазину, и я увидела, как ты схватилась за свой телефон, а потом убрала его, и так несколько раз подряд. Я попросила тебя дать его мне, чтобы взглянуть на эсэмэски, которые ты получила. Я наткнулась на сообщение: «Завтра на автобусной остановке ты умрешь».

Номера не было в списке твоих контактов. Я позвонила на этот номе несколько раз, но никто мне не ответил. Ты сказала, что не знаешь, кто автор сообщения. Я спрашивала себя, ребенок или взрослый мог написать такое. «Завтра на автобусной остановке ты умрешь». Как может не волноваться мать, ребенок которой получает такое сообщение?

В итоге я нашла голосовое сообщение с именем. Ты знала, кто это, но не знала фамилии. Я стала расспрашивать тебя про его друзей, в конце концов мне удалось найти одну из родительниц, которая знала этого мальчика. Она объяснила мне, что его воспитывает мать-одиночка, с головой погруженная в заботы. В тот же вечер я связалась по почте с твоим классным руководителем, а на следующий день позвонила ему по телефону. Он подтвердил: «Родители в разводе, отец живет в Африке». Он сообщил о поступке мальчика его матери, которая извинилась. Сам ученик пообещал больше так не делать, уверяя, что не сам не знает, почему угрожал тебе.

Ты умудрилась узнать, кто дал ему твой номер телефона. Это была Матильда, о которой сейчас, два года спустя, я не знаю, что думать.

Мы с тобой обсуждали проблему насилия в школе. Я показывала тебе предупреждающие видео из Интернета еще до того, как с ними в школу приходил полицейский, чтобы проинформировать вас на эту тему. Мы говорили и о насилии, и о сексе. У меня на этот счет не было табу. Еще в раннем детстве тебя предупредили о существовании педофилов.

В 6-м классе тебе удалили аппендицит. Я помню, как накануне вечером ты жаловалась на боль в животе, но у Клариссы тогда случился вывих, и это занимало все наше внимание. Следующим утром ты спустилась вниз: «Я не спала всю ночь. Мне правда плохо». Мы спрашивали, почему ты не пожаловалась нам. «Я не хотела вас беспокоить». В этом вся ты, Марион. Ты никогда не хотела доставлять беспокойство.

На следующий год вы с приятелем катались на велосипедах и твоя нога случайно застряла в спицах его колеса. Когда врач увидела рентгеновский снимок, она не поверила своим глазам. «С такой трещиной в кости ваша дочь должна просто вопить от боли!» Но когда мы везли тебя в больницу, ты уверяла: «Нет, мама, все хорошо!»

Ты была очень терпеливой девочкой. Мы в это верили. И ты сама в это верила. У себя на странице ты писала: «Я терпеливая. Я ничего не говорю, но я ничего не забываю».

В колледже ты хорошо успевала по всем предметам, но в 5-м классе тебе пришлось пострадать. Девочки насмехались над тобой, говорили, что у тебя «зубы как у кролика», что ты «толстая», что ты «одеваешься как мальчишка», что у тебя нет вещей известных марок… В общем, всякие глупые, но ранящие замечания во время переменок.

Тебя никогда не приглашали ни на дни рождения, ни на пижамные вечеринки. В 4-м и 5-м классах тебя не приглашали никуда. Я тоже больше никого не приглашала – закончилось время детских праздников. Я тогда была беременной. Максимум – я разрешала тебе пригласить подружку переночевать, на этом все.

Одним июньским вечером, в конце 5-го класса, ты позвонила мне в слезах: «Вся группа меня оскорбляет!» В основном мальчики. Тебя дразнили «аутистом» и «монголкой». Вернувшись с работы, я позвонила директору. Ты рыдала: «Я ничего не могу понять! Ведь я ни аутист, ни монголка, ни дура!» Тебя дразнили ботанкой, так как ты хорошо училась. Если послушать современных школьников, раз ты хорошо учишься – значит, ты неудачник по жизни. Какая глупость!

Директор отреагировал оперативно. Он уладил проблему, и больше я ничего об этом не слышала. В следующем году тот директор сменил школу. Твой класс тоже наполовину поменялся. Я думала, что отныне все будет хорошо. Щедрая и веселая, ты была готова заводить новых друзей, со всеми общаться. Но если у тебя уже есть повадки жертвы, толпа это чувствует.

В один из дней все это стало для тебя «слишком», как ты сама написала в прощальном письме. Шайка подростков, которые дразнили тебя шлюхой, преподаватели, которые не реагировали, колледж, который оставался безучастным… Да, это действительно слишком.

Глава 10

Противоречивые эмоции

«Иди вешайся»

В год после твоей смерти нас с твоим отцом захлестнуло торнадо противоречивых эмоций. Мы были уверены, что ты стала жертвой так называемой школьной травли – постоянной агрессии и насилия. Мы точно знали, что предупреждали директора о неблагополучной атмосфере, царящей в классе, и что просили его перевести тебя в другой класс. И мы знали, что после недавней смены директора этой проблемой никто не занимался.

Мы столкнулись с абсолютно незаинтересованной администрацией, безразличными учителями и иногда враждебными родителями. Письмо, о содержании которого они могли только догадываться, пугало их. Наши жалобы не были встречены ими благожелательно. Наши вопросы о том, что случилось в колледже, их беспокоили: «Почему вы хотите знать?»

К счастью, полицейские были очень сознательными и внимательными к нам. Чего не скажешь о суде, который, на первый взгляд, нисколько не интересовался той драмой, что привела тебя к самоубийству. Проводимое прокуратурой расследование ограничилось лишь ленивым допросом. Мы узнали об этом только пять месяцев спустя, когда прокурор вызвал нас к себе в начале лета, в июле 2013-го, после статьи в «Фигаро» и репортажа по третьему каналу.

Он принял нас и полчаса говорил, что в твоем деле нет ничего важного. «Прошло уже пять месяцев», – добавил он, имея в виду, что время – деньги. Очень любезно он подводил нас к мысли, что история, конечно, очень грустная, но ничего сделать нельзя. В заключение он сказал, что максимум, что можно сделать – привлечь директора колледжа к дисциплинарной ответственности. Как будто это задача суда – привлекать к дисциплинарной ответственности. Как будто они имели какое-то влияние на администрацию. Он просто попытался отвертеться от нас.

Несмотря на то что 13 ноября 2013 года наш адвокат месье Давид Пере решил, что мы должны подать жалобу против Х, предъявить гражданский иск по причине жестокости, смертельных угроз, подстрекательства к суициду, невольного убийства, неоказания помощи. Теперь же мы поняли, что прокурор стремится замять твою историю, Марион, как если бы ты не потрудилась написать письмо, объяснить своей жест. Как если бы ничего не произошло. Твоя смерть значила для них не больше чем листик, упавший с дерева. Просто трагическая случайность.

Мы протестовали: «Вы сосредоточили все внимание на жертве, но не на участниках травли!» Но он не захотел искать дальше. Я допытывалась, проводил ли он еще один допрос среди учеников, проверял ли их мобильные телефоны, поднимал смс-архивы… Никто ничего не делал.

Понимаешь, Марион, такого рода дела автоматически причисляют к несчастным случаям. Это никому неинтересно. Кроме того, это довольно неудобный несчастный случай. Виноваты подростки. Взрослые отказываются признавать ответственность. Это не касается наших детей, это не касается наших социальных институтов. Поэтому можно просто накрыть все крышкой.

Прежде чем умереть, ты открыла всем свою душу. Ты объяснила, почему ты решила уйти. Ты назвала имена. Во время расследования – как полицейского, так и нашего собственного – мы нашли в Интернете улики, свидетельствующие о том, что тебя оскорбляли накануне смерти. И суд хотел на этом остановиться?

Был назначен следователь. Он принял меня в среду 28 мая 2014-го. Я доверилась ему. Он снова потребовал беспристрастного расследования. Он с уважением отнесся к словам, которые ты оставила перед смертью. Он интересовался тобой и той драмой, которая тебя поглотила. Он понимал, насколько важно узнать все обстоятельства дела и выявить твоих обидчиков.

После той встречи с прокурором, в 2013-м, самым страшным для нас было услышать, что в твоем деле «нет ничего важного». Наша жалоба с предъявлением гражданского иска позволила нам иметь доступ к делу. Я смогла заглянуть в него только весной 2014-го. Аж через год после твоей смерти! И только тогда я смогла узнать, что сказали на допросе ученики, указанные в письме. Один из них рассказал, что накануне твоего самоубийства, когда ты была в полном замешательстве, кто-то зло пошутил: «Иди вешайся! Завтра будет на одного человека меньше».

Они сказали тебе: «Иди вешайся!» И ты сделала это, бедная моя девочка. Ты послушала этих идиотов! Знала ли ты, что ничего уже нельзя будет изменить? Понимала ли ты, какую боль причинишь тем, кто тебя так любил? Тем, кто тебя так любит. Я не могу говорить о тебе в прошедшем времени…

С сентября директор все время был на месте. Незыблемый, словно ничего не произошло. Очевидно, не понесший никакого наказания. Хотя многие преподаватели в знак протеста ушли из колледжа.

Я встретила одного из преподавателей летом. Думаю, это был конец июня, через 4 месяца после твоей смерти. Совершенно случайно! Мне позвонила няня и сказала, что твой брат неважно себя чувствует, поэтому я ушла с работы пораньше. В поезде я стояла до станции Данфер-Рошро. Когда наконец освободилось место, я оказалась рядом с человеком, погруженным в чтение газеты.

Внезапно его лицо показалось мне знакомым. Это был твой преподаватель французского, месье Н. Он вел у вас в 5-м и 6-м классах. Я просто пожирала его глазами. Я колебалась, начинать ли мне с ним беседу. У меня не было никакого желания ни рассказывать о своей жизни, ни заливаться слезами прямо в поезде. В конце концов я так и вышла, не осмелившись заговорить.

Мы прибыли на вокзал Масси-Палезо. Я решилась подойти к нему – здесь было меньше народа. Хотя бы просто поздороваться. Но поздно! Я потеряла его из виду!

Я села в автобус. Когда он тронулся с места, как думаешь, кого я увидела? Твоего преподавателя по французскому! Он сидел неподалеку от меня, через проход. На этот раз я взяла себя в руки. Я должна была с ним поговорить!

Я вышла из автобуса первой и ждала его снаружи. «Добрый день, месье, я – мама Марион». Он взглянул на меня: «Извините, я вас не узнал!» Он рассыпался в извинениях, а потом обнял меня: «Я так соболезную вам! Марион была такой хорошей!» Мы немного поговорили о тебе. «Я слышал, что ей досаждали, оскорбляли, донимали эсэмэсками… Это так?» Я подтвердила.

«Странно, – сказала я. – Вы – первый преподаватель, с которым я говорю после смерти Марион. Никто не написал нам, не принес ни слова соболезнований». Он опешил: «Как же так? Вы не получали. Наши письма?» «Какие письма? Я ничего об этом не слышала».

Он сказал: «Все преподаватели писали вам небольшие записки со словами поддержки, которые передавали директору».

«Правда? Вы писали письма? – Я принялась плакать. – Это меня ободряет. Мы думали, что всем плевать на смерть Марион. Нам было так плохо от этой мысли. Ни слова, вы понимаете?»

Он успокоил меня. Я почувствовала заметное облегчение, когда поняла, что они все не каменные. Но я была просто взбешена отношением директора, который не передал нам ничего. Месье Н. не церемонился с колледжем и попросил найти ему замену. Он сам стал жертвой слухов и мишенью для оскорблений. Он поставил в известность руководство, но не получил никакой поддержки. Ученики жаловались на него директору в случае наказаний, а тот поддерживал их. С горечью он рассказал, что некоторые ученики после твоей смерти якобы принимались плакать прямо на уроке, чтобы не работать: «О, месье, я не могу сконцентрироваться!» Они пользовались обстоятельствами, чтобы бить баклуши! Он тоже жаловался на это директору, но тот приказывал освобождать детей от занятий.

Я поблагодарила его за то, что сообщил мне о письмах от преподавателей, а он упомянул о школьном собрании в честь окончания учебного года, на которое собирается пойти. Я попросила: «Пожалуйста, скажите всем, что мы не прислали ответов с благодарностью лишь потому, что сами ничего не получили».

Вернувшись домой, я послала письмо адвокату, как обычно в случае получения новой информации. 9 июля 2013 года адвокат запросил у колледжа объяснений, но ответа долго не было.

В сентябре 2013-го, когда твоя история появилась в «Фигаро», я пришла к выводу, что журналисты, должно быть, связывались с колледжем и ректоратом и задавали им вопросы. В любом случае накануне выхода статьи мы получили письмо от директора, в котором он утверждал, что никто из преподавателей ничего ему не передавал, а мы, в свою очередь, выдвинули против него неоправданное обвинение. Это письмо было подписано 6 сентября 2013-го, но дошло до нас гораздо позже.

Мы захотели узнать все подробности. Я постаралась найти того преподавателя французского, который мне обо всем рассказал, но он уволился. Я нашла его на новом месте работы и сообщила о том, что директор все отрицает. Он уверил меня в том, что письма были. «Мы даже говорили об этом в учительской». Он подтвердил, что все знали, что тебя оскорбляли, что ты получала эсэмэски прямо на уроке и так далее. Я спросила, согласится ли он выступить свидетелем. «Я подумаю», – ответил он. Он также добавил, что позвонит мадам Л. – одной из преподавательниц, с которой он близко общался. «Я буду держать вас в курсе дела». И все, никаких новостей!

Однажды одна из родительниц сказала мне: «Вы пытались контактировать с месье Н. Мадам Л. пришла к нему в колледж и разубедила его говорить». Эта дама постаралась мне помочь, передав мне разговор одного или двух преподавателей, пожелавших остаться неизвестными. Ты знаешь, колледж – это просто круговая порука. Никто не хочет говорить.

Эта новость меня обеспокоила. Я позвонила месье Н. как ни в чем не бывало. Был канун Рождества. Он был со мной очень любезен: «Я представляю, как вам тяжело». Я напомнила ему о просьбе выступить свидетелем и рассказать о письмах преподавателей, которые не были переданы нам дирекцией колледжа. К моему большому удивлению, он постарался увильнуть от ответа: «Мм, на самом деле не было никаких писем». На вокзале он говорил обратное! И потом, во время одного из телефонных разговоров. «Я не понимаю. Вы ведь два раза говорили мне об этих письмах. А теперь утверждаете, что ничего не было?»

Когда я спросила, общался ли он с мадам Л., он пробормотал: «Да, мы говорили. Но никаких писем не было. Если люди не контактировали с вами, так это потому, что вы сами сказали директору, что не хотите этого». Я была подавлена. Конечно, я правда сказала директору, что не хочу общаться с ним лично, но эти слова были произнесены в состоянии шока! «Так вы не будете свидетелем?» Он сказал, что нет. А если из суда придет повестка с приглашением? «Посмотрим».

Уставшая от всего этого, я спросила, почему никто не хочет выступать свидетелем: «Преподаватели дали обязательство хранить молчание? Но вас ведь уже не могут уволить. Вы ничем не рискуете». Он чистосердечно объяснил мне, что его положение зависит от его слов.

Если критично оценить эту ситуацию, возможно, я вела себя не так уж дипломатично, но обстановка вокруг нас царила действительно весьма странная.

Через 3 или 4 недели после твоей смерти я поехала к флористу в Брии-су-Форж. Обычно я избегала этого тяжелого для меня маршрута, отправляясь сразу прямиком к владельцу рассадника. Но в тот день, утром в четверг, я ехала мимо колледжа в центр. Паркуясь, я заметила Дамьена, Кевина, Майлис, Манон, Надю… Короче, всех, кого ты перечислила в письме.

Они толпились в закоулке, в ста метрах от колледжа, где подростки обычно собираются, чтобы покурить. Это крытое углубление с каменными стенами, которое называют «умывальником». Оттуда хорошо видно главный вход в колледж, и наоборот. Как я должна была отреагировать, увидев всю эту банду, которая заставляла тебя страдать? Черт возьми! Я припарковалась и вышла из машины. Я застала их за курением гашиша. Один из них быстро спрятал наркотик.

«У вас все в порядке?» Когда я появилась с этим вопросом на устах, ребята настолько удивились, что так и застыли с сигаретами в руках. Но они вовсе не смутились. Дамьен бросил: «Мадам, вы должны уйти, здесь ведь неподалеку полиция». Я повторила: «Ах, здесь неподалеку полиция?». Невозмутимо, твой «товарищ» резко выпалил: «Вы не имеете права здесь находиться!» Ошеломленная, я снова сказала: «Значит, я не имею права?»

Все глядели на меня исподлобья. Я не верила ни своим ушам, ни своим глазам. «Но у меня есть право говорить с вами, не так ли? – сказала я настойчиво. Особенно с тобой, Кевин, ведь я знаю тебя с детского сада!» Затем я обратилась к одной из девочек: «А ты, Надя, ты знаешь, кто я? Мать дуры и изгойки». Майлис вся покраснела. Я решила их окончательно добить: «Почему для вас это такая проблема – поговорить со мной?»

Дамьен с угрожающим видом потряс своим телефоном: «Я вызову полицию! Вы не имеете права здесь находиться! Вы не имеете права приближаться!» И это говорили мне ребята, которые тайком курили гашиш… Какая путаница творилась в их головах!

«Хорошо, я буду стоять на месте, если я не имею права приближаться. Звони в полицию, я их подожду».

Представь, каково мне было увидеть, как они смеялись в закоулке, а потом быть встреченной ими так, словно я была врагом № 1? Если они чувствовали себя виновными, почему они не сказали мне каких-то слов извинений? Это был первый раз, когда я встретила их после твоей смерти.

Затем один из подростков взял телефон и набрал номер. Конечно, он позвонил не в полицию, а своей матери, я полагаю. Я услышала: «Тут перед нами мама Марион». Она спросила, где он. От ответил, что возле «умывальника». Не знаю, что ответила мама, он же сменил тон: «Нет-нет, конечно, я вернусь к 11.00». Как я поняла, в то время они должны были находиться в колледже. Он закончил разговор и повесил трубку.

«Итак, ты позвонишь в полицию? Мы подождем их», – снова спросила я. Но он поднялся и ушел. Остальные бросали на меня недоброжелательные взгляды: «Мадам, вы не должны быть здесь, вы не должны этого делать». Они хотели избавиться от меня точно так же, как ранее хотели избавиться от тебя. Мне было все труднее сохранять спокойствие. Перед моими глазами промелькнули все угрозы, которыми тебя осыпала эта группа. Например: «Мы выколем тебе глаза»…

Я расставила все точки над «и»: «Я имею такое же право быть здесь, как и вы. Я имею право здесь ходить. Моя дочь мертва, я иду купить ей цветов. А вы говорите, что я тоже должна уйти?»

Я сходила к флористу, а затем отправила письма в полицию и адвокату, в которых рассказала обо всем, что произошло. Я объяснила полицейским, что этот мальчишка пытался мне угрожать. Маленькая банда вернулась в колледж в слезах, с жалобами на меня.

В январе, почти через год после твоей смерти, мэр нашего города выступил с замечательной инициативой. Он настаивал на том, чтобы мы с твоим отцом приняли участие в церемонии приветствия мэра в Вогриньезе. Я не хотела идти туда, где будет столько народа, но я понимала, что он настаивает. Я пришла. Он долго говорил. О тебе, о нас, о том, что ему кажется очень жалким тот факт, что столько людей повернулись к нам спиной. «В трудные моменты, – продолжал он, – нужно быть солидарными, поддерживать друг друга». Я была настолько поражена, что плохо помню его слова. Это была хорошая речь, очень сильная.

Во время этой речи муниципальная советница, которая работала в колледже (та, что умоляла «не обвинять» учебное учреждение), достала телефон и все записала. Затем она дала прослушать запись директору, который подал жалобу против мэра за клевету.

Ты понимаешь, насколько странное это ощущение – столько месяцев противостоять людям, у которых не находится ни одного вежливого слова для нас, ни одного соболезнования? Неужели это так плохо – хотеть знать правду о смерти нашего ребенка, тринадцатилетней девочки? Почему все не реагировали, как мэр, который понял нашу боль? Почему мир взрослых не разделял наше неистовое желание познать, насколько это возможно, тайну ужасного самоубийства?

Глава 11

Mea-culpa

«Не обращайте внимание на слухи»

Очень просто обвинять других. Очень просто требовать у них взять на себя ответственность. Очень просто искать козлов отпущения. Школа, директор, преподаватели, ученики… А если причина смерти Марион – в семье? Я догадывалась о том, что многие за нашими спинами так и говорили.

Я не хочу отмахиваться от тех намеков, которые до меня доходили. Конечно, ты сама объяснила свой жест. Ты могла бы оставить письмо с жалобами на нас. Напротив, ты написала: «К счастью, у меня есть семья». Я знаю, что ты чувствовала себя любимой, окруженной заботой и лаской. Я не думаю, что ты хотела покинуть своих родителей, своих брата и сестру. Ни на одно мгновение.

Мы оба – и я, и твой отец – никак не могли прекратить чувствовать вину за твою смерть и поэтому постоянно пытались понять, где же произошла осечка: в воспитании, которое мы тебе давали, во внимании, которое мы тебе уделяли, в любви, которую мы тебе дарили…

Чувство вины – заразная болезнь. Все, кто тебя любит, ощущали себя виновными. Захия, подруга к которой я повезла вещи, изводила себя: «Я должна была сама к вам приехать!» И все остальные тоже. Все, кому на семейном празднике 3 февраля ты показывала ваше с Романом фото и рассказывала, что через год начнешь учиться на архитектора… Все чувствовали себя виноватыми, кроме взрослых из колледжа, у которых ты просила о помощи и которые никак не отреагировали, когда ты пожаловалась на «сердцебиение». Все чувствовали себя виноватыми, кроме тех, кто тебя травил. Если бы они чувствовали угрызения совести, они бы хоть раз пришли с нами поговорить или принесли бы цветы на твою могилу.

Для начала я бы хотела перечислить все обвинения в наш адрес, которые всплыли в ходе расследования и которые до меня донесли слухи. Чтобы защитить себя, некоторые, не колеблясь, начинали обвинять и чернить нас. Я хотела бы рассказать об этих фантастических предположениях, не скрывая сомнений в своих собственных поступках, которые не могли не мучить нас как родителей.

Все перемешалось, поскольку никто не должен был говорить гадостей за нашей спиной. Я сама тоже себя критиковала и бичевала. Разве можно не чувствовать своей ответственности, если ты дал ребенку жизнь, а потом не смог защитить его от разочарования?

Я все время повторяла себе: это я тебя обнаружила в тот день. Прошло полтора часа между тем, как я тебя нашла и как твоя смерть была зафиксирована. Тут же вереница вопросов начала вертеться в наших головах, но я не переставала себя упрекать. Я просто не верила тому, что могла оставить тебя одну. Я повторяла: ну зачем, зачем, зачем я уехала? Оглядываясь назад, я злилась на себя за то, что мне пришло в голову оставить тебя одну дома даже на час. Конечно, это глупо. Ведь я не могла предположить, насколько велика степень твоего отчаяния. Ты ведь сказала, что тебе просто нездоровится. И никто из колледжа не рассказал мне о том, что тебе пришлось пережить.

Это не меняет дела. Я обвиняла себя тогда, я обвиняю себя сейчас, я буду обвинять тебя всю свою жизнь. В тот ужасный день 13 февраля, еще до того, как я прочла в «Паризьене» о существовании письма, где ты объясняла причины своего поступка, я перебирала в голове все возможные сценарии. Дома ты казалась такой счастливой. Должен быть какой-то ключ, какая-то разгадка. Сначала я вообще подумала, что кто-то забрался в дом и повесил тебя.

Затем вина стала грызть меня еще сильнее: «Как мы могли прозевать?»

Когда прочитала в журнале о твоем письме, где ты объяснила свой поступок, это было второе потрясение для меня. Ты покончила с собой, потому что тебе делали больно. Мы спрашивали себя, почему же ты ничего не сказала нам. Может, мы слишком мало общались? Может, ты боялась нас?

Почему я поверила в ту среду, что у тебя и правда грипп, хотя ты просто симулировала? Почему ты не доверилась мне ни вечером, ни на следующее утро, за завтраком? Где же мы промахнулись?

Пока мы не знали о существовании письма, к нам в голову приходили идеи одна абсурднее другой. Но вина не отпустила нас, когда мы обо всем узнали. Почему ты ничего нам не сказала? Неужели ты нас не любила, раз эти глупые подростки оказались для тебя важнее? Раз ты ничего не сказала нам, раз ты оставила нас из-за этих дураков, значит, мы не были хорошими родителями!

Я пересказываю все эти жуткие мысли, вертевшиеся в наших головах, для того, чтобы каждый знал, как сильно мы сомневались, прежде чем начать подавать жалобы и требовать, чтобы виновники были найдены, идентифицированы и наказаны. Больше всего мы страдали от мысли, что достаточно было бы какой-то мелочи – и ты была бы все еще здесь, с нами.

Например, чтобы кто-то из преподавателей встал на твою защиту. Или чтобы твои друзья взбунтовались и вступились за тебя вместо того, чтобы вести себя как бараны или как трусы. Чтобы ты нашла в себе смелость сознаться нам во всем, что происходило, включая фальшивый дневник и несколько опозданий. Чтобы администрация школы нас предупредила. Чтобы я не повезла вещи к подруге в ту среду…

Я была уверена, что ты приняла решение покончить с собой за несколько минут, максимум – несколько часов. Возможно, эта мысль промелькнула у тебя накануне. Возможно, тебя натолкнули на эту мысль. Хлоя, твоя знаменитая подруга, подтвердила в своих показаниях, что накануне ты ушла из колледжа под предлогом того, что у тебя заболел живот, но это не было правдой.

Хлоя сказала, что узнала о твоей смерти от своего отца в среду вечером. Однако все свидетельствовало об обратном. Другая девочка уверяла, что узнала о самоубийстве еще в полдень, причем именно от Хлои. Еще Хлоя послала кому-то смс, в котором сообщила о том, что к нашему дому подъехали спасатели. Почему-то она не написала тебе, чтобы спросить, все ли хорошо.

Я думаю, многие из учеников подозревали, что ты затеваешь, и могли бояться, так как помнили, что сами тебя на это толкнули: «Иди вешаться!» Ты сказала одной из подруг, что боишься возвращаться в колледж завтра.

В среду в 10.30 ты зашла в Интернет и вбила на сайте запрос «Как покончить с собой». Ты ведь была такой послушной и организованной. Ты прямо последовала указаниям. Там рекомендовали использовать шарф – ты так и сделала. Ты оставалась прилежной ученицей до самой смерти.

Ты заходила на сайт в 10.30, а в 11.00 ты, как обычно, спустилась к завтраку. Затем ты снова вернулась к компьютеру и зашла на форум. Ты не спрашивала о любовных неудачах, нет. Ты написала: «Проблемы с друзьями». Ты уничтожила все доказательства, вероятно, не обнаружив ничего такого, что могло бы тебя успокоить.

Последним профилем, на который ты зашла перед своей смертью, был профиль Хлои. Это имя стояло первым в твоем письме.

Да, достаточно было какой-то мелочи, чтобы помешать тебе совершить этот ужасный акт, несмотря на свойственные тебе решимость и упрямство.

Какая все-таки незрелость мыслей! Нельзя совершать самоубийство из-за проблем с друзьями! Мы должны были вдолбить тебе в голову эту установку.

Нет. Даже не так. Просто «нельзя совершать самоубийство».

Когда после чтения письма я поняла, почему ты решила покончить с собой, меня захлестнули злость на себя и глубокая грусть, которой я не могла дать выход. Ты сделала больно нам: своим родителям, своим брату и сестре. Вовсе не тем злым подросткам, которые тебя ранили! Тем не менее ты ведь не хотела разрушать наши жизни? Ты просто хотела убежать…

Поскольку ты все-таки разрушила нашу жизнь, тоже в некотором смысле удушила ее, я немедленно задалась тревожным вопросом: почему ты не сказала о нас ни слова в своем письме? Ни слова, Марион! Как будто нас просто не существовало, Марион. Растерянная, отупевшая, я повторяла полицейским одну и ту же фразу: «Почему в письме нет ничего про нас? Разве это возможно? Почему она не написала о своей семье? Она нас не любила? Почему она покончила с собой из-за этих дураков?»

Потом я говорила об этом с психологами. Почему ты исключила нас из всей этой картинки? Мне объяснили: «Потому что не вы были причиной ее страданий».

Поразмышляв, я поняла еще одну вещь. Ты не собиралась умирать на самом деле. Ты хотела просто прекратить страдать, как бывает в конце жизни. Зачем нужна такая жизнь, в которой одна сплошная боль?

Впрочем, по твоему письму создавалось впечатление, что будет какое-то «завтра», какое-то будущее. Обращаясь к одной из «подруг», ты использовала настоящее время: «Я тебя умоляю: прекрати кричать «шлюха» прямо во время урока». Говорят ли так, когда планируют покинуть мир навсегда?

Ты сказала «стоп» страданиям в надежде на то, что кто-то тебя остановит. Вот почему я думаю, что можно было бы избежать твоей смерти. Вот почему нас с твоим отцом так терзает чувство вины. Вот почему твоих псевдоприятелей оно тоже должно терзать.

Вместо этого они избегают нас. Они воспринимают нас как противников. Конечно, мы подали жалобу. Я тоже воспринимаю их как противников. Но если бы они извинились, пришли к нам, чтобы все объяснить, рассказали нам то, что скрывают, возможно, наши реакции были бы другими. Я требовала наказать только тех, кто ответственен за твое самоубийство. Остальные в моих глазах были только противниками правды.

Когда Камилла, одна из бывших выпускниц колледжа, которая очень тебя любила, написала твоей однокласснице Авроре с просьбой рассказать, что же случилось, та отреагировала почти агрессивно: «Я не могу называть имен! Даже если я это сделаю, ты все равно неправильно все поймешь, ты ведь не знаешь всей истории! Пока».

Камилла долго настаивала, рискуя нарваться на грубость. «Вместо того чтобы клеветать на всех вокруг как жирная корова, которая ничего не понимает… Это Марион первая начала! Она без всяких причин написала на стене подруги: «Тебя никто не любит, ты дура!» Глупые подростки! Неужели ты заслуживала такого отношения за то, что всего лишь написала девочке, что она дура, «без всяких причин»?

Твоя одноклассница не нашла для тебя ни одного ласкового слова. Говоря о тебе с Камиллой, она использовала очень странные выражения, от которых исходило что-то вроде завистливой злобы: «Ты хочешь, я скажу тебе, почему так реагирую? Я всегда видела Марион с блуждающей улыбочкой на губах, которая на самом деле прятала ее боль, о чем я не могла знать. Я была больше занята друзьями, у которых были серьезные проблемы и которые совершали реальные попытки суицида. Марион ни разу не говорила, что собирается совершить акт! Если ты хочешь знать, никто об этом не догадывался!» Это была ложь. Вереница смс доказывала: некоторые знали, что она задумала.

Но это не главное. Эта Аврора, которая так активно оборонялась, казалось, знала, что именно произошло. Она говорила так, будто была свидетельницей события, и молчала так, будто ее осуждали. Когда Камилла призывала ее поговорить с нами, с родителями Марион или хотя бы с полицейскими, она вздохнула: «В любом случае родители не готовы услышать всю историю и все имена». Кто придумал эту небылицу?

Также девочка сказала Камилле: «Я хотела рассказать обо всем полиции. А также родителям Марион, поскольку знала, что они хотят знать ПРАВДУ. Что они нуждаются в ней. Но я поговорила об этом с бабушкой, и та велела мне молчать». Ради чего?

В заключение Аврора попросила у Камиллы номер телефона. Она не доверяла «Фейсбуку» и согласилась рассказать обо всем, что случилось, только по телефону. Ее рассказ, переданный Камиллой, оказался самым полным и точным из того, что нам удалось собрать.

В понедельник, 12 февраля, ты написала Наде на «Фейсбуке» то оскорбление: «Ты дура, никто тебя не любит».

Вот, что узнала Камилла: «Это не понравилось товарищам Марион, которые объединились против нее на следующий день. Она осталась совсем одна, без друзей. На уроке физкультуры несколько учеников, среди которых самым активным был Дамьен, собрались и, подстрекаемые Надей, избили Марион. Никто не вмешался, чтобы защитить ее, в том числе и «лучшая подруга». Преподаватель физкультуры, он же классный руководитель, тоже не проявил никакого участия. Позже, ближе к полудню, Инес сказала Марион, что она рассказала Майлис о том, как Марион ее так же оскорбляла. Марион испугалась, что та начнет ей мстить. Она отпросилась домой с жалобой на плохое самочувствие.

Ты заметила – я исправляю ошибки. Вот уже несколько страниц как. Я не могу больше выносить ваши орфографические ошибки.

Продолжение сообщения, которое прислала мне Камилла: «За обедом положение вещей ухудшилось. Марион вернулась домой, Майлис позвонила ей, чтобы якобы объясниться. И тут снова приняла участие целая толпа, причем еще большая, чем на уроке физкультуры. К псевдодрузьям Марион присоединились другие ученики. По словам Авроры, число обидчиков значительно выросло. Один за другим они принялись оскорблять Марион по телефону всеми словами, сыпать угрозами из серии «Мы выколем тебе глаза», «Мы сдерем с тебя шкуру», «Майлис тебя изобьет, когда ты вернешься». И снова никакого вмешательства от надзирателей колледжа, несмотря на то что все происходило в школьном дворе на перемене».

Еще Аврора рассказала Камилле, что уже по дороге Майлис ответила на твой телефонный звонок. Ты хотела знать, действительно ли она собирается тебя бить. Майлис тебя уверила тебя в том, что отныне она отказывается говорить тебе хоть слово. Ты позвонила Инес, которая учится в пятом, по поводу своих неприятностей. Ты напрасно пыталась дозвониться до Юлии. Ты получила пару анонимных звонков с угрозами смерти, исходящими от Дамьена.

Вот что Аврора не хотела нам рассказывать. В конце телефонного разговора она снова повторила, что хотела бы поговорить с родителями Марион, но «колледж запретил контактировать с ними».

Колледж запретил контактировать с нами. Я не устану спрашивать: почему? Исходя из каких принципов, из какой морали?

Если бы полицейские или судьи решили, что ни взрослые, ни дети из школы не должны с нами общаться, они бы нам об этом сообщили, не так ли? Если есть запрет, он должен действовать в обоих направлениях, правда? Однако никто не приказывал нам не приближаться к школьному зданию или к тем, кто там находился.

Подобное отношение разжигало в нас непонимание, злобу и, без сомнения, чувство вины, столь сильное временами. Мы ничего не могли поделать, чтобы избежать этой драмы. Но мы хотели сделать все, чтобы она не коснулась других семей.

Для этого нам нужна была правда. Через несколько дней после похорон я заметила в саду Лео, который учился в твоем классе, пока не перешел в другую школу. Я тогда находилась в состоянии безумной ярости, поэтому не сдержалась и раскрыла окно: «Скажи, ты в курсе, что случилось с Марион?»

Он ответил: «Нет, мадам». Через несколько минут в дверь постучали. Это были мать и отчим мальчика – наши соседи, которые не подавали никаких признаков жизни после твоей смерти. Поскольку я окликнула их сына, они пришли, чтобы подтвердить: он ничего не знает. Мы немного поболтали. Я собралась ехать на кладбище. Прежде чем я ушла, месье посоветовал мне: «Не обращайте внимания на слухи и позвольте полиции самой выполнять свою работу». Я спросила, какие слухи он имеет ввиду, но ответа не получила.

Некоторое время спустя я отвозила Клариссу на день рождения. Она из мам, которая знала тебя, решила кое-что уточнить. Она сказала: «Говорят, Марион покончила с собой, потому что вы узнали об ее отношениях со зрелым мужчиной». Я чуть не упала: «Что?! Со зрелым мужчиной?» Я была в ярости: «Прекратите чернить мою дочь!» Дажа сделала вид, что хочет мне помочь: «Вы хотите знать другие слухи?»

Нет, я не хотела их знать, я не хотела, чтобы твое имя пачкали. Слухи процветают там, где правит молчание. Вот итог закона о неразглашении, наложенном колледжем. Как я могу оправдать эту бесчеловечность?

Слухи пачкали тебя, словно ты в этом нуждалась, там, где ты была. Слухи пачкали нас, особенно меня. Ведь именно я представала всеобщему взору взволнованной и жадной до улик. Некоторые слова буквально ранили меня как удары кинжалом. Например, в детском саду, куда я водила Батиста, воспитательница рассказала мне о том, что узнала от одной из соседок: «Марион никогда не улыбалась. Она покончила с собой, потому что боялась возвращаться домой…». Ты, которая улыбалась постоянно, в чем тебя упрекала Аврора!

Нам говорили все. Что ты покончила с собой, потому что тебя бил отец. Или, например, те две девочки, которых ты упомянула в письме и которые двумя месяцами ранее дразнили тебя «толстой», сообщили полиции: «Да, у Марион были проблемы. За последнее время она очень похудела. Думаем, у нее была анорексия». Твой уход не имел ничего общего с теми причинами, о которых говорили эти маленькие дряни. В этом плане ты была похожа на меня. Когда я была маленькой, меня дразнили «мешком с костями» и «скелетором».

Еще одна из мам рассказала, что, когда родители звонили в колледж, директор утверждал: «Нет, самоубийство Марион не связано с колледжем. У нее были проблемы в семье». Какие еще проблемы в семье?

Люди, которые говорят то, о чем на самом деле не ведают, творят столько зла, сами того не осознавая.

Глава 12

Клеветница

«Мы хотим жить нашу жизнь»

Назойливая пресса, утомляющие СМИ. Как стервятники, журналисты набросились на нас после твоей смерти. Именно из «Паризьена» мы узнали, что ты была жертвой травли и оставила посмертное письмо. Именно по 3-му каналу мы увидели то знаменитое интервью с заместителем директора, которая прокомментировала факт твоей смерти, не потрудившись ни предупредить нас, ни принести соболезнования.

Мы чувствовали глухую злобу по отношению к прессе, которая доносила информацию до читателей, не предупредив нас, по отношению к журналистам, которые не подавали признаков жизни, когда мы пытались с ними связаться, по отношению к телевидению, которые давали слово школьному руководству, не желая знать, что мы сами об этом думаем.

Кроме того, СМИ нас преследовали, подстерегали, охотились на нас со своими вопросами. Я теперь понимаю жалобы звезд. Люди, которых преследуют журналисты, ощущают вторжение. Даже если ты выбрал публичную профессию, ты должен иметь право спокойно съесть мороженое или спокойно поплакать в уголке, не так ли? Конечно, некоторые специально ищут камеры. Но не мы.

Четыре месяца спустя после твоей смерти мы согласились на интервью с «Фигаро», которое было опубликовано 28 июня 2013-го. Ничего не мешало нам в юридическом плане. У нас не было причин молчать. На сей раз это не была облава журналистами – у нас было время подумать. Это было взвешенное решение. Пресса хотела знать, что же произошло. А мы не хотели, чтобы тебя забыли. 13 июня 2013-го мы подали дополнительную жалобу.

Эта статья в «Фигаро» вызвала две реакции – юридическую и административную. Прокурор решил принять нас на следующей неделе, в начале июля, как я уже рассказывала выше. Впрочем, я узнала потом, что в начале лета директор колледжа обращался за помощью в Министерство образования: «Я прошу защитить меня от клеветинцы». Как можно называть клеветницей мать, которая просто хочет узнать имена тех, кто причинил боль ее дочери?

В то время я согласилась на интервью с журналистом с 3-го канала, которое показали в выпуске от 2 июля в 13.00 и еще раз вечером, в 19.20. На «Фейсбуке» я вскоре обнаружила множество непроистойных, ожесточенных и инфантильных сообщений от учеников твоего колледжа: «Вот дерьмо. Эти дурацкие журналисты, снова начинается. Нас ожидают дерьмовые каникулы, если они снова подадут жалобу и нас начнут таскать по допросам. Мы хотим жить нашу жизнь». Это была лишь вторая статья в прессе за все четыре месяца и наше первое интервью по телевидению. Мы, наоборот, старались избегать «этих дурацких журналистов».

Одна из девочек приносила свои соболезнования на «Фейсбуке». Но не тебе, Марион, не нам, а своим товарищам, которых призывала оставаться сплоченными. Царила самая настоящая путаница. Одни обрушились на журналистов с жалобами на людей, которые мне верили, против всех, кто поставил их в неловкое положение. Другие стонали, что это не их вина, что они ничего не могли сделать, что если бы только это было в их силах… Они спрашивали себя, что будет дальше. Можно сказать, они боялись правды.

4 месяца спустя, 13 ноября 2013-го наш адвокат подал жалобу, на сей раз с предъявлением гражданского иска. Само собой, пресса мобилизировала свои силы. Мы поговорили с Софи Дезер, очень серьезной журналисткой из «Нувель Обсерватер», которая 14 ноября опубликовала большое интервью, где процитировала твое письмо, вычеркнув из него имена. Тогда все поняли наше негодование и наше одиночество перед лицом школьного мира, ополчившегося против нас. Журналисты вновь принялись нас донимать. Я согласилась на интервью с Томасом Сотто для Europe1 и на три интервью для BFM, France2 и M6. Журналист с Europe1 обещал, что беседа продлится не более 10 минут, но в итоге я провела 13 минут у микрофона в прямом эфире. Я благодарна ему за это. Именно через прессу мы доносили идею о необходимости бороться с проблемой насилия и жестокости в школе.

Нас просто атаковали с просьбами об интервью, поскольку Министерство образования десять дней спустя представило свою кампанию по предотвращению. Ассоциации и родители учеников, подвергшихся травле, звонили нашему адвокату и просили устроить встречу с нами. Но мы сказали «стоп». Да, Марион, мы отказались от огромного количества просьб, и то нас обвиняли в том, что мы слишком находимся под влиянием СМИ. Одна из соседок даже беспокоилась, не слишком ли дорого нам это обошлось: «Я надеюсь, это не стоило слишком много?»

Люди задавались вопросом, почему же началась эта медийная горячка. Они слишком безропотны. Они не понимают, что во Франции в 2013 году ребенок должен находить другие решения, кроме как убивать себя, когда группа учеников делает его козлом отпущения и выплескивает на него коллективную глупость, злость и неосознанность.

Наш адвокат подал жалобу в прокуратуру Парижа, указав, что дело включает в себя киберпреследование, следовательно, можно просить о передаче дела. Прокуратура решила вынести обвинительное заключение. Сейчас, когда я пишу эти строки, твое дело находится в руках следователя, который нашел время внимательно нас выслушать, уточнив, что работает беспристрастно, со стороны обвинения и защиты. Мы оценили его честность и это сбалансированное отношение.

Некоторое время спустя я получила анонимное послание. В почтовом ящике я обнаружила копию писем, отправленных директором колледжа в ректорат и министру образования, Винсенту Пейону. Он заявлял, что я высказывалась в прессе, воспользовавшись тематикой школьной травли, и превратила свое горе в «телегеничное». Он еще смел упрекать меня в том, что мое горе «телегеничное»! Это были громкие и злобные заявления. Уверена, он надеялся на то, что теперь мы притихнем.

В своем письме от имени всего педагогического коллектива директор упоминал о психологическом кабинете для преподавателей и руководящего состава. Он уточнил, что я буквально выдирала информацию, преследуя их (да, он посмел употребить это слово) и что, если я снова появлюсь на публике, они с преподавателями больше не собираются этого терпеть. Он просил Винсента Пейона закрыть мне рот. Все пункты, по которым министр образования должен был пройтись, были перечислены списком.

Я уже получала анонимно то знаменитое письмо, которое директор разослал всему руководящему составу и всем преподавателям в день твоей смерти с требованием не контактировать с членами семьи погибшей.

Также я получала краткий отчет генеральной ассамблеи, проходившей еще, когда ты была жива. На том собрании заведующая учебной частью жаловалась на проблему дисциплины в колледже. Она утверждала: «Не стоит обвинять во всем 4-й класс!» Эта ремарка хорошо демонстрирует: в том, что касалось дисциплины, твой класс был головной болью всего колледжа.

Несмотря на то что письма появлялись в нашем почтовом ящике по ночам или днем, когда мы этого не видели, они все равно грели нам душу. Они свидетельствовали о поддержки того, кто нам их передавал. А также о страхе, который испытывал тот, кто хотел нам помочь. Я очень рада, что у меня были эти документы – они сильно продвинули ход дела. Однако никто не решился свидетельствовать от своего имени, при свете дня, чтобы защитить опечаленную семью и маленькую девочку, доведенную до крайности.

Все спрашивали меня, почему ассоциации родителей школьников не поддерживают нас. Потому что они защищали своих детей, включая тех маленьких палачей, которые и побудили тебя совершить самоубийство. Я общалась с одной мамой – представительницей FCPE (Федерация родительских советов учащихся государственных школ), пытаясь разузнать информацию, которая могла бы нам помочь. Ее ответ: «FCPE потребовало у родителей учеников не разглашать информацию, связанную с колледжем».

Приказ понятен: все объединились против семьи Фрез, никто даже не думает говорить! Даже обслуживающий персонал боялся высовываться! Я узнала, что в ноябре 2013-го директор собрал всех взрослых колледжа, включая охранников и уборщиц, и потребовал подписать жалобу Пейону против меня. Преподаватели тоже были привлечены. Некоторые не явились. Кто-то пришел, но подписываться отказался. В конеце концов письмо Пейону подписали от имени «педагогического состава».

Мои друзья поражались тому, что никто из детей не принес нам свои соболезнования. Но даже если я тебя шокирую, бедная моя девочка, которая никогда не прочтет эту книгу, даже если я тебя шокирую… У меня сложилось впечатление, что им было плевать на твою смерть.

Я следила за ними на «Фейсбуке». Через три дня после твоей смерти они уже веселились. Я разглядывала селфи, сделанные возле раздевалок (место, которое стало для тебя голгофой), или, например, общешкольное фото, подписанное: «Супергод вместе с вами! Лучший год в нашей жизни». Мое сержце сжалось от этого комментария. Я убеждала себя: возможно, они маскировали свои настоящие чувства, прятали свою боль? Мне было трудно в это поверить. Почему ни один их них не послал мне ни одного вежливого слова?

В общем, мы столкнулись со всеобщим нежеланием нас понять. Со стороны родителей, детей, администрации колледжа… Несколько престижных книжных издательств предложили мне написать эту книгу. Когда я получила письмо от Клариссы Коэн, я была просто потрясена. Мы с твоим отцом решили, что я обязана говорить. Ради тебя. Ради других.

Тем не менее, буду честна, некоторым ребятам очень тебя не хватало. Например, Роману или Рафаэлю, мама которого была единственной из родителей, кто решился связаться со мной по смс.

Некоторые ученики объединились, чтобы почтить твою память. Вскоре после твоих похорон на «Фейсбуке» был создан форум в твою честь: «RIP Марион Фрез», я уже об этом говорила. Примерно тогда появилось еще два: «Марион была ангелом и ушла слишком быстро» и «RIP, Марион, мы все так тебя любили». Сегодня все эти группы и форумы закрыли. Четвертая группа под названием «В честь Марион Фрез» была создана 31 августа 2013-го. Через год, в сентябре 2014-го, страница также была закрыта. Группа насчитывала более 1700 участников.

Выходит, деятельность не была напрасной. Хотя эти группы были созданы без нашего ведома, они очень поддерживали нас. Особенно четвертая, которая оставалась активной так долго, целый год, благодаря какой-то девочке, пожелавшей остаться неизвестной. Я не думаю, что колледж мог бы организовать группу в твою честь… И многие люди заходили туда, чтобы выразить свою боль. Это была полезная отдушина для них. Вероятно, та девочка, которая создала группу, понимала, что тебе пришлось вынести. Она сама была жертвой школьной травли, ее дразнили толстой, страшной или ненормальной. Точно не знаю, но однажды она обмолвилась об этом на странице: «Даже не знаю, как вы сами можете смотреться в зеркало!» Да, там было много орфографических ошибок, но это нестрашно.

Немного позже она радовалась: «Нас здесь намного больше, чем тех тиранов!» И она была права: страница на «Фейсбуке» за две недели набрала 1672 лайка, хотя там практически ничего не было, кроме пары постов с высказываниями и стихами. Это невероятно!

Создательница группы была очень смелой. Она публиковала довольно прозрачные сообщения против тиранов. Она писала о суициде и самоповреждении. Этой девочке было всего 12 или 13 лет в 2013-м, а она выбрасывала настоящие темы для дебатов. Конечно, мы не на канале France Culture, но это было довольно интересно, когда она знакомила взрослых с подростковой повседневной реальностью и побуждала их задавать вопросы.

Я полагаю, она решила хранить анонимность чтобы избежать проблем, давления. Я заметила, что она иногда стирала некоторые посты. Мне кажется, она получала упреки за них в личные сообщения. Бороться с тиранами означает взять на себя риск получить оскорбления в ответ, бумерангом. Она нашла в себе силы и не боялась, поскольку поняла, что интернет-пользователи со всей Франции поддерживали ее. В том числе и взрослые, которые говорили: «О, я понимаю, я сама переживала это в детстве» или «Я уже взрослый, а мне до сих пор не по себе от тех историй». Некоторые родители рассказывали, что их сын или дочь переживают нечто подобное.

Девочка, которая руководила сообществом, разместила в нем твое фото, прощальное письмо, статьи из журналов… Она ссылалась на сайты, где речь шла о насилии в школе. Она постила песни. Она отдавала дань всем детям, которых довели до смерти их мучители.

Если крошечное неизвестное сообщество набрало 1672 лайка, значит, не все еще потеряно.

Глава 13

Нужно говорить об этом

«Тогда она расправила крылья»

Знаешь ли ты песню Кевина Боннэ (Keen’V) «Маленькая Эмили», которую постоянно крутили по радио за несколько месяцев до твоей смерти? Это практически твоя история! История маленькой девочки, очень похожей на тебя: «Такая красивая, милая, с взглядом, который очаровывал всех вокруг. Мать берегла ее как зеницу ока…». Слушая продолжение песни, я всякий раз думаю о том, как сильно я тебя люблю: «Одна не могла жить без другой, они были неразлучными».

В начале Эмили всего 6 лет, все идет хорошо. Затем она меняет школу. В 8 все еще хорошо. Но когда ей исполняется 10, начинаются первые насмешки: она прилежная ученица, у нее «милые круглые щечки», все вокруг называют ее Bouffe-tout («Обжора», от фр. Bouffer – «жрать»), прямо при преподавателях.

Эмили уже 12. В школе все издеваются над ней. Она становится «козлом отпущения для всего класса». Чтобы не тревожить свою мать, как говорит песня, она решает молчать. Однажды ее одноклассники перешли всякие границы. «Это было слишком для нее». Как и для тебя. «Тогда она расправила крылья и полетела навстречу миру».

Многие родители были шокированы этой жуткой песней, которая стала шлягером, и которую распевали школьники на переменках, равно как и распространением в феврале 2013-го, как раз во время твоих похорон, шокирующего клипа группы «Индокитай», где показан подросток, преследуемый, гонимый, распятый своими товарищами. Он тоже заканчивает смертью. Певец Николас Сиркис объяснил национальному аудиовизуальному совету (CSA), который его осудил, что этот клип снят Ксавье Долланом на песню «Мальчик из колледжа». Песня выступает против насилия над «другими», непохожими на остальных детьми (в данном случае – гомосексуалистом). Франсуаза Лаборд, член CSA, возразила, что с насилием не борются, показывая его. Вечный спор.

Лично я за все эти песни. Мне кажется, они стоят всех на свете кампаний по привлечению к ответственности. Это очень убедительно! Сообщение быстро распространяется, и все об этом говорят. Предупреждающие фильмы – это, конечно, хорошо, но нужно сделать какой-то шаг, чтобы начать смотреть их, даже через Интернет. Здесь же сообщение поступает напрямую к подросткам.

Конечно, можно задаться вопросом, не натолкнет ли «Маленькая Эмили» хрупких подростков на мысль, что единственный способ разрешить ситуацию – это свести счеты с жизнью. Но я не воспринимаю эти песни так. Напротив, я считаю, что они говорят: «Смотрите, что может произойти. Не делайте больно другим, а то это может плохо закончиться. Если вы стали свидетелем насилия, реагируйте». Эти песни – как электрошок.

Хорошо все, что позволяет развивать эту тему в школьных коридорах или в семьях. Видео из Министерства образования кажутся мне слишком «прилизанными» для подростков.

Ты, Марион, видела эти видео. Мы смотрели их вместе в Интернете, когда ты училась в 6-м классе. Мы их обсуждали. Но ты никогда не идентифицировала себя с жертвой – только с потенциальным свидетелем. Ты не выносила мысли, что можно оскорблять инвалидов, черных, рыжих… И что можно наблюдать за тем, как их оскорбляюь, ничего при этом не делая.

Я тебя всегда предупреждала: «Если что-либо с тобой случится, говори нам!» В 6-м или в 5-м классе в случае каких-то проблем ты так и делала. Но в 4-м (и это больше всего нас поразило) ты промолчала.

Хотя в этом же самом году ты однажды пришла ко мне днем. Один из учеников 6-го класса, инвалид, имел проблемы с двигательным аппаратом. Дети насмехались над ним, проставляли ему подножки. Ты попросила меня предупредить его маму: «Я помогала ему пару раз. Необходимо, чтобы это прекратилось!» В этом была вся ты, всегда готовая подать руку помощи.

Ты часто в негодующем тоне рассказывала о том, что в школе кого-то притесняют. «Все смеются над ним из-за его носа, это просто невыносимо». Или: «Ее постоянно дразнят толстой. Конечно, она немного крепкая, но это ведь не причина». Ты вставала на сторону защиты. Я не думала, что настанет день, когда ты сама будешь нуждаться в защите.

Ты не была единственной, кто нуждался в помощи. В Бург-сан-Морисе был мальчик, который покончил с собой по тем же причинам, что и ты, неделей ранее. Он не заходил на интернет-сайт. Просто он вернулся из колледжа после очередной стычки и сделал, как ты. Узнав о том, что ему приходится переживать в классе, его родители решили: «Мы забираем тебя из колледжа! Хватит!» Они также думали, как бы спасти его шкуру.

Еще один мальчик, единственный ребенок в семье, покончил с собой в нескольких метрах от своих родителей. И еще одна девочка 17 лет повесилась. А другая выстрелила в себя из ружья. Это были жестокие смерти, словно они хотели на насилие ответить насилием. Они ведь могли, допустим, наглотаться таблеток и просто уснуть. Но они выбрали шок. Пара минут – и все кончено!

Все эти акты свидетельствуют о реальном желании убежать. Как если бы в комнате был пожар и они выпрыгнули бы в окно. Коллективная травля – это столь же невыносимая вещь. Голова просто взрывается. Ты не можешь больше этого терпеть, это слишком тяжело.

На острове Реюньон мальчик 14 лет выбросился с пятого этажа. Президент генерального совета Реюньона написала мне, чтобы сообщить, насколько она, как мать, была поражена этим феноменом. Она также обращалась к министру образования, Винсенту Пейону. По телефону сообщила, что 20 ноября, в Международный день защиты прав ребенка, они посвятят тебе всеобщую молитву. Они обсуждают твою историю на уроках педагогики. В тясячах километрах от нас они делали для тебя то, чего не делал твой собственный колледж.

Большинство взрослых приравнивает проблему школьной травли к детским шалостям. Это крайне безответственно. В трагических случаях речь не идет об обычных стычках на школьном дворе. Часто включается эффект толпы. Никто тебя не слушает, все отворачиваются. Дети, которых травят, остаются один на один со своей болью и вынуждены молчать. В этих маленьких бандах действует простой закон: «Если ты заговоришь, значит, ты доносчик».

Жертвы молчат. Если они отваживаются заговорить, они остаются потом в полной изоляции. Свора неистовствует c чувством полной безнаказанности. Каждый чувствует себя под защитой группы, солидарной в этой немыслимой жестокости. Вместе они сила. Мало того, что они гоняют жертву по колледжу из угла в угол, так еще и потом, после занятий, не оставляют ее в покое. Через социальные сети они проникают в комнату, в кровать. Это не заканчивается никогда-никогда-никогда.

Стоит одному из учеников утихомириться, знамя выхватывает другой. Их двое, четверо… А ты, переживающий вечные придирки, постоянно находишься в состоянии стыда. Как дети или женщины, которые терпят домашнее насилие и замыкаются в своем унижении, пуская ситуацию на самотек. Они посыпают голову пеплом: «Да, это моя вина, это я несла соль слишком долго, так что я просто заслуживаю того, чтобы быть наказанной». Таких женщин упрекают: «Почему вы ничего не сказали? Почему вы не ушли?» Не так-то просто из этого вырваться. С мужчиной это не намного легче, чем с группой. Позволять себя оскорблять значит, принадлежать. Пускай токсичная, но связь. В один из дней это заканчивается смертью.

Да, я провожу эту аналогию с женщинами – жертвами насилия, чтобы вновь напомнить о необходимости предотвратительных мер. Да, все знают, что есть центры, где принимают таких женщин. Но я не уверена в том, что завтра, если я вдруг буду избита, я туда пойду. Нужно обладать громадной смелостью, чтобы признаться в том, как ужасно ты живешь. А потом, что будет потом? Обращение в суд. А ты возвращаешься домой, где твой муж, зная, что ты подала жалобу, бьет тебя еще сильнее, угрожая тебе смертью… За травлей часто таятся угрозы смерти за закрытыми дверями. Это просто слова, несерьезно, чтобы дать выход своей энергии… Но иногда, ты это знаешь, Марион, смерть и впрямь ходит рядом. Когда ты слишком умная, ты воспринимаешь жизнь слишком всерьез – как ее радости, так и печали.

Одних только предотвратительных мер недостаточно. Но они необходимы. Сегодня кампании, которые посвящены теме детей, служат в первую очередь для того, чтобы повышать уровень осведомленности. Школьникам показывают видео, обсуждают его, а потом все расходятся по домам. В суть проблемы никто не погружается. Никто не спрашивает: «А вы когда-нибудь сталкивались с насилием?» Да это и невозможно – при всем классе поднять руку, встать и пожаловаться: «Да, меня бьют».

Нет такой структуры, нет места, где могли бы выслушать. Телефон горячей линии, которого никто не знает, который невозможно запомнить (0 808 807 010)? Один для всех жертв, от 5 до 18 лет? В 5 лет у детей еще нет телефона. И они не могут оформить свои страдания в слова. В 13 лет, когда чаще всего становятся жертвами насилия, подростки опасаются звонить и разговаривать с незнакомым голосом. Кроме того, номера на 08 остаются видны во всех телефонных счетах, а в такие моменты ты боишься быть обнаруженным.

Есть горячая линия под названием «Стоп насилию». Это лучше, чем «Молодежь. Насилие. Слушаем» (0 808 807 700). Конечно, травля – это насилие, целая серия насильственных действий. Часто речь идет о повторяющемся психологическом насилии. А дети, которых не бьют, которые просто являются мишенью для постоянных насмешек, не идентифицируют себя с жертвами насилия. Нужно называть вещи своими именами.

Существует также горячая линия против киберпреследования, бесплатная и анонимная (0 820 200 000). Что касается видео, которые распространяют для привлечения общественного внимания к проблеме, они являются шокирующими по другой причине. Я хотела бы, чтобы все родители посмотрели их столь же внимательно, как и я. Я была просто поражена тем фактом, что в фильмах нет ни одного взрослого! Это отражает, на мой взгляд, ту самую распространившуюся заброшенность, сдачу позиций руководящего состава и вообще всего взрослого мира.

Я пересматривала все эти видео после твоих похорон. Я нашла их слишком «клеймящими». Жертвы всегда «жирные» или «шлюхи», по крайней мере, их так все называют. Но вопрос ведь не в том, насколько он действитедьно толстый, а она – сексуальная. Просто не нужно оскорблять. И все, точка.

Короче, во всех этих фильмах, когда подростки дружно дразнят кого-то «шлюхой» посреди школьного двора, вокруг нет ни одного взрослого. Ни надзирателей, ни преподавателей. Нам показывают мир, в котором взрослых не существуют. В котором взрослые не защищают (например, посреди оживленной улицы или внутри здания). Иными словами: Разбирайтесь друг с другом сами!»

Сейчас нам повторяют: «Нарушьте тишину!» Это слоган многих кампаний. Но вы, именно вы – преподаватели и ответственные – начните ее нарушать! Не прогибайтесь под корпоративной системой, где ни один из вас не шевелит пальцем, глядя на то, как ребенка оскорбляют. Требуйте, чтобы вас поддерживали перед лицом этого опасного и возмутительного феномена. Сообщайте специализированный номер, проводите обсуждения, требуйте права сопровождать ребенка в полицию…

Знаешь, Марион, это задача не для ребенка – нарушать тишину. Это дело взрослых – запрещать и восклицать: «Прекратите!»

Лицемерие разрушает все неловкие попытки обратиться к коллективному сознанию. Мы с твоим отцом нарушили тишину. Школьная система воспротивилась: «Прекратите, дайте нам работать, оставьте нас в покое». Мы нарушили тишину, когда попросили перевести тебя в другой класс. Нам грубо ответили: «Мы примем меры, это не ваше дело». Мы нарушили тишину после твоего самоубийства. Нам ответили: «Что вы несете, ничего не произошло».

Ты, Марион, нашла в себе смелость нарушить тишину перед смертью. Ты написала письмо, где описала все, что чувствовала. Ты извинилась. Ты назвала имена. Ты объяснила, что их оскорбления зашли слишком далеко. Колледж снова сделал вид, что ничего не произошло. Директор попытался замять историю, сказав остальным родителям, что «проблема в семье».

Тебя не слушали живой, тебя отказались слушать мертвой. Как будто ты не написала того письма. Как будто не написала: «Я выскажу все, что у меня на сердце, даже если оно уже не будет биться». Но всем оказалось на это плевать.

Конечно же, я была в ярости. Злость переполняла меня, когда я сталкивалась с безразличием, с отношением к тебе словно к предмету. И к нам тоже, к твоей семье. Почему эти люди работают в школе и занимаются детьми, если им настолько все равно?

Ты пришла в эту школу полной жизни, с улыбкой на губах, а вышла из нее мертвой. Без каких-либо почестей, без дани твоей памяти. Словно нищая.

Итак, все эти кампании по предотвращению не внушают мне доверия. Постоянно растущие цифры говорят сами за себя и служат доказательством того, что предотвращение неэффективно. Мне могут возратить, что цифры растут только потому, что раньше на это вообще никто не обращал внимания и не вел никакого учета. Я постараюсь ответить на этот аргумент.

Согласно последним официальным данным 10,1 % опрощенных школьников заявили, что являются жертвами школьной травли, 7 из которых подчеркнули, что это жестоко или очень жестоко. Иными словами, 1 ребенок из 16.

Это невообразимо: 10 % из 12 миллионов школьников (получается, более 1 миллиона) вместо того, чтобы потеть над домашними заданиями, потеют от мысли, что их будут унижать и оскорблять. Половина жалуется на оскорбления, 39 % – на злые прозвища, 36 % – на толкотню, 32 % – на игнор. 29 % высмеивают за то, что они хорошо ведут себя в классе, 19 % терпят удары, 5 % – насильственные ласки и поцелуи.

Эрик Дебарбье сообщил мне, что 15 % студентов колледжа терпят унижения и оскорбления. 40 % из них – хорошие ученики. Вот такая картинка среди подростков 11–16 лет – возрасте, наиболее опасном с точки зрения школьной травли. Согласно докладу ЮНИСЕФ, сделанному в сентябре 2014-го, 31 % подростков старше 15 лет терпели насилие в колледже или лицее. 16 % опрошенных школьников жаловались на кибер-травлю.

В начале нового учебного года министр образования Франции Наджат Валло-Белкасем процитировала данные из этого самого доклада ЮНИСЕФ, чтобы с гордостью подчеркнуть число учеников, которые чувствуют себя в школе в безопасности. Как можно радоваться тому, что 86 % учеников чувствуют себя в бесзопасности, если 14 % – не чувствуют? Это по меньшей мере 1,7 миллионов школьников!

Согласно другим официальным источникам 40 % французских учеников заявили, что являлись жертвами кибертравли. Однако в результате партнерского соглашения между Министерством образования и «Фейсбуком» за два года было заблокировано всего 50 страниц самых злостных правонарушителей.

Прежде всего нужно задаться вопросом о причинах насилия среди школьников. Я думаю, что прежде всего подростками, которые собираются в стаи и устраивают подобную охоту, движет чувство безнаказанности.

Я знаю, эти слова не придутся по вкусу, но тем не менее готова заявить о царящей в колледжах вседозволенности, которая подпитывается отсутствием поддержки для некоторых учеников. Одному тут не справиться. Я не спорю – есть превосходные преподаватели! Но когда сталкиваешься с безразличием ответственных лиц, с инертностью администрации, со всей этой корпоративной системой – остается лишь покориться судьбе.

Да, школьники, которые не знают границ, верят, что им можно все. «Что я могу, – спросит себя разочарованный школьник – если их никак не наказывают?»

Когда на ребенка нападают его товарищи, вплоть до того, что он замыкается, отказывается идти в школу, есть лишь два решения: жаловаться, рискуя вызвать еще большую враждебность со стороны обидчиков, или молчать. В последнем случае велик риск попытки сбежать – либо через суицид, как это сделала ты, либо повернувшись спиной к школе, «отколовшись», как называют сегодня это ставшее модным бедствие, пришедшее неизвестно откуда.

Да, Марион, ты тоже должна была «отколоться», но ты была слишком хорошей ученицей. Ты не хотела ни терять свое время, ни разочаровывать нас.

Одно ясно: родителям жертвы стоит приложить все усилия, чтобы либо перевести ребенку в частную школу, либо вообще сменить место жительства. Это как в кварталах и в гетто. Я хорошо знаю, о чем говорю, потому что сама там выросла. Ты вкалываешь как проклятая, чтобы оплатить жилье, но именно ты должна съезжать, потому что больше не можешь выносить парней, которые толкаются под окнами, сбывая наркотики, курят дурь в подвалах и ни во что не ставят тех, кто не похож на них. Убирайся, ты в зоне бесправия!

Да, ты была слишком хорошей ученицей. Если бы ты вела себя плохо, меня бы вызывали. Однако я подозреваю, что в последние дни ты делала все для того, чтобы тебя исключили. Потому что исключение – это ведь не донос, правда?

Из твоего второго дневника я узнала, что ты опаздывала и обманывала. По-хорошему, ты заслуживала выговора.

Но нет, никто не предупредил нас о том, что твое поведение изменилось. Я сказала об этом директору, когда встретила его 15 апреля 2013-го. Я спросила, часто ли ты опаздывала, он ответил: нет. Менялось ли отношение преподавателей к тебе? Снова нет. Одним словом, он говорил нам вещи, противоположные тому, что мы прочитали в твоем легендарном фальшивом дневнике, который ты подписывала вместо нас в течение нескольких недель.

Да, ты нашла решение: сбежать тем или иным способом. Однако ты выбрала наихудший.

Для некоторых травля начинается с начальной школы. Это касается толстых, маленьких, тех, у кого другой цвет кожи или дефекты речи, кривые зубы или, как у тебя, Марион, очки, из-за которых тебя дразнили «ботанкой», что в их исполнении звучало как «идиотка».

В 6-м классе вас всех перемешали. Тех, кто хорошо учился, и тех, кто плохо, неспособных сконцентрироваться и усидеть на месте. В конце 3-го класса все наладилось бы. Вас должны были распределить в соответствии с вашими вкусами и интересами. Но на эти три года ученики оказываются погружены в мешанину общего колледжа.

Вдруг у тебя появляется мобильный телефон с доступом в интернет, а вместе с ним чувство всевластия над вселенной. Нечто похожее испытывают некоторые взрослые без тормозов. За экраном, под псевдонимом ты можешь делать все, что хочешь. Ты несешь всякие глупости, как взрослые, которые изводят женщин, или политики во время дебатов. Интернет – это как машина. Некоторые, если дать им руль в руки, становятся безумными и пользуются им как оружием.

Так что когда меня удивленно спрашивают, почему я не позволяла тебе завести страницу на «Фейсбуке» в начале года, я остаюсь с широко раскрытым ртом. Удивительно не мое отношение, а общественное. Закон запрещает заводить аккаунты на «Фейсбуке» лицам младше 13 лет. Стоит ли упрекать нас в том, что мы уважаем закон?

Если бы однажды ты попросила сесть за руль моей машины в 15 лет, я бы точно также сказала нет. Закон говорит: в 18 лет, и я ничего не могу с этим поделать, даже если ты уже готова. Как можно позволить девятилетнему ребенку завести страницу? Я знаю о таких случаях. Каждый может написать какую угодно дату рождения. Никакого контроля.

Вот в чем проблема. Нет контроля. Каждый вывешивает какие угодно фото, делает то, что угодно. Это вечный маскарад, где иногда мы имеем дело с хищниками.

Впрочем, телефоны запрещены в здании колледжа. Кто объяснит мне, почему твои товарищи могли слать тебе сообщения во время урока? И как ты могла звонить мне из кабинки школьного туалета? Кто объяснит мне, почему можно любоваться фотографиями из колледжа на страницах учеников? Фото, сделанные в школьном дворе, столовой, туалете… Это говорит о том, что каждый делает что хочется. Никакого контроля, никаких границ.

Когда я выступаю в пользу «нулевой терпимости», я говорю о том, что о первом же оскорблении должно быть доложено. Второе должно влечь за собой приглашение на дисциплинарный совет, третье – исключение из школы. Если я приду на работу и начну при всех обзывать коллег «шлюхами» и «дураками», руководство вызовет меня и вернет мне мои документы. Невероятно то, что взрослых защищают лучше, чем детей! Моральное насилие между коллегами или супругами карается законом. Но до недавнего времени ничего подобного не было предусмотрено для детей. Несмотря на то что ребенок – более хрупкий, чем взрослый, его лишили поддержки.

Шаг в нужном направлении был сделан с принятием закона «О равенстве между мужчинами и женщинами» от 4 августа 2014-го. Одна из его статей (222-33-2-2) входит в Уголовный кодекс и предусматривает наказание за все виды насилия и травли: «под травлей понимается повторяющееся поведение, имеющее своей целью ухудшение условий жизни и негативное влияние на физическое или ментальное здоровье индивида». Наказывается лишением свободы сроком от года до трех лет и штрафом в размере от 15 000 до 45 000 евро. Закон также касается социальных сетей (это рассматривается как «отягощающее обстоятельство»). Видишь, Марион, что-то начало двигаться, хотя для тебя уже слишком поздно.

Я мечтала о таком законе, четко классифицирующем школьное насилие. В законе от 4 августа «Насилие в школах» упомянуто и вынесено в отдельный пункт. Это уже победа. Надеюсь, прокуроры и судьи приложат к делу этот закон.

Я не могла скрыть моего разочарования, Марион, когда 16 ноября 2014-го увидела по федеральному каналу выступление министра образования, которая никак не отреагировала на сожаление журналиста о том, что школьное насилие не является правонарушением. Наджат Валло-Белькасем уклонилась от темы и стала говорить о мерах предотвращения. Можно подумать, что она не хотела делать рекламу новому закону либо сама о нем не знала. Тем не менее, она не могла его игнорировать, поскольку голосовала за штрафы в рамках антисексистского текста, который сама же и продвигала, когда была министром по правам женщин.

Ошарашенная, я зашла на официальный сайт Министерства образования. За три месяца с момента подписания нового закона, который уже применялся в школьной среде, не было сделано ни одного упоминания о нем. Также ни слова об этом в циркуляре, адресованном министром персоналу Министерства образования в честь начала школьного года. Неизвестно, были ли они вообще проинформированы.

Закон был необходим, поскольку, если рассчитывать лишь на добрую волю директора, шансы на решение проблемы сокращаются. В таком случае нет никакого интереса в том, чтобы заявлять о наличии проблем. Премии и повышение зарплат зависит от благосостояния колледжа. Надо, чтобы было наоборот: сделать главной целью руководства сокращение количества жертв и наказание обидчиков, организацию специальной политики – и за это давать премии.

Будучи директором, я бы действовала вопреки своим интересам, если бы оглашала факты насилия среди учеников моей школы. Это бы значило, что я рискую понести потери, лишиться премий или быть уволенной. Итак, я предпочла бы преуменьшать масштабы и говорить, что все хорошо.

15 апреля, когда мы встретились с директором, кто-то из сопровождающих нас вздохнул: «Ничего не понимаю. У нас же такой спокойный колледж».

Я подпрыгнула: «Вы шутите? Моя дочь мертва, а вы называете колледж спокойным?» Они отказывались принимать реальность. Они были уверены в собственной безупречности, спрятавшись за свое право хранить молчание. Когда я задавала вопросы, мне всегда заявляли о «праве хранить молчание».

Надо перестать соглашаться. Надо посмотреть смерти в лицо. Я знаю, что такое видеть смерть и не хочу, чтобы хоть один родитель пережил то, что пришлось пережить мне. Отныне это моя битва.

Глава 14

Действовать, действовать быстро!

«Проблема общественного здоровья»

Просто кричать о школьном насилии – это безрезультатно. Нужно предлагать конкретные решения. И я хочу бороться до тех пор, пока их не найду.

Поскольку были зарегистрированы смерти по причине насмешек, Сеголен Руаяль, министр школьного образования с 1997 по 2000 год, выдвинула законодательный проект по борьбе с этим варварским явлением. Получается, когда хотим – мы можем.

Прежде всего не надо обманывать себя. Речь идет о насилии не только в школе, но и за ее пределами. По большому счету детей продолжают преследовать на улицах, дома посредством сообщений… Все средства хороши.

Феномен травли потому и стал таким серьезным и опасным – он не ограничен школой. Маленькая жертва не имеет возможности расслабиться ни на минуту, отдохнуть, перевести дух дома, в безопасности. В тишине можно было бы довериться братьям, сестрам, родителям. Должно быть, очень сложно возвращаться в класс, когда понимаешь, что даже дома не сможешь восстановить свои силы. Смс сыплются, сообщения на «Фейсбуке» летят как бомбы… Битва продолжается всю ночь, если это необходимо.

«Министерство образования обязано защищать учеников от всех типов насилия, включая мелкое ежедневное, которое, несмотря на то что не особо заметно, становится причиной более трагических событий» такова официальная политика, о которой в рамках «преобразования школ» заявил Винсент Пейон. С ноября 2012-го среди школьного персонала были отобраны 500 человек, ответственных за безопасность и предотвращение. Где они, кто они?

Неудивительно, что они невидимы. 500 человек на 64 000 школ и 12 миллионов учеников – это просто смешно. Не нужно оставлять детей один на один с мучителями и с трусостью приятелей, которые не осмеливаются подняться против группы насмешников. Не нужно ждать чьей-то смерти, чтобы начать шевелиться. Тушить пожары – это хорошо. Но гораздо лучше их не допускать.

В общественных местах с целью защиты от курения установлены детекторы дыма. Если бы только существовали детекторы тиранов и детекторы жертв! Если бы в случае опасности включалась сирена как при пожаре!

Сегодня преподаватели, воспитатели и все, кто следит за детьми в школах, недостаточно обучены, чтобы учуять драму, которая назревает. Нужен специальный персонал. Например, медсестры, которые могли бы хранить молчание и чувствовать, каким детям нужна помощь. Или можно было бы организовать дежурство возле домов таких детей. Следует привлечь внимание всех воспитателей к данной проблеме и научить их определять конфликты на ранних стадиях. Некоторые преподаватели, например, физруки, пригодились бы, чтобы определять наиболее хрупких учеников. Есть сигналы, просто нужно их знать.

Нужно знать, что школьная травля может выражаться в форме физического или психологического насилия. Если с первым все понятно – не так трудно заметить синяки, удары, швыряние предметами, жесты или опасные игры во время школьных перемен. Во втором случае речь идет о постоянных оскорблениях, всеобщем бойкоте, угрозах, шантаже, клеветнических слухах… Иногда тираны совмещают физические и психологические атаки.

Я настаиваю на том, что колледж – это опасное место. В начальной школе ребенок постоянно под наблюдением одной учительницы, которая может заметить изменения в его поведении. Иногда она даже сопровождает детей в столовой, на переменах, в туалете… Можно понять, когда ребенок замыкается в себе, отвергается другими, плохо играет или плохо ест. В колледже преподаватели меняются каждый час. Иногда они не видят учеников по две недели. Система устроена так, что преподаватели не знают, что происходит между занятиями: в коридорах, столовой, школьном дворе… Нет их также в раздевалках – этом ужасном замкнутом пространстве, куда нет доступа учителям физкультуры и где ты, Марион, ощущала себя загнанной в ловушку.

В начальной школе можно принимать какие-то предупредительные меры. Но как уследить за всеми учащимися колледжа? На мой взгляд, есть только одно средство, которое могло бы позволить сократить риски: проведение уроков в одном классе. Преподаватели, наоборот, переходили бы из одного зала в другой. Это помогло бы избежать преследования в коридорах, когда одного ученика окружают всей группой. Это также принуждало бы учеников держать себя в руках, поскольку после урока тут же начинался бы следующий. Было бы также покончено с опозданиями и давкой на лестницах.

В некоторых частных школах расписание занятий в колледже похоже на расписание в начальной школе. Иначе говоря, дети находятся в школе с 9 до 16 часов. Тогда как в большинстве школ дети предоставлены самим себе уже в 15 и вполне могут быть зажаты в угол своими преследователями прямо на улице.

Мне также кажется, что преподаватели должны собираться каждые две недели и подводить итоги по каждому отдельно взятому классу. Высказывать предположения, сравнивать впечатления… Тогда есть шанс обнаружить ребенка в беде и защитить его, помочь, а тех, кто сделал ему больно, – наказать.

Наконец, я не понимаю, почему вообще допускают нарушения дисциплины. Есть правила, которые необходимо соблюдать, чтобы человеческое общество функционировало гармонично. В данном случае, ослабляя требования дисциплины, мы предаем наиболее слабых детей закону джунглей. Сильнейшие, глупейшие, менее работящие оказываются на высоте, какая жалость!

Дисциплина должна сопровождаться призывом к необходимости быть толерантными по отношению к другим, несмотря на их уровень знаний, культурный или социальный уровень, цвет кожи, характер, личностные особенности… Мы все разные. Это наше общее богатство. Можно было бы создать систему опекунства внутри школ, где каждого ученика приставляли бы к старшему или более сильному. Сплоченность группы и чувство команды никогда не повредят.

Но взрослые должны все равно всегда быть рядом, всегда! В классе или в головах учеников. Классный руководитель должен не только появляться на родительских собраниях и получать премию по 300 евро в месяц!

Да, сейчас я обращаюсь ко взрослым. Вспомните кубок мира по футболу, когда в 2010-м Раймон Доменек оставил свою команду и каждый стал играть сам за себя. Тогда один из игроков стал жертвой всеобщей травли. Над ним насмехались в раздевалках, поскольку он был еще совсем мальчишкой. Новый тренер, Дешам, собрал лучших игроков и избавился от тех, кто вредил атмосфере, как бы хорошо они ни играли. Чемпионат мира в 2014-м прошел отлично. Футболисты чувствовали себя свободно, многие были на высоте. Так и в классе: это задача преподавателя – вдохновлять коллектив.

Нужно избавляться от школьных фобий, которые часто являются результатом школьной травли, но еще и усугубляются чувством одиночества, которое просто раздирает жертву. Это преступление – позволять ребенку замыкаться в себе, скатываться в анорексию или булимию, разочаровываться в учебе, убегать в наркотики, соскальзывать в депрессию…

Когда от школьной травли умирает ребенок Республики – умирает каждый из нас, наша молодость, наше будущее, наша страна! Какое право мы имеем писать на школьных зданиях лозунг «Свобода, равенство, братство», позволяя детям внутри страдать от оскорблений и плохого обращения?

Мы с отцом всегда старались привить тебе республиканские ценности. Когда Кларисса и Батист подрастут, мы тоже будем учить их этому. Мы будем повторять, что преуспеть в школе – значит преуспеть в жизни. Когда я была маленькой, мы получали хорошие оценки и это было очень почетно. Сейчас в глазах большинства школьников «преуспеть» означает «быть популярным, иметь много товарищей».

Больше немодно оставаться на второй год, это стоит слишком дорого, речь даже идет об отмене такой возможности. Сейчас дети имеют право один раз остаться на второй год в начальной школе и один раз в колледже. В 6-й класс приводят детей, от которых все устали в начальной школе, а другие приходят в 3-й класс с уровнем СМ2. После окончания они никому не нужны, это лишние люди, оставленные на краю дороги.

Никто не ждет от оставленных на второй год прогресса. Все потому, что никто не берет на себя ответственность за них. Им не помогают восполнить пробелы. Они смотрят фильм, не имея очков, чтобы смотреть, а на второй год понимают еще меньше, чем в первый. Следует относиться к ним с особым вниманием и объяснять, что в том, что их оставили на второй год, нет ничего плохого. Это, наоборот, шанс для них, подарок.

Таких детей часто не принимают остальные. Если у них темперамент главарей, они могут собрать вокруг себя кучку таких же неудачников – из таких и получаются тираны.

Когда родители пытаются привить ребенку свои ценности, они порой ощущают себя в ловушке. Их врагом становится телевизор. Некоторые англоязычные сериалы показывают крайне неоднозначный образ подростка: наркотики, алкоголь, беспорядочные половые связи. Хочется поубивать всю молодежь, когда смотришь все эти фильмы про девочек, которые устраивают глупые соревнования: кто самая красивая, самая смазливая. Карьера и ум больше не являются приоритетными ценностями.

Это мир без ориентиров. Мир, где ты не преуспел в жизни, если не завел себе страничку на «Фейсбуке» до 13 лет и не куришь всякую ерунду, как все. Помнишь, Марион? Ты должна была ссылаться на свои проблемы с астмой, чтобы отказываться от сигарет. И ты чувствовала себя ничтожеством, поскольку у тебя не было, как у остальных, сумки Longchamp.

Мир, где принцессами становятся шлюхи. Где порноактрисы – звезды и вдохновительницы известных кутюрье. Нужно, чтобы подростки перестали верить в то, что это означает «преуспеть в жизни».

Я хочу создать ассоциацию, но не для того, чтобы переделывать мир. Я хочу по мере своих сил помогать тем, кто нуждается в нашей поддержке. Я надеюсь поделиться с родителями, преподавателями, учениками какими-то идеями, чтобы препятствовать этой волне насилия среди подростков. Можно рассматривать это как проблему общественного здоровья, поскольку такие истории часто заканчиваются драмой.

Я хотела бы создать реальные кампании, с настоящими школьниками. Я хотела бы вручать им премии имени Марион Фрез в память о тебе, чтобы стимулировать воображение одних и таланты других. Я хотела бы выдавать эту премию школам, где стараются развить сплоченность с помощью путешествий, собраний, активной внешней и внутренней политики, направленной против банд, находящих себе козла отпущения.

Я хотела бы вступить в партнерство школ – почему нет – с известными марками школьных принадлежностей, тетрадей, рюкзаков, ежедневников и так далее. И если ты, ученик колледжа или лицея, носишь на спине слоган против насилия, ты становишься крутым. Возможно, ты тоже получишь премию, если у тебя будут хорошие идеи.

А если ты, жертва насилия, расскажешь о своей проблеме, ты больше не будешь доносчиком. На твою сторону встанут директор, ассоциации, педагоги и психологи. Следует работать с молодежными радио и фестивалями вроде Solidays. В общем, нужно внушить мысль, что насилие больше не в моде. Что такое поведение ничтожно, опасно, грубо.

Нужно разоблачать мучителей, выкидывать их из игры. В чем смысл превращать мальчишку или девчонку в козла отпущения, преследовать, говорить гадости за его спиной? В чем удовольствие? Пометить свою территорию, как собаки? Чувствовать себя сильнее, чем другие? Но это иллюзия. Наоборот, это признак слабости и доказательство трусости.

Если бы я была вашим директором, я бы принесла мои соболезнования, извинилась, попросила бы о моей отставке либо, наоборот, постаралась превратить свой колледж в показательное учебное заведение. Я бы повесила огромное фото Марион Фрез, чтобы ее история служила всем уроком. Каждый день ученики проходили бы мимо ее портрета.

Директор не посвятил тебе даже минуты молчания. «Нужно перевернуть страницу. Жизнь продолжается», – приказал он на следующий день после твоей смерти. Он заявил это ученикам, которые настаивали на том, чтобы была организована минута молчания.

«Жизнь продолжается», – сказали они. Что точно продолжалось в колледже, так это травля. Одну девочку возле раздевалок окружила толпа, вооруженная зажигалкой и дезодорантом-спреем: «Мы сделаем из тебя газовую горелку». Романа таскали за волосы по земле. Фото, вывешенное в Сети, кажется, было сделано возле туалетов.

Некоторые страны активно и успешно борются с этой проблемой. Благодаря определенной политике в Финляндии удалось сократить число жертв школьного насилия в три раза за последние 15 лет. Швеция и Канада также смогли уменьшить процент молодежи, которая подвергается травле. В англосаксонских странах главы государств выступили с речью на эту тему (Барак Обама и Дэвид Кэмерон), а некоторые известные персоны, например, Кейт Мидлтон, нарушили молчание, чтобы во всеуслышание заявить: «Да, я была жертвой школьной травли».

Нужно брать пример с иностранных государств и прекратить довольствоваться лишь морализаторскими речами. Объяснять детям, что школьное насилие – это плохо, не выход. Совсем как родители, которые повторяют своему ребенку: «Это нехорошо, если ты продолжишь, ты будешь наказан», но никогда не наказывают. Если не наказывать, ребенок привыкнет то и дело бросать вызов.

Когда была представлена последняя кампания против школьного насилия, министр образования выступила с речью. Это хорошо. Но почему Флер Пеллерин, ответственная также за цифровые технологии, не связалась с «Гуглом», «Фейсбуком», чтобы объединиться с ними?

Почему министр по делам молодежи не вступил в битву? Почему министр культуры не создал проект на эту тему и не привлек учебные учреждения? Почему министр по социальным делам не выступил с речью, учитывая то, что самоубийства находятся на первом месте в списке причин смерти молодежи младше 25 лет, причем часть этих самоубийств вызвана именно школьной травлей. Почему президент республики не занялся этим делом? Почему проблему общественного здоровья взвалил на себя только министр образования?

Когда эта вторая по счету кампания, после той, что организовал в 2012-м министр образования Люк Шатель, которого в 2013-м сменил Винсент Пейон, наш адвокат – я должна сказать «твой» – дал хлесткий комментарий для monde.fr, который каждый интерпретировал по-своему. Он заявил, что считает крайне смешным то, что «Министерство образования предлагает сегодня эту кампанию, тогда как три письма, отправленных Винсенту Пейону с просьбой устроить административный опрос, чтобы избежать подобных драм, остались без ответа».

Ты видишь, Марион, мы были так шокированы и возмущены обстоятельствами твоей смерти, что не могли радоваться поддержке, которую нам оказывали. Зато твоя смерть воспринималась нами как скандал, требующий официальных общественных реакций. Мне приходилось писать, звонить, настаивать, умолять, чтобы на мои письма соизволили ответить.

Я не могу удержаться от мыслей, что если бы ты была дочкой какой-нибудь важной шишки, или звезды телевидения, или министра, твоя смерть заставила бы пролиться куда большему количеству слез и чернил. Я смотрю с замиранием сердца, как смерть одной из учениц взволновала всех представителей нации, но не твоя смерть, Марион.

Мы подали голос за принятие закона, запрещающего школьную травлю. Думаешь, хоть один депутат связался с нами, чтобы поддержать нашу идею или, наоборот, опровергнуть? Нет. Никакой реакции. Сейчас, когда я это пишу, закон существует. Но всем плевать на это.

Мне нужно описать те чувства, которые я испытывала, сталкиваясь с непробиваемыми стенами социальных институтов. Возможно, я ожидала слишком многого от школьной администрации, ректората, министерства, правительства. Возможно.

Но их ответы всякий раз ранили меня в самое сердца как удары ножа. Нам очень не хватало человечности, которая могла бы нас усмирить, и решимости бороться с волной школьного насилия.

Первое письмо, как я уже говорила, я написала Франсуа Олланду и Винсену Пейону 19 февраля 2013-го. Мы подробно рассказали о нашем состоянии на тот момент, через неделю после твоей смерти. Мы упомянули также о твоих сестре и брате:

У нас есть еще двое детей, и мы будем их защищать и доказывать им, что вы примите меры, чтобы наказать тиранов. Вы не можете также защищать людей, которые по своему недосмотру толкнули Марион на совершение самоубийства.

В заключении содержался самый настоящий призыв о помощи:

«Ваш долг и Ваша ответственность, месье президент и месье министр, постараться спасти наших детей. Для Марион уже слишком поздно, но это еще возможно сделать для других. Действуйте!»

10 апреля 2014-го я вновь подала прошение президенту Республики, продублировав его для министра по правам женщин, министра здравоохранения и министра образования (тогда – Бенуа Хамона). Последний ответил мне три месяца спустя деловым и отстраненным тоном, после того как я буквально атаковала его кабинет звонками. Я объяснила ему, что во всех письмах в вышестоящие инстанции директор колледжа назвал меня «клеветницей». Я была буквально уничтожена и взбешена этим фактом.

Я также узнала, что ответственная по твоему колледжу – и по твоему классу – прислала письмо поддержки директору, с подписями других родителей учеников. Я восприняла это как предательство.

Но самое обидное не это. Самое обидное – это ответ на то письмо, в котором ректорат благодарил за поддержку эту представительницу родительского комитета.

Наконец, я сообщила в том письме обо всех моих поисках правды, обо всех моих выступлениях в прессе и о том, как директор назвал мою боль «телегеничной» в своем обращении к министру и ректорату. Необходимо было, чтобы высокоуполномоченные знали, что наши действия запустили корпоративный рефлекс, и знали обо всей той хуле в наш адрес, которую нам пришлось вынести.

Никто не подал руку помощи нам, опечаленным родителям, в этой ежедневной битве за выживание. Я осмелюсь предположить, месье президент, месье Бенуа Хамон, мадам Валло-Белкасем, мадам Марисоль Турен, что вы не одобрите всего этого.

Математик Седрик Вилани недавно утверждал на «Франс Интер»: «Система образования должна быть построена на доверии». Это звучит как очевидность. Тем не менее это остается недостижимым идеалом. Вот почему я создала ассоциацию «Марион Фрез – протянутая рука» в надежде помочь всем, кто, как и мы, чувствует себя покинутым, одиноким перед лицом несловоохотливых социальных институтов. В надежде дать им совет и поддержать. Я знаю, насколько нужна эта протянутая рука.

Для Клариссы и Батиста

Когда вы теряете ребенка, неважно по каким причинам, первые недели вы посвящаете этому все свое время, всю свою энергию, все ваши мысли. Тем более если этот ребенок умер по непонятной причине, которую невозможно объяснить и которую вы воспринимаете как убийство.

Тогда для остальных детей это вдвойне тяжело. Кларисса и Батист, вы потеряли сестру, но в какие-то моменты у вас создавалось впечатление, что вы также потеряли родителей. Настолько мы были парализованы, затоплены горем, которое поглощало наше желание жить. Однако вы должны были продолжать жить вашу жизнь, которая была хорошей, я уверена, несмотря на все эти жестокие и несправедливые испытания. Мы делали все возможное, чтобы было так.

Иметь мертвого ребенка – это почти как иметь в семье токсикомана. Все время уходит на заботу о нем. Но мы с вашим отцом никогда о вас не забывали, не прекращали вас любить. Но иногда мы были одержимы Марион.

Нужно заниматься живыми. Думать о тех, кто старается вести себя хорошо, чтобы не раздражать своих родителей. Думать о тех, кто старается не шуметь. Я недавно нашла фотографии вас двоих, таких грустных, с темными кругами под глазами. Даже ты, Батист, которому всего 2 года, у тебя был вид ребенка, который пережил катастрофу. Кларисса, никогда не забуду тех слов, что ты сказала мне однажды, когда я сидела за компьютером и переписывалась с адвокатом. Ты сказала мне: «Мы с Батистом здесь, обрати на нас внисание».

Какое счастье, что вы со мной. Вы так важны для нас, мы так рады за вас, и мы так гордимся вами. Я написала эту книгу для вас тоже.

Эпилог

Из одной личной истории может родиться всеобщая.

Я надеюсь, эта книга станет объектом дискуссий в семьях и в школах. Что она послужит детонатором и обратит всеобщее внимание на серьезность проблемы школьной травли. Что социальные институты примут меры для борьбы с этой проблемой и защитят детей от тех страданий, которые привели тебя к смерти.

Необходимо действовать, чтобы школы развивались. Это одна из миссий ассоциации «Марион Фрез – протянутая рука».

Благодарности

Тебе, Марион, моя дочь, моя любовь, моя старшая, которая сделала меня матерью, которая сделала нас родителями. Мне не хватит целой жизни, чтобы отблагодарить тебя.

Спасибо, Марион, за те 14 лет счастья (включая беременность), за те 13 набранных в 1999 году кило, прежде чем ты родилась в день полного затмения. Спасибо за то, что ты была такой красивой, такой великодушной, такой забавной, умной и цельной.

Ты мечтала стать архитектором – ты стала архитектором наших жизней. Любовь не заканчивается со смертью. Когда пробьет мой час, мы с тобой снова встретимся. Ожидая этого мига, я буду вести борьбу, столь трудную, но столь необходимую, чтобы твоя смерть не была названа обыкновенным несчастным случаем, моя маленькая зимняя фея. (Языковая игра: несчастный случай – fait divers; зимняя фея – fe2e d’hiver.) И пусть твое сердце больше не бьется, мое будет биться за нас двоих.

Спасибо Давиду, моему мужу, и моим детям, Клариссе и Батисту. Вы – моя любовь и моя сила.

Спасибо всей нашей семье. Маме и папе, которые сейчас, возможно, рядом с Марион. Моей сестре, ее мужу, моим братьям и их женам, моим племянникам и племянницам, которым так тебя не хватает, Марион. Всей моей замечательной семье.

Спасибо моим друзьям. Спасибо моим коллегам за поддержку. Спасибо преподавателям начальной школы, которые взяли на себя заботу о Клариссе и даже Батисте. Спасибо Амелии и ее семье. Спасибо церковным прихожанам.

Спасибо Жаклин (Реми), без которой этой книги не было бы. Спасибо моим издательницам, Клариссе Коэн и Флоранс Султан, за их непрекращающуюся поддержку.

Спасибо Давиду Пере, нашему адвокату, выдающемуся человеку.

Спасибо Франсуазе, нашему семейному врачу. Спасибо спасательной команде.

Спасибо всем, чьи имена нам неизвестны, но кто поддерживал нас во время этого испытания. Эта книга также для вас.

Спасибо моим читателям и читательницам, какими бы ни были причины, заставившие вас прочесть эти страницы.

Content

Нора Фрейсс
Марион. Мне всегда 13

Предисловие

От редакции

Глава 1 Среда 13 февраля 2013 года

Глава 2 Головокружение от вопросов

Глава 3 Твое письмо мучителям

Глава 4 Безмолвие колледжа

Глава 5 Мы остались одни

Глава 6 Букет красных роз

Глава 7 Класс «4 С»

Глава 8 Три проклятых дня

Глава 9 Мечта стать архитектором

Глава 10 Противоречивые эмоции

Глава 11 Mea-culpa

Глава 12 Клеветница

Глава 13 Нужно говорить об этом

Глава 14 Действовать, действовать быстро!

Для Клариссы и Батиста

Эпилог

Благодарности