Роджер БЭКОН. ИЗБРАННОЕ

© Издательство Францисканцев

К.П. Виноградов. ROGER BACON VITA ET OPERA. (Жизнь и творчество Роджера Бэкона)

О жизни Роджера Бэкона, прозванного Doctor mirabilis («Удивительный доктор»), как, впрочем, и о жизни большинства средневековых мыслителей, достоверно известно немногое. Дата его рождения может быть установлена лишь приблизительно и только на основании его собственных слов из Opus tertium (Третье сочинение): «Я затратил много сил на изучение наук и языков, и уже минуло сорок лет с тех пор, как я впервые выучил алфавит; и всегда я был прилежен в учении; и за исключением двух лет из этих сорока я все время был in studio…» {1}.

Некоторые историки, вслед за Э. Шарлем {2}, сочли, что выражение in studio означает «в университете», и, исходя из того, что в Средние века юноши поступали в университет обыкновенно в возрасте двенадцати-тринадцати лет, сделали вывод, что в 1267 г., когда Роджер Бэкон писал Opus tertium, ему было около 53 лет и что годом его рождения является примерно 1214 г.

Тем не менее, в позднейших исследованиях Т. Краули {3} и Д. Линдберга {4} данная гипотеза была поставлена под сомнение на том основании, что трактовка выражения in studio как «в университете» предполагает либо то, что слова «впервые выучил алфавит» являются метафорой, либо то, что Бэкон начал свое обучение в университете с ознакомления с буквами латинского алфавита, при явной абсурдности такого допущения. Между тем, in studio вовсе не обязательно означает «в университете», и слова Бэкона «я все время был in studio» вполне могут быть переведены и как «все время был поглощен занятиями наукой» [1].

В связи с этим более правдоподобной является гипотеза, согласно которой Бэкон в вышеприведенном высказывании имеет в виду только то, что за сорок лет до 1267 г. он начал изучать грамматику. Поскольку же детей отдавали в грамматические школы в возрасте семи-восьми лет, датой рождения Роджера Бэкона можно обоснованно считать не 1214, а 1219 или 1220 г.

Достоверно известно, что местом рождения Роджера Бэкона является Англия [2]. Однако точный ответ на вопрос о малой родине английского мыслителя невозможен. Традицию, согласно которой родиной Бэкона является г. Илчестер в графстве Сомерсет, озвучивает букинист из Уорикшира Джон Росс, учившийся в Оксфорде около 1440 г. и интересовавшийся историей и легендами своего университета. Помимо того, имеется и другая традиция, согласно которой Бэкон родился в Бисли, в Глостершире, и учился в школе при церкви Св. Марии в Хэмптоне {5}. Впрочем, на чем основаны обе эти традиции, неизвестно. Кроме того, как показало исследование Э. Литтла {6}, в финансовых документах XII–XIII вв. имя Роджер встречается и среди Бэконов из Норфолка, и среди Бэконов из Эссекса.

Бэкон происходил из состоятельной, очевидно, рыцарской семьи, о которой известно очень мало и, опять-таки, преимущественно со слов самого Бэкона. Старший его брат, по-видимому, унаследовал отцовское владение. Другой брат, как и Роджер, посвятил себя научным и философским исследованиям (предположение некоторых историков о том, что им мог быть известный доминиканский профессор Роберт Бэкон, не выдерживает серьезной критики). В течение длительного времени Бэкон обладал возможностью получать значительную финансовую помощь от своей семьи и «имел многие расходы» [8] {7}. Но в 1260-х гг., когда в Англии вспыхнула гражданская война между баронами во главе с Симоном де Монфором и королем Генрихом III, старший брат Роджера встал на сторону короля, что, в конечном счете, привело семью Бэкона к изгнанию и разорению (вероятно, это произошло после битвы при Льюисе в 1264 г., обернувшейся для короля и его сторонников неудачей).

О том, где и когда Бэкон получил начальное образование, сведений не сохранилось; также неясно, где и когда началась его академическая карьера. Тем не менее, весьма вероятным выглядит следующее предположение. В XIII в. при многих университетах существовали грамматические школы, находившиеся под юрисдикцией канцлера, и, возможно, начав свое образование в одной из них, Бэкон затем поступил в университет. По всей вероятности, этим университетом был Оксфорд: в 1292 г., работая над своим последним трудом, Бэкон вспомнит учителей, преподававших здесь, когда он был совсем молод, и напишет следующее: «Блаженный Эдмунд, епископ Кентерберийский, первым читал в Оксфорде книгу Софистических опровержений в мое время, и я видел магистра Гуго, который впервые читал книгу Второй Аналитики, и я просматривал записи [его лекций]» {8}.

Вопрос о том, где и когда Роджер Бэкон получил степень магистра искусств, а также о том, где и когда он начал преподавать, остается дискуссионным. Весьма вероятно, что английский мыслитель завершил свое обучение на факультете свободных искусств Оксфордского университета и там же начал карьеру преподавателя, хотя не исключено, что он доучивался в Париже, куда переехал из Оксфорда в конце 1230-х — начале 1240-х гг. В любом случае, к середине 1240-х гг. Бэкон уже должен был обладать степенью магистра искусств, поскольку несомненным является тот факт, что в это время он читал лекции по философии на факультете свободных искусств Парижского университета, что вряд ли было бы возможно в случае отсутствия у него этой степени.

Первые сочинения Бэкона, о которых нам известно, были написаны им как раз в период активной преподавательской деятельности в Париже. Это — его лекции, представлявшие собой комментарии к аристотелевским Метафизике, Физике, Об ощущении и ощущаемом, О возникновении и уничтожении, О животных, О душе, О небе и мире и псевдо-аристотелевским О причинах и О растениях. Все эти ранние работы, написанные Бэконом в классическом схоластическом стиле, вполне вписываются в рамки университетской философской традиции и не отличаются особой оригинальностью; тем не менее, уже в них присутствуют определенные мотивы (прежде всего повышенный интерес к естественной философии), ставшие затем основополагающими в творчестве английского мыслителя.

Вполне возможно, что во время пребывания в Париже в 1240-х гг., Бэкон слушал лекции по богословию, но при этом гипотеза некоторых историков {9}, согласно которой он прошел полный курс обучения и в 35 лет получил степень доктора богословия, опровергается позднейшими исследованиями. Литтл, Истон и Линдберг {10} твердо убеждены в том, что Бэкон не был доктором богословия ни в 35 лет, ни вообще когда-либо. Косвенным, но весьма весомым свидетельством в пользу этого является тот факт, что среди сочинений Бэкона нет лекций по Сентенциям Петра Ломбардского; нет даже упоминания о них. Между тем, чтение этих лекций являлось необходимым условием для получения т. н. «сентенциарного бакалавреата», степени, предваряющей докторскую.

Нежелание Бэкона завершить свое образование на богословском факультете Парижского университета было отчасти вынужденным. Бэкон, безусловно, испытывал глубокий интерес к богословию и рассматривал его как наивысшую форму знания, но при этом он имел сильное предубеждение против тех умозрительных методов, которые использовались ведущими профессорами факультета богословия в Париже для разработки своего предмета. Дело в том, что к концу 1240-х гг. в мировоззрении Бэкона начали происходить радикальные перемены. Английский мыслитель все больше увлекался естественнонаучными исследованиями в области физики, астрономии, алхимии, медицины, а также математикой и языкознанием и все дальше отходил от принятых в Париже образовательных стандартов. Новые научные интересы Бэкона плохо вписывались в общую атмосферу Парижского университета; он не находил понимания и поддержки в ученых кругах, а слава таких парижских богословов, как Александр Гэльский и Альберт Великий, не вызывала у Бэкона (насколько мы можем судить по тому, что он пишет в своих поздних сочинениях) ничего, кроме горечи и раздражения.

В этой ситуации Бэкон решает вернуться в Оксфорд, где всегда имелся стойкий интерес к естественнонаучным исследованиям, а потому академическая среда была для него куда более благоприятной. Точная дата возвращения Бэкона в Англию неизвестна, но обычно в качестве таковой называют 1247–1250 гг. В Оксфорде он продолжает интенсивные занятия естественными науками и штудирует сочинения первого канцлера университета Роберта Гроссетеста, мыслителя, оказавшего колоссальное воздействие на дальнейшее формирование мировоззрения Бэкона. Влияние Гроссетеста на творчество Бэкона столь сильно и очевидно, что некоторые историки, в частности Краули и Литтл {11}, выдвинули гипотезу о том, что Бэкон в этот период стал учеником и даже ассистентом Гроссетеста. Эта гипотеза, впрочем, не находит подтверждения, поскольку, хотя Бэкон и пишет о том, что несколько раз видел Гроссетеста, он никогда не говорит о нем так, как если бы знал его лично и уж тем более был его учеником. Кроме того, с 1235 г. и вплоть до своей смерти в 1253 г. Гроссетест был епископом Линкольна — крупнейшей епархии Англии. Его церковные обязанности, надо думать, не оставляли ему достаточного времени для полноценных занятий наукой и преподавательской деятельности, что подтверждается, в частности, тем, что фактически все научные сочинения Гроссетеста были написаны им до 1235 г. {12}. Наконец, влияние идей Линкольнского епископа на творчество Бэкона вполне можно объяснить и без допущения их личного знакомства.

Именно в оксфордский период происходит окончательное формирование Бэкона как ученого и мыслителя. Центр его интересов полностью смещается в сторону естественнонаучного знания; он активно занимается оптикой, алхимией, астрономией, разрабатывает новую теорию радуги.

Среди наиболее важных работ Бэкона данного периода можно назвать следующие Communia mathematica (Общая математика, ок. 1258); De secretis operibus naturae (О тайных действиях природы, ок. 1260); De multiplicatione specierum (О распространении species, ок. 1262); Perspectiva (Оптика, ок. 1263); De causis ignorantiae (О причинах невежества, ок. 1263); Metaphysica (Метафизика) и др. В этот период Бэкон начал работу над Communia naturalium (Общей физикой) и, возможно, написал трактат De iride (О радуге).

В процессе научных исследований и работы над названными произведениями Бэкона захватила идея создания всеобъемлющего учения, которое должно было основываться на естествознании, «опытной науке» и математике и охватывать все области знания — от грамматики до богословия. Основные положения этого учения Бэкон собирался изложить в Scriptum principale (Главный труд), грандиозном сочинении, написанию которого английский мыслитель планировал посвятить свою жизнь. Следует отметить, что в Scriptum principale Бэкон намеревался представить не только теоретические научные и философские идеи, но и вполне конкретные практические выводы, из этих идей вытекающие. На основании отдельных высказываний английского мыслителя можно утверждать, что одной из главных задач, которые он перед собой ставил, было теоретическое обоснование необходимости коренной реформы научных институтов и всей системы образования (Бэкон считал, что в университетах и других учебных заведениях необходимо смещение акцентов с философских и метафизических спекуляций на точные науки и естествознание), а также определенного обновления в церковной жизни (в данном аспекте Бэкон выступал как решительный критик секуляризации Церкви и обличитель морального падения отдельных ее служителей).

Судя по всему, именно в Оксфорде Бэкон принял решение о вступлении в Орден Францисканцев. Данное событие обычно относят к середине — концу 1250-х гг. Основанием для такой датировки могут служить слова Бэкона из Opus tertium, где он описывает себя как «уже десять лет лишенного той академической славы, которую приобрел в прежние времена» («iam decem annis exulantem, quantum ad famam studii, quam retroactis temporibus obtinui») {13}. В этой фразе Бэкон, несомненно, намекает на то, что уже десять лет не преподает публично. Вполне возможно, что его уход из университетской жизни мог быть связан со вступлением в Орден Францисканцев. Если это так, то рассматриваемое событие состоялось за десять лет до написания Opus tertium, т. е. в 1257 г.

О мотивах, побудивших Бэкона вступить в Орден Францисканцев, мы можем лишь строить предположения. Весьма вероятно, что он искал освобождения от бремени преподавания, чтобы полностью посвятить себя чистой науке. Зная о том, каким почтением со стороны оксфордских францисканцев пользовался много для них сделавший в свое время Роберт Гроссетест (не только как могущественный покровитель и заступник, но и как учитель и вдохновитель), Бэкон, считавший себя его последователем, мог рассчитывать на то, что Орден будет благосклонно относиться к его научным занятиям и что в новых условиях он сможет обрести новые возможности для реализации своих проектов. Можно предположить и то, что на решение Бэкона вступить в Орден повлиял его близкий друг францисканец Адам Марш или кто-нибудь другой из оксфордских францисканцев. Наконец, вполне возможно, что Бэкон увидел во францисканском идеале путь к святости и духовному совершенству, которое английский мыслитель рассматривал в качестве важного условия правильного философствования и постижения мудрости.

О том, как складывалась жизнь Бэкона в новых условиях, мы практически ничего не знаем, однако ожидаемой поддержки от Ордена он, по всей видимости, не получил. На этой почве у Бэкона, вероятно, возникли определенные трения с руководством Ордена, которые со временем только усиливались. Желая реализовать свои научные проекты, Бэкон стал искать помощи на стороне, в обход своего непосредственного орденского начальства.

Около 1265 г. Бэкон приехал в Париж, где попытался связаться с кардиналом Ги де Фуке (не исключено, что английский мыслитель был ранее с ним знаком). Клирику из свиты кардинала, Раймону Ланскому, францисканец устно изложил некое свое «предложение», которое попросил передать кардиналу Фуке. Тому, по-видимому, было доложено, что брат Роджер Бэкон желает ознакомить его с кое-какими своими работами, имеющими большое значение. Однако по сути дела «предложение» состояло, вероятно, в том, что Бэкон просил финансовой помощи, необходимой для написания этих самых работ (прежде всего — упоминавшегося Scriptum principale), а также для осуществления своих многочисленных научных проектов. Кардинал Фуке, хотя и заинтересовался «предложением» Бэкона, денег не дал, а в ответном послании предписал францисканцу прислать ему сочинение, в котором исчерпывающим образом были бы изложены все основные идеи английского мыслителя.

У Бэкона, однако, не имелось работы, которую он счел бы достойной для представления кардиналу, и не было средств и времени, необходимых для создания всеобъемлющего Scriptum principale. В этой ситуации английскому мыслителю оставалось только одно: собрать и упорядочить весь имеющийся у него разрозненный материал и составить из него сочинение, которое можно было бы представить кардиналу Фуке. Вероятно, исходя именно из этого, Бэкон и начал подготовительную работу, в результате которой на свет появились его наиболее известные произведения: Opus maius (Большее сочинение), Opus minus (Меньшее сочинение), Opus tertium (Третье сочинение).

Между тем, в феврале 1265 г. кардинал Фуке был избран Папой под именем Климента IV. Бэкон, по всей видимости, решил воспользоваться ситуацией и напомнить о себе. Он отправляет Папе новое послание, и тот отвечает ему письмом, датированным 22 июня 1266 г. Климент IV подтвердил, что по-прежнему желает ознакомиться с идеями Бэкона и вновь предписал ему выслать «как можно скорее, не откладывая… то сочинение, которое мы, будучи в прежнем чине, просили тебя передать возлюбленному сыну Раймону Ланскому».

Считается, что этим сочинением, посланным Папе, стало Opus maius, однако среди историков нет единого мнения о том, когда именно оно было завершено, а также в каком отношении находилось к двум другим работам, написанными для кардинала Фуке — Opus minus и Opus tertium. Так, Л. Торндайк полагает {14}, что Бэкон начал работу над Opus maius сразу после первого письма кардиналу и что трактат был завершен и, возможно, даже послан ему еще до начала его понтификата. В этих обстоятельствах, считает Торндайк, Opus minus и Opus tertium являются вспомогательными работами, которые были написаны позже на тот случай, если кардинал Фуке не получит текст Opus maius или сочтет его слишком объемным. П. Мандонне, напротив, придерживается мнения {15}, что Opus minus и Opus tertium создавались Бэконом в то же время, что и Opus maius, или даже раньше, и были использованы при компоновке Opus maius. При этом, считает Мандонне, Opus maius был послан Папе не ранее 1268 г., a Opus minus и Opus tertium — вообще не были посланы, поскольку не были закончены. Наиболее правдоподобной, впрочем, является гипотеза С. Истона, который, как и Мандонне, полагает {16}, что Opus maius был завершен и послан Фуке уже во время его понтификата, но при этом считает, что Папа получил также и Opus minus, служивший дополнением к главной работе Бэкона.

Характеризуя эти сочинения Бэкона, нельзя не отметить, прежде всего, их компилятивный характер. Так, Opus maius включает в себя объемные фрагменты из Общей физики, Оптики и других работ оксфордского периода, a Opus tertium, в свою очередь, представляет собой сильно сокращенный вариант Opus maius. Можно обратить внимание также на то, что сочинения создавались в спешке (что вполне объяснимо), а потому их компоновка оставляет желать лучшего: разрозненные фрагменты плохо скреплены между собой, изобилуют различного рода отступлениями, никоим образом не связанными с основной темой, а потому проследить за развитием мысли Бэкона чрезвычайно трудно; все это делает чтение их задачей крайне нелегкой.

Мы не знаем, прочел ли Климент IV сочинения, которые были присланы ему Бэконом. Возможно, он просто не успел это сделать, поскольку скончался в ноябре 1268 г. После смерти Папы у Бэкона не осталось покровителей среди церковных иерархов, а его отношения с руководством Ордена Францисканцев к этому времени еще более ухудшились.

В своих посланиях и сочинениях Бэкон рисует весьма удручающую картину своей жизни в монастыре. Так, в одном месте он пишет, что не может заниматься тем, чем хочет, потому что настоятели ежедневно заставляют его выполнять другие дела («Affuit enim instantia prelatorum meorum cotidianta ut aliis occupationibus oboedirem et ideo non potui aggredi qua volebam» {17}). В другом месте он утверждает, что настоятели, добиваясь от него подчинения их воле, жестко притесняют его («…instabant ineffabili violentia ut cum aliis eorum voluntati oboedirem» {18}). Наконец, ранний биограф Бэкона Вуд сохранил для нас даже такое его высказывание: «Мои настоятели и братья, подвергая меня наказанию голодом, держали меня под строгой охраной и не дозволяли никому прийти ко мне из опасения, что мои писания станут известны кому-либо кроме Папы и их самих» {19}.

Что было причиной такого отношения к Бэкону, неизвестно. Существует множество гипотез, объясняющих это (от увлечения Бэкона астрологией до личной неприязни к нему отдельных иерархов), но ни одну из них нельзя считать хотя бы относительно достоверной. Вполне вероятно, имела место комбинация множества факторов, о которых мы можем только догадываться. Как бы то ни было, конфликт между Бэконом и руководством Ордена достиг апогея в конце 1270-х гг., когда, согласно документу XIV в., известному как Хроника 24 генералов генерал францисканцев Иероним Асколи «по совету многих братьев» осудил Бэкона за некие «подозрительные новшества» и приговорил к тюремному заключению. Какие конкретно обвинения были предъявлены Бэкону, неизвестно; неизвестно также, сколько длилось его заключение и сколь суровым оно было. Тем не менее, очевидно, что между серединой 1270-х и концом 1280-х гг. научная активность Бэкона прерывается, что можно объяснить как раз его заключением. С большей или меньшей достоверностью можно утверждать также, что английский мыслитель был освобожден до 1292 г., когда им было завершено последнее произведение — Compendium studii theologiae (Компендиум богословия).

Точная дата смерти Роджера Бэкона неизвестна, хотя обычно называют 1292–1294 гг. Согласно преданию, Бэкон был похоронен во францисканской церкви в Оксфорде.

Сочинения Роджера Бэкона в хронологическом порядке (по С. Истону)

Работы периода 1240-х гг.

1. Quaestiones primae supra libros Physicorum

2. Quaestiones supra undecim Primae philosophiae

3. Quaestiones supra IV libros Primae philosophiae

4. Quaestiones alterae supra XI libros Primae philosophiae

5. Quaestiones alterae supra libros Physicorum

6. Quaestiones alterae supra libros Primae philosophiae

7. Quaestiones supra librum De plantis

8. Quaestiones supra librum De causis

9. Commentarium supra librum De generatione et corruptione

10. Commentarium supra XVIII libros De animalibus

11. Commentarium supra librum De anima

12. Commentarium supra librum De coelo et mundo

13. Commentarium supra librum De sensu et sensato

14. Commentarium supra librum De somno et vigilia

15. Summa grammatica

16. Summulae dialecticae (dubia)

17. Summa de sophismatibus et destructionibus

Работы периода 1250-60 гг.

1. Liber de retardatione

2. Glossae supra librum Secretum secretorum

3. Opuscula medica

4. Opuscula alchemica

5. Opuscula astrologica

6. Excerpta de libro Avicennae De anima

7. Metaphysica

8. De erroribus medicorum

9. Reprobationes

10. De laudibus mathematicae

11. Communia mathematica

12. De secretis operibus naturae

13. De termino Paschali

14. Communia naturalium (pars prima)

15. De multiplicatione specierum

16. Perspectiva

17. De signis et causis ignorantiae

18. Computus

19. De iride

Поздние работы

1. Opus maius

2. Opus minus

3. Opus tertium

4. Introductio ad librum Secretum secretorum

5. Communia naturalium (pars secunda)

6. Compendium studii philosophiae

7. Compendium studii theologiae

А.С. Горелов. PHILOSOPHIA ROGERI BACON ET DE EJUS IMPORTANTIA IN HISTORIA CULTURAE EUROPEAE. Философия Роджера Бэкона и ее место в истории европейской культуры

Введение

XIII в. — «золотой век» схоластики — был временем расцвета целого ряда философских школ и направлений, периодом, когда жили и работали многие незаурядные мыслители Средневековья, включая знаменитейших из знаменитых — Альберта Великого, Бонавентуру, Фому Аквинского, Дунса Скота. Но даже на этом ярком и многообразном фоне Роджер Бэкон, прозванный своими современниками Doctor mirabilis — «Доктор удивительный», продолжает удивлять и нынешних исследователей.

Его произведения вызывают полярно противоположные интерпретации и оценки. В период Нового времени появился распространенный и поныне образ Роджера Бэкона как первого современного ученого — математика и естествоиспытателя-экспериментатора, критиковавшего схоластическое пустословие и за это пострадавшего от «мракобесов-церковников». Основатель позитивизма Огюст Конт, предложивший новую религию человечества и, в частности, проект календаря, в котором месяцы и дни назывались бы не по именам богов и святых, как раньше, а по именам выдающихся деятелей культуры, посвятил Р. Бэкону первый вторник месяца «Декарта» (т. е. ноября).

Определенный реакцией на позитивистский образ Р. Бэкона стала проведенная в сочинениях некоторых неотомистских историков философии его оценка как мыслителя неоригинального и амбициозного, ставшего известным благодаря не научным заслугам, а конфликтному характеру и неумению находить общий язык с современниками. Обе оценки, безусловно, не являются адекватными и во многом зависят от предвзятых установок: первая — от огульного отрицания Средневековья как «темных веков» культуры, вторая — от восприятия философии Фомы Аквинского в качестве вершины средневековой мысли, тогда как Роджер Бэкон во многом с ним расходился.

Но, даже отвлекаясь от столь крайних суждений, непредубежденный исследователь поражается совмещению противоречивых черт в творчестве «Удивительного доктора». Бэкон, действительно, был остро критичен к своему времени: то же время он был целиком и полностью укоренен в нем, в том числе в его распространенных предрассудках. Многие плодотворные идеи, высказанные Бэконом, часто не были столь уж оригинальными, — внимательное изучение показывает, что одни из них восходят к его предшественнику Роберту Гроссетесту, другие — к арабским философам, а третьи являются общим местом в аристотелизме. Провозглашаемые Бэконом методологические максимы, такие как критика ложных авторитетов, зачастую не находят применения в его собственных трудах, которые сплошь и рядом демонстрируют, с нынешней точки зрения, удивительное легковерие по отношению к крайне сомнительным источникам.

Бэкон предлагал широкомасштабные реформы, в деталях которых угадываются контуры будущего развития культуры, в частности, развитие естествознания и техники Нового времени, основанных на опыте и применении математики. Но в то же время его понимание слов «опыт» и «математика» радикально отличаются от их современного понимания, а предсказанные им чудесные изобретения он сам считал уже давно осуществленными, хоть и скрытыми от невежественной толпы. Представление о научно-техническом прогрессе у Бэкона если и есть, то лишь в самом зачатке. Во всяком случае, он, как и многие авторы Средневековья и Возрождения, видел вершину человеческого могущества не столько в будущем, сколько в прошлом, и стремился не к творению нового, а лишь к восстановлению, хотя бы в некоторой степени, старого могущества. Главной же чертой Бэкона как типичного мыслителя Средневековья, а не Нового времени, заключалась в том, что все его философские положения в явной форме вдохновлялись соображениями религиозного характера.

Однако, как бы глубоко ни был Бэкон укоренен в мировоззрении Средневековья и как бы ни отличалась его деятельность от того, что принято называть современной наукой, при чтении Бэкона нельзя избавиться от ощущения оригинальности идей, лежащих в основе его грандиозного замысла, и их тесной связи с развитием тех понятий, которые, развиваясь и изменяясь, в конечном итоге стали неотъемлемой частью культуры Нового времени. Бэкон стал первым в истории Европы мыслителем, кто попытался создать всеобъемлющую энциклопедию знания, органично соединенного с богословием и ориентированного на достижение практических (религиозных) целей. Эта задача не была осуществлена им в полном объеме. Тем не менее, сам проект Бэкона, частично воплощенный в Opus maius, Opus minus, Opus tertium, Compendium studii philosophiae, Compendium studii theologiae, а также в ряде более специальных работ, остался его оригинальным вкладом в историю европейской культуры, важным звеном, соединившим Средневековье и современный мир.

Суждение об энциклопедическом проекте Роджера Бэкона может быть затруднено определенными особенностями таких сочинений, как Opus maius, Opus minus и Opus tertium, если не принять во внимание то обстоятельство, что бросающаяся в глаза разнородность различных частей, композиционная рыхлость, повторы, внутренние противоречия, недостаточная проработка многих тем связаны с поспешностью, с которой Бэкон готовил эти сочинения для Папы Климента IV, просившего сделать это как можно скорее. По сути, все эти работы представляют собой компиляцию ряда предыдущих работ Бэкона, находившихся в разной стадии готовности.

Настоящая статья не ставит своей целью дать относительно полное представление философии Роджера Бэкона, в частности, из-за большого количества разноплановых тем, присутствующих в его наследии. Цель ее — предложить введение в темы, так или иначе затронутые в Opus maius и в наибольшей степени интересные современному читателю-не-специалисту.

Единство знания и практическая цель философии.

Бэкон не принимал выраженную, в частности, Фомой Аквинским идею автономии философии от богословия и в этом отношении был типичным представителем августинизма, доминировавшего среди францисканских ученых XIII в. По мнению Бэкона, «философия, рассмотренная сама по себе, не обладает никакой ценностью […] в философии не может быть ничего достойного, кроме того, что требуется от нее для Божественной мудрости. А все остальное ошибочно и пусто».

Как и Аристотель, Бэкон различал теоретическую и практическую (моральную) философию [3]; у английского философа это различение выглядит так: «теоретическая философия устремлена к познанию Творца через творение, а моральная философия устанавливает чистоту нравов, справедливые законы и Божественный культ, а также славно и полезно увещевает [человека стремиться] к счастью будущей жизни». Но если Аристотель считал наилучшим образом жизни созерцательный и, соответственно, подчеркивал значение теоретической философии, то Бэкон отдавал предпочтение моральной. Всякое познание, по его мнению, имеет целью спасение, достижение вечной жизни, средством чего являются Церковь и христианское государство: «светом мудрости устрояется Церковь Божия, строится государство верных, осуществляется обращение неверных, а те, кто упорствует во зле, могут обуздываться и оттесняться подальше от границ Церкви силой мудрости, а не пролитием христианской крови [4]. Итак, все, для чего требуется направляющая сила мудрости, сводится к этим четырем вещам, и ни с чем иным она [т. е. мудрость] соотнесена быть не может». Моральная философия, занимающаяся действиями, связанными с добром и злом, по преимуществу называется практической, все же другие науки ей подчинены. Однако «практика, понимаемая широко, тождественна любой действенной науке, и тогда многие другие науки суть практические».

По мнению Бэкона, истинное знание едино; это — знание единого правильного пути спасения, данное единому миру единым Богом: «существует одна совершенная мудрость, которая целиком содержится в Священном Писании, и она должна разъясняться с помощью канонического права и философии, и благодаря этим наукам происходит истолкование Божественной истины».

Убежденность Бэкона в том, что Священное Писание представляет собой источник всей истины, необходимой человеку, объясняет достаточно странное для современной эпохи (но не для Средневековья) использование Библии как источника научных сведений, в том числе в вопросах физики. Так, например, Бэкон указывает, что природа радуги не могла быть известна ни древнегреческим, ни арабским ученым потому, что ее можно постичь лишь на основе сказанного о радуге в Библии: «Я полагаю радугу Мою в облаке небесном… чтобы не было более потопа на Земле» (Быт 9,13), т. е. цель радуги — испарение воды, поэтому при явлении радуги всегда имеет место рассеяние воды на бесчисленные капельки и их испарение благодаря лучам Солнца, концентрирующимся в результате различных отражений и преломлений, из-за которых и возникает радуга.

Другой интересный и исторически важный пример использования Бэконом авторитета библейской книги (в действительности апокрифической) касается географии: «оконечность Индии на Востоке крайне удалена от нас и от Испании. Но от оконечности Испании на другой стороне Земли [пространства] для моря столь мало, что оно не может покрывать три четверти Земли. […] Так, Ездра говорит в IV книге, что обитаемы шесть частей Земли, а седьмая покрыта водой». Именно это место, говорящее, что от Испании сравнительно недалеко до восточной оконечности Азии, обусловило интерес Христофора Колумба к открытию западного пути в Индию. Как известно, на этом пути Колумб вместо Азии приплыл на неизвестный в ту пору континент — Америку, хотя сам об этом так и не узнал до конца жизни.

Истинная философия, по мнению Бэкона, направлена к христианской, спасительной цели, даже если ее положения встречаются у философов-нехристиан, к которым Роджер Бэкон питает глубочайшее уважение: прежде всего, это Аристотель, но также Сенека, Платон, Сократ, И также арабские комментаторы и продолжатели Аристотеля — Авиценна, Аверроэс и др.

По словам Роджера Бэкона, мыслители-христиане долгое время отвергали нехристианскую философию по следующим причинам: Отцы Церкви — потому что она соперничала с утверждающейся христианской верой и часто была смешана с ложными представлениями, в частности, магическими; мыслители XII в. — на основе ссылок на труды Отцов Церкви, не разобравшись в причинах их мнений; современники Бэкона — т. к. «находят удовольствие в незначительном и пустом». Тем не менее, философия как таковая вовсе не противоречит христианству. Роджер Бэкон цитирует Августина: «христиане должны перенять от философов — как от незаконных владельцев — те полезные вещи, которые содержатся в их книгах», поскольку «золото и серебро философов создано не ими самими, но как бы извлечено из всеобщих россыпей Божественного провидения, которое разлито повсеместно».

Наличие элементов Божественной мудрости у философов-нехристиан Бэкон объясняет тем, что всякое истинное познание является следствием Божественного просвещения (illuminatio). Эта концепция связана с толкованием аристотелевских высказываний о «действующем» и «возможном» интеллектах в трактате О душе. Согласно Бэкону (как и многим другим комментаторам до него), «действующий» интеллект принадлежит Богу или ангелам, а «возможный» — отдельной человеческой душе, получающей от Бога познание тех или иных истин. (Существовали и другие интерпретации: так, Фома Аквинский считал, что оба интеллекта принадлежат индивидуальной человеческой душе, а Аверроэс — что ей не принадлежит ни один из них, оба являются общими для всего человечества).

В отличие от Фомы Аквинского, Роджер Бэкон не очень доверяет «естественному разуму», не верит, что человек может самостоятельно прийти к глубоким философским истинам: в качестве примера ограниченности человеческих способностей в философии Бэкон приводит нескончаемые споры схоластов по знаменитой проблеме универсалий [5]. Поэтому Бэкон считает, что философские истины у нехристиан восходят к ветхозаветным патриархам и пророкам, получившим Божественное Откровение, т. е. особым образом просвещенным Богом [6]. Таким образом, христианская религия представляет собой завершение философии, к которой причастны и нехристиане: «неверные философы и теперь не знают многое из того, что относится к Божественному; и если бы таковое было им представлено доказанным с помощью начал полной философии (т. е. посредством жизнеспособных аргументов, которые берут начало от философии неверных, хотя и получают свое завершение благодаря вере Христовой) и без противоречия, то они [неверные философы] возрадовались бы предложенной им истине, поскольку жадны до мудрости и более образованы, нежели христиане. Я не утверждаю, однако, что они могли бы постигнуть в доказательстве нечто из духовных положений христианской веры, но [имею в виду], что существует много общих рациональных истин, которые любой мудрец, не зная сам, легко воспримет от другого». Говоря современным языком, наличие общих философских истин у христиан и нехристиан, по мнению Бэкона, составляет основу для межрелигиозного диалога, целью которого он считал установление единой христианской религии во всем мире.

Opus maius — книга не богословская, а философская: она, по замыслу Бэкона, посвящена лишь тем темам, которые либо являются общими у христиан и нехристиан, либо легко могут быть приняты философами-нехристианами. Opus maius состоит из семи частей, и последняя часть, как бы увенчивающая все здание философии, посвящена моральной философии, но эта моральная философия составляет лишь введение по отношению к богословию, непосредственно основывающееся на Откровении. Согласно Бэкону, философия показывает, что «должна существовать и иная, за пределами философии, наука […] философия приходит к обнаружению более высокой науки и утверждает, что это — наука о Божественном».

Моральная философия, по Бэкону, в свою очередь разделяется на четыре части: первая обосновывает должное поведение человека по отношению к Богу и ангелам, вторая — по отношению к другим людям, третья — по отношению к самому себе, а четвертая содержит аргументы в пользу христианской веры. Первая часть, согласно Бэкону, обосновывает существование Бога, Его всемогущество, бесконечность, единственность, троичность, творение мира Богом, существование ангелов и человеческих душ, бессмертие души, Божественное провидение, посмертное воздаяние, необходимость поклонения Богу и моральных норм, необходимость Откровения, Богочеловечество Христа. Вторая часть моральной философии, по Бэкону, в основном касается устроения семьи [7] и государства, в теории которого он в значительной мере следует Авиценне. Третья часть посвящена личным добродетелям; у Бэкона ее изложение включает главным образом цитаты из античных авторов, прежде всего Аристотеля.

Наконец, в четвертой части (по смыслу сильно пересекающейся с первой) Бэкон демонстрирует рациональные аргументы в пользу христианства, которые могли бы убедить «мудрых» нехристиан, исповедующих ту или иную религию («Я мог бы представить [более] простые и грубые, [нежели философия], способы [обращения] неверных, соответствующие основной их массе, но это бессмысленно. Ибо толпа слишком несовершенна, а потому аргументы в пользу веры, рассчитанные на толпу, грубы, примитивны и недостойны мудрых. Я, следовательно, желаю пойти далее и представить аргументы, о которых могут судить мудрецы»). Бэкон всё же отмечает, что христианская вера не может основываться только на рациональных доказательствах: «следует доверять преимущественно Церкви, Писанию, святым и католическим учителям». Однако его интересуют именно рациональные основания этого доверия, которые могут быть приняты и нехристианами. Поиск таких аргументов составлял характерную примету эпохи: этой проблеме посвящены и Сумма против язычников Фомы Аквинского, и Великое искусство Луллия.

Бэкон рассмотрел пять основных нехристианских религиозно-этнических общностей (язычники; идолопоклонники [8]; татары [9]; сарацины [т. е. мусульмане]; иудеи). Многие его замечания обнаруживают выдающиеся для XIII в. знания о других религиях и народах. С современной точки зрения, однако, представляется, что Бэкон несколько переоценивал легкость обращения, основанного на рациональных аргументах, которые изложены им, пожалуй, с излишней поспешностью. Например, один из доводов для обращения мусульман Бэкон видел в том, что «сарацинские философы отвергали свое религиозное учение», имея в виду, вероятно, противоречия между выводами арабских аристотеликов (прежде всего Авиценны и Аверроэса) и рядом исламских догматов. Следует отметить, что, во-первых, вероучительные положения, отвергнутые этими мыслителями (например, вечность мира и телесное воскресение мертвых), являются общими у ислама с христианством, а во-вторых, в историческом плане наличие таких противоречий привело к кризису не ислама, а арабского аристотелизма.

Помимо собственно религиозной цели всех наук, Роджера Бэкона интересовали и их материальные плоды, влияние на технологию, медицину и другие стороны жизни, т. е. «практическое применение» в современном смысле этого слова; как и его великий соотечественник и однофамилец Френсис Бэкон три века спустя, францисканский философ также мог сказать: «Знание — сила». Стоит привести знаменитый список предсказанных Роджером Бэконом технических изобретений: «могут быть созданы такие навигационные инструменты, чтобы большие корабли без гребцов пересекали реки и моря, управляемые одним человеком, и с большей скоростью, чем если бы они были наполнены гребцами. Также могут быть созданы повозки, которые двигались бы без тягловых животных с невообразимой стремительностью […] инструменты для полета: чтобы в середине инструмента сидел человек, вращая некое изобретение, с помощью которого [двигались бы], ударяя по воздуху, искусственно созданные крылья, на манер летящей птицы. Также [может быть создан] небольшой по величине инструмент, который поднимал бы и опускал немыслимые тяжести […] Могут быть также созданы инструменты для путешествий под водой морей и рек — вплоть до достижения дна, и без всякой телесной опасности. […] И может быть создано несчетное число такового, например, мосты через реки без опор или какой-либо поддержки». Интересно, что все эти изобретения Бэкон считал делом не будущего, но прошлого: «И [все] это было создано в древности и, определенно, создано в наше время, — исключая разве что инструмент для полета, который я не видел, и не знал человека, который бы его видел. Но я знаю мудреца, который придумал, как его изготовить». Другой интересной задачей, которую Бэкон ставил перед наукой, является продление человеческой жизни по крайней мере до того срока, который, согласно Библии, проживали первые люди после грехопадения (т. е. около тысячи лет).

Причины невежества

Собственную эпоху Бэкон оценивал как время кризиса, упадка, деградации: «Сейчас больше грешат, чем в предыдущие времена», «повсюду очевидна порча». Это касается и церковного образования. «Сентенции» Петра Ломбардского, став главным университетским учебником по богословию, заняли место Священного Писания, а изучение в университетах гражданского права практически полностью подменило собой изучение права канонического. Особенно острым нападкам Бэкон подверг представителей Парижской школы, обвиняя их в невежестве. В пренебрежении находится изучение дисциплин, по его мнению, имеющих первостепенную важность для богословия, — грамматики различных языков, а также математики. Переводы многих важных философских сочинений и даже Библии пестрят ошибками. Веря в скорый приход Антихриста [10], Бэкон подозревал, что тот будет вооружен мощными видами оружия, разработка которых в христианском мире заблокирована из-за пренебрежения необходимыми науками.

Энциклопедический проект Бэкона имеет целью воспрепятствовать распространению этих негативных явлений. И потому неудивительно, что вся первая часть Opus maius посвящена выявлению основных причин человеческого невежества и способам борьбы с ним.

Среди основных препятствий для постижения истины Бэкон называет ложный авторитет. Следует отметить, что критика авторитета действительно придает Роджеру Бэкону характер в некоторой степени выходящий за рамки культуры Средних веков, которая в целом была культурой доверия к книге и преданию. Средневековым людям было трудно принять идею, что какие-то сведения могут быть просто ложными; если же в разных источниках замечались ошибки и противоречия, их стремились каким-то образом согласовать, показав, в каком именно смысле истинен один, а в каком другой, по методу схоластической диалектики, образцовое применение которого дано в Сумме теологии Фомы Аквинского при взвешивании разных «да» и «нет» в решении каждого отдельного вопроса. Следует отметить, что Роджер Бэкон в этом плане предстает новатором в методологической теории, но не на практике, — читатель Opus maius убеждается на каждом шагу, какое доверие к авторитетам, в том числе совершенно ложным, питал францисканский философ. Даже в критике авторитета первым аргументом служат ссылки на авторитеты.

В отличие от распространенной впоследствии в Новое время (особенно в эпоху Просвещения) идеи отвержения авторитета как источника познания, Роджер Бэкон не отказывается полностью от доверия авторитету, заявляет, что все предшественники достойны почитания, но, тем не менее, предостерегает от принятия ложного авторитета за истинный и предлагает противостоять ложным авторитетам с помощью истинных, а также выслушивать разные мнения. Бэкон вскрывает психологические пути образования ложных авторитетов (следование детей за родителями, учеников — за учителями, подчиненных — за начальниками). По мнению Бэкона, среди людей совершенные встречаются еще реже, чем среди чисел совершенные числа [11]. По каждому вопросу существует большое количество возможностей для отклонения от истины. Никто не безошибочен, кроме авторов Священного Писания, поэтому необходимо исследовать и проверять мнения учителей, примеры чего в изобилии встречаются в истории философии. Так, древние, по их собственным словам, многого не знали, люди многое узнали после, поэтому последователи часто исправляют предшественников, например, Аверроэс Авиценну, а тот Аристотеля. Даже святые пересматривали свои мнения, спорили и поправляли друг друга. В этих рассуждениях Роджера Бэкона появляется столь редкий для Средних веков и столь ценный для Нового времени мотив прогресса знания: в будущем многие вещи, которых мы теперь не знаем, станут очевидными, пишет Роджер Бэкон (со ссылкой на Сенеку).

Другими препятствиями в постижении истины являются обычай и мнение толпы. Обычай в этом отношении хуже, чем авторитет, а мнение толпы еще хуже, его вообще не следует принимать во внимание. В связи с этим в произведениях Бэкона существует тема эзотеричности науки, совсем не характерная для научной культуры Нового времени, но присутствующая у ее предшественников — натурфилософов эпохи Возрождения. Тайны природы, по мнению Бэкона, не следует открывать толпе. С этой точки зрения понятно его убеждение, что предсказанные им невиданные технические достижения уже давно существуют, но специально скрыты и потому неизвестны не только широкой публике, но и ученым невеждам.

Теория причин невежества у Роджера Бэкона часто рассматривается как предвосхищение теории так называемых идолов, мешающих правильному познанию, сформулированной Френсисом Бэконом. Но в отличие от своего однофамильца францисканский философ не удовлетворяется перечислением вышеуказанных причин, а обсуждает их с духовно-этической точки зрения, указав самую главную, четвертую причину, лежащую в основе трех других. Таковой является сокрытие собственного невежества под видом мудрости, происходящее из гордыни. Именно из-за этой причины многие выдающиеся философы и богословы не были признаваемы в течение столетий. В критике горделивого невежества, притворяющегося мудростью, у Роджера Бэкона звучит францисканский мотив превосходства смирения и простоты.

Опытная наука

Одно из положений, в котором, как часто указывают, Роджер Бэкон предвосхитил науку Нового времени, — значимость опыта в познании. По словам Бэкона, опытная наука, во-первых, проверяет заключения всех наук, во-вторых, предоставляет важные факты другим наукам, в-третьих, самостоятельно исследует тайны природы, независимо от других наук.

Подчеркивание значения опыта связано с некоторым принижением значения логического доказательства, рассуждения, аргументации. И опыт, и аргументы, по Бэкону, помогают познанию истины, но лишь опыт для этого в строгом смысле необходим. Ни одно, даже самое совершенное с логической точки зрения доказательство не удовлетворит человека, если он непосредственно не убедится на опыте в доказываемом факте. И математические доказательства принимаются только после опытной проверки — счета в арифметике, построения в геометрии.

Как и у Френсиса Бэкона, Галилея, а впоследствии у авторов эпохи Просвещения, подчеркивание роли опыта органично связано у Роджера Бэкона с критикой, как ложных авторитетов, так и мнений толпы, очень часто разоблачаемых с помощью опыта.

Тем не менее, было бы ошибочно видеть в опыте Бэкона что-то родственное современной экспериментальной науке. Речь не идет ни о сознательном вмешательстве в условия изучаемого явления с целью отделить действие одних факторов от других, ни о воспроизводимости результатов.

У Бэкона опыт означает все, что человек «испытывает» в самом широком смысле слова, непосредственное познание «лицом к лицу» с реальностью. Важно подчеркнуть, что это не только так называемый «чувственный опыт», восприятие чувствами. Наряду с чувственным опытом, который он называет внешним, Бэкон говорит также о внутреннем опыте. Внешний опыт должен дополняться внутренним при познании видимых вещей, а вещи невидимые познаются только внутренним опытом. Бэкон называет семь ступеней внутреннего опыта: 1) сугубо научные положения; 2) добродетели; 3) семь даров Святого Духа, перечисленных у Исайи (премудрость, разум, совет, крепость, ведение, благочестие, страх Господень, ср. Ис 11, 2–3); 4) евангельские блаженства (см. Мф 5, 3—12; Лк 6, 20–23); 5) духовные чувства; 6) плоды, превосходящие чувства, в том числе мир Божий; 7) восхищения разных видов (т. е. познание экстатического характера). Таким образом, «эмпиризм» Роджера Бэкона теснейшим образом связан не с сенсуализмом, а с живыми мистическими традициями, столь характерными для Средневековья.

Науки о языке

Средневековая западная культура была латиноязычной. Даже греческий язык был известен плохо, в т. ч. наиболее образованным людям. Фома Аквинский, например, плохо знал греческий язык и, соответственно, греческую философскую литературу, знакомился с философией Аристотеля в переводе, причем это обстоятельство привело его к некоторым ошибкам в ее интерпретации [12].

На этом фоне слова Роджера Бэкона о необходимости изучения языков, и не только греческого, но и еврейского, арабского и т. д. выглядят весьма актуальными для его времени. Главные называемые им причины необходимости их изучения связаны с отсутствием переводов, с низким качеством переводов и с принципиальными пределами возможности перевода. Роджер Бэкон понимал, что в латинском языке отсутствуют многие важные термины, что делает затруднительным адекватный перевод. Понимал он и то обстоятельство, что буквальный перевод во многих случаях не является адекватным.

Бэкон указывает, что на латыни еще нет удовлетворительных переводов многих важных книг, как по философии, так и по богословию. Среди всей литературы, которую, согласно его мнению, следовало «ввести в научный оборот» на христианском Западе, отметим его замечание о необходимости знать книги греческих Отцов Церкви: «если бы книги этих [авторов] были переведены, то не только бы возросла мудрость латинян, но и Церковь получила бы большую помощь против схизм и ересей греков, ибо они были бы побеждены посредством речений их святых, которым они противоречить не могут», — пишет Роджер Бэкон в период, когда необходимость воссоединения восточной и западной Церквей осознается как весьма актуальная.

Еще одной актуальной проблемой, привлекшей внимание Бэкона, решение которой требовало знание языков, была проблема ошибок в текстах. Даже тексты Библии, имевшие хождение, существенно отличались один от другого. На это обращали внимание повсюду, но попытки внести исправления, по замечанию Бэкона, часто только ухудшали положение. Одни исправители стремились упростить то, чего не могли понять; другие вставляли в текст Вульгаты фрагменты из других переводов, в результате одно и то же греческое или еврейское слово в разных частях Библии переводилось по-разному; третьи вносили исправления, следуя библейским цитатам в произведениях Отцов Церкви или в литургических текстах, хотя эти цитаты по разным причинам во многих случаях могли быть неточными [13]. По мнению Бэкона, первым делом следовало бы восстановить иеронимовский текст Вульгаты по наиболее древним рукописям, используя наиболее частые варианты из имеющихся; в случаях расхождений необходимо сверять с греческим или еврейским оригиналом. Для осуществления этой работы должна была быть учреждена авторитетная папская комиссия, состоящая из компетентных ученых; ее работа должна была осуществляться согласно определенным принципам; исправления, совершаемые по частной инициативе, следовало запретить. Выдвигая данную программу, Роджер Бэкон сильно опередил свое время, закладывая основы текстологической критики гуманистов. Авторизованный Церковью пересмотренный вариант Вульгаты вышел лишь в период Контрреформации.

Деятельность Роджера Бэкона по реформированию системы образования включала не только эти советы Папе, высказанные в трех Opus-ах. Сам Бэкон написал еврейскую и греческую грамматики. От первой сохранился лишь фрагмент, от второй — большая часть, но лишь в одном экземпляре. По-видимому, Роджер Бэкон остался единственным западным автором, составившим греческую грамматику для латинян. В 1312 Вьеннский собор (возможно, под влиянием аргументов Бэкона) постановил учредить школы греческого и восточных языков в Парижском, Оксфордском и др. университетах, но эти попытки не увенчались успехом, — сохранились сведения лишь о временных преподавателях, не имевших кафедр.

С грядущими гуманистами Бэкона связывает не только осознание важности изучения языков и постановка методологических проблем, связанных с переводом и текстологической критикой, но и интерес к принципам риторической и поэтической аргументации по сравнению с традиционно изучаемой в логике доказательной и диалектической аргументацией [14]. По мнению Бэкона, риторические и поэтические аргументы столь же важны для практического разума, как для теоретического разума — аргументы доказательные и диалектические. Но поскольку практическая часть философии имеет преимущество перед теоретической, изучению риторических и поэтических аргументов необходимо уделять особое внимание. Эти аргументы не отвечают стандартам научной строгости, которым должны соответствовать аргументы теоретических наук; тем не менее, именно практические аргументы способны вызывать в душе веру, сочувствие, сострадание, радость, любовь и соответствующие действия. Отсюда следует их важность для таких наук, как богословие и каноническое право. Представляется, что аргументы, ведущие к обращению нехристиан, о которых говорит Роджер Бэкон в четвертой части своей моральной философии, согласно его намерению должны быть отнесены именно к этой категории.

Следует отметить также важный вклад, сделанный Р. Бэконом в развитие науки о знаках. В Средние века философы серьезно обсуждали вопросы, касающиеся значений слов. Получают ли слова свои значения естественным образом или по человеческому произволу? Обозначает ли слово «собака» непосредственно конкретную собаку или общее понятие собаки либо общую природу собак, а конкретную собаку — лишь опосредованно? Согласно Бэкону, существуют «естественные знаки», основанные на отношении причины и следствия (дым — знак огня; след — знак человека, его оставившего) или подобия (статуя — знак того, кого она изображает). Однако языковые знаки, т. е. слова, установлены людьми по их произволу, чтобы обозначать не понятия, а непосредственно реально существующие вещи. С другой стороны, каждое слово может быть многозначным: помимо конкретной собаки, слово «собака» в определенном контексте может обозначать и общую природу собак, и понятие собаки, и многое другое. Значения слов не жестко закреплены, а постоянно даются им заново говорящими в связи с языковым и внеязыковым контекстом. Зависимость значения слова от прагматической цели его использования в каждом конкретном случае, подчеркнутая Бэконом, вполне согласуется с его интересом к изучению и преподаванию различных языков.

Математика и науки о природе

Согласно Роджеру Бэкону, пренебрежение математикой «в течение уже тридцати или сорока лет уничтожило всю систему образования латинян […] И, что еще хуже, люди, ее не знающие, не ощущают собственного невежества, а потому не ищут лекарства». Между тем знание этой науки чрезвычайно важно для изучения всех остальных наук, в том числе богословия. Именно математика должна предоставить необходимый фундамент другим наукам, потому что она, в некотором смысле, идет первой в порядке познания. В самом деле, по мнению Бэкона, это легчайшая из наук: знание математики в той или иной степени присутствует у всех, оно является «как бы врожденным». Кроме того, лишь в математике существуют достоверные доказательства; в других науках редко наблюдается согласие, а в математике все выводы проверяются опытным путем при помощи построения и счета. Использование математики помогло бы придать достоверность другим наукам, поэтому желательно, чтобы они изучались не на основе софистических и диалектических аргументов, а на основе математических доказательств. Все эти аргументы Роджера Бэкона вполне пригодны для обоснования широкого применения математических методов в различных науках, столь характерного для Нового времени. А рассуждения Бэкона о том, что из всех категорий наиболее доступно чувственному восприятию количество, поскольку все воспринимаемое чувствами протяженно и существует во времени, представляют собой важный шаг на пути к признанию объективными лишь количественных свойств вещей, совершенному в XVII в. основателями естествознания Нового времени. В этом аспекте Роджер Бэкон действительно предвосхитил последующие тенденции развития культуры. Многие его суждения по данному вопросу, по-видимому, вполне могли бы быть повторены учеными Нового времени, отстаивавшими использование важность математизации наук, в частности, Галилеем, считавшим, как известно, что книга природы написана на языке математики, буквами которого являются круги, треугольники и др. математические объекты.

Следует отметить, что под математикой, в соответствии с восходящей к Платону средневековой традицией, Бэкон понимал совокупность четырех дисциплин — арифметики, геометрии, музыки и астрономии. При этом музыка рассматривалась не просто как искусство извлекать красивые звуки, но как наука о гармоничных соотношениях. Исходя именно из такого понимания музыки — как науки о красоте, выражающейся в надлежащих пропорциях — Бэкон приводит еще некоторые аргументы в пользу широкого использования математики. Он утверждает (со ссылкой на аль-Фараби), что математика полезна для грамматики и логики, поскольку для первой важно знать природу звуков и их сочетаний, а вторая должна включать изучение «поэтических аргументов», решающим аспектом в воздействии которых является красота. Нужно заметить, что стремление свести художественное совершенство к числовым соотношениям («поверить алгеброй гармонию») в истории культуры показало себя (по крайней мере, пока) гораздо менее плодотворным, чем думал Бэкон, которого за это, тем не менее, трудно упрекнуть. Ведь и впоследствии попыткам воплощения этого проекта в жизнь отдавали дань такие крупные мыслители, как, например, Лейбниц, считавший музыку «бессознательным упражнением души в математике».

Но, пожалуй, наиболее развита Роджера Бэконом тема важности астрономии, которую он не отличает от астрологии. Бэкон придерживался характерного для его времени убеждения в том, что небесные явления причинно обусловливают события подлунного мира. Соответственно, изучение движений небесных светил и характера их влияний на земные вещи представлялось Бэкону чрезвычайно перспективным [15]. При этом, однако, он не считал, что влияния светил полностью предопределяют земные события. По его мнению, астрологические утверждения касаются лишь того, что происходит в большинстве случаев, поэтому предсказания астрологов не могут иметь абсолютной достоверности в применении к единичным событиям. Влияния светил склоняют человека к определенным действиям, но не побуждают к ним с необходимостью. В частности, неблагоприятные события, предсказанные астрологией, могут не произойти, если человек примет достаточные меры, препятствующие им. Бэкон отстаивает важность астрологии, в частности, для медицины: использование астрологических методов помогло бы предсказывать заранее болезни.

Бэкон считал, что астрологические предсказания в отношении того или иного общества, в частности, того или иного народа, могут быть более достоверными, чем в отношении определенной личности. Поэтому астрология, по мнению Бэкона, могла бы оказаться полезной в объяснении причин различия темпераментов разных народов: известно, что эти темпераменты различаются в зависимости не только от широты места, т. е. от климата, но и от долготы, что, возможно, объясняется именно различным влиянием светил. Наконец, Роджер Бэкон разработал интересное астрологическое рассуждение, подтверждающее, с его точки зрения, преимущество христианства по отношению к пяти другим религиям, в качестве которых в этом месте Opus maius называются иудейская, халдейская, египетская, мусульманская и религия Антихриста (в другой части, посвященной моральной философии, список, как мы видели, несколько иной).

Бэкон не только ограничивается констатацией влияния светил, но и пытается показать, каким образом осуществляется это влияние и вообще влияние вещей друг на друга. Для объяснения этого влияния служит теория распространения species, восходящая к Оптике Альхазена и особенно разработанная Робертом Гроссетестом. Species — это эффект воздействия одного тела на другое. Частным, но далеко не единственным примером species является свет [16]. Одним из интересных выводов Бэкона, относящихся к распространению species, является заключение о конечной скорости этого распространения: воздействующее тело сперва воздействует на ближайшую к нему часть тела претерпевающего, лишь затем это претерпевающее, получив species, само становится воздействующим на следующую часть претерпевающего тела и т. д. [17] В однородной среде species распространяется по прямой, на границе двух сред наблюдается преломление [18]. Особый случай представляет собой распространение species в нерве, где они могут распространяться по кривому пути вдоль нерва. Распространение species подчиняется геометрическим законам, что служит еще одним подтверждением важности математики для изучения физических явлений. Бэкон пишет о сферическом распространении, о распространении по пирамиде, основанием которой служит поверхность воздействующего тела, а вершиной — точка, в которой имеет место воздействие. Бэкон уделяет большое внимание разным приложениям теории распространения species, в частности, он обсуждает пути, которые проходит свет звезд (а значит, и астрологические влияния), проходя последовательно сферы огня и воздуха, окружающие Землю.

Заключение

Роджер Бэкон, безусловно, не был «первым современным ученым». По стилю своей интеллектуальной деятельности он гораздо в большей степени является типичным средневековым ученым, для которого основными и привычными методами обоснования своих результатов были диалектические рассуждения и ссылки на авторитет, не включающие исследование надежности этого авторитета.

Однако в Бэконе было и другое: глубокое недовольство этим — в значительной мере и его собственным — научным стилем и реальное предвосхищение дальнейших путей развития культуры, реализовавшихся лишь два-три века спустя. Всякая определенная культура в той или иной степени является односторонней: какие-то аспекты в ней развиты сильно, какие-то другие — недостаточно. Интуиция Бэкона позволила ему понять, в чем именно состояла однобокость современной ему научной культуры — университетской схоластики XIII в, и обозначить, с большей или меньшей ясностью, куда следует двигаться далее. Самое удивительное было, что культура в дальнейшем, хоть и не сразу, начала переориентироваться согласно именно тем направлениям, которые обозначил Роджер Бэкон.

Таких направления было два — гуманитарное и естественно-математическое. Первым родилось филологическое течение XIV–XVII вв., обычно называемое гуманизмом. Как и Бэкон, гуманисты разрабатывали методы текстологической критики авторитетных текстов; открывали почти неведомый ранее мир греческой, а иногда и восточной словесности, а также античной философии, еще до ее истолкования схоластами; ставили риторику и поэтику, обращенные и к уму, и к сердцу человека, выше «оторванных от жизни» логических тонкостей.

Другое великое интеллектуальное движение — естествознание Нового времени. Представители этого направления так же, как и Бэкон, защищали в познании природы опыт и математизацию в противовес диалектическим аргументам и ссылкам на авторитет, указывали науке практическую цель в противовес созерцательной. Это направление рождалось медленнее и оформилось в качестве более-менее зрелого лишь к XVII в. До этого момента характерные черты современного научного метода оказывались перемешанными с элементами, ему внутренне чуждыми, — теми же, что и у Роджера Бэкона: эзотеризм, мистицизм, вера в тайные силы природы (астрологические влияния). В Роджере Бэконе проявились и характерные слабые стороны такого типа культуры: переоценка возможностей математизации при познании мира и вообще преувеличение человеческих возможностей поиска истины, а также преобразования природы.

Фигура Роджера Бэкона показывает, что ростки двух важнейших культурных течений Нового времени, в явной форме противопоставлявших себя Средневековью, в действительности лежат в самом Средневековье.

OPUS MAIUS. Большое сочинение.

OPUS MAIUS FRATRIS ROGERI BACON ORDINIS MINORUM. Большое сочинение брата ордена францисканцев (ордена миноритов) Роджера Бэкона

PARS PRIMA HUIUS PERSUASIONIS. In qua excluduntur quatuor universales causae totius ignorantiae humanae, habens quatuor distinctiones. In prima sunt quatuor capitula. In primo data totius persuasionis intentione reprobantur illae quatuor causae universali sermone.

Часть первая данного увещевания [19]. В которой исключаются четыре общие причины всего человеческого невежества и которая состоит из четырех разделов. В первом имеются четыре главы. В первой, после разъяснения основной цели всего [данного] увещевания, в общем рассуждении отвергаются те четыре причины.

Capitulum I. Глава I

Sapientiae perfecta consideratio consistit in duobus, videlicet, ut videatur quid ad eam requiritur, quatenus optime sciatur: deinde quomodo ad omnia comparetur, ut per eam modis congruis dirigantur. Nam per lumen sapientiae ordinatur Ecclesia Dei, Respublica fidelium disponitur, infidelium conversio procuratur, et illi, qui in malitia obstinati sunt valent per virtutem sapientiae reprimi, ut melius a finibus Ecclesiae longius pellantur quam per effusionem sanguinis Christiani. Omnia vero quae indigent regimine sapientiae ad haec quatuor reducuntur; nec pluribus potest comparari. De hac igitur sapientia tam relate, quam absolute scienda, nunc secundum tenorem epistolae, quicquid possim circa persuasionem ad praesens Vestrae Beatitudini praesentare conabor. Quoniam autem ilia, de quibus agitur, sunt grandia et insolita, gratiam et favorem humanae fragilitatis requirunt. Nam secundum Philosophum septimo Metaphysicae, ea quae sunt maximae cognitionis secundum se, sunt minimae apprehensionis quoad nos. Involuta enim veritas in alto latet et in profundo posita est, ut dicit Seneca septimo De beneficiis, et quarto Naturaluim. Et Marcus Tullius in Hortensio dicit, quod omnis noster intellectus multis obstruitur difficultatibus, quoniam ipse se habet ad manifestissimum in sua natura, sicut oculus noctuae et vespertilionis ad lucem solis, ut Philosophus dicit secundo Metaphysicae, et velut surdus a nativitate ad delectationem harmonicam, sicut undecimo Metaphysicae dicit Avicenna. Quapropter sufficit nobis in inquisitione veritatis proprii intellectus imbecillitas, ut quantum possumus causas et occasiones erroris extraneas longius a debilitate sensus nostri relegemus.

Совершенное усмотрение мудрости состоит в двух вещах, а именно, следует понять, что для нее требуется, дабы она постигалась наилучшим образом, а затем [следует выяснить], как она [т. е. мудрость] соотносится со всем прочим, дабы таковое надлежащими способами ею направлялось. Ибо светом мудрости устрояется Церковь Божия, созидается государство верных, осуществляется обращение неверных, и, [кроме того, мудрость необходима также для того, чтобы] те, которые упорствуют во зле, могли обуздываться силой мудрости и оттесняться подальше от границ Церкви лучшим образом, нежели пролитием христианской крови. Итак, все, для чего требуется направляющая сила мудрости, сводится к этим четырем вещам, и ни с чем иным она [т. е. мудрость] соотнесена быть не может. И о том, как должна познаваться эта мудрость, — как в соотнесении [с указанными вещами], так и безотносительно, — в соответствии с содержанием письма [20], — я попытаюсь теперь представить Вашему Блаженству в этом Увещевании все, что смогу. Поскольку же то, о чем идет [в нем] речь, является великим и необыкновенным, то оно требует благожелательности и внимания со стороны слабого человеческого [ума]. Ведь как пишет Философ [21] в VII книге Метафизики {20}, то, что наиболее [ясно] познаваемо само по себе, для нас является наименее постижимым. Ибо истина сокрыта в глубинах и пребывает в безднах, как говорит Сенека в VII книге О благодеяниях {21} и в IV книге Естественных вопросов. И Марк Туллий в Гортензии утверждает, что [в процессе познания] любому человеческому разуму препятствует множество трудностей, ибо он к наиболее ясному по природе относится так же, как, по словам Философа из VII книги Метафизики {22}, глаза сов и летучих мышей — к свету Солнца, и, как говорит Авиценна в XI книге Метафизики, как глухой от рождения — к услаждению Музыкой. А потому, в разыскании истины нам хватает и [трудностей, происходящих] от немощи собственного разума, так что мы должны устранить, насколько это возможно, подальше от нашего слабого разумения дополнительные причины и поводы к заблуждению.

Quatuor vero sunt maxima comprehendendae veritatis offendicula, quae omnem quemcumque sapientem impediunt, et vex aliquem permittunt ad verum titulum sapientiae pervenire, videlicet fragilis et indignae auctoritatis exemplum, consuetudinis diuturnitas, vulgi sensus impuriti, et propriae ignorantiae occultatio cum ostentatione sapientiae apparentis. His omnis homo involvitur, omnis status occupatur. Nam quilibet in singulis artibus vitae et studii et omnis negotii tribus pessimis ad eandem conclusionem utitur argumentis, scilicet, hoc exemplificatum est per maiores, hoc consuetum est, hoc vulgatum est; ergo tenendum. Sed oppositum conclusionis longe melius sequitur ex praemissis, sicut per auctoritatem et experientiam et rationem multipliciter probabo. Si vero haec tria refellantur aliquando magnifica rationis potentia, quartum semper in promptu est et in ore cuiuslibet, ut quilibet suam ignorantiam excuset; et licet nihil dignum sciat, illud tamen magnificet imprudenter, ut sic saltem suae stultitiae infelici solatio veritatem opprimat et elidat. Ex his autem pestibus mortiferis accidunt omnia mala humano generi; nam ignorantur utilissima et maxima et pulcherrima sapientiae documenta, et omnium scientiarum et artium secreta; sed peius est, quod homines horum quatuor caligine excaecati non percipiunt suam ignorantiam, sed cum omni cautela palliant et defendunt, quatenus remedium inveniant; et quod pessimum est, cum sint in tenebris errorum densissimis, aestimant se esse in plena luce veritatis; propter quod verissima reputant esse in fine falsitatis, optima nullius valoris, maxima nec pondus, nec pretium obtinere, et e contrario falsissima celebrant, pessima laudant, extollunt vilissima, caecutientes, aliud esse omnem sapientiae fulgorem, fastidientes quae magna facilitate possunt adipisci. Et propter stultitiae magnitudinem ponunt summos labores, consumunt tempora multa, magnas expensas effundunt in iis, quae nullius utilitatis vel parvae sunt, nec dignitatis alicuius secundum iudicium sapientis. Et ideo necesse est ut violentia et malitia harum quatuor causarum omnis mali cognoscantur in principio, et reprobentur, et longe a consideratione sapientiae relegentur. Nam ubi haec tria dominantur, nulla ratio movet, nullum ius iudicat, nulla lex ligat, fas locum non habet, naturae dictamen perit, facies rerum mutatur, ordo confunditur, praevalet vitium, virtus extinguitur, falsitas regnat, veritas exsufflatur. Et ideo nihil magis necessarium est considerationi, quam certa damnatio istorum quatuor per sententias sapientum electas, quibus non poterit contradici.

Итак, существуют четыре главных препятствия для постижения истины, которые препятствуют всякому любителю мудрости и редко позволяют кому-либо обрести славное имя истинного мудреца. Эти [препятствия суть]: 1) пример ненадежного и недостойного авторитета; 2) устойчивость обычая; 3) мнение необразованной толпы; 4) сокрытие собственного невежества под видимостью мудрости. И этим облечен и охвачен любой человек в любом положении. И всякий в том или ином искусстве обыденной жизни, науки [и вообще] о любом деле, пользуется тремя печально известными аргументами: пример тому подают знаменитости; это вошло в обычай; это одобрила толпа; следовательно, этого надлежит придерживаться. Но из [этих] посылок куда скорее следует прямо противоположное этому заключению, как я докажу различными способами с помощью авторитетных высказываний, опыта и рассуждения. И если три указанные [причины] иногда устраняются благородной силой разума, то четвертая всегда наготове и всегда на устах всякого, так что любой оправдывает [благодаря ей] свое невежество. И пусть он не знает ничего стоящего, он недостойно превозносит [свое ничтожное знание], так что такое превознесение его несчастной глупости, по меньшей мере, угнетает и подавляет истину. И из этих смертоносных язв происходят все беды рода человеческого, поскольку остаются неизвестными полезнейшие, величайшие и прекраснейшие поучения мудрости и тайны всех наук и искусств. Но еще хуже, что люди, утратившие зрение во мгле этих четырех [причин] не осознают собственного невежества, а со всей осторожностью скрывают и защищают его до тех пор, пока не обретают исцеления. А хуже всего то, что они, — в силу того, что пребывают в непроницаемом мраке заблуждения, — воображают, что находятся в ярком свете истины, вследствие чего истиннейшие вещи воспринимают как предельно ложные, наилучшее — как не имеющее никакой значимости, а величайшее — ни веса, ни ценности, и, напротив, прославляют самое ложное, восхваляют худшее, одобряют пустейшее, словно слепые ищут свет истины там, где его нет, с презрением отвергая то, что могут легко получить. И вследствие чудовищности их глупости они прилагают огромные усилия, тратят много времени и средств на то, в чем с точки зрения Мудрого нет никакой или почти никакой пользы и достоинства. Поэтому необходимо, чтобы вредоносность и порочность этих четырех причин всякого зла были изначально установлены, устранены и удалены от [процесса] усмотрения мудрости. Ведь там, где господствуют эти три [первые причины], не движет никакое разумение, не правит никакое право, не обуздывает никакой закон, не имеет места должное, забываются установления природы, меняется облик вещей, рушится порядок, преобладает порок, исчезает добродетель, правит ложь, изгоняется истина. И потому для усмотрения [истины] нет ничего более необходимого, чем твердое осуждение этих четырех [причин заблуждения] посредством избранных речений мудрецов, каковым нельзя будет воспротивиться.

Quoniam vero sapientes tria prima simul collidunt et reprobant, et quartum propter singularem stultitiam propriam limaturam desiderat, ideo primo trium malitiam aperire conabor. Sed quamvis auctoritas sit unum de istis, nulla ratione loquor de solida et vera auctoritate, quae vel Dei iudicio collata est Ecclesiae, vel quae ex merito et dignitate proprie nascitur in sanctis philosophis et perfectis prophetis, qui iuxta humanam possibilitatem in studio sapientiae experti sunt; sed de illa auctoritate loquor, quam sine Dei auxilio violenter usurpaverunt multi in hoc mundo, non ex merito sapientiae, sed ex propria praesumptione et desiderio famae, et quam vulgus imperitum multis concessit in pernicionem propriam iudicio Dei iusto. Nam secundum scripturas propter peccata populi multotiens regnat hypocrita; de sophisticis enim auctoritatibus multitudinis insensatae loquor, quae aequivocae sunt auctoritatis, sicut oculus lapideus aut depictus nomen habet oculi, non virtutem.

Поскольку же мудрецы устраняли и опровергали три первые [причины] одновременно, а четвертую, которая требуется для украшения собственного невежества в том или ином вопросе — [отдельно], потому в первую очередь я попытаюсь показать зло [тех] трех [первых причин невежества].

Но хотя авторитет есть одна из тех [трех первых причин], я, [говоря о нем], никоим образом не имею в виду прочный и истинный авторитет, который по Промыслу Божию сообщен Церкви, или тот, который берет начало в [трудах] святых философов и совершенных пророков сообразно их заслугам и подлинному достоинству, ибо они опытны в делах мудрости, насколько это возможно человеку. А говорю я о том авторитете, который без содействия Божия многие в этом Мире насильственно себе присвоили, и который происходит не из заслуг мудрости, но из собственных предубеждений и жажды славы, и который признала несведущая во многом толпа — на свою погибель, по справедливому суду Божию, ведь, согласно Писанию, вследствие огрехов народа [им] нередко правит лицемер [22]. И я говорю о софистических авторитетах несмысленной толпы, которые могут называться авторитетами только условно [23], так же, как глаз статуи или портрета обладает именем глаза, но не [зрительной] способностью.

Capitulum II. Глава II

Sed tria reprobat sacra scriptura, sacri doctores condemnant, ius canonicum vetat, philosophia reprehendit; sed propter rationes prius tactas de philosophicis allegandis, et quia minus vulgatae sunt sententiae philosophorum circa haec tria, eas principaliter introducam. Similiter vero omnes has tres pestes Seneca libro secundo Epistolarum prope finem uno sermone condemnat. Dicit igitur: "Inter causas malorum nostrorum est, quod vivimus ad exemplar, nec ratione componimur, sed consuetudine abducimur; quod si pauci facerent nollemus imitari, cum plures facere ceperint, quia frequentius quam honestius, illud facimus, et recti locum tenet apud nos error, ubi publicus factus est". Philosophus vero per totam philosophiam suam persequens auctoritatem indignam secundo Metaphysicae causas humani erroris asserit praecipuas consuetudinem et populi testimonium. Et iterum Seneca libro De vita beata dicit: "Nemo sibi solum errat, sed alieni erroris causa et auctor est versatque nos et praecipitat error, et alienis perimus exemplis". Et in secundo libro De ira: "Propter malitiam consuetudinis" ait "difficulte reciduntur vitia, quae nobiscum creverunt". Et in libro De vitae beatitudine contra vulgi sententias refert: "Nulla res maioribus malis nos implicat, quam quod ad rumorem componimur, optima rati ea quae magno assensu recepta sunt, nec ad rationem sed ad similitudinem vivimus. Inde est ista tanta coacervatio aliorum supra alios ruentium. Quod enim in strage homini magna evenit, cum se populus ipse premit, nemo ita cadit ut non alium in se attrahat, primique sunt exitio sequentibus". Et iterum dicit in eodem: "Stat contra rationem defensor mali sui populus"; et infra: "Non tam bene cum rebus humanis agitur, ut meliora pluribus placeant", et sequitur: "Argumentum pessimi turba est".

Но три [указанные причины человеческого невежества] осуждают священное Писание и святые учители, им противится каноническое право и порицает философия. Однако я поведу вначале речь об этих трех [язвах] — по причине затронутых выше доводов, касающихся философских посылок, а также потому, что суждения философов об этих трех [язвах] мало известны толпе. И сходным образом все эти три язвы осуждает в одной фразе Сенека в конце II книги Писем. Итак, он утверждает, что «в причины наших несчастий входит то, что мы живем, сообразуясь с примером, и то, что мы не воспитываемся разумом, но совращаемся обычаем, так что если немногие поступают [так-то и так-то], мы не желаем подражать им, потому что многие привыкли поступать [иначе], поскольку мы делаем то, что более привычно, а не то, что более достойно; и место истины занимает среди нас заблуждение, когда оно становится общепринятым» {23}. А Философ, который во всей своей философии осуждает недостойный авторитет, во II книге Метафизики утверждает {24}, что первейшими причинами человеческого заблуждения является обычай и суждение черни. И, опять же, Сенека во II книге О блаженной жизни говорит, что «никто не ошибается сам по себе, но является причиной и вдохновителем заблуждения другого, и заблуждение увлекает нас и сбивает с пути, и мы гибнем благодаря чужим примерам» {25}. И во II книге О гневе он указывает, что «по причине вредоносности обычая с трудом устраняются пороки, которые нам присущи» {26}. И в книге О блаженстве жизни он выступает против суждений толпы: «Ничто не доставляет нам больших несчастий, чем то, что мы формируем [наши суждения] на основании общественного мнения, рассматривая как лучшее то, что с большим одобрением принято [толпой], и живем не в соответствии с разумом, но уподобляясь [большинству]. Потому-то и имеет место такое вот нагромождение одних падающих на других. Так бывает с людьми в большой толпе, когда в ней начинается давка: всякий падает так, что увлекает за собой другого, и первые оказываются причиной падения прочих» {27}. И опять же, он говорит там: «Народ вопреки разуму является защитником своего зла» {28}. И ниже: «С делами человеческими дело обстоит не столь хорошо, чтобы лучшее удовлетворяло большинство», и затем: «[мнение] множества — худший из аргументов» {29}.

Et Marcus Tullius tertio De quaestionibus Tusculanis ait: "Cum magistris traditi sumus, ita variis imbuimur erroribus, ut vanitati veritas, et opinioni; confirmatae ipsa natura cedat". Atque in Lucullo dicit: "Quidam obsecuti amico cuidam aut una cum aliquo quem audierunt oratione capti, de rebus incognitis iudicant, et ad quamcumque sunt disciplinam quasi tempestate delati, tanquam ad saxum inhaerescunt plerique errare malunt, eamque sententiam quam amaverunt defendere, quam sine pertinacia perquirere quid constantissime dicant". Et propter pravitatem consuetudinis quaeritur in primo De divina natura: "Non pudet speculatorem naturae ab animis consuetudine imbutis petere testimonium veritatis". Et contra vulgi sensum dicit prooemio secundi Quaestionum, philosophia "est paucis contenta iudicibus, multitudinem ipsam consulto fugiens, eique suspecta et invisa", et in eodem libro ait: "Laudabiliora mihi videntur omnia quae sine populo teste fiunt"

И Марк Туллий в III книге Тускуланских бесед утверждает: «Получив образование от своих учителей, мы впитали в себя разнообразные заблуждения, так что истина уступила место тщеславию, а общепризнанному мнению — сама природа» {30}. А в Лукулле он говорит. «Некоторые, следуя за каким-нибудь [своим] другом, или захваченные чьей-нибудь речью, ими услышанной, судят о неизвестных [им] вещах, и примыкают к какому-либо философскому учению, как застигнутые бурей в бушующем море приникают к твердой земле. И многие предпочитают заблуждаться и защищать те идеи, которые ими любимы, вместо того чтобы без предубеждения исследовать то, что они считают очевиднейшим» {31}. И, [говоря] о порочности обычая, он указывает в I книге О природе богов: «Стыдно исследователю природы искать свидетельства истины в душах, плененных обычаем» {32}. А против мнения толпы он высказывается в прологе ко II книге Тускуланских бесед, [говоря], что «философия удовлетворяется немногими судьями и избегает совета толпы, которой она подозрительна и которой ненавидима» {33}. И в той же книге он говорит: «Мне представляется более похвальным все то, что совершается без участия черни» {34}.

Sed alii divisim haec tria persequuntur. Nam in libro Quaestionum Naturalium Alardi quaeritur de auctoritate fragili: "Quid est aliud auctoritas huiusmodi quam capistrum? Ut bruta quippe animalia capistro ducuntur, nec cui nec quo ducantur discernunt, sic nos paucos bestiali crudelitate captos ligatosque auctoritas ipsa in periculum ducit". Et in libro De Dei aeternitate, "qui elegerit alteram partem quaestionis propter amorem consuetudinis non potest recte discernere veram opinionem".

А другие рассматривали эти три [язвы] порознь. Так, Аделярд [24] в книге Естественных вопросов спрашивает о ненадежном авторитете: «Что есть такой авторитет, кроме как поводья? Ведь как неразумные животные, ведомые на поводу, не разбирают ни к кому, ни куда их ведут, так и этот авторитет ввергает в опасность некоторых из нас, охваченных и порабощенных скотской грубостью [суждений]» {35}. И в книге О вечности Божией [25] [он указывает]: «Тот, кто избирает один из ответов на вопрос вследствие любви к обычаю, не может достоверно выявить истинное мнение».

Et Averroes in fine secundi Physicorum dicit: "Consuetudo est maxima causa impediens a pluribus rebus manifestis. Quemadmodum enim consueto ad aliquas opiniones licet nocivas, erunt ei faciles, et ideo credit eas esse utiles: similiter cum fuerit assuetus credere sermones falsos a pueritia, erit ilia consuetudo causa ad negandum veritatem, sicut quidam tam assueti fuerint comedere venenum, quod factum est eis cibus". Et idem Averroes vult secundo Metaphysicae, "quod opposita principiorum cum fuerint famosa sunt magis receptibilia a multitudine consequentibus testimonia multorum quam ipsa principia". Atque Hieronymus in prologo quinti libri Super Ieremiam asserit "Veritatem paucis contentam esse, et hostium multitudine non terreri". Ioannes quoque Chrysostomus [in] Super Matthaeum dicit, quod a veritate nudos se esse professi sunt, qui multitudine se armaverunt.

И Аверроэс в конце II книги Физики говорит, что «обычай есть главная причина, препятствующая [познанию] многих очевидных вещей. Ведь точно так же, как привыкшему к неким мнениям, пусть даже вредоносным, легко поступать сообразно этим мнениям, а потому он верит, что они полезны, равным образом и когда он с детства приучен доверять ложным речам, то эта привычка станет причиной отрицания истины: так некто настолько приучается к употреблению яда, что он становится его пищей». И тот же Аверроэс указывает во II книге Метафизики, что «противное началам [наук], становясь популярным, охотнее воспринимается множеством следующих суждению большинства, нежели сами начала». И Иероним в прологе к V книге Толкования на Иеремию утверждает [26], что «истина довольствуется немногими и не боится множества врагов». Иоанн Златоуст [27] в Толковании на Евангелие от Матфея тоже говорит, что те, кто опирается на [мнение] толпы, являют себя лишенными истины».

Capitulum III. Глава III

Quod per auctoritates probatum est experientia cuiuslibet certius diiudicatur. Nam experimur in nobis et in aliis quod haec tria, ut in pluribus amplectuntur mala, frequentius falsis adhaerent. Quod si aliquando bonis et veris implicentur, fere semper sunt imperfecta, et debilem gradum continent sapientiae. Matris quidem opera ut in pluribus sequitur filia, patris natus, domini servus, regis subditus, praelati baiulus, magistri discipulus. Quia familiare est filiis Adae sibi auctoritatem vindicare et sua exempla spargere in lucem. Nam omnes homines secundum Aristotelem quarto Ethicorum amant sua opera, ut parentes natos et poetae metra et sic de aliis. […] Et hi sunt sicut pastor claudus et caecutiens cum ovibus multis, quas errantes per devia falsitatis nec possunt nec sciunt ad saniora sapientiae pascua revocare, et sunt similes avibus, qui optant sine alis volare, prius de magisterio praesumentes, quam boni discipuli gradum adepti sunt, cum necessario tot incidunt in errores, quod otiosi comparatione ipsorum reputant se felices: sicut quando multi currunt in stadio, ille quem desperatio currere non permittet, quantumcunque sibi videatur pernitiosum, se tamen felicem reputat comparatione illius, qui currens cadit in foveam invisam.

То, что доказано с помощью авторитетных суждений, еще достовернее подтвердит опыт любого [человека]. Ибо в себе и в других мы часто наблюдаем, что эти три [язвы], как содержащие по большей части зло, чаще всего сочетаются с заблуждением. А если они иногда включают благо и истину, то последние почти всегда несовершенны и находятся на низшем уровне мудрости. И в самом деле, дочь в большинстве случаев следует деяниям матери, сын — отца, слуга — господина, подданный — государя, викарий — прелата, ученик — учителя, поскольку сынам Адамовым привычно приписывать себе авторитет и трубить о себе по всему миру. Ибо все люди, по мнению Аристотеля, высказанному в IV книге Этики {36}, любят свои Создания, например, родители — детей, поэты — стихи и т. д… И они являются как бы хромыми и слепыми пастухами множества овец, которые, заблуждаясь из-за сбивающей с истинного пути лжи, не могут отогнать овец на более здоровое пастбище мудрости. И они подобны бескрылым птицам, желающим летать, представляя себя учителями прежде, чем смогли достичь уровня хорошего ученика, вследствие чего впадают в заблуждение до такой степени, что праздные люди полагают себя счастливцами в сравнении с ними: так во время состязания в беге тот, кому всякий раз, когда он видит в беге для себя опасность, не позволяет бежать уверенность в неудаче, тем не менее, считает себя счастливцем, сравнивая себя с тем, кто во время бега падает в не замеченную им яму.

Et ideo videmus fide oculata quod pro uno exemplo veritatis tam in scientia quam in vita sunt plus quam mille falsitates. Mundus enim plenus est huiusmodi exemplis, atque unum exemplum verae perfectionis decem millia imperfecta invenit de facili. Natura enim in numeris formavit nobis perfectionis et imperfectionis documentum. Nam turn numerus perfectus dicitur, cuius partes aliquotae ipsum praecise constituunt, et non est nisi unus infra denarium, viz. senarius; et unus inter 10 et 100, ut 28; et unus inter 100 et 1000, ut 496; et unus inter 1000 et 10000, ut 8128; et sic ultra; et utinam sic esset intet homines, et hoc humano generi sufficeret. Sed nunquam fuit hoc nec in vita, nec in scientia, neque erit usquam in finalem peccati destructionem, quoniam non solum est raritas eorum, qui in omni veritate et scientia perfecti sunt, sed eorum qui ad perfectionem unius veritatis vel scientiae devenerunt. Primi sunt et erunt et fuerunt semper paucissimi. Nam sunt vere perfecti, sed de 10000 hominum unus non invenitur sic perfectus nec in statu vitae neque in professione sapientiae; utinam de secundo genere perfectorum infra denarium unus esset, et sic ultra, ut perfectio numerorum in hominibus conservaretur. Sed non est ita, immo longe aliter invenitur.

И поэтому мы со всей достоверностью наблюдаем, что на один пример истины как в науке, так и в жизни приходится более чем тысяча заблуждений. Ведь мир полон примеров такого рода, и один пример истинного совершенства легко открывает десять тысяч несовершенств. В самом деле, природа дает нам свидетельство совершенства и несовершенства в числах: совершенным называется число, равное сумме своих делителей, и нет ни одного такого числа меньше десяти, кроме числа 6, и одно — между 10 и 100, а именно, 28, и одно — между 100 и 1000, а именно, 496, и одно — между 1000 и 10000, а именно, 8128, и т. д. И если бы так же обстояло дело среди людей, то и этого было бы достаточно роду человеческому. Но этого никогда не было ни в жизни, ни в науке и не будет — вплоть до окончательного уничтожения греха, поскольку редки не только те, кто совершенен во всякой истине и науке, но и те, кто достиг совершенства в одной истине и в одной науке. Первые всегда были, есть и будут немногочисленнейшими. Ибо есть поистине совершенные люди, но на десять тысяч человек не найдется и одного столь совершенного — ни по образу жизни, ни в научных занятиях. О, если бы во втором роде совершенных нашелся бы хотя бы один из десяти и т. д., так, чтобы среди людей сохранилось совершенство чисел. Но дело обстоит вовсе не так, а совсем иначе.

Similiter de consuetudine probamus per experientiam in actubus nostris, quod nunc datum est in exemplis. Revolvat quilibet vitam suam ab infantia sua, et inveniet quod in pluribus eius operibus facilius mala et falsa duxit in consuetudinem. Nam in bonis et veris identitas humanae fragilitati mater est satietatis, et delectatur miser homo in varietate utilium secundum sententiam auctoritatum quas in principio allegavi; e contrario quidem in malis et falsis ac nocivis sibi et aliis. Nam ut in pluribus actibus, nisi gratia specialis et privilegium divinum in aliquibus perfectis obtinet, humana corruptio diligenter continet ea, quae veritati et saluti sunt contraria; nec taedio afficitur in peccati continuatione, nec fastidium de facili invenit in rebus variis. Quod si aliquis a iuventute applicetur ad vitae et scientiae veritatem, hic ut in pluribus actibus continet imperfectionem, et in ea incundatur, perfectio enim contristat eum frequentius; nam paucissimos delectat, et maxime in virtutum et scientiarum plenitudine, et ideo accidit quos aetas iuvenilis vix cavet ab errore, et senectus cum summa difficultate ad perfectionem in aliquo transcendit

Точно так же, основываясь на опыте наших действий, мы поведем доказательство и в отношении обычая, и примеры этого приводятся теперь. Пусть кто угодно вспомнит свою жизнь со времени своего детства: он обнаружит, что во многих своих делах он легко ввел в обычай ложь и зло. Ибо постоянство в благе и истине есть — в силу человеческой слабости — мать пресыщения, поэтому ничтожный человек находит удовольствие в [том] разнообразии полезного, которое ему представляют суждения авторитетов, к которым он изначально примкнул; иначе обстоит дело со злом, ложью и тем, что вредно для него самого и для других. Ведь во многих делах испорченность человека усердно оберегает то, что противно истине и благополучию (иначе дело обстоит разве что в случае, когда особая благодать и милость Божия поддерживает немногих совершенных), и человек не испытывает пресыщения, продолжая греховные деяния, и не легко обнаруживает отвращение к различным [бесполезным или вредным] вещам. А если некто с юношеских лет приобщен к истине жизни и науки при том, что во многих деяниях он сохраняет несовершенство и находит в нем удовольствие, то совершенство чаще становится для него источником печали: ведь оно услаждает немногих, причем, прежде всего, — в полноте добродетелей и знаний. И потому юность мало кого способна оградить от заблуждений, да и старость с большим трудом приходит к совершенству в чем-либо.

De vulgo enim idem iudicium est. Nam multitudo generis humani semper erravit in Dei veritate, et paucitas Christianorum recepit; atque scimus quod plebs Christianorum imperfecta est. Nam paucitas sanctorum hoc ostendit. Similiter de philosophica doctrina, vulgus enim semper caruit sapientia philosophiae. Brevis enim philosophorum numerus hoc declarat. Et vulgus quidem philosophantium imperfectum semper remansit. Nam de famosis philosophus solus Aristoteles cum sua familia vocatus est iudicio omnium sapientum, quoniam ipse omnes partes philosophiae digessit secundum possibilitatem sui temporis, sed tamen ad finem sapientiae non pervenit, sicut satis manifestabitur inferius.

О толпе имеется такое же суждение. Ведь подавляющее большинство рода человеческого всегда ошибалось в отношении истины о Боге, лишь немногие, т. е. христиане, обрели ее: и мы знаем, что народ христианский несовершен, ибо это показывает немногочисленность святых. То же касается и философского учения: толпа всегда была лишена философской мудрости, и это доказывается малым числом философов. И, конечно же, всегда оставалась несовершенной основная масса философствующих. Ибо из всех знаменитых [людей] только Аристотель со своей школой получил, согласно суждению всех мудрых, имя Философа, поскольку он, сообразно возможностям своего времени, обстоятельно изложил все части философии. Но и он, как будет достаточно ясно показано далее, не достиг пределов мудрости.

Capitulum IV. Глава IV

Sed tamen quantumcunque fragilis sit auctoritas, nomen habet honoris, et consuetudo violentior est ad peccatum quam ipsa: utraque autem earum impetuosior est sensus vulgi. Nam auctoritas solum allicit, consuetudo ligat, opinio vulgi obstinatos parit et confirmat. Consuetudo autem est altera natura, ut dicit Philosophus libro De memoria et reminiscentia, et in libro Problematum, et ideo maiorem violentiam quam auctoritas inducit. Unde Philosophus decimo Ethicorum sententiae Ieremiae de pelle Aethiopum adhaeret, dicens: "Quod impossible est vel difficile eum, qui per consuetudinem malam induratus est, mutari ad bonum". Et Sallustius in Iugurthino sensum Salomonis profert, cum ait: "Ubi adolescentiam habuere, ibi senectutem agunt".

Но сколь бы шатким ни был авторитет, он носит благородное имя, и обычай с большей силой подталкивает к греху, нежели он. Но мнение толпы сильнее этих двух. Ибо авторитет лишь привлекает, обычай связывает, а мнение толпы организовывает и поддерживает упорствующих [в заблуждении]. Ибо обычай — это вторая натура, как утверждает Философ в книге О памяти и воспоминании {37} и в книге Проблемы [28], а потому причиняет большее зло, нежели авторитет. Поэтому Философ в X книге Этики примыкает к суждению Иеремии о коже эфиопа [29], говоря, что «трудно или невозможно обратиться к благу тому, кто через обычай закоснел во зле». И Саллюстий в Югуртинской войне {38} высказывает суждение Соломона, когда говорит, что «где проводили юность, там проводят и старость».

Sententia quidem vulgi caeteris improba magis est. Nam, ut ait Seneca tertio Declamationum libro: "Multitudo semel mota modum servare non potest"; propter quod Ioannes Chrysostomus [in] Super Matthaeum dicit: "Convenerunt ut multitudine vincerent quern ratione superare non poterant". Sic considerandum est diligenter quod vulgus imperitum non solum violentius est ad persuasionem mali quam reliqua duo, sed stultum est et magis elongatum a fine sapientiae. Nam exemplum perfectionis trahitur ab aliquo in consuetudinem, sed vulgo sufficit ut non erret. In nullo enim statu Ecclesiae requiritur ut eius perfectionem teneat multitudo. Nam et apud religiosos paucitas figitur in centro perfectionis suae et multitudo vagatur in circumferentia. Sic est in statu multorum saecularuim, ut cernimus ad oculum evidenter. Turba enim sicut cum Moyse non ascendit in montem, sic nec cum Christo in transfiguratione Christi multitudo discipulorum assumpta est, sed tres electi specialiter. Et cum magistrum perfectionis Christum turba secuta est per duos annos praedicantem, postea demisit eum, et in fine clamavit: "Crucifige". Nam vulgus nihil perfectum continuare potest, utinam enim vita, nec in studio erasset.

И конечно, мнение толпы куда дурнее [двух] других [язв]. Ибо, как говорит Сенека в III книге Декламаций «толпа, единожды пришедшая в движение, сохранить умеренность не может». И вследствие этого Иоанн Златоуст в Толковании на Евангелие от Матфея утверждает, что «[невежды] объединяются, чтобы многочисленностью [своей] подавить того, кого они не могут превзойти разумом». И должно быть ясно понято, что невежественная толпа не только с большей силой побуждает ко злу, чем две другие [язвы], но [при этом] глупа и куда дальше отстоит от цели мудрости. Ибо [хотя] отдельные люди вводят для себя в обычай пример совершенства, для толпы достаточно того, чтобы она не впадала в заблуждение. В самом деле, ни в каком состоянии Церкви не требовалось, чтобы ее совершенства держалась толпа. Ибо и среди монахов немногие укрепляются в средоточии ее совершенства, а множество блуждает по периферии. И так же обстоит дело со множеством мирян, что мы ясно видим собственными глазами. Ибо толпа не восходила с Моисеем на гору, и присутствовать при преображении Христа было допущено не все множество учеников, но только трое особо избранных. И хотя толпа следовала за проповедовавшим Христом — учителем совершенства — в течение двух лет, она потом оставила Его и в конце кричала «Распни!». В самом деле, толпа не может удерживать никакого совершенства; о, если бы она хотя бы не впадала в заблуждения в жизни и в научных занятиях!

Et sicut nos hoc videmus in veritate fidei, sic in professoribus philosophiae. Nam semper sapientes contra vulgus divisi sunt, et arcana sapientiae non toti mundo sed plebi philosophantium revelaverunt. Quoniam sapientes Graeci nocturnis vigiliis congregati vacabant sine vulgo collationibus sapientiae, de quibus A. Gellius scribit in libro Noctium Atticarum, i.e. collationum sapientiae nocturnalium, quas sapientes Attici, i.e. Athenienses celebrabant ut multitudinem vitarent. In quo etiam dicit: "Stultum est asino praebere lactucas, cum ei sufficiant cardui", loquens de vulgo, cui rudia et vilia et imperfecta sapientiae sufficiunt alimenta. Nec oportet margaritas spargi inter porcos; nam rerum maiestatem minuit, qui vulgat mystica: nec manent secreta, quorum turba est conscia, sicut in libro Gemmarum edocetur. Atque Aristoteles in libro Secretorum dicit: "Se fore fractorem sigilli coelestis, si secreta naturae vulgaret".

И то же, что мы видим в истине веры, мы наблюдаем и среди учителей философии. Ибо мудрецы всегда были отделены от простонародья и открывали тайны мудрости не всему миру, но только основной массе философствующих. И поскольку мудрецы из числа греков, собираясь на ночные бдения, имели возможность для бесед о мудрости в отсутствие толпы, то Авл Геллий пишет в книге Аттические ночи о ночных мудрых беседах, на которые аттические мудрецы, т. е. афиняне, собирались, чтобы избежать толпы. И там же он пишет, что «глупо давать ослу салат, если ему довольно и чертополоха», говоря о толпе, для которой достаточна простая, грубая и несовершенная умственная пища. И, как учит книга Драгоценных камней, не следует метать бисер перед свиньями, ибо тот, кто распространяет тайное среди толпы, принижает величие [великих] вещей, и не остается тайн, если о них знает толпа. Также и Аристотель в книге Тайная тайных[[30] пишет, что «тот, кто сделает общедоступными тайны природы, нарушит небесную печать».

Et propter hoc sapientes licet darent in scriptis radices arcanorum sapientiae, tamen ramos et fructus vulgo philosophantium non dederunt. Nam vel omiserunt scribere, vel per sermones figurativos et multis modis, de quibus non est ad praesens dicendum, occultaverunt. Quoniam secundum sententiam Aristotelis libro Secretorum et Socratis magistri sui, secreta scientiarum non scribimus in pellibus caprarum et ovium, ita quod a vulgo valeant aperiri. Sapientissimi enim et maxime experti multotiens maximam difficultatem in libris reperiunt antiquorum. Et cum Philosophus dividat probabile primo libro Topicorum, separat vulgus a sapientibus. Nam dicit probabile esse quod videtur, vel pluribus, vel sapientibus; sub omnibus enim comprehenduntur vulgus et sapientes communiter, ergo per plures vulgus designatur; quia de consortione sapientum non est ipsum vulgus insensatum.

Потому-то мудрецы, хотя и открывали в [своих] писаниях корни тайн мудрости, не предоставляли все же основной массе философствующих ее цветы и плоды. Ибо они или умалчивали [о них], или скрывали за образным изложением и многими другими способами, о коих ныне говорить не стоит [31]. Ведь, по словам Аристотеля из книги Тайная тайных и его учителя Сократа, «мы не записываем на пергаменте тайны наук, чтобы они не стали доступными для толпы». В самом деле, мудрейшие и опытнейшие часто обнаруживают в книгах древних величайшие сложности. И когда Философ подразделяет «возможное» в I книге Топики, он отделяет толпу от мудрых, ибо называет «возможным» то, что кажется [таковым] или множеству, или мудрым; под «всеми» же понимаются совместно и толпа, и мудрые, следовательно, под «множеством» понимается толпа, поскольку неразумная толпа не принадлежит к сообществу мудрецов.

Et hoc accidit ei non solum propter sui propriam stultitiam, sed quia in pluribus caput recipit languidum et infirmum, quod erroribus et proclive est et auctor imperfectionis cuius nutu ducitur in omnem eventum. Et ideo vulgus imperitum nunquam ad perfectionem sapientiae potest ascendere, nam nescit uti rebus dignissimis: quas si aliquando casu contingat omnia in malum convertit, et ideo iusto Dei consilio negatae sunt ei viae perfectionis, et optime secum agitur quando permittitur non errare. Nam suum nomen ostendit omnia quae praedicta sunt, et apud omnes auctores vocatur vulgus imperitum vel insensatum. Imperitia vero in errore et in imperfectione consistit, et ideo vulgo familiaris est error et imperfectio. Nam multi sunt vocati, pauci vero electi ad veritatis divinae receptionem, et similiter philosophicae. Quare Philosophus dicit secundo Topicorum, quod sentiendum est ut pauci, licet loquendum sit ut plures: quia stultitiam vulgi aliquando simulare prudentia summa aestimatur, praecipue cum est in furore suo.

И так случается с толпой не только по причине ее собственной глупости, но и потому, что ее начальники, волей коих она движима во всех делах, по большей части отличаются слабостью и бессилием [разума], а потому склонны к заблуждениям и становятся причиной несовершенства. Поэтому-то невежественная толпа никогда не достигает совершенства в мудрости: ибо ей неизвестно, как пользоваться вещами благороднейшими, а если она иногда случайно и достигает их, то все обращает во зло. Потому-то по справедливой воле Божией, ей недоступны пути совершенства, и хорошо то деяние по отношению к ней, которое удерживает ее от заблуждения. В самом деле, само имя толпы показывает все то, о чем сказано выше, и все авторы называют толпу невежественной и неразумной. Невежество же состоит в заблуждении и несовершенстве, а потому толпе свойственны заблуждение и несовершенство. Ведь много званых, но мало избранных для обретения истины Божественной, равно как и философской. Поэтому философ и говорит во II книге Топики, что надо придерживаться мнения меньшинства, но говорить то, что говорит большинство {39}, ибо высшим благоразумием считается иногда подражать глупостям толпы, особенно когда она в гневе.

Ex his omnibus colligitur malitia et stultitia horum trium et damnum humani generis infinitum, et ideo suspecta sunt in omni causa, nec est eis confidendum: et maxime vulgi sensus est negligendus propter dictas speciales rationes, non quia aliquando cadant supra vera, sed quia ut in pluribus falsis implicantur. Et rarissime exemplum et consuetudo perfectionem habent, vulgus autem nunquam pertingit ad eam, ut prius explanatum est.

И из всего этого происходит зло и отупляющее воздействие этих трех [язв], а также бесчисленные беды рода человеческого, и потому их [наличие] подозревается во всяком деле, и им нельзя доверяться: причем прежде всего следует отказаться от мнения толпы — на основании вышеуказанных особенностей, не потому, что они иногда [случайным образом] достигают истины, но потому, что по большей части приводят к многочисленным заблуждениям. И пример, и обычай лишь крайне редко обладают совершенством; толпа же, как разъяснено выше, никогда не достигает его.

Capitulum V. Глава V

Munimen vero ad defensionem contra haec habere non possumus nisi mandata et consilia Dei ac scripturae suae et Iuris Canonici, sanctorum et philosophorum et omnium sapientum antiquorum, sequamur. Et si his mandatis et consiliis adhaereamus, non possumus errare, nec debemus in aliquo reprobari.

А укрепление для защиты от этих [язв] мы можем иметь только в том случае, если будем следовать указаниям и советам Бога, Его Писания, канонического права, святых, философов и всех древних мудрецов. И если мы придерживаемся этих указаний и советов, то мы не можем заблуждаться и нас не смогут в чем-либо опровергнуть.

In praedictis igitur per philosophum principaliter allegatum est ostendere horum pravitatem et stultitiam, propter quas ipsa possumus et debemus evitare, sed propter causas assignatas de inducendis philosophorum testimoniis silui fere in aliis: nunc autem possum invenire consimilia testimonia, in quibus consilium vel mandatum de obviando istis expressius habetur.

Итак, выше были приведены в основном доказательства философов, показывающие вредоносность и отупляющее воздействие этих [язв], из-за которых мы можем и должны их избегать, но в силу приведенных ранее причин, относящихся к привлечению свидетельств философов, я умолчал о прочих [доказательствах]; теперь же я могу открыть и сходные свидетельства, в которых имеются более ясные указания и советы по поводу того, как избежать этих [язв].

Contra igitur sensum vulgi teneamus mandatum Exodi: "Non sequeris turbam ad faciendum malum; nec in iudicio plurimorum adquiesces sententiae, ut a vero devies". Et consilium Tullii in fine De quaestionibus impleamus dicentis: "Tu autem etsi in oculis sis multitudinis, tamen in eius iudicio stare noli, nec quod ipsa putet id putare pulcherrimum". Et Seneca libro De copia verborum invitat nos et consolatur recedentes a vita multitudinis, dicens: "Nondum felix es, si nondum turba te deriserit" Et contra consuetudinem impleamus consilium Cypriani: "Consuetudo sine veritate vetustas erroris est, propter quod relicto errore, sequamur veritatem". Et Augustinus praecipit quod "veritate manifesta, cedat consuetudo veritati, quia consuetudinem veritas et ratio semper excludit". Et Isidorus: "Usus auctoritati cedat; pravum usum lex et ratio vincat". Et ideo Tullius De immortalitate animae laudans et extollens eos, qui fugiunt consuetudinem, dicit "Magni animi est cogitationem a consuetudine revocare".

Итак, отвергая мнение толпы, мы должны придерживаться этого указания из Книги Исхода (Ис 23, 2): Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, следуя мнению большинства и отступая от правды. И мы должны следовать совету Туллия, [данному] в конце Тускуланских бесед, где он говорит, что «даже если ты пребываешь перед лицом толпы, не стремись присоединяться к ее суждению и не считай наилучшим то, что полагает таковым она». И Сенека в книге О многословии призывает и убеждает нас не следовать путем толпы, говоря: «Если толпа над тобой не потешается, то ты еще не достиг счастья». И мы, не подчиняясь обычаю, должны следовать совету Киприана, [согласно которому] «обычай, лишенный истины, есть застарелая ложь, а потому, оставив заблуждение, да последуем за истиной». И Августин предписывает, чтобы «когда явлена истина, обычай подчинялся истине, поскольку истина и разум всегда исключают обычай» {40}. И Исидор: «Привычка да будет подчинена авторитету; и пусть дурную привычку побеждают закон и разум». И поэтому Туллий в трактате О бессмертии души хвалит и превозносит тех, кто избегает обычая, говоря, что «великой душе свойственно в помышлениях своих отклоняться от обычая» {41}.

Nomen autem auctoritatis favorabile est. Et ideo maiores nostri venerandi sunt, sive habeant auctoritatem veram sive apparentem, quae est auctoritas ducum vulgi. Et contra usum apparentis auctoritatis non solum propria sunt consilia et mandata secundum vias Dei et sanctorum et philosophorum et omnium sapientum, sed quicquid contra vitia humanae fragilitatis apud auctores veros dici potest, commune est eis qui auctoritate abutuntur praesumpta. Et ideo si consilia et mandata habemus contra defectus verorum auctorum multo magis contra abutentes. Sed quia auctores veridici, ut sancti et philosophi principales, iuverunt nos in consideratione veritatis, ideo regratiandum est eis, sicut Aristoteles primo Metaphysicae regratiatur suis praedecessoribus, et in fine Elenchorum de inventis multis ipsimet cupit habere grates. Qui vero prima principia iecerunt, eis non solum regratiandum, sed quasi totum cum quaedam reverentia ascribendum. Secundum quod Seneca vult tertio Naturalium: "Si quid a posterioribus inventum est, nihilominus referendum antiquis, quia magni animi fuit rerum latebras primitus dimovere, et plurimum ad inveniendum contulit, qui spetavit posse reperire, et quamvis propter humanam fragilitatem in multis defecerunt, tamen excusandi sunt". Nam in libro memorato ait Seneca, "cum excusatione veteres audiendi sunt".

Но имя авторитета достойно благожелательного отношения. А потому наши предшественники достойны почитания, независимо от того, обладают ли они истинным авторитетом или же [только] кажущимся, который является авторитетом вождей толпы. А против использования кажущегося авторитета подходят не только советы и заповеди, данные Богом, святыми, философами и всеми мудрыми, но и все то, что могло быть сказано истинными авторитетами против пороков человеческой слабости, может быть равным образом [обрамлено против] тех, кто пользуется ложным авторитетом. А потому, если у нас есть советы и заповеди против недостатков истинных авторитетов, то куда большими средствами [мы располагаем в борьбе] против тех, кто злоупотребляет [именем авторитета]. Но поскольку истинные авторитеты, такие как святые и первые философы, оказывают нам помощь в разыскании истины, то им следует выразить благодарность: так, Аристотель в I книге Метафизики благодарит своих предшественников, и в конце [трактата] О софистических опровержениях {42}, он также желает принести предшественникам благодарность за многие открытия. А тех, кто заложил первые начала [наук], следует не только благодарить, но и относится к ним со всем почтением. И сообразно этому Сенека указывает в III книге Естественных вопросов, что «если нечто и открыто потомками, это открытие надо относить на счет предков, поскольку эти великие души впервые раскрыли тайны вещей, и тот, кто надеялся найти [истину], собрал многое для [дальнейших] открытий, и хотя из-за человеческой слабости древние во многом заблуждались, их следует за это извинить» {43}. Ведь в упомянутой книге Сенека говорит, что «древних надлежит выслушивать, извиняя их» {44}.

Capitulum VI. Глава VI

Sed quoniam propter peccatum originale, et propria cuiuslibet peccata partes imaginationis laesae sunt, nam ratio caecutiens est, memoria fragilis, ac voluntas depravata: et verum et bonum uno modo sunt, falsum autem cuilibet vero oppositum et malum cuilibet bono contrarium infinitis modis variantur: quia ut Philosophus secundo Ethicorum exemplificat, facile est diverti a signo dato propter multiformem declinationis possibilitatem, sed veritas et virtus sunt in puncto; infmitae etiam sunt veritates virtutesque, atque innumerabiles gradus in qualibet veritate et virtute, manifestum est quod mens humana non sufficit dare quod necessarium est in omnibus, nec potest in singulis vitare falsum nec malum. Et ideo ad auctorum dicta verorum potest convenienter addi et corrigi in quampluribus. Et hoc egregie docet Seneca in libro Quaestionum naturalium: quoniam libro tertio dicit: "Opiniones veteres parum exactas esse; et rudes circa verum adhuc errabant; nova errant omnia primo tentantibus, postea eadem illa limata sunt; nulla res consummata est, dum incipit". Et in quarto libro dicit "Veniet tempus quo ista, quae latent nunc, in lucem dies extrahet, et longioris aevi diligentia Ad inquisitionem tantorum una aetas non sufficit. Multa venientis aevi populus ignota nobis sciet, et veniet tempus, quo posteri nostri tam aperta nos nescisse mirentur". Et ideo dicit in prologo Maioris voluminis, quod nihil est perfectum in humanis inventionibus et infert, quanto iuniores tanto perspicaciores, quia iuniores posteriores sucessione temporum ingrediuntur labores priorum.

Но поскольку вследствие первородного греха и вследствие собственных грехов того или иного [человека] все части воображения повреждены (способность к рассуждению слепа, память слаба, воля извращена) и [с другой стороны] благо и истина существуют единым способом, но ложь, противоположная какой угодно истине, и зло, противоположное какому угодно благу, варьируются бесконечным числом способов (пример этому приводит Философ во II книге Этики, говоря, что легко отклониться от данной точки по причине многообразия вариантов возможного отклонения, а истина и добродетель находятся в одной точке), а кроме того, существует бесчисленное количество добродетелей и истин и бесчисленное множество степеней у каждой истины и добродетели, то ясно, что человеческого ума недостаточно, чтобы во всех случаях совершать то, что необходимо, и в том или ином он не может избежать лжи и зла. И поэтому речения истинных авторитетов могут быть во многом соответствующим образом дополнены и исправлены. И этому превосходно учит Сенека в книге Естественных вопросов, говоря в III книге, что «мнения древних недостаточно точны, они, неопытные, еще заблуждались в отношении истины; изначально все то, к чему стремились [исследователи], было новым, затем оно же стало тщательно изученным, но в начале никакая вещь еще не доведена до совершенства» {45}. И в IV книге он говорит. «Настанет время, когда то, что сокрыто ныне, будет извлечено на свет дня, но это — дело грядущего. Для исследования такового одного века недостаточно. Люди грядущего века узнают то, что неизвестно нам, и настанет такое время, когда наши потомки будут удивляться, как это мы не знали столь очевидных [вещей]» {46}. И потому он говорит в прологе к Большому труду, что в том, что открыто человеком, нет ничего совершенного, и указывает, что чем [философ] позднее [по времени], тем он проницательней, поскольку более поздние по времени [философы] начинают с трудов своих предшественников.

Et cum iam per causam et auctoritatem verificatum est quod volo, nunc tertio per effectum probabo. Nam semper posteriores addiderunt ad opera priorum, et multa correxerunt, et plura mutaverunt, sicut maxime per Aristotelem patet, qui omnes sententias praecedentium discussit. Et etiam Avicenna et Averroes plura de dictis eius correxerunt. Ad haec reprehenditur de mundi aeternitate, quam nimis inexpressam reliquit; nec mirum cum ipsemet dicit se non omnia scivisse. Nam quadraturam circuli se ignorasse confitetur, quod his diebus scitur veraciter. Et cum ignoravit hoc, multo magis maiora. Ac Avicenna, dux et princeps philosophiae post eum, ut dicit Commentator super causam de iride in libro Metaphysicae Aristotelis, et opera in totam philosophiam ab eo digesta, sicut ab Aristotele, hoc manifestant, dixit se materiam iridis ignorasse, sicut praecedens Commentator fatetur. Et in tertio Physicorum se ignorasse unum ex decem praedicamentis, viz. praedicamentum habitus, dicere non veretur. Et proculdubio in libro de philosophia vulgata errores et falsa continentur, ut in undecimo Metaphysicae ponitur error de mundi productione, in quo dicitur quod Deus propter infinitam unitatem quam habet, et ne recipiat varietatem dispositionum, non potest creare nisi unum, scilicet, angelum primum, qui creavit secundum cum coelo primo, et secundus tertium cum coelo secundo, et ultra. Et cum in undecimo ponit omne peccatum habere fines suae purgationis in alia vita, et animas peccatrices redire ad gloriam, manifeste errat, et sic in multis.

И поскольку искомое уже доказано мною на основании авторитетных высказываний и доказательством «от причины» [32], то теперь и, в-третьих, докажу это доказательством «от следствия». В самом деле, потомки всегда добавляют что-либо к трудам своих предшественников, а также многое [в них] исправляют и изменяют. Это ясно на примере Аристотеля, который оспорил все мнения [своих] предшественников. А Авиценна и Аверроэс также исправили многое в его Суждениях. К числу этого относится и проблема вечности мира, которую он практически не затронул: не удивительно, что он сам говорил, что знает далеко не все. Ибо он признавал, что не знает квадратуру круга, которая в наше время достоверно известна. А поскольку он не знал этого, то и многого другого. И Авиценна, глава и князь философии после Аристотеля, как говорит Комментатор [33], касаясь причины радуги в комментарии к Метафизике, и как показывают его труды, охватывающие, как у Аристотеля, все разделы философии, говорил, как утверждал вышеуказанный Комментатор, что материя радуги ему неизвестна. И в III книге Физики он не стесняется сказать, что не знает одну из десяти категорий, а именно — обладание. И, вне всякого сомнения, в книге по общепринятой философии [34] содержатся ошибки и заблуждения. Так, в XI книге Метафизики имеется ошибка касательно создания мира: там сказано, что Бог по причине бесконечного единства, коим он обладает, а также потому, что не пребывает в различных состояниях [35], может сотворить только одно, а именно, первого ангела, который вместе с первым небом [36] творит второго, в второй, вместе со вторым небом, — третьего, и т. д. И когда он там же указывает, что в иной жизни можно очиститься от любого греха и грешные души вернутся к славе, он явно ошибается. И так во многом.

Et Averroes, maximus post eos, in multis redarguit Avicennam; et sic sapientes nostri eum in pluribus corrigunt et non immerito, quia proculdubio erravit in multis locis, quamvis in aliis optime dixit. Et si isti maiores erraverunt, multo fortius iuniores. Quoniam autem in errores inciderunt, multo magis defecerunt in necessariis, superflua et inutilia cumulantes, dubia et obscura et perplexa spargentes; et haec omnia in libris eorum manifesta sunt, et per effectum in nobis probantur. Nam tanta difficultate videndi veritatem premimur et vacillamus, quod fere quilibet philosophorum contradicit alii, ita quod vix in una vanissima quaestione vel in uno vilissimo sophismate vel una operatione sapientiae, sicut in medicina, et chirurgia, et aliis operationibus saecularium, unus cum alio concordat.

И Аверроэс, величайший после них [Авиценны и Аристотеля], во многом был не согласен с Авиценной, и точно так же наши мудрецы часто исправляют его [Аверроэса], и обоснованно, поскольку он, несомненно, во многом ошибался, хотя в иных случаях учил превосходно. А если ошибались эти великие, то что говорить о позднейших. И поскольку [верно], что они впадали в заблуждения, то куда как вернее, что они не знали необходимого, собирали излишнее и бесполезное, распространяли сомнительное, темное и запутанное. И все это явно обнаруживается в их книгах и доказывается нами доказательством «через следствие». Ибо узреть истину крайне сложно, и эти сложности подавляют и сбивают нас с толку, так что почти каждый философ противоречит другому, и они редко приходят к согласию в отношении пустейшей проблемы, или простейшего софизма, или какого-либо деяния мудрости, хотя в медицине или хирургии и других мирских деяниях согласны друг с другом.

Sed non solum philosophi immo sancti aliquid humanum in hac parte passi sunt. Nam ipsimet retractaverunt dictorum suorum quamplurima. Unde Augustinus, qui maior in inquisitione veritatum occultarum reputatur, fecit librum de retractatione eorum, quae non bene praedixerat. Et Hieronymus super Isaiam, et alii plures suam non verentur retractare sententiam. Nam celeritate dictandi in transferendo pluries se confitetur deceptum fuisse, et multis aliis modis: et sic omnes alii doctores fecerunt. Sancti etiam ipsi mutuo suas correxerunt positiones et sibi invicem fortiter resistebant. Etiam Paulus Petro resistebat, sicut ipsimet confitetur. Et Augustinus Hieronymi sententias reprehendit, et Hieronymus Augustino in pluribus contradicit Haec exempla eorum manifesta sunt, ut inferius exponetur, et posteriores priorum dicta correxerunt. Nam Origenem maximum doctorem secundum omnes in multis posteriores reprobant, quia inter caetera posuit errorem Avicennae de animis peccatricibus, quod nulla finaliter damnabitur. Et cum multi doctores sancti et famosi exposuerunt Israel, ut dicatur vir videns Deum, venit Hieronymus Super Genesim et probat falsam esse expositionem per rationes irrefragabiles, sicut inferius exponetur. Unde dicit: "Quamvis auctoritates sint, et eorum umbra nos opprimat qui Israel virum videntem Deum interpretati sunt, tamen magis consentimus Deo vel angelo qui hoc nomen imposuit, quam auctoritati alicuius eloquentiae saecularis". Et doctores catholici in studiis solemnibus constituti nunc temporis in publicis multa mutaverunt, quae sancti dixerunt, eos pie exponentes ut possunt, salva veritate.

Однако не только философы, но даже святые в данном отношении испытали нечто свойственное людям вообще. Ибо они сами часто пересматривали свои слова. Поэтому Августин, который считается большим [авторитетом] в исследованиях истин тайного, написал книгу о пересмотрах [37] того, что ранее было сказано им не слишком удачно. И Иероним в Толкованиях на Исайю, и многие другие не боялись пересматривать свои мнения, ибо они признавали, что часто ошибались из-за поспешности в диктовке и по многим другим причинам: и так делали и все другие учители. Да и сами святые также исправляли друг друга и сурово спорили между собой. Ибо Павел, как он сам признает, спорил с Петром. И Августин оспаривал суждения Иеронима, а Иероним во многом противоречит Августину. И, как будет показано ниже, имеется много очевидных примеров этого, а более поздние [авторы] корректировали высказывания более ранних. Ибо Ориген [38], который по всеобщему мнению является знаменитым учителем, был опровергнут во многом, ибо помимо прочего он придерживался [вышеупомянутого] заблуждения Авиценны относительно грешных душ, согласно которому ни одна из них не будет осуждена окончательно. И поскольку многие святые и знаменитые учители переводили «Израиль» как «муж, видевший Бога», то Иероним, как это будет показано далее, в Комментарии к Книге Бытия доказывает с помощью неопровержимых доказательств, что этот перевод ложен. И потому он говорит: «Хотя те, кто толкует Израиль как мужа, видевшего Бога, авторитетны и их тень подавляет нас, мы, тем не менее, скорее должны соглашаться с Богом или ангелом, который приводит это имя [в Писании], нежели с авторитетом какого-либо мирского красноречия» {47}. И нынешние католические учители, получившие общепризнанные ученые степени, открыто изменили многое из того, что говорили святые, толкуя их со всем возможным почтением, но, не отступая от истины.

Capitulum VII. Глава VII

Quoniam igitur haec ita se habent, non oportet nos adhaerere omnibus quae audimus et legimus, sed examinare debemus districtissime sententias maiorum, ut addamus quae eis defuerunt, et corrigamus quae errata sunt, cum omni tamen modestia et excusatione. Et ad hanc audaciam erigi possumus, non solum propter necessitatem, ne deficiamus vel erremus, sed per exempla et auctoritates, ut in nullo simus reprehensibiles de praesumptione. Nam Plato dicit: "Amicus est Socrates, magister meus, sed magis est amica veritas". Et Aristoteles dicit se magis velle consentire veritati, quam amicitiae Platonis, doctoris nostri. Haec ex Vita Aristotelis et primo Ethicorum, et libro Secretorum, manifesta sunt. Et Seneca dicit libro De quatuor virtutibus cardinalibus: "Non te moveat dicentis auctoritas; non quis, sed quid". Et Boethius libro De disciplina scholarium: "Stultum est magistrates orationibus omnino confidere, nam primo credendum est, donec videatur quid sentiat; postea est fingendum eundem in dicendo errasse, ut si forte reperire queat discipulus quod expresse obiiciat sedulitati magistrali". Et Augustinus dicit ad Hieronymum quod solos auctores scripturae sacrae vult credere in scribendo non errasse, sed in scripturis aliorum, quantumcunque sanctitate et doctrina polleant, non vult verum putare, nisi per canonem et alios auctores vel per rationes sufficientes possint probare quod dicunt. Et ad Vincentium dicit: "Negare non possum, nec debeo, sicut in ipsis maioribus, ita multa esse in tam multis opusculis meis, quae possunt iusto iudicio et nulla temeritate culpari". Et in prologo libri tertii De Trinitate dicit: "Sic meis libris nisi certum intellexeris, noli firmum tenere". Item ad Fortunatianum: "Neque quorumlibet disputationes quamvis catholicorum et laudatorum hominum veluti scripturas canonicas habere debemus, ut nobis non liceat, salva honorificentia quae illis debetur hominibus, aliquid in eorum scriptis improbare atque respuere, si forte invenerimus quod aliter senserint quam veritas habeat, divina auditoria vel ab aliis intellecta vel a nobis. Talis ego sum in scriptis aliorum, quales volo esse intellectores meorum".

Итак, поскольку дело обстоит таким образом, нам не следует [сразу] становится приверженцами всего того, что мы слышим и читаем. Напротив, мы должны тщательно исследовать суждения знаменитых [учителей] для того, чтобы добавить недостающее у них и исправить их ошибки — со всей, однако, скромностью и извинениями. И нас подвигает на этот дерзновенный шаг не только необходимость, — дабы нам не испытывать недостатка [знания] и не впадать в заблуждение, — но и примеры и авторитетные высказывания, так что нас никто не сможет упрекнуть в самомнении. Ибо Платон говорит: «Сократ, мой учитель, мне друг, но истина дороже». И Аристотель говорит, что «я более желаю соглашаться с истиной, нежели сохранять дружбу с Платоном, нашим учителем». И это очевидно из Жизни Аристотеля, I книги Этики и книги Тайная тайных. И Сенека в книге О четырех основных добродетелях говорит: «Пусть тобою не движет авторитет говорящего: [главным должно быть] не то, кто [говорит], но что [он говорит]». И Боэций в книге О школьной науке [утверждает], что «глупо во всем соглашаться с речами учителя: ведь сперва ему следует довериться, пока не станет ясна его мысль, а затем представить, что он ошибается в своих словах: чтобы ученик смог, по возможности, обнаружить то, что явно мог бы противопоставить рвению учителя» {48}. И Августин говорит Иерониму, что следует верить, что не ошибались только авторы Священного Писания, а писания прочих, какой бы святостью и ученостью они ни отличались, не следует считать истинными до тех пор, пока это не будет доказано — на основании канона и [сочинений] иных авторов или же на основании удовлетворительных [рациональных] аргументов. И обращаясь к Винцентию, он утверждает: «Не могу и не должен отрицать, что как во многих моих сочинениях, так и в сочинениях самых выдающихся авторитетов имеется много того, что можно осудить по здравому суждению и без всякой опрометчивости» {49}. И в прологе к III книге О Троице: «Итак, не держись твердо моих книг, если не уразумел со всей определенностью, [что сказанное в них истинно]» {50}. Также в послании к Фортунатиану: «Мы не должны относиться к рассуждениям людей, пусть даже и знаменитых католиков, так же, как к каноническим Писаниям: так, чтобы мы не могли при сохранении должного почтения к этим людям опровергать или не принимать что-либо в их сочинениях, если обнаружим, что их мнение отлично от истины, с Божией помощью познанной, или благодаря другим, или нами самими. Я отношусь к писаниям других так, как я хочу, чтобы разумеющие относились к моим собственным» {51}.

Si igitur propter necessitatem vitandae falsitatis et consequendi perfectiorem statum sapientiae possumus, et debemus, et consulimur per sanctos perfectos et philosophos dignos, ut eorum dicta mutemus loco et tempore, et ad eorum sententias addamus: multo fortius licentiamur ad hoc et cogimur in eis, quae vulgi sunt et eorum qui vulgo praesunt imperito, praecipue cum capita multitudinis istius temporis non attingunt ad dignitatem auctoritatis sanctorum et philosophorum magnorum nec sapientum antiquorum, quorum aliquos nostro tempore conspeximus.

Если, следовательно, мы можем и должны по совету достойных философов и достигших совершенства святых ради необходимого уклонения от заблуждений и достижения более совершенного состояния мудрости подправлять в соответствии с местом и временем, и вносить добавления в их суждения, то куда большее право мы имеем на то же (и нас побуждают к этому [вышеуказанные авторитеты]) в отношении тех, кто принадлежит толпе или недостойно ее возглавляет, особенно потому, что вожди толпы, которых мы видели и в наше время, не достигают достоинства авторитета святых, великих философов и древних мудрецов.

Capitulum VIII. Глава VIII

Remedium vero contra haec tria non est, nisi ut tota virtute auctores validos fragilibus, consuetudini rationem, sensibus vulgi sententias sanctorum aut sapientum reponamus, et non confidamus in argumento triplicato, scilicet, hoc exemplificatum est, vel consuetum, aut vulgatum, igitur tenendum. Patet enim ex praedictis secundum sententias sanctorum et omnium sapientum, quod longe magis sequitur oppositum conclusionis ex eisdem praemissis. Et licet totus mundus sit his causis erroris occupatus, tamen audiamus libenter contraria consuetudini vulgatae. Nam hoc est magnum remedium horum malorum, secundum quod Averroes dicit in fine secundi Physicorum, quod mala consuetudo auferri potest per consuetudinem audiendi contraria. Nam multum operatur in opinione, quae est per consuetudinem, audire res extraneas, quod confirmat per effectum, dicens quod ideo opinio vulgi est fortior quam fides philosophantium, quia vulgus non consuevit audire diversa, sed philosophantes multa audiunt. Propter quod igitur Vestra Sapientia non miretur, si contra consuetudinem vulgi et exempla vulgata laborem. Nam haec est via sola perveniendi ad considerationem veritatis et perfectionis.

А лекарство против этих трех язв — одно: мы со всей настойчивостью должны заменять шаткий авторитет прочным, обычай — разумом, мнение толпы — суждениями святых и мудрецов. И мы не должны соглашаться с тройственным аргументом, а именно: это подтверждено примером, или обычаем, или толпой, следовательно, этого надлежит придерживаться. Ибо из вышесказанного явствует на основании суждений святых и всех мудрецов, что из этих посылок следует прямая противоположность указанному выводу. И пусть эти причины заблуждения овладеют всем миром, мы, однако, да выслушаем с готовностью то, что не согласуется с обычаем толпы. Ибо это является могучим средством против таковых зол, почему и Аверроэс говорит в конце II книги Физики, что плохой обычай может быть устранен благодаря обычаю прислушиваться к противному. Ибо многое [говорил он] достигается благодаря обычаю выслушивать чужое мнение, что он подтверждает доказательством «через следствие», говоря, что мнение толпы сильнее убеждений философов потому, что толпа не имеет привычки выслушивать иное мнение, а философы прислушиваются ко многому. Поэтому пусть Ваша Мудрость не удивляется тому, что я высказываюсь против обычая и примеров толпы. Ибо это единственный путь к усмотрению истины и совершенства.

Capitulum IX. Глава IX

Non solum quidem hae causae generales sunt malorum in studio et in vita, sed quarta nequior his tribus est, similiter communis in omni statu, et apud quamlibet personam regnare demonstratur. Coniunxi quidem praedictas tres causas et propter hoc quod sapientes eas saepius coniungunt et separavi hanc ab illis propter malitiam principalem. Haec enim est singularis fera, quae depascit et destruit omnem rationem, quae est apparentis sapientiae desiderium, quo fertur omnis homo. Nam quamcunque parum sciamus et licet vile, idem tamen extollimus; celebramus etiam multa quae ignoramus ubi possumus occultare ignorantiam, et scienter ostendimus, ut de nihilo gloriemur. Et quicquid nescimus, ubi scientiam ostentare non valemus, negligimus, reprobamus, reprehendimus et adnihilamus, ne videamur aliquid ignorare, quatenus saltem mundo muliebri et fuco meretricio nostram ignorantiam infami remedio coloremus, unde utilissima et maxima et omni decore plena et sua proprietate certissima a nobis per hanc viam et ab aliis relegemus.

Но не только эти общие причины суть причины бед в науке и в жизни: доказывается, что к указанным трем [присоединяется] четвертая, которая еще хуже и которая точно так же обща для любого состояния и властвует над любым человеком. И я присоединил эту причину к трем предыдущим из-за того, что мудрецы чаще объединяют их, и отделил ее от них из-за того, что она — главное зло. Ибо она необыкновенно свирепа и губит и уничтожает всякое разумение, и она есть желание казаться мудрым, присущее каждому человеку. Ибо, как бы мало мы ни знали и каким бы ничтожным и низменным ни было наше знание, мы превозносим его; и мы восхваляем то, чего не знаем, там, где можем скрыть свое невежество, и намеренно показываем знание, чтобы быть прославляемыми за то, чего нет. И все, чего мы не знаем, где мы не можем похвастаться своей осведомленностью, мы оставляем без внимания, отвергаем, осуждаем и уничижаем, чтобы не показалось, что мы не знаем чего-то; и поскольку мы всякими постыдными средствами украшаем наше невежество, как публичная женщина украшает себя нарядами и румянами, то мы таким образом отнимаем у себя и у других полезнейшее и великое, полное всяческой красоты и достовернейшее благодаря своим свойствам.

Haec vero pestis propter malitiam absolutam quam habet, recepit cumulum suae pravitatis in eo, qui est fons et origo causarum trium praedicatarum. Nam propter zelum nimium sensus proprii et excusandi ignorantiam statim exoritur fragilis auctoritatis praesumptio, qua nitimur propria extollere, et reprehendere aliena. Deinde cum omnis homo diligat opera sua, ut dicit Aristoteles, nostra libenter trahimus in consuetudinem. Et cum nemo sibi soli errat, sed sententiam suam spargere gaudet in proximos, ut dicit Seneca libro secundo Epistolarum, nostris adinventionibus occupamus alios et eas in vulgum quantum possumus dilatamus.

И эта язва вследствие абсолютной вредоносности, которой она обладает, обретает высшую степень своей порочности в том, что есть источник и начало трех вышеуказанных причин. Ибо из чрезмерно ревнивого отношения к собственному мнению и из оправдания своего невежества берет начало предвзятость шаткого авторитета, которым мы стремимся превознести свое и отвергаем чужое. Наконец, поскольку всякий человек любит свои труды, как говорит Аристотель {52}, мы охотно превращаем свое в обычай. И поскольку никто не заблуждается в одиночестве, но с удовольствием навязывает свое мнение ближним, как пишет Сенека во II книге Писем, то мы занимаем других нашими открытиями и, насколько можем, распространяем их среди народа.

Necesse est vero causas universales hic praemitti, ad hoc ut error vitetur et veritas relucescat. Nam in morbo spirituali evenit sicut in morbo corporali. Medici enim per signa causas proprias et particulares morbi cognoscunt; sed tam hanc quam illas praecedit causarum universalium notitia, quas a communibus naturalium medicus habet scire; quia dicit philosophus libro De sensu et sensato, ubi terminant principia philosophiae naturalis incipiunt principia medicinae. Similiter igitur in cura ignorantiae et erroris, ut veritas sana inducatur, ante ipsius propositi exhibitionem requiritur ut signa et causae particulares ostendantur; sed prae omnibus exigitur causae universales, sine quibus nec signa aliquid ostendunt nec causae particulares demonstrant. Nata enim nobis est via cognoscendi ab universalibus ad particularia, sicut dicit Philosophus in principio Physicorum. Nam, ignoratis communibus, ignorantur quae post communia relinquuntur.

Итак, здесь необходимо сперва предпослать [рассуждение] об общих причинах [человеческого невежества], для того чтобы избежать заблуждения и дабы воссияла истина. Ибо в случае болезни духовной надлежит действовать так же, как и в случае болезни телесной. Ибо медики на основании симптомов познают собственные и частные причины заболевания; однако этому предшествует знание общих причин, которые медик должен знать из общей науки о природе, ибо Философ говорит в книге О чувстве и чувственно воспринимаемом {53}, что там, где заканчивается [изложение] принципов естественной философии, начинается [изложение] принципов медицины. Точно так же обстоит дело и с лечением невежества и заблуждений: для того, чтобы была указана здоровая истина, требуется, чтобы до нахождения искомого были показаны симптомы [заболевания] и частные причины; но еще ранее, нежели все это, требуется [знание] общих причин, без которых нельзя показать ни те или иные симптомы, ни частные причины. Ибо нам по природе свойствен путь познания от общего к частному, как говорит философ в начале Физики. Ибо если неизвестно общее, неизвестно и то, что остается после общего.

Haec autem causa quarta multum invaluit ab antiquo, sicut nunc improba invenitur quoque in theologicis, sicut in philosophia manifesto, per experientiam et exempla. Moyses enim simplicissimus recepit sapientiam legis a Deo, contra quem Pharao et Aegyptii, et populus Hebraeorum, et omnes nationes murmurabant, ita quod vix plebs Dei electa hanc sapientiam recipere voluit, et tamen praevaluit lex contra adversarios, qui neglexerunt et impedierunt sapientiam quam didicerunt. Similiter Dominus Iesus Christus omni simplicitate et sine plica falsitatis incedens, et apostoli simplicissimi intulerunt sapientiam mundo, quibus satis contradictum erat per ignorantiam solam tantae novitatis, et tandem, licet cum summa difficultate, sacra veritas est recepta. Deinde sancti doctores cum profluvia expositionum legis divinae voluerunt dare, et magno impetu aquarum sapientiae ecclesiam irrigare, diu reputabantur haeretici, et compositores falsitatum. Nam sicut prologi beati Hieronymi in Bibliam et alia eius opera probant, ipse vocabatur corruptor scripturae et falsarius et haeresium seminator, et in tempore suo succubuit, nec potuit sua opera in publico promovere; sed tamen post mortem suam veritas suae translations claruit et sua expositio, et per omnes ecclesias dilatatae sunt, ita ut nullum vestigium translations antiquae, scilicet LXX interpretum, qua prius usa fuerat ecclesia, valeat reperiri. Dum etiam beatissimus Papa Gregorius auctoritate functus est, eius libris non fuit contradictum; sed post mortem famosi in ecclesia egerunt ad hoc, ut comburerentur, et per miraculum Dei pulcherrimum fuerunt salvati, et apparuit mundo sapientia cum sua veritate et in demonstratione plenissima Et similiter cucurrit impedimentum veritatis apud omnes sacrae scripturae doctores; nam renovantes studium semper receperunt contradictionem et impedimenta, et tamen veritas invalescebat et invalescet usque ad dies Antichristi.

И эта четвертая причина крайне усилилась со времен древности, так что ныне это нечестие обнаруживается также и в богословии; и я показываю это [в отношении богословия] так же, как в отношении философии — с помощью опыта и примеров. Ибо Моисей, простой человек, получил от Бога мудрость закона, но на него роптали фараон, египтяне, народ иудейский и прочие народы, так что эту мудрость едва захотел принять только избранный Богом народ, но, тем не менее, этот закон одержал верх над своими противниками, противодействовавшими и препятствовавшими мудрости, которой научились. Равным образом и Господь Иисус Христос, пришедший со всей простотой и без всякого следа лжи, и простые апостолы принесли миру мудрость; и им было оказано достаточно сильное противодействие только лишь из-за неведения такого новшества, но, тем не менее, хотя и с большими сложностями, святая истина была воспринята. А затем святые учители, которые хотели представить обстоятельное толкование Божественного закона и обильными водами мудрости напитать Церковь, в течение долгого времени считались еретиками и сочинителями ложных [книг]. Ибо как доказывают прологи блаженного Иеронима к [переводу] Библии и другие его труды, он считался исказителем и фальсификатором Писания и сеятелем ереси, и в свое время он подвергался нападкам и не мог распространять свои труды публично. Однако после его смерти истинность его перевода стала очевидной, его толкования [были признаны] и распространились по всей Церкви, так что нельзя разыскать ни одного следа древнего перевода, а именно, перевода Семидесяти Толковников [39], которым ранее пользовалась Церковь. Так же, пока святой Папа Григорий Великий пользовался авторитетом, его книгам никто не противоречил, но после его смерти люди, занимавшие высокие посты в Церкви, постановили предать их сожжению, однако благодаря прекраснейшему чуду Божию книги эти были спасены, и миру была явлена вся полнота мудрости в своей истинности и доказательности. И сходное противодействие истине имело место [в отношении трудов] всех учителей Священного Писания, ибо обновители учености всегда встречают препятствия и противодействие, но истина укрепляется и будет укрепляться вплоть до времен Антихриста.

Similiter de philosophia Aristoteles enim voluit contradicere prioribus et multa renovare, qui licet sapientissimus habuit tamen repulsam, et occultationes suae sapientiae visus est usque fere ad haec tempora recepisse. Nam primus Avicenna revocavit philosophiam Aristotelis apud Arabes in lucem plenam. Vulgus enim philosophantium ipsum ignoravit. Pauci enim et modicum philosophiae Aristotelis attingerunt ante tempus Avicennae, qui diu post tempus Mahometi Imperatoris philosophatus est. Avicenna vero praecipuus Aristotelis expositor et maximus imitator multas rebellitates passus est ab aliis. Nam Averroes maior post eos et alii condemnaverunt Avicennam ultra modum; sed his temporibus gratiam sapientum obtinuit quicquid dicit Averroes, qui etiam diu neglectus fuit et repudiatus ac reprobatus a sapientibus famosis in studio, donec paulatim patuit eius sapientia satis digna, licet in aliquibus dixit minus bene. Scimus enim quod temporibus nostris Parisiis diu fuit interdictum naturali philosophiae et metaphysicae Aristotelis per Avicennae et Averrois expositores, et ob densam ignorantiam fuerunt libri eorum excommunicati, et utentes eis per tempora satis longa.

То же касается и философии. Ибо Аристотель хотел вступить в полемику со своими предшественниками и многое обновить. И хотя он был мудрейшим, но и у него были неудачи, и, как очевидно, [многие] темные места его мудрости не прояснены вплоть до настоящего времени. А Авиценна был первым, кто восстановил среди арабов философию Аристотеля во всей ее полноте. Ибо [до того] большинство философствующих его [т. е. Аристотеля] не ведала. Ведь до Авиценны, который философствовал значительно позже эпохи повелителя [сарацин] Магомета, философию Аристотеля затрагивали немногие, да и то незначительно. Но Авиценна, который был главным толкователем и последователем Аристотеля, претерпел множество нападок со стороны других. Ибо Аверроэс, наиболее значительный после него [комментатор Аристотеля], и другие критиковали Авиценну сверх всякой меры; но в сии времена он пользуется авторитетом у мудрых, что бы там ни говорил Аверроэс, которого также знаменитые в ученом мире мудрецы долго не признавали, отвергали и опровергали — до тех пор, пока позже не стало ясно, что его мудрость вполне достойна, хотя кое в чем он и не столь хорош. В самом деле, мы знаем, что в наше время в Париже имел место длительный запрет на естественную философию и метафизику Аристотеля и ее толкователей Авиценны и Аверроэса, и из-за грубого невежества их книги были запрещены, и тем, кто их читал, в течение длительного времени угрожало отлучение от Церкви [40].

Cum igitur haec ita se habent, et nos moderni approbamus viros praedictos tam philosophos quam sanctos; et scimus quod omnis additio et cumulatio sapientiae quas dederunt, sunt dignae omni favore, licet in multis aliis diminuti sint, et in pluribus superflui, et in quibusdam corrigendi, et in aliquibus explanandi, manifestum nobis est quod illi, qui per aetates singulas impediverunt documenta veritatis et utilitatis quae oblata fuerunt eis per viros praedictos, nimis erraverunt, et vitiosi plurimum fuerunt in hac parte; sed hoc fecerunt propter scientiae extollentiam et propter ignorantiam. Ergo in nobis ipsis debemus facere idem argumentum, ut cum nos respuamus et vituperemus quae ignoramus, clamemus hoc esse propter ignorantiae nostrae defensionem, et ut illa modica, quae scimus, sublimius attollamus. […]

И если дело обстоит таким вот образом и мы, современные люди, пересматриваем [труды] вышеуказанных мужей, как философов, так и святых, и знаем, что любое добавление и умножение мудрости, ими сделанное, достойно всяческого одобрения, хотя во многом другом им [чего-то] недоставало или же, [напротив], имелись излишества, и кое в чем они должны быть подправлены, а в ином — необходимы пояснения, то нам ясно, что те, кто в различные времена противодействовал свидетельствам истины и пользы, которые были предъявлены этими вышеуказанными мужами, чрезвычайно заблуждались и были в этом смысле крайне порочны; но они делали эго из-за выпячивания [собственного] знания и из-за [своего] невежества. Следовательно, мы должны применить тот самый аргумент к самим себе, чтобы тогда, когда мы отвергаем и поносим то, чего не знаем, мы понимали, что это происходит из-за защиты собственного невежества, чтобы выше вознести то малое, что нам известно. […]

Capitulum X. Глава Х

Caeterum duo sunt hic discutienda, videlicet, praesumptae scientiae ostentatio, et excusatio ignorantiae infructuosa. Propter primum debemus advertere diligenter, quod cum infinitate sunt veritates Domini et creaturarum, atque in qualibet sunt gradus innumerabiles, oportet quod pauca sciantur a quolibet, et ideo de multitudine scitorum non oportet quicquam gloriari. Et cum intellectus noster se habet ad maxima, sicut oculus vespertilionis ad lumen solis, ut prius secundum Philosophum allegatum est, oportet quod sint parva quae veraciter sciamus; nam pro certo ubi intellectus noster de facili comprehendit, illud valde modicum est et vile, et quanto cum maiori difficultate intellexerit, tanto est nobilius quod adquiritur. Sed tamen omne id super quod potest intellectus noster, ut intelligat et sciat, oportet quod sit indignum respectu eorum, ad quae in principio credenda sua debilitate obligetur, sicut sunt divinae veritates et multa secreta naturae et artis complentis naturam, de quibus nulla ratio humana dari potest in principio; sed oportet quod per experientiam illuminationis interioris a Deo recipiat intellectum, videlicet in sacris veritatibus gratiae et gloriae, et per experientiam sensibilem in arcanis naturae et artis expergefactus inveniat rationem.

Здесь надо различить две вещи, а именно похвальбу самонадеянным знанием и бесплодное оправдание невежества. Касательно первого мы должны указать, что поскольку истины Бога и творения неисчислимы и в какой угодно из них имеется бессчетное количество степеней, то надлежит, чтобы всякий знал немногое, а потому никто не должен похваляться множественностью познанного. И поскольку наш разум так относится к величайшим [вещам], как глаза летучей мыши — к солнечному свету (как сказано ранее в соответствии со словами Философа), надлежит, чтобы мы знали достоверно лишь немногое; ведь то, что наш разум познает с легкостью, несомненно, весьма скромно и незначительно, а чем с большим трудом он мыслит [нечто], тем более благородным является то, чего он достиг. Но все то, что наш разум может помыслить и познать, должно быть недостойным того, во что ему изначально положено верить в силу собственной немощи (к таковому относятся Божественные истины и многие тайны природы, а также искусства, дополняющего природу, о чем изначально не может быть никакого человеческого разумения). И надлежит, чтобы в святых истинах славы и благодати [человек] достиг разумения с помощью опыта внутреннего просвещения, данного Богом, а к постижению тайн природы и искусства его привел чувственный опыт.

Et adhuc minora sunt longe quae credimus, quam quae ignoramus, sicut sunt secreta Dei, et arcana vitae aeternae, quae utcunque vidit Apostolus, ad tertium coelum raptus, nesciens utrum in corpore vel extra corpus, quae tanta sunt, ut non liceat homini loqui de illis. Et similiter in rebus creatis; nam ob magnam intellectus nostri debilitatem certum est, antequam videatur Deus facie ad faciem nunquam homo sciet aliquid in fine certitudinis. Et si per infinita saeculorum saecula viveret in hac mortalitate, nunquam ad perfectionem sapientiae in multitudine scibilium et certitudine pertingeret. Nam nullus est ita sapiens in rerum naturis, qui sciret certificare de veritatibus omnibus quae sunt circa naturam et proprietates unius muscae, nec sciret dare causas proprias coloris eius, et quare tot pedes haberet, et non plures neque pauciores, nec rationem reddere de membris eius. Est igitur homo impossibilis ad perfectam sapientiam in hac vita, et ad perfectionem veritatis nimis est difficilis, et pronus et proclivis ad falsa et vana quaecunque; quapropter non est homini gloriandum de sapientia, nec debet aliquis magnificare et extollere quae scit. Pauca enim sunt et vilia respectu eorum quae non intelligit sed credit, et longe pauciora respectu eorum quae ignorat. Et quoniam respectu eorum quae scit homo, restant infinita quae ignorat, et sine omni comparatione maiora et meliora et pulchriora; insanus est qui de sapientia se extollit, et maxime insanit qui ostentat et tanquam portentum suam scientiam nititur divulgare. […]

И куда меньше то, во что мы верим, чем то, чего мы не знаем. Например, тайны Бога и вечной жизни, которые в той или иной степени узрел апостол, когда он был восхищен на третье небо, не зная, в теле или вне тела, и которые таковы, что людям не позволено говорить о них [41]. И, равным образом, в отношении тварных вещей: несомненно, вследствие великой слабости нашего разума человек никогда не познает что-либо с абсолютной достоверностью, пока не узрит Бога лицом к лицу [42]. И даже если бы человек в этом смертном состоянии жил бессчетное число веков, он никогда не достиг бы совершенства мудрости в отношении количества познаваемого и достоверности познания. Ибо нет никого столь искушенного в природе вещей, кто бы достоверно знал все истины о природе и особенностях одной лишь мухи, и знал, каковы особые причины ее цвета, почему она имеет столько-то ног, а не больше и не меньше, и высказал бы познание относительно ее [отдельных] членов. Итак, человеку в этой жизни невозможно достичь совершенной мудрости, и крайне сложно достичь совершенства истины, и он склонен и расположен ко всяким ошибкам и пустым вещам. А потому человеку не следует восхвалять себя из-за своей мудрости и никто не должен возвеличивать и превозносить то, что он знает. Ибо таковое незначительно и малоценно по сравнению с тем, чего он не понимает, но во что верит. И куда меньше по сравнению с тем, чего он не знает. И поскольку сравнительно с тем, что человек знает, сохраняется бесчисленное множество того, что ему неведомо (и оно, без сомнения более значительное, благое и прекрасное), то безумен тот, кто превозносит себя как мудрого, и еще безумнее тот, кто выставляет свое знание напоказ как некое чудо и стремится распространить его. […]

Capitulum XI. Глава XI

Secundum vitium, quod hic reperitur, est, quod ignorantia retinet locum persuasionis, sed cum veritas impugnatur, nefas est et puritas malitiae, deinde ignorantiae turpitudo crescit magis et clarius revelatur. Crescit quidem, quia nititur a se et ab aliis excludere sapientiam; apertius quidem revelatur, quoniam coram Deo et hominibus veraciter innotescit hoc secundum iudicium omnis sapientis; ergo cum iudex teneatur habere scientiam causae, non habet homo ignorans auctoritatem iudicandi de his quorum habet ignorantiam. Et ideo si de illis affirmet vel neget, eius iudicio stari non debet, immo ex hoc vehementius resistendum, quod sententia qualiscunque feratur ex ignorantia ea auctoritatem non habet: unde si verum diceret, verisimile non esset. Nam, ut dicit Seneca libro De virtutibus cardinalibus, nullam auctoritatem habet sententia, ubi qui damnandus est damnat. Quapropter sive sapientes apud vulgum, seu secundum veritatem, sive bonus, sive sanctus affirmet vel reprobet quod ignoret, et maxime in excusatione suae ignorantiae, vel ostentatione sapientiae apparentis, approbari non debet ex hac parte, sed negligi et contradici, quamvis ex aliis fuerit magnifice collaudandus.

Второй порок, который мы здесь исследуем, состоит в том, что невежество занимает место убеждения, но когда истина терпит поражение — это нечестие и чистый порок, а потому возрастает уродливость невежества и оно проявляется более отчетливо. Возрастает потому, что [невежество] стремится отдалить мудрость от себя и от других; а проявляется более отчетливо потому, что перед лицом Бога и людей оно [невежество], по суждению всех мудрых, становится очевидным со всей истинностью. Следовательно, поскольку тот, кто судит, обязан обладать знанием причин, то невежественный человек не имеет права судить о тех вещах, которые ему неизвестны. А поэтому, если он высказывает о них утверждения или отрицания, то его ведение не должно приниматься, напротив, ему следует еще более энергично противиться, ибо какое бы высказывание ни было основано на невежестве, оно не имеет силы авторитета. Поэтому даже если бы он [невежда] сказал истину, это было бы неправдоподобно. Ибо, как говорит Сенека в книге Об основных добродетелях, высказывание не имеет никакого веса там, где осуждает тот, кто сам должен быть осужден. Поэтому, когда мудрец из толпы, или истинный мудрец, или хороший человек, или святой утверждает либо отрицает то, чего не знает, а в особенности — оправдывая собственное невежество или являя кажущуюся мудрость, его в этом следует не поддерживать, но опровергать и спорить с ним, хотя бы в ином отношении он и был достоин всяческой похвалы.

Capitulum XII. Глава XII

Hanc vero causam malorum nostrorum cum aliis tribus ideo specialiter introduxi, ut sciamus nunc, sicut in retroactis temporibus, multa quae sunt utilissima et omnino necessaria, studio absolute considerato et quatuor modis relate praetactis, negari, negligi et ex sola ignorantia reprobari. Et pro infinitis latius explicandis posterius in singulis partibus sapientiae, volo nunc aliqua extra praemittere grossiora.

И эту причину наших бедствий, наряду с прочими тремя, я особо упомянул для того, чтобы мы знали, что ныне, как и в иные времена, из-за одного только невежества отрицается, отвергается и опровергается много полезнейшего и совершенно необходимого для научных занятий самих по себе и в соотнесении с затронутыми выше четырьмя вещами [43]. И до того, как [я приведу] бесчисленные [примеры этого], которые более широко будут представлены ниже в отдельных разделах [моего труда, соответствующих частям] мудрости, я желаю теперь предпослать некое предварительное введение.

Cum enim linguarum cognitio et mathematicae est maxime necessaria studio Latinorum, ut tactum est superius, et exponetur loco opportuno, et fuit praecise in usu sanctorum et omnium sapientum antiquorum, nos moderni negligimus, adnihilamus, et reprobamus, quia ista et eorum utilitatem nescimus. Deinde, si aliqui sapientes et sancti alia neglexerunt aut humana fragilitate devicti aut ex causa rationabili, nos praesentis temporis obstinate et pertinaciter negligimus et reprobamus, fortificantes nostram ignorantiam propter hoc quod sancti et sapientes neglexerunt, non volentes considerare, quod in omni homine est multa imperfectio sapientiae, tam in sanctis quam in sapientibus, ut prius evidenter et multipliciter probatum est tam per eorum exempla et auctoritates, quam per rationem et experientiae certitudidinem. Praeterea non solum volumus humanam fragilitatem considerare, sed etiam causas rationabiles, quas sancti et sapientes multi habuerunt, quare pro loco et tempore multa utilia vitaverunt propter abusum hominum in eis, quia ea convertebant ad maioris impedimenta utilitatis et salutis. Ne igitur nos simus causa erroris nostri et fiat magnum sapientiae impedimentum ex eo quod vias sanctorum sapientum non intelligimus, ut expedit, possumus auctoritate sanctorum et sapientum antiquorum multipliciter prius assignata considerare pia mente et animo reverenti, propter veritatis dignitatem quae omnibus antefertur, si sancti et sapientes aliqua quae humanam imperfectionem important protulerunt in quibus seu affirmatis seu negatis non oportet quod nos imitemur ex fronte.

Хотя знание языков и математики наиболее необходимо для научной деятельности латинян (что было затронуто выше и будет [более подробно] разъяснено в подходящем месте) и оно использовалось святыми людьми и всеми древними мудрецами, мы, современные люди, это знание отрицаем, отвергаем и опровергаем, поскольку не ведаем его и его пользы. Кроме того, если некие мудрецы и святые чем-либо пренебрегали, побежденные человеческой слабостью или же в силу разумных оснований, то мы в настоящее время упрямо и упорно отрицаем и отвергаем таковое, оправдывая наше невежество тем, что этим [знанием] пренебрегали святые и мудрецы, и, не желая признать, что в любом человеке, будь то святой или мудрец, мудрость далеко не совершенна, как ранее было многими способами ясно доказано, как на основании примеров и авторитетных высказываний, так и на основании рациональных аргументов и опыта. Кроме того, мы хотим учесть не только человеческую слабость, но имевшиеся у многих святых и мудрецов разумные основания, исходя из которых, в то время и в тех условиях они обходили вниманием много полезного потому, что люди использовали таковое неправильно, вследствие чего оно становилось большим препятствием для пользы и спасения. И, чтобы не стать причиной заблуждения для самих себя, и чтобы не возникло значительное препятствие для мудрости в силу того, что мы не понимаем путей святых и мудрецов так, как надо, мы можем учитывать многочисленные приведенные выше авторитетные высказывания святых людей и древних мудрецов, благочестиво и почтительно, но ради достоинства истины, которая предпочитаема всему, если святые и мудрецы высказывали нечто, что было привнесено человеческим несовершенством, нам необязательно сразу же следовать за ними в этих утверждениях или отрицаниях.

Scimus quidem quod non solum dederunt nobis consilium et licentiam hoc faciendi, sed conspicimus quod ipsi multa posuerunt magna auctoritate, quae postea maiori humilite retractaverunt; et ideo latuit in eis magna imperfectio prioribus temporibus. Quod si vixissent usque nunc multo plura correxissent et mutassent. Cuius signum est sicut et argumentum principalis intenti, quod doctores posteriores quamplurima de sententiis sanctorum mutaverunt, et pie et reverenter interpretati sunt in sensum quem eorum littera non praetendit. Praeterea sancti ad invicem fortiter contendebant et mutuas positiones acriter mordebant, et reprobant ut taedeat nos conspicere, et supra modum miremur; quod evidens est in epistolis beatorum Augustini et Hieronymi, et multis aliis. Cum enim Hieronymus comparavit se bovi lasso, qui fortius pedem figit, propter hoc quod iam in studio sacro senuerit, et Augustinus fuit iunior eo, quamvis episcopus, respondit monacho pontifex quod bos senex fortius figit pedes non animi vigore, sed corporis senectute. […]

И мы не только знаем, что они дали нам совет и право поступать именно так, но видим, что они сами утверждали с большой настойчивостью то, что позже пересмотрели с большим смирением. Поэтому в прошлые времена в их [сочинениях] сохранилось сокрытым значительное несовершенство, так что если бы они дожили до наших времен, то исправили бы и изменили многое. Признаком этого, равно как и аргументом в пользу нашего основного положения, является то, что учители более позднего времени внесли заметные изменения в суждения святых и толковали их благочестиво и почтительно в том смысле, который не вытекает из буквального значения. Кроме того, святые крепко спорили друг с другом, остро атаковали и опровергали позиции друг друга, что нам неприятно видеть и что нам весьма удивительно. И это очевидно из писем святых Августина, и Иеронима, и многих других. В самом деле, Иероним сравнивает себя с утомленным быком с тяжелой поступью, имея в виду, что он состарился в трудах, посвященных Писанию {54}, а Августин, который был моложе его, хотя и епископ, отвечал монаху, что поступь старого быка тяжела не потому, что он крепок духом, а потому, что стар телом. […]

Et talia innumerabilia colliguntur ex libris sanctorum, qui tam in rebus de quibus est contentio quam in modo reprehensionis, multum in scientiis humanae fragilitatis ostendunt, qua affirmabant quod non debebant. Sed constat, non ex certa scientia hoc fecerunt; ergo ex apparenti, et aestimata laboraverunt in hac parte.

И мы можем собрать из книг святых бесчисленное множество таких высказываний (как относящихся к предмету спора, так и связанных со [взаимными] обидами), которые показывают, что в их знаниях многое [было привнесено] человеческой слабостью, из-за которой они утверждали то, что не должны были бы утверждать. Но ясно, что они делали это не на основании точного знания; следовательно, [на основании] кажущегося и выносили заключения в соответствии с ним.

Capitulum XIII. Глава XIII

Caeterum non solum ex huius mortalitatis imperfectione multa reprobant, quibus nos non oportet obstinate inhaerere, immo magis ad eorum honores pie et reverenter interpretari secundum leges veritatis; multa etiam et maxima neglexerunt ex causis certis. Una est, quia non fuerunt translata in linguam latinam, nec ab aliquo Latinorum composita, et ideo non fuit mirum si illorum non aestimabant valorem. Platonis enim libros doctores omnes assumebant in manibus, quia translati fuerunt; sed libri Aristotelis non fuerunt tunc temporis translati. Nam Augustinus fuit primus translator Aristotelis et expositor, sed in minimo et in primo libellorum suorum, videlicet in [De] praedicamentis, nec fuit philosophia Aristotelis tunc temporis Graecis philosophis nota, nec Arabicis, sicut prius tactum est. Et ideo sancti, sicut et alii, neglexerunt philosophiam Aristotelis, laudabant Platonem. Et quia intellexerunt quod Aristoteles persecutus est sententias Platonicas, Aristotelem in multis reprobant, et dicunt rationem haereses congregasse; sicut Augustinus dicit in libro De civitate Dei ipsum, adhuc magistro suo Platone vivente, multos in suam haeresim congregasse. Sed tamen omnium philosophantium testimonio Plato nullam comparationem respectu Aristotelis noscitur habuisse. Si igitur sancti philosophiam eius vidissent, pro certo ea usi essent, et altius extulissent, quia veritatem non negassent manifestam, nec maxima pro minimis declinassent. Nam Augustinus ipse transtulit librum Praedicamentorum de Graeco in Latinum pro filio suo, et exposuit diligenter, plus laudans Aristotelem de hoc nihilo, quam nos pro magna parte suae sapientiae. Quoniam in principio dicit. "Cum omnis scientia et disciplina non nisi oratione tractetur, nullus tamen, о fili mi, in quovis genere pollens inventus est, qui de ipsius orationis vellet origine principiove tractare: idcirco miranda est Aristotelis diligentia, qui disserendi de omnibus cupidus ab ipsius coepit examine, quam sciret et praetermissam a multis et omnibus necessariam". Eet in fine dicit: "Haec sunt, fili carissime, quae iugi labore assecuti ad utilitatem tuam de Graeco in Latinum vertimus, scilicet, ut ex his quoque bonam frugem studii a nobis suscipias". Et Alcuinus de expositoribus sacrae scripturae unus, et magister Caroli Magni, illam translationem Augustini De praedicamentis mire laudavit, et metrico prologo decoravit in his verbis:

Кроме того, святые отвергали многое не только в силу несовершенства, присущего всем смертным (и нам не стоит упорно следовать за ними в этом, а скорее напротив, благочестиво и почтительно толковать их слова согласно законам истины к их вящей чести), но отрицали многое и на основании определенных причин. Одна из них заключается в том, что [многие философские книги] не были переведены на латынь и никем из латинян не написаны, поэтому неудивительно, если святые не понимали их ценности. Все учители имели на руках книги Платона, поскольку они были переведены, а книги Аристотеля к тому времени переведены не были. Ибо Августин был первым переводчиком и толкователем Аристотеля, но это относится только к самому первому и самому незначительному из его малых сочинений, а именно, к Категориям [44]. И философию Аристотеля в те времена не знали ни греки, ни арабы (что уже было затронуто ранее). И поэтому святые, как и другие [авторы], пренебрегали философией Аристотеля и восхваляли Платона. И поскольку они знали, что Аристотель критиковал суждения платоников, они во многом его отвергали и называли его собирателем ересей, как Августин говорит в книге О Граде Божием, что «он еще при жизни своего учителя Платона привлек многих к своему еретическому учению» {55}. Однако известно, что, по свидетельству всех философов, Платон не идет ни в какое сравнение с Аристотелем. Если бы, следовательно, святые были знакомы с его философией, то они, несомненно, использовали бы ее и поставили выше [философии Платона], ибо не стали бы отрицать очевидную истину и принижать высшее ради более низкого. Да и Августин, который сам перевел Категории с греческого на латынь для своего сына, больше хвалил Аристотеля за эту малость, нежели мы — за большую часть его мудрости. Ибо он говорит во введении [к своему переводу], что «поскольку о всяком знании и науке трактуется только с помощью речи, но, тем не менее, о мой сын, нигде нельзя найти ни одного серьезного автора, который пожелал бы составить трактат о происхождении и начале самой речи, то удивительно прилежание Аристотеля, который, стремясь рассуждать обо всем, начал с исследования самой [речи], сознавая, что это исследование упущено большинством [философов] и [при этом] всем необходимо». И в конце он говорит. «Это есть то, мой дражайший сын, что я ради твоей пользы в непрестанных трудах перевел с греческого на латынь, для того, именно, чтобы ты также благодаря этому получил от меня благой плод образования». И Алкуин [45], один из толкователей Священного Писания и учитель Карла Великого, весьма хвалил этот перевод Категорий, сделанный Августином, и украсил его стихотворным прологом с такими словами:

Continet iste decern naturae verba libellus.

Quae iam verba tenent rerum ratione stupenda

Omne quod in nostrum poterit decurrere sensum;

Qui legit, ingenium veterum mirabile laudet,

Atque suum studeat tali exercere labore.

Nunc Augustino placuit transferre magistro

De veterum gazis Graecorum clave Latina.

Quem tibi, Rex magne, Sophiae sectator, amator,

Munere qui tali gaudes, modo mitto legendum.

Эта книжица содержит десять глаголов природы.

Так вот, эти глаголы связывают в поразительной теории

вещей все, что может стать доступным нашему чувству.

Тот, кто читает ее, пусть славит удивительный гений древних

И свой старается упражнять с немалым усердием,

отмечая отведенное время жизни достойными свершениями.

Переложить эту книгу из сокровищниц древних греков

в латинском ключе пожелал учитель Августин;

тебе, царь, великий приверженец и любитель мудрости,

кто рад такому подарку, не медля преподношу ее для чтения. [46]

Boethius quidem fuit longe post sanctos doctores, qui primus incepit libros Aristotelis plurea transferre. Et ipse aliqua logicalia et pauca de aliis transtulit in Latinum. Nec adhuc medietatem, nec partem meliorem habemus. Nam Aristoteles quidem fuit diu ignotus et philosophantibus, nedumaliis, etvulgo Latinorum. Caeterum sancti grammaticalia, logicalia et rhetorica, et communia metaphysicae multum efferunt, et abudanter in sacris utuntur. Unde Augustinus in libro De doctrina Christiana, II, III, IV, docet ista applicari ad divina et in aliis locis: nec non et sancti caeteri idem volunt. Sed de aliis parum et raro loquuntur, imo multum negligunt et negligi edocent aliquando, sicut per Ambrosium patet Super epistolam ad Colossenses, et per Hieronymum Super illam [epistolam] ad Titum, et per Rabanum De pressuris ecclesiasticis, ac etiam in locis aliis pluribus.

Боэций же, который жил значительно позже святых учителей, первым перевел несколько книг Аристотеля. И он перевел на латынь некоторые сочинения по логике и немного из других [сочинений]. И мы все еще не имеем [переведенными] и половины, и даже лучшей части. Ведь Аристотель долго не был известен и философам, и латинянам в целом. Кроме того, святые часто хвалили и обильно использовали в священных науках грамматику, логику, риторику и основы метафизики. Поэтому Августин в книге Об учении христианском (II, III, IV книги) и в других местах учил приложению этого к вещам божественным; тому же учили и другие святые. Но, о других [философских дисциплинах] они говорили редко и мало, более того, часто их отвергали и иногда учили, что их следует отвергать, как явствует из [слов] Амвросия [47] в Комментарии к Посланию к Колоссянам, и из [слов] Иеронима в Комментарии к Посланию к Титу, и из [слов] Рабана Мавра [48] в сочинении О тяготах Церкви [49], и из многих других сочинении [иных авторов].

Sed constat omnibus philosophantibus et theologis scientias has nullius valoris esse respectu caeterarum nec alicuius dignitatis. Constat omnibus si sancti habuissent usum srientiarum philosophiae magnarum, nunquam cineres philosophicos in tantum extulissent, et ad sacros usus convertissent, quanto enim sanctis scientiae meliores sunt et maiores, tanto sunt ad divina aptiores. Sed quia ad manus eorum non devenerunt libri nisi grammatici, logici, rhetorici et de communibus metaphysicae, ideo his se iuverunt secundum gratiam eis datam; et quicquid poterant de his laudabiliter extrahere, converterunt copiosius ad legem Dei, ut in expositionibus eorum et tractatibus singulariter manifestum est, et hoc suo loco planius exponetur.

Но всем философам и богословам известно, что эти [вышеназванные] науки не имеют большой ценности и достоинства сравнительно с другими. И всем ясно, что если бы святые пользовались великими философскими науками, то они не превозносили бы так «пепел» философии [т. е. логику, грамматику, риторику и основы метафизики], и обратили бы их [т. е. более значительные науки] на пользу священному, ибо, с точки зрения святых, насколько науки значительнее и лучше, настолько они более подходят для Божественного [учения]. Но поскольку в руки святых не попало иных книг, кроме [сочинений] по грамматике, логике, риторике и основам метафизики, то они прибегали к их помощи настолько, насколько это было возможно, и похвально извлекали из них то, что могли, обильно обращая их на [пользу] закону Божию, как явствует из их отдельных комментариев и трактатов, и что будет более подробно разъяснено в своем месте.

Capitulum XIV. Глава XIV

Deinde considerandum est diligenter, quod quamvis multa habuissent de maioribus scientiis, non fuit tempus utendi eis nisi in duobus casibus, scilicet, astronomia pro calendario, et musica pro officio divino. Patet enim per historias, quod Eusebius Caesariensis, et beatus Cyrillus, et Victorinus et Dionysius abbas Romanus, cuius doctrinam nunc sequitur ecclesia per leges astronomiae, et in alii ex mandato apostolico laboraverunt in hac parte; sed aliae scientiae maiores fuerunt neglectae, et praecipue istae quae iudicia et opera sapientiae magnifica noscuntur continere. Et huius causa fuit quintuples. Nam philosophia ante Christi adventum dedit leges mundo, praeterquam populo Hebraeorum, tam de cultu divino quam de moribus et legibus iustitiae et pacis inter cives, et belli contra adversaries. Et quoniam huiusmodi leges fuerunt datae quantum potuit humana ratio, ut Aristoteles vult in fine Ethicorum, ubi transit ad librum legum dicens: "Dicamus nunc quantum possibile est philosophiae in rebus humanis" etc, principes mundi noluerunt recipere legem Christi, quae fuit supra humanam rationem, et ipsi fuerunt regulati secundum philosophos, et ideo philosophia impedivit ingressum fidei, et tardavit in hoc, quod mundus ea deductus legi celsiori horruit consentire.

Далее следует тщательно рассмотреть то обстоятельство, что хотя святым и было известно многое из более значимых наук, не пришло еще время использовать их иначе как в двух случаях: астрономию для составления календаря и музыку для богослужения. Ибо из истории ясно, что Евсевий Кесарийский [50], святой Кирилл [51], Викторин [52] и Дионисий, аббат римский [53], чьему учению Церковь следует ныне в том, что касается астрономии, и многие другие по поручению апостольскому посвящали себя этим наукам. Но другие значительные науки были пренебрегаемы, и особенно — те, которые, как известно, содержат величайшие суждения и дела мудрости. И причин тому пять. [Во-первых], философия еще до пришествия Христа дала закон миру (исключая народ иудейский): как в том, что касается Божественного культа, так и в том, что касается нравственности, права, мира между государствами и войны с врагами. И поскольку такие законы были даны сообразно возможностям человеческого разума, как утверждает Аристотель в конце Этики, переходя к книге законов: «Будем говорить теперь, насколько это возможно для философии в делах человеческих», — и т. д., то правители мира, которые сами были наставляемы философами, не желали принимать закон Христов, который выше человеческого разума, а потому философия препятствовала распространению веры и сдерживала ее в силу того, что мир, философией управляемый, страшился принять закон более возвышенный.

Caeterum non solum hoc modo philosophia tardavit fidem Christi, sed iure legum suarum de reipublicae defensione ab omni contrario sensu visa est per iudicia futurorum et ostensionem rerum occultarum praesentium, et per opera mirabilia supra naturae et artis communiter operantium potestatem, contendere cum fidei praedicatoribus, quorum proprium fuit non per naturam et artem, sed per Dei virtutem, prophetiam de futuris eructare, occulta producere in lucem, miracula suscitare. Nam quod philosophiae potestas valeat magnifica peragere, quae vulgus non solum laicorum sed etiam clericorum duceret pro miraculis, sequentia declarabunt. Necnon rectores rerum publicarum ubique per consilia philosophorum suas leges zelantium persecutionis et mortis iudicia sanctis Dei graviter intulerunt. Insuper ars magica per totum orbem invalescens, occupans homines in omni superstitione et fraude religionis, quamvis fuerat philosophis odiosa et ab omnibus debellata, ut certificabitur suo loco, tamen sancti primitivi invenientes mundum occupatum in utraque pro eodem artificio utramque reputabant, quoniam ambae fidei fructum impediebant multis modis. Nam sicut magi Pharaonis Moysi resistebant et populum Aegypti mandato Dei inobedientem faciebant, sic fuit in principio ecclesiae per artis magicae violentiam. Quae cum in eundem effectum, scilicet contra opus fidei, cum philosophia concordabat, totum eius vituperium in philosophiam redundabat.

Кроме того, философия препятствовала вере Христовой не только в этом, но и в том, что она на основании своих законов о защите государства от любого противника очевидным образом с помощью предсказаний будущего, объяснения тайных вещей нынешних и посредством удивительных дел, превосходящих обычное действие природы и искусства, соперничала с провозвестниками веры, которые не с помощью природы и искусства, но силой Божией пророчествовали о будущем, извлекали на свет тайное и творили чудеса. А то, что философия может совершать удивительное, каковое не только многие из простецов, но даже многие из клириков воспринимают как чудо, — это будет разъяснено позже. Так же и правители государств по советам философов, радеющих о своих законах, повсеместно тяжко преследовали и казнили святых Божиих. Вдобавок магическое искусство было распространено по всему миру и занимало людей всяческими суевериями и ложной религией. И хотя оно было ненавистно всем философам, которые с ним боролись, как будет доказано в своем месте, первые святые, видя, что мир захвачен философией и магией, из-за одного этого искусства отвергали и то и другое, поскольку и то и другое препятствовало плодам веры различными способами. Ибо как маги фараона сопротивлялись Моисею и заставляли народ Египта не подчиняться велениям Бога, так же было и во времена ранней Церкви — из-за крепости магического искусства. И поскольку оно было солидарно с философией в одном действии, а именно — в противостоянии делу веры, то порицание его [христианами] распространилось и на философию.

Praeterea Deo placuit a principio ecclesiae quod nullum testimonium humanum ei daretur, sed ut veritas fidei tanto vigore mundo radiaret, ut probaretur solum Deo auctore promulgari per testes ab eius imperio destinatos.

Кроме того, Богу было угодно, чтобы во времена ранней Церкви ей не было дано никаких человеческих свидетельств, но чтобы истина веры воссияла в мире столь ярко, дабы стало ясно всем, что она возвещается только Богом через свидетелей, приуготовленных Его властью.

His igitur de causis philosophia fuit ab ecclesia in principio et sanctis Dei non solum neglecta, sed eis odiosa; non tamen propter aliquod quod in ea continetur contrarium veritati. Nam licet imperfecta sit respectu professionis Christianae, tamen eius potestas non est sectae Christi dissona, immo totaliter ad eam disposita, et utilissima et omnino necessaria, sicut omnes credunt, et certificabitur evidenter. Non igitur propter aliquid malum philosophiae ecclesia Dei neglexit et reprobavit eam a principio, sed propter abusores eius, qui noluerunt eam suo fini, qui est veritas Christiana, copulare. Et propter hanc causam Ecclesia primitiva non fuit sollicita de translatione magnarum scientiarum philosophiae, et ideo sancti doctores Latini copiam philosophorum non habent, et configurantes se principiis Ecclesiae neglexerunt multa dignissima, sicut in principio propter causas supradictas neglecta fuerunt, non propter aliquid falsum vel indignum quod in philosophia reperiri possit, ut certius suo loco per ipsos Dei sanctos patebit. Nam ostenditur quod sancti Patriarchae et Prophetae a principio mundi omnes scientias receperunt a Deo, quibus illam magnam vitae longitudinem dedit, ut possent experiri quid eis fuerat revelatum, quatenus fide Christi introducta et evacuata artis magicae fraudulentia, potestas philosophiae ad divina utiliter rapiatur.

Итак, по этим причинам философия была не только отрицаема ранней Церковью и святыми Божьими, но и ненавистна им: но не потому, что она содержит нечто противное истине. Ибо хотя она несовершенна сравнительно с христианским учением, ее содержание не враждебно учению Христа, более того, всецело к нему предрасположено, полезно и совершенно необходимо, как считают все и как будет ясно доказано [далее]. Итак, не из-за какой-то вредоносности философии ее отрицала и отвергала ранняя Церковь Божия, но из-за тех, кто злоупотреблял философией, не желая сочетать ее с ее целью, которая есть христианская истина. И по этой причине, первоначальная Церковь не была озабочена переводом [на латынь] значимых философских трудов, и поэтому святые латинские учители не имели философских дисциплин в изобилии, и, сообразуясь с принципами Церкви, отвергали много достойнейшего, точно так же как это было отвергнуто ранней Церковью в силу указанных причин, но, как с большей достоверностью и на основании высказываний самих Святых Божиих станет видно в своем месте, не вследствие какой-то ложности или низости, каковую должно было бы обнаружить в философии. Ибо будет показано, что в начале мира святые патриархи и пророки получили все науки от Бога, Который дал им долгую жизнь для того, чтобы они могли стать опытными в том, что было им открыто; точно так же, когда распространилась вера Христова и было устранено мошенничество магического искусства, возможности философии были привлечены на [службу] Божественному [учению].

Capitulum XV. Глава XV

Sicut vero doctores sacri magnificas scientias philosophiae non habuerunt in usu, sic nec posteriores, scilicet Gratianus, Magister sententiarum et historiarum, Hugo de Sancto Victore et Ricardus de eodem. Nam non fuerunt eorum temporibus translatae, nec in usu Latinorum, et ideo neglexerunt eas, nec dignas sacris mysteriis sciverunt iudicare, sed humano sensu respuebant quorum usum non habebant, et in multis obloquuntur, sumentes nihil ominus occasionem ex hoc, quod sancti doctores prius easdem neglexerunt; sed non attendebant causas sanctorum, scilicet, quod non sunt translatae in eorum tempore, et etiam quia ecclesia eas iubere transferri propter causas quinque prius tactas neglexit.

И как святые учители не использовали великие философские труды, так не использовали их и те, кто жил позже, а именно, Грациан [54], Петр Ломбардский [55], Гуго и Ришар Сент-Викторские [56]. Ибо эти научные труды не были переведены в их время и не использовались латинянами, которые по этой причине отвергали их. И они не видели способа, как можно судить эти достойные труды исходя из священных тайн, но по человеческому разумению не принимали то, что не использовали, и порицали эти труды во многом, основываясь, тем не менее, на том, что святые учители ранее их отвергли. Но они не размышляли над причинами того, почему святые [так поступили], т. е. над тем, что эти научные труды не были в то время переведены, а также над тем, что Церковь на основании пяти затронутых выше причин не предписала их перевести.

Moderni vero doctores vulgi, licet multa de philosophia sint translata, tamen non habent eorum usum, cum et in parvis et vilibus delectati duos libros logicae meliores negligunt, quorum unus translatus est cum commentario Alpharabii super illum, et alterius expositio per Averroem facta sine textu Aristotelis est translata. Et longe magis caetera, quae minorem obtinent dignitatem, sicut novem scientias mathematicae, et sex scientias magnas naturales, quae multas alias scientias sub se comprehendunt, atque morales quatuor partes negligunt dignissimas; et suae ignorantiae quaerunt miserable solatium per Gratianum et caeteros magistros authenticos, qui non habuerunt notitiam partium philosophiae. Nam post Christum sancti non sunt usi dignitate philosophiae, at non propter hoc, quod ipsa sit sacris contraria scientiis vel indigna, cum ad theologica absolute intelligenda, et respectu ecclesiae Dei et reipublicae fidelium ac conversionis infidelium utiliter et magnifice possit adiuvare, sicut certificabitur suo tempore. Et tanto miserabilis est quod multitudo studentium modernorum magnas negligit scientias, cum tamen fuerunt introductae post Gratianum. […]

А нынешние общепризнанные учители не используют эти научные труды, хотя многое из философии и переведено, поскольку находят удовольствие в незначительном и пустом: они пренебрегают двумя лучшими книгами Аристотеля по логике, из которых одна переведена с комментариями аль-Фараби [57], а другая, прокомментированная Аверроэсом, переведена без текста Аристотеля. И куда хуже отношение к другим [разделам философии], обладающим меньшим достоинством, например, к девяти математическим наукам, шести великим естественным наукам, включающим и множество других наук; кроме того, пренебрегают и четырьмя достойнейшими частями моральной философии; и находят жалкое оправдание своему невежеству у Грациана и других признанных учителей, которые не обладали знанием [этих] частей философии. Ибо после Христа святые не использовали достоинства философии, но не потому, что она противоречит Священному Писанию или пуста, поскольку она может оказать весьма действенную помощь богословию, взятому безотносительно и в соотнесении с Церковью Божией и государством верных, и обращению неверных, как будет достоверно показано в свое время. И столь печально, что подавляющее большинство современных ученых отвергает великие науки, которые, однако, были введены [в научный обиход] после Грациана. […]

Capitulum XVI. Глава XVI

Quamvis autem istas causas malorum omnium universales persecutus sum, et vellem omnia reduci ad auctoritatem solidam, et sensum sapientum et expertorum, qui pauci sunt, non tamen credat Serenitas Vestra, quod ego intendo Vestrae clementiam Sanctitatis excitare, ut auctores fragiles et ipsam multitudinem Maiestas Papalis violenter invadat; nec quod ego indignus sub umbra Gloriae Vestrae suscitem aliquam super facto studii molestiam: sed ut mensa Domini ferculis sapientialibus cumulata, ego pauperculus micas mihi colligam decidentes. Poterit enim Vestrae Potentiae magnitudo sibi et sucessoribus suis providere de totius sapientiae compendiosa plenitudine non solum absolute habenda, sed quatuor modis praedictis comparata. Deinde cum Vestrae Paternitatis discretio planiorem de his certitudinem reportaverit, poterit auctoritatis vestrae iudicium studiosis et sapientibus de facili persuadere, ut quod vulgus studentium capere non potest, cupidi sapientiae se gaudeant obtinere; insuper quantum sufficit multitudini spes promittit. […] Quod si non est temporis vestri omnia apud vulgum consummare: poterit Vestra Magnificientia locare fundamenta, fontes eruere, radices figere, ut Vestrae Sanctitatis successores quod feliciter inceptum fuerit valeant facilius adimplere.

Но хотя я борюсь с этими общими причинами всякого зла и хочу все свести к прочному авторитету и мнению мудрецов и опытных людей, число которых невелико, пусть, однако, Ваша Светлость не подумает, что я желаю ожесточить Вашу Святость, и побудить к насильственному преследованию папской властью шатких авторитетов и самого большинства [современных богословов и философов], и, недостойный, находясь в тени Вашей Славы, стремлюсь навлечь неприятности на существующие научные институты. Но для того, чтобы алтарь Господень был полон дарами мудрости, я, будучи убогим, собираю попавшие ко мне крохи. Ибо величие Вашего Могущества может озаботиться для себя и наказать своим преемникам проявить попечение о сулящей выгоды всеобъемлющей полноте мудрости, взятой не только безотносительно, но в соотнесении с четырьмя вышеуказанными способами. Поэтому, когда разумение Вашей отеческой милости обретет более ясную определенность относительно этого, то решение Вашего Авторитета сможет легко убедить [принять то] людей науки и мудрецов, объявляющих себя жаждущими мудрости, что не может постигнуть основная масса ученых. […] А если у Вас нет времени, чтобы завершить все перед лицом толпы, то Ваше Величие может заложить основы, открыть истоки, упрочить корни, чтобы преемники Вашей Святости с большей легкостью могли завершить то, что было счастливо начато.

PARS SECUNDA HUIUS PERSUASIONIS.

Часть вторая данного увещевания

Capitulum I. Глава I

Relegatis igitur quatuor causis totius ignorantiae humanae generalibus, volo in hac secunda distinctione unam sapientiam esse perfectam ostendere, et hanc in sacris litteris contineri; de cuius radicibus omnis veritas eruitur. Dico igitur, quod est una scientia dominatrix aliarum, ut theologia, cui reliquae penitus sunt necessariae, et sine quibus ad effectum pervenire non potest; virtutem in suum ius vindicat ad cuius nutum et imperium caeterae iacent: una tamen est sapientia perfecta, quae in sacra scriptura totaliter continetur, per ius canonicum et philosophiam explicanda, et expositio veritatis divinae per illas scientias habetur. Nam ipsa cum eis velut in palmam explicatur, et tamen totam sapientiam in pugnum colligit per seipsum. Quoniam ab uno Deo data est tota sapientia et uni mundo, et propter unum finem. Quapropter haec sapientia ex sua triplici comparatione unitatem sortietur. Caeterum via salutis una, licet gradus multi: sed sapientia est via in salutem. Omnis enim consideratio hominis, quae non est salutaris, est plena caecitate et ad fmalem inferni deducit caliginem: propter quod multi sapientes famosi damnati sunt, quia veram sapientiam non habuerunt, sed apparentem et falsam, unde se aestimantes sapientes stulti facti sunt secundum scripturam. Augustinus loquens de sacra scriptura dicit libro secundo De doctrina Christiana: "Si verum est, hic invenitur, si contrarium, damnatur". Et vult quod ubicunque invenerit Christianus, Domini sui intelligat veritatem esse. Veritas Iesu Christi est sapientia sacrae scripturae. Ergo non alibi veritas est, nisi quae in illa continetur scientia. Et Ambrosius Super epistolam ad Colossenses dicit: "Omnis ratio supernae scientiae et terrenae creaturae in eo est, qui est caput et auctor, ut qui hunc novit, nihil ultra quaerat, quia hic est perfecta virtus et sapientia. Quicquid alibi quaeritur, hic perfecte invenitur". Cum ergo sacra scriptura dat nobis hanc sapientiam, manifestum est quod hic omnis veritas sit conclusa; si aliqua est sapientia huic contraria, erit erronea, nec habebit nisi nomen sapientiae; sed diversitas quam non faciat alibi, contrarietatem hic tamen inducit, sicut patet per evangelicam auctoritatem: "Qui non est mecum, contra me est". Sic de hac sapientia verum est, ut quod illi annexum non est, contra illam esse probetur, et ideo Christiano abhorrendum. […]

Итак, устранив четыре основные причины всего человеческого невежества, я в этом втором разделе хочу показать, что существует одна совершенная наука и она содержится в Священном Писании, из основ которой берет начала всякая истина. Итак, я утверждаю, что есть одна наука, госпожа прочих, а именно, богословие, для коего совершенно необходимы прочие науки, без которых оно не может быть действенным. И богословие использует в своих интересах силу прочих [наук], которые подчиняются ее приказам и повелениям. И, однако, существует одна совершенная мудрость, которая целиком содержится в Священном Писании, и она должна разъясняться с помощью канонического права и философии, и благодаря этим наукам происходит истолкование Божественной истины. Ибо мудрость сама по себе — это как бы сжатый кулак, а благодаря указанным наукам она становится раскрытой ладонью. [А едина мудрость потому], что вся она целиком дана одним Богом одному миру и с одной только целью, и вследствие этого тройственного соотнесения она приобретает единство. Кроме того, путь спасения один, хотя идти по нему можно по-разному, а мудрость есть путь спасения. И всякое размышление человека, которое не является спасительным, слепо, и приводит, в конце концов, к адскому пламени. А потому многие знаменитые мудрецы осуждены, поскольку обладали не истинной, но кажущейся и ложной мудростью, поэтому, согласно Писанию, воображающие себя мудрецами сделались глупцами. И Августин, говоря о Священном Писании, во II книге О христианском учении утверждает, что «если это истина, то здесь обнаруживается, а если [что-либо] противоречит Священному Писанию, то осуждается». И он имеет в виду, что, где бы ни обнаружил истину христианин, он должен знать, что это истина его Господа. Истина Иисуса Христа есть мудрость Священного Писания. Следовательно, нет иной истины, кроме той, которая содержится в этой науке. И Амвросий говорит в комментарии к Посланию к Колоссянам: «Всякое основание высшего знания и земного творения пребывает в Том, Кто есть Глава и Создатель и тот, кто Его знает, не будет искать чего-либо еще, поскольку здесь совершенная сила и мудрость. И все, что он ищет в ином месте, он найдет здесь в совершенном виде». Итак, поскольку Священное Писание дает нам эту мудрость, то ясно, что здесь заключена всякая истина, а если имеется какая-то мудрость, противная этой, то она ошибочна и обладает лишь именем мудрости, и различие, которое в ином случае не приводит к противоречию, здесь к нему приводит, как явствует из сказанного в Евангелии (Мф 12, 30): Тот, кто не со мною, тот против меня. Итак, в отношении этой мудрости истинно, что то, что не сочетается с ней — против нее, а потому внушает отвращение христианину. […]

Capitulum III. Глава III

Quod autem philosophia non sit aliena a Dei sapientia, sed in ipsa conclusa, manifestandum est. Si enim a philosophis tanquam iniustis possessoribus rapere debent Christiani utilia quae in libris eorum continentur, sicut dicit Augustinus, patet quod philosophia est condigna sacrae veritati. Et iterum in libro, scilicet De doctrina Christi, dicit quod philosophorum aurum et argentum non ipsi instituerunt, sed de communibus quasi metallis divinae providentiae, quae ubique est effusa, eruitur; quod praefiguratum fuisse dicit, sicut Aegyptii fecerant vasa atque ornamenta de auro vel argento et vestem quam ille populus exiens de Aegypto sibi potius tanquam ad usum meliorem vindicavit, sic doctrinae gentilium liberales disciplinas usui veritatis aptiores et morum praecepta utilissima continent, deque Deo ipso colendo multa inveniuntur apud eos. Ulterius hoc explicat, dicens, in omnibus humanis tractatibus, quae sunt moralia, vel historalia vel artificialia, naturalia, logicalia vel grammaticalia, sunt nobis necessaria. Nam pro moralibus dicit vestem, quae illorum est hominum quidem institutio sed tamen accommodata humanae societati qua in hac vita carere non possumus, in usum converti christianum debet. De historialibus dicit, historia gentilium plurimum nos adiuvat ad sanctos libros intelligendos. De aliis vero considerationibus tam artificialibus, quam naturalibus dicit "Artium autem caeterarum, quibus adfabricatur domus, et huiusmodi, medicinae, vel agriculturae, vel quorum omnis effectus actio est, ut saltationum, cursionum etc., harum autem cognitio usurpanda est ad iudicandum, ne omnino nesciamus quid scriptura velit insinuare, cum de his artibus aliquas facit figuras". Pro omnibus naturalibus dicit: "Benignam sane operam faceret pro sacra scriptura, qui proprietates temporum et locorum, lapidum, et caeterarum rerum inanimatarum, plantarum et animalium colligeret". Et pro logicalibus dicit: "Nam de eis pro theologia possunt quaedam necessaria colligi et condigna, sed non video", ut ait, "utrum hoc possit sine eis". Atque in libro secundo De ordine disciplinae dicit: "Ad sacram scientiam nullus debet accedere sine scientia logicali". De mathematicis dicit Cassiodorus: "Geometriam, arithmeticam, astronomiam, musicam cum sollicita mente revolvimus, sensum acuunt, limamque ignorantiae detergunt, et ad illam divinam contemplationem, Deo largiente, perducunt; quas merito sancti patres legendas persuadent, quoniam ex magna parte appetitus a carnalibus rebus extrahitur, et faciunt desiderare quae solo corde possumus respicere". Et Augustinus doctos multos sanctos fuisse commemorat, cum quaerit: "Nonne aspicimus quanto auro subsarcinatus exierit de Aegypto Cyprianus doctor suavissimus et martyr beatissimus, quanto Victorinus et alii multi innumerabiles Graeci, et Moyses quidem eruditus omni sapientia Aegyptiorum?

А то, что философия не чужда Божественной мудрости, но содержится в ней, — это следует доказать [следующим образом]. В самом деле, если, как утверждает Августин, христиане должны перенять от философов — как от незаконных владельцев — те полезные вещи, которые содержатся в их книгах, очевидно, что философия соответствует священной истине. И, кроме того, в книге О христианском учении он указывает, что золото и серебро философов создано не ими самими, но как бы извлечено из всеобщих россыпей Божественного Провидения, которое разлито повсеместно {56}. И, утверждает Августин, это было предначертано [в Ветхом Завете]: как египтяне создавали из золота и серебра сосуды и украшения, а также [изготовляли] одежды, которые народ израильский, уходя из Египта, присвоил себе, так сказать, с целью лучшего использования [58], так же учения язычников содержат свободные искусства [59], нужные для того, чтобы постигать истину, и полезнейшие правила нравственного поведения, и в них [т. е в свободных искусствах языческих философов], обнаружили много [истинного], пригодного для почитания Бога. И далее Августин разъясняет [свою мысль], говоря, что во всех людских сочинениях, в число каковых входят сочинения по этике, истории, искусству, физике, логике и грамматике, имеются [вещи], для нас необходимые. И этику он называет одеждой, которая, хотя и является установлением тех людей [т. е. язычников], тем не менее приспособлена к [нуждам] человеческого сообщества, которого мы не можем быть лишены в этой жизни, и которая должна быть обращена на пользу христиан. Об истории Августин говорит, что многие исторические сочинения язычников помогают нам в понимании Священного Писания. А о прочих трудах, как об искусствах, так и о природе, он говорит [так]: «Знание прочих искусств, благодаря коим изготовляется [нечто, например] дом и т. п., или [знание] медицины, или агрикультуры, или тех [искусств], результатом коих является всякое действие, [совершаемое человеком], такое, как прыжки, бег и т. п., должно использоваться [не для действия (разве что речь идет о тех, кто занимается таковым в силу своих обязанностей), но] для выявления [смысла Писания], — для того, чтобы смысл Писания не был от нас полностью сокрыт, — ибо в Писании имеются иносказательные выражения, в которых используется [терминология] этих наук» [60]. А обо всех естественных науках Августин говорит [следующее]: «Тот, кто описал бы свойства времен и мест, живых существ, а также камней, растений и других неодушевленных вещей, конечно же, произвел бы ценный труд для [уразумения] Писания» {57}. А о логике он говорит, что благодаря ей может быть выведено нечто необходимое и заслуживающее внимания для богословия, и утверждает, что не представляет себе, как это возможно без нее. И, кроме того, во II книге О порядке {58} он пишет: «Без знания логики никто не может приступить к изучению Священной науки». А о математике говорит Кассиодор [61]: когда мы внимательным умственным взором окидываем геометрию, арифметику, астрономию, музыку, они обостряют чувства, снимают кору невежества и, по милости Божией, приводят к созерцанию Божественного; и святые Отцы с полным на то основанием призывали изучать эти [науки], поскольку они в значительной степени отвлекают от плотских вещей и побуждают к тому, что мы можем воспринять только сердцем. И Августин напоминает о многих святых ученых, спрашивая: «Разве не видим мы, сколь многим золотом обремененный вышел из Египта любезный учитель и блаженный мученик Киприан, сколь много вынес Викторин, и многие другие греки, и, конечно же, Моисей, наученный во всей египетской мудрости?» {59}.

Capitulum IV. Глава IV

Non solum autem beatus Augustinus, sed et alii sancti idem asserunt. Nam Hieronymus ad magnum oratorem dicit: "Si scripturas sacras legeres, quis nesciat et in Moyse ac prophetarum libris quaedam assumpta ex gentilium libris?" Et inducit ad huius probationem prophetas ipsos et omnes doctores famosos a principio ecclesiae, qui philosophorum doctrinis fidem Christi persuaserunt principibus et infidelibus, ac roboraverunt multipliciter. Et Beda Super librum Regmim dicit, quod liberalium scientiarum sapientiam quasi suam sumere licitum est Christianis ac divinam, alioquin Moysen et Daniel sapientia Aegyptiorum et Chaldaeorum non paterentur erudiri. Iterum de factura templi dicit Salomonem cum suis servis sign[ific]are Christum, et Hiram cum suis significare philosophos et sapientes gentiles, ut templum Dei, hoc est ecclesia, non solum sapientia apostolica, sed philosophorum construeretur: quia gentiles ab errore conversi atque ad veritatem evangelii transformati, melius ipsos gentium errores noverant, et quo certius noverunt, eo artificiosius hos expugnare atque evacuare didicerunt. Paulus evangelium quod per revelationem didicerat, melius novit: sed Dionysius melius revincere poterat falsa dogmata, quorum cum erroribus argumenta a puero noverat; et ideo Salomon dicit "Scis enim quod non est in populo meo vir, qui noverat ligna caedere, sicut Sidonii". Haec et huiusmodi multa allegat venerabilis Beda. Sed et Paulus Apostolus Epimenidis poetae usus est versiculo, scribens ad Titum: "Cretenses semper mendaces, malae bestiae, ventres pigri". In alia quoque epistola Menandri ponit senarium: "Corrumpunt bonos mores confabulationes pessimae".

И это утверждал не только святой Августин, но и многие другие святые. В самом деле, Иероним в послании к знаменитому оратору пишет: «Если бы ты читал Священное Писание, [ты бы знал,] как знает всякий [читавший], что и у Моисея, и в книгах Пророков кое-что взято из книг язычников» {60}. И в доказательство тому он приводит [слова] и самих пророков, и знаменитых учителей от начала Церкви, которые, используя учение философов, обращали в веру Христову князей и неверных и различными способами укрепляли [их в вере]. И Беда Достопочтенный [62] в толковании на Книгу Царств утверждает, что христианам позволительно принимать мудрость свободных искусств как свою собственную и Божественную, ведь в противном случае Моисей и Даниил не стали бы обучаться египетской и халдейской мудрости. Также в книге Об устроении Храма он утверждает, что Соломон со своими слугами обозначает Христа, а Хирам со своими — философов и мудрецов-язычников, так что Храм Божий, т. е. Церковь, созидается не только апостольской мудростью, но и мудростью философов, поскольку язычники, которые отвратились от заблуждений и обратились к евангельской мудрости, лучше знали заблуждения самих языческих [философов], и чем лучше они их знали, тем искуснее они умели их опровергать и избегать. Павел лучше знал Евангелие, которое он получил через Откровение, но Дионисий [63] мог с большим успехом опровергать ложные учения, аргументы, в пользу которых вкупе с их ошибками он знал с детства. Вот потому-то Соломон и говорит: Ибо ты знаешь, что у нас нет людей, которые умели бы рубить дерева так, как сидоняне (3 Цар 5, 6). Это и многое другое приводит Беда Достопочтенный [в защиту своего мнения]. Но и апостол Павел, когда пишет к Титу, использует строки поэта Эпименида: Критяне всегда лжецы, злые звери, утробы ленивые (Тит 1,12). А в другом послании приводит стих Менандра: Худые сообщества развращают добрые нравы (1 Кор 15, 33).

Capitulum V. Глава V

Causae autem, quare sancti affirmant quod quaerimus, et figuratum fuisse declarant, possunt assignari; primo propter hoc quod ubicunque veritas invenitur, Christi iudicatur secundum sententias et auctoritates superius allegatas. Idcirco quamvis aliquo modo veritas philosophiae dicatur esse eorum; ad hanc tamen habendam primo lux divina influxit in animos eorum, et eosdem superillustravit: illuminat enim omnem hominem venientem in hunc mundum, sicut dicit scriptura; cui sententiae philosophi ipsi concordant. Nam ponunt intellectum agentem et possibilem; anima vero humana dicitur ab eis possibilis, quia de se est impotens ad scientias et virtutes, et eas recipit aliunde. Intellectus agens dicitur, qui influit in animas nostras illuminans ad scientiam et virtutem; quia licet intellectus possibilis possit dici agens ab actu intelligendi, tamen sumendo intellectum agentem ut ipsi sumunt, vocatur influens et illuminans possibilem ad cognitionem veritatis. Et sic intellectus agens secundum maiores philosophos non est pars animae, sed est substantia intellectiva alia et separata per essentiam ab intellectu possibili; et quia istud est necessarium ad propositi persuasionem, ut ostendatur quod philosophia sit per influentiam divinae illuminationis, volo illud efficaciter probare; praecipue cum magnus error invaserit vulgus in hac parte, necnon multitudinem magnam theologorum, quoniam qualis hic est in philosophia, talis in theologia esse probatur.

И могут быть указаны следующие причины, в силу которых святые подтверждают то, о чем мы ведем речь, и разъясняют, что об этом иносказательно говорилось в Писании. Во-первых, [это так потому], что везде, где бы ни обнаруживалась истина, она почитается Христовой в соответствии с приведенными выше суждениями и авторитетами. Потому-то, хотя в некотором смысле истина философии и называется их [т. е. язычников] истиной, для того, однако, чтобы они ею обладали, прежде Божественный свет излился в их души и просветил их: Ибо [Божественный свет] просвещает всякого человека, приходящего в этот мир (Ин 1, 9), как сказано в Писании, с которым согласны и сами философы, ведь они допускали существование действующего и возможностного разумов. Человеческая душа именуется ими возможностным [разумом], поскольку сама по себе она не может приобретать знания и добродетели и получает их извне. А действующим разумом они называют тот, который изливается в наши души, просвещая их в знании и добродетели. И хотя возможностный разум [также] может называться действующим — благодаря акту познания [64], тем не менее, рассматривая действующий разум так, как его рассматривают они [т. е. философы], мы называем [действующим разумом] тот, который наполняет и просвещает возможностный разум для познания истины. И в этом смысле, согласно большинству философов, действующий разум не является частью души, но есть разумная субстанция, отличная и отделенная по своей сущности от разума возможностного. И поскольку это необходимо для убеждения в искомом, т. е. для того, чтобы показать, что философия имеет место благодаря влиянию Божественного просвещения, я желаю представить тому действенное доказательство (и особенно потому, что в этом предмете большое заблуждение овладело толпой, в также большим числом богословов: ведь каково оно в философии, таково и в богословии).

Dicit enim Alpharabius in libro De intellectu et intellecto, quod intellectus agens, quem nominavit Aristoteles in III tractatu suo De anima, non est in materia, sed est substantia separata. Et Avicenna quinto De anima et decimo Metaphysicae idem docet, necnon ipse Philosophus dicit, quod intellectus agens est separatus a possibili et immixtus. Item vult quod intellectus agens sit incorruptibilis secundum esse et substantiam, quoniam dicit ipsum differe a possibili penes incorruptione, sed possibilis est incorruptibilis secundum substantiam, et corruptibilis secundum esse, propter separationern eius. Ergo agens secundum esse et substantiam erit incorruptibilis; quapropter non erit pars animae, quoniam tunc secundum esse suum in corpore corrumpetur, quando separetur; et dicit, quod se habet ad possibilem sicut artifex ad materiam et sicut lux solis ad colores. Artifex enim est extra materiam in quam agit, et separatus ab ea per essentiam; similiter lux solis expellens tenebras a corporibus separata est ab eis per essentiam et advenit aliunde. Dicit etiam intellectus agens scit omnia et est semper in actu, quod nec animae nec angelo convenit, sed soli Deo; item a digniore parte magis habet res denominari, ergo magis dicetur sciens per agentem, quam ignorans per possibilem, ante inventionem et doctrinam. Item Aristoteles dicit quod intellectus est in corpore, sicut nauta in navi quantum ad hoc, quod non est alligatus alicui parti, sicut nec nauta navi: sed nauta non est perfectio, sed motor tantum.

В самом деле, аль-Фараби утверждает в книге Об уме и умопостигаемом, что действующий разум, как его называет Аристотель в третьей своей книге О душе не находится в материи, но есть отделенная субстанция [65]. И Авиценна в пятой книге О душе и в десятой Метафизики учит о том же. И сам Философ также утверждает, что действующий разум отделен от возможностного и несмешан [66]. Также он указывает, что действующий разум неуничтожим по бытию и субстанции, поскольку он говорит, что действующий разум отличен от возможностного благодаря неуничтожимости; но возможностный неуничтожим по субстанции и уничтожим по бытию, вследствие его отделимости. Следовательно, действующий разум будет неуничтожим и по бытию, и по субстанции: и поэтому он не будет частью души, поскольку в противном случае, когда он отделялся бы [от тела], он уничтожался бы в отношении своего бытия в теле. И Аристотель утверждает, что действующий разум относится к возможностному как мастер к материи и как свет Солнца — к цветам. Но мастер пребывает вне материи, в которой действует, и отделен от нее по своей сущности; равным образом и свет Солнца, удаляющий затемненность от телесных предметов, отделен от них по своей сущности и привходит извне. И он говорит также, что действующий разум знает все и всегда пребывает в действии, а это не подобает ни душе, ни ангелу, но только одному Богу. Так же и вещь следует именовать сообразно более благородной части, следовательно, [если допустить, что душа обладает как возможностным, так и действующим разумом, то она] до [знания] и обучения [67] скорее будет именоваться знающей благодаря [наличию] действующего разума, нежели неведающей — благодаря возможностному. Также Аристотель утверждает, что разум пребывает в теле, как моряк на корабле, в том смысле, что он не связан ни с какой частью [тела] — как моряк не связан ни с какой частью корабля. Но моряк не есть совершенство [корабля], а лишь его двигатель [68].

Cum igitur haec sententia sit consona veritati, ut textus philosophi evidenter praetendit, et expositores declarant, ne aliquis cavillator a latere insurgat, allegans idem quo vulgus decipitur, dico quod Aristoteli imponitur ista verba: "Quoniam in omni natura est aliquid quod agat et aliud quod patiatur, ista est in anima", immo respondeo quod multoties falso translatum est et obscurum.

И поскольку это утверждение созвучно истине (как ясно показывает текст Философа и как разъясняют его толкователи), то чтобы софист, придерживающийся того же, в чем заблуждается толпа, не увиливал, я утверждаю, что Аристотелю приписывают эти слова: «Поскольку во всякой природе есть нечто, что действует, и нечто, претерпевает, то так же обстоит дело и с душой» [69], и отвечаю, [тексты Аристотеля] во многих местах темны и переведены неверно.

Nam cum tertio Caeli et mundi dicatur, quod circulum et figura orbicularis replent locum, istud est falsum: ut sciunt experti in naturalibus et geometricis, sicut Averroes demonstrat ibidem. Et quod tertio Meteorologicorum dicitur de iride est falsum etiam. Nam experientia docet, quod quandocunque luna sit plena et pluat, nec ipsa sit nubibus cooperta, accidit iris. Et sunt multa alia falso translata cuius causa patebit ex tertia parte huius operis, et plura obscura, in quibus quilibet alii potest contradicere.

В самом деле, хотя в III книге О небе и мире сказано, что место [полностью] заполняют круг и сферическая фигура, это [однако] ложно, что знают те, кто опытен в естественных науках и геометрии, и что в [комментарии к указанному месту] доказывает Аверроэс [70]. Можно также то, что говорится о радуге в III книге Метеорологики [71]. В самом деле, опыт учит, что всегда, когда Луна полна и не закрыта облаками и идет дождь, случается радуга. И имеется много других плохо переведенных [фрагментов сочинений Аристотеля] (причина этого будет ясна из третьей части данного труда) и множество темных [мест], в [толковании] которых один [комментатор] может противоречить другому.

Et in hoc loco accidit utrumque vitium vel saltem secundum, quod probo per ipsum Aristotelem. Nam ipse dicit secundo Physicorum, quod materia non coincidit cum aliis causis in eodem secundum numerum, ergo in nulla natura sunt simul agens et materia, igitur nec in anima. Si igitur ad litteram teneatur textus male translatus, tunc omnino falsus est et contra Aristotelem alibi, et contradicit sibi tantus auctor; et qualitercunque contingat verbum suum in secundo Physicorum est verum, et ab omnibus concessum; ergo sermo suus tertio De anima est falso translatus et indiget expositione. Nam nihil aliud intendit, nisi quod in anima, videlicet in operatione requiruntur duo, scilicet agens et materia; sicut in omni natura, id est operatione naturae duo exiguntur, scilicet efficiens et materia. Et idem est verum, sed agens semper est aliud a materia et extra earn secundum substantiam, licet operetur in ea.

А в указанном месте [72] имеются оба изъяна [т. е. плохой перевод и неясность самого текста], или, по крайней мере, второй. И это я доказываю с помощью [слов] самого Аристотеля. Ибо он говорит во II книге Физики, что материя не совпадает с другими причинами в одном и том же по числу [73], следовательно, ни в какой природе одновременно не существует действующее и материя; следовательно, и в душе [дело обстоит таким же образом]. Если, следовательно, буквально придерживаться плохо переведенного текста, то [указанная позиция] совершенно ложна, противоречит [словам] Аристотеля в ином месте, и получается, что столь великий автор противоречит сам себе. Но в любом случае его слова из II книги истинны и признаны всеми, следовательно его сентенция из III книги О душе неверно переведена и требует истолкования. Ведь он не хочет сказать ничего иного, кроме того, что в душе, а именно, в ее действии, необходимо должны иметь место две вещи, а именно, действующая причина и материя. И это истинно, но действующее всегда отлично от материи и вне ее по своей сущности, хотя и действует в ней.

Caeterum possumus aliter hunc locum consolari. Nam Aristoteles quarto Physicorum dicit, quod octo modi sunt essendi in actu, quorum unus est ut movens in moto, quia movens seu agens est secundum virtutem suam in materia sua, licet non secundum substantiam. Et sic est in omni natura in qua operatur, et ita in anima; et sic nullo modo sequitur quod intellectus agens sit pars animae, ut vulgus fingit: et haec sententia est tota fidelis et a sanctis confirmata. Et Augustinus dicit in Soliloquiis et alibi: "Quod soli Deo est anima rationalis subiecta illuminationibus et influentiis omnibus principalibus". Et quamvis angeli purgent mentes nostras et illuminent et excitent multis modis, et sunt ad animas nostras tanquam stellae respectu oculi corporalis, tamen Augustinus ascribat Deo influentiam principalem; soli influentia luminis cadentis per fenestram ascribitur, et angelus aperienti fenestram comparator, secundum Augustinum. Et quod plus est, vult in pluribus locis quod non cognoscimus aliquam veritatem nisi in veritate increata et in regulis aeternis. Cum igitur Deus illuminaverit animas eorum in percipiendis veritatibus philosophiae, manifestum est quod eorum labor non est alienus a sapientia divina.

Впрочем, мы можем и иначе истолковать указанное место. Ибо Аристотель в IV книге Физики утверждает, что [выражение] «быть в действии» имеет восемь смыслов, один из которых — так, как движущее [действует] в движимом, поскольку движущее, или действующее, пребывает в своей материи по своей силе, но не по субстанции. И так обстоит дело во всякой природе, в которой оно [т. е. действующее] действует, и так обстоит дело в случае души. Итак, никоим образом не следует, что действующий разум есть часть души, как то измышляет толпа. А то, что [действующий разум не есть часть души] — эта мысль совершенно верная и подтверждается святыми. И Августин утверждает в Монологах (да и в других местах), что «разумная душа подчинена одному лишь Богу в том, что касается всех основных просвещений и влияний». И хотя ангелы многими способами очищают, просвещают и пробуждают наши умы и являются для наших душ тем же, чем звезды — для телесных очей, Августин, однако, приписывает основное влияние Богу: разлитие света, проникающего через окно, приписывается Солнцу [т. е. Богу], а ангел сравнивается Августином с отворяющим окно. И более того: во многих местах Августин утверждает, что мы познаем ту или иную истину только в нетварной истине и вечных образцах [74]. Итак, поскольку Бог просветил их [т. е. язычников] души для восприятия философских истин, ясно, что их труд не чужд Божественной мудрости.

Capitulum VI. Глава VI

Tertia causa, propter quam sapientia philosophiae reducitur ad divinam, est quia non solum mentes eorum illustravit Deus ad notitiam sapientiae adquirendam, sed ab eo ipsam habuerunt et eam illis revelavit. Et Augustinus dicit Super Ioannem, eis praestitit Deus sapientiam. Aristoteles in libro Secretorum asserit manifeste totam philosophiam fuisse a Deo datam et revelatam: et unus de maximis philosophis, scilicet Tullius in Quaestionibus Tusculanis quaerit: "Philosophia quid est nisi donum, ut ego credo, inventum Dei?" Unde et dicit, quod nec poeta grave plenumque carmen sine coelesti aliquo instinctu effundit. Et Augustinus octavo De civitate Dei docet et approbat quod Socrates pater philosophorum putavit, quod non potest homo causas rerum scire, nisi in luce divina, et per donum eius. Et quilibet potest per se experiri quod nihil primo ab homine invenitur quod sit de potestate philosophiae. Et pono de minimo exemplum: quoniam licet universalia Porphyrii sunt apud eum sufficienter explicata per logicam, metaphysicam et naturalem philosophiam sufficientissime expositam, tamen non est homo ita bene studiosus, quin oportet ut doctores habeat et per longa tempora audiat et studeat, antequam sciat totam veritatem universalium. Et nullus vix ante mortem cognoscit; quod patet propter discordiam omnium, quia aliqui ponunt ea solum in anima, aliqui extra, aliqui medio modo. Si igitur talis ignorantia est horum, multo magis per se nunquam perveniet homo ad veritatem philosophorum. Quapropter veritatem horum est necesse a principio fuisse homini revelatam. Et cum puerilis revelatio est necessaria, multo fortius in tota sapientia philosophiae, quod et a Deo est, et ille dedit et revelavit, et ideo oportet quod suae sapientiae sit conformis.

Третья причина, по которой мудрость философии возводится к мудрости Божественной, та, что Бог не только просветил их [т. е. язычников] умы для приобретения мудрости, но и саму мудрость они получили от Бога, Который им ее открыл. И Августин говорит в Комментарии к Евангелию от Иоанна, что Бог дал им [язычникам] мудрость. [Также] Аристотель в книге Тайная тайных ясно утверждает, что вся философия была дарована и открыта Богом. И один из величайших философов, Туллий, в Тускуланских беседах спрашивает: «Что есть философия, кроме как дар, который, как я полагаю, приобретен от Бога?». Потому-то он и говорит: «Без некоего вдохновения, получаемого с небес, и поэт не сможет надлежащим образом создать достойное стихотворение». И Августин в VIII книге О Граде Божием учит и одобряет мнение Сократа, отца философов, который полагал, что человек может знать причины вещей только в божественном свете и благодаря дару Божию. И любой может сам убедиться в том, что ничто, относящееся к возможностям философии, не было первоначально открыто человеком. Привожу [только один] пример о малом: хотя универсалии Порфирия [75] были разъяснены им в достаточной степени на основании логики, метафизики и прекрасно представленной естественной философии, нет, однако, толь ученого человека, который смог бы обрести полную истину об универсалиях, не имея учителей, которых он слушал бы в течение длительного времени. Да и вообще вряд ли кто-нибудь познает это до смерти: это ясно из всеобщего несогласия, поскольку некоторые считают, что универсалии находятся в душе, некоторые — что вне души, а некоторые придерживаются среднего пути [76]. И если в отношении [столь незначительных вещей] имеет место такое невежество, то куда менее вероятно, чтобы человек собственными силами дошел до истин философии. А потому необходимо, чтобы эти истины были изначально даны человеку в откровении. И поскольку откровение необходимо в столь малых вещах, то куда скорее это относится ко всей философской мудрости, которая от Бога, и именно Он дал и открыл ее [людям], а потому необходимо, чтобы философская мудрость соответствовала мудрости Божественной.

Capitulum VII. Глава VII

Caeterum totius philosophiae decursus consistit in eo, ut per cognitionem suae creaturae cognoscatur Creator, cui propter reverentiam maiestatis et beneficium creationis et conservationis et futurae felicitatis serviatur in cultu honorifico et morum pulchritudine et legum utilium honestate; ut in pace et honestate vivant homines in hac vita. Philosophia enim speculativa decurrit usque ad cognitionem Creatoris per creaturas. Et moralis philosophia morum honestatem, leges iustas, et cultum Dei statuit, et persuadet de futura felicitate utiliter et magnifice secundum quod possibile est philosophiae. Haec sunt certa discurrentibus per omnes partes philosophiae principales, sicut sequentia docebunt. Cum igitur haec sint omnino necessaria christianis, et omnino consona sapientiae Dei, manifestum est quod philosophia necessaria est legi divinae et fidelibus in ea gloriantibus.

Кроме того, путь всей философии состоит в том, чтобы через познание творения познавался Творец, которому следует почтительно служить по причине благоволения перед Его величием, Его милости отношению к творению, сохранению творения [в бытии] и ради счастья грядущей жизни, красоты нравов и достоинства полезных законов — чтобы в этой жизни люди жили в мире и высокой нравственности. В самом деле, теоретическая философия устремлена к дознанию Творца через творение, а моральная философия устанавливает чистоту нравов, справедливые законы и Божественный культ, а также славно и полезно увещевает [человека стремиться] к счастью будущей жизни. И это очевидно тем, кто рассмотрел все основные части философии, как покажет последующее. И поскольку все это совершенно необходимо христианину и вполне созвучно мудрости Божией, то ясно, что философия необходима Божественному закону и верным, хвалящимся им.

Capitulum VIII. Глава VIII

Item omnes sancti et sapientes antiqui in suis expositionibus sensum litteralem colligunt ex naturis rerum et proprietatibus earum, ut per convenientes adaptationes et similitudines eliciant spirituales sensus: quod declarat Augustinus libro De doctrina Christi[ana] secundo, ponens exemplum de verbo Domini dicentis: "Estote prudentes sicut serpentes et simplices sicut columbae". Nam voluit Dominus per hoc, ut ad similitudinem serpentis totum corpus exponentis pro defensione apostoli et apostolici viri se et sua darent pro Christo capite suo et pro fide sua. Et propter hoc omnis creatura in se vel in suo simili, vel in universali vel in particulari, a summis coelorum usque ad terminos eorum ponitur in scriptura, ut sicut Deus fecit creaturas et scripturam, sic voluit ipsas res factas ponere in scriptura ad intellectum ipsius tam sensus litteralis quam spiritualis. Sed tota philosophiae intentio non est nisi rerum naturas et proprietates evolvere, quapropter totius philosophiae potestas in sacris litteris continetur; et hoc maxime patet, quia longe certius ac melius et verius accipit scriptura creaturas, quam labor philosophicus sciat eruere. Quod pro infinitis exemplis pateat ad praesens in iride. Philosophus Aristoteles suis obscuritatibus nos perturbat ut nec aliquid quod dignum sit valeamus per eum intelligere. Nec mirum cum Avicenna dux et princeps philosophiae fateatur se naturam iridis ignorasse; et causa huius est, quia philosophi causam iridis finalem ignoraverunt; et ignorato fine ignorantur ea quae sunt ad finem; quia finis imponit necessitatem iis quae ad finem ordinantur, ut Aristoteles vult secundo Physicorum. Causa vero finalis iridis est dissipatio humiditatis aqueae, sicut patet ex libro Geneseos; unde semper in apparitione iridis est nubium resolutio in stillicidia infinita, ut consumantur aqueae humiditates tam in aere, quam in mari et terra, quia pars iridis cadit in sphaeras aquae et terrae. Consumptio vero aquae non potest esse per iridem, nisi propter radios solis facientis eam. Nam per varias reflectiones et fractiones congregantur radii infiniti, et congregatio radiorum est causa resolutionis et consumptionis aqua rum, et ideo iris generatur per reflectiones multiplices. Non enim possunt radii congregari, nisi per fractionem et reflectionem, ut postea patebit. Ex scriptura igitur Geneseos cum dicitur: Ponam arcum meum in nubibus coeli, ut non sit amplius diluvium super terram, accipitur causa finalis ipsius iridis. Ex quo investigari potest causa efficiens, et modus generandi iridem, qui modus non fuit notus philosophis sufficienter secundum quod libri eorum manifestant nobis. Et ita est de omni creatura. Impossibile enim est quod homo sciret veritatem creaturae ultimam secundum quam accipitur in scriptura, nisi fuerit specialiter a Deo illustratus. Nam creaturae accipiuntur ibi propter veritates gratiae et gloriae eliciendas, quas philosophi nescierunt, et ideo ad potestatem ultimam sapientiae creaturarum non venerunt, sicut sacra scriptura eam in suis continet visceribus. Unde tota philosophia iacet in sensu litterali sacris mysteriis gratiae et gloriae decorata, tamquam quibusdam picturis et coloribus nobilissimis redimita.

Так же все древние святые в своих толкованиях [Священного Писания] извлекали буквальный смысл на основании природ и свойств вещей, чтобы с помощью подходящих подобий и соответствий извлечь смысл духовный. И это разъясняет Августин во II книге О христианском учении {61}, приводя пример слов Господа, говорящего (Мф 10, 16): Итак, будьте мудры, как змии, и просты как голуби. Ибо этим Господь пожелал сказать, что как змея использует для защиты все тело, так и апостолы и апостольские мужи должны отдать себя и все, что у них есть, ради Христа — главы своей — и ради веры своей. И потому все творения сами по себе или в своих подобиях, в общем или в частном, от высших небес и вплоть до низших пределов [мира] представлены в Писании. И как Бог создал творения и Писание, так Он и пожелал, чтобы сотворенные им вещи были представлены в Писании для постижения как его буквального, так и духовного смыслов. Но вся задача философии заключается исключительно в разъяснении природ и свойств вещей, а потому все возможности философии заключены в Священном Писании: это ясно прежде всего из того, что в Писании творения представлены достовернее, лучше и истиннее, нежели их можно постичь благодаря философскому исследованию. Я приведу здесь только один из бесчисленных примеров — радугу. Философ Аристотель смущает нас своими недомолвками, так что мы не можем постигнуть благодаря ему ничего достойного, [относящегося к данному предмету]. И не удивительно, что Авиценна, князь и глава философии, признавал, что не знает природу радуги. Причиной тому является то, что философы не знали целевой причины радуги, а, не зная цели, они не знали и того, что упорядочение по отношению к цели [77], ибо цель полагает необходимость того, что к ней упорядочено, как говорит Аристотель во 11 книге Физики. А целевая причина радуги есть рассеяние водянистой влаги, как явствует из Книги Бытия, а потому при явлении радуги всегда имеет место рассеяние облака на бесчисленные капельки воды, чтобы затем произошло испарение водянистой влаги как в воздухе, так и в море и на земле, ибо часть радуги падает на сферы воды и земли [78]. А испарение воды может иметь место при посредстве радуги только благодаря лучам Солнца, ее [т. е. радугу] образующего. Ибо благодаря различным отражениям и преломлениям концентрируется неисчислимое количество [79] лучей, а концентрация лучей есть причина рассеяния и испарения воды, а потому радуга возникает благодаря многочисленным отражениям. Ибо лучи могут концентрироваться только благодаря преломлению и отражению, как станет ясно из последующего. Но из Священного Писания — из Книги Бытия, в которой сказано (Быт 9, 13) Я полагаю радугу Мою в облаке небесном… чтобы не было более потопа на Земле — извлекается [знание] о целевой причине радуги. И основываясь на этом, можно проводить исследование действующей причины и способа возникновения радуги, каковой способ не был достаточным образом известен философам, как нам показывают их книги. И то же относится и к любому творению. Ибо невозможно, чтобы человек познал предельную истину любого творения так, как оно дано в Писании, если не получил особого Божественного просвещения. Ведь творения представлены в Писании ради обретения истин благодати и славы, которые не были известны философам, а потому они не дошли до предельных возможностей мудрости [как знания] о творениях, [и не постигли ее в той мере, в какой] Священное Писание содержит ее в своих глубинах. Поэтому вся философия дана в буквальном смысле [Писания], украшенная святыми таинствами благодати и славы, как бы окаймленная некими благороднейшими цветами и картинами.

Capitulum IX. Глава IX

Distinctio finalis huius partis, in qua ad confirmationem omnium praedictorum et dicendorum ostenditur quod tota sapientia revelata est primo sanctis; et ostenditur propositum in universali.

[Далее следует] последний раздел этой части, в котором для подтверждения всего того, что сказано выше, показывается, что вся мудрость была открыта изначально святым, и данное положение доказывается в общем.

Et hoc ultimo confirmari potest per hoc, quod eisdem personis data est philosophiae plenitudo quibus et lex Dei, scilicet, sanctis patriarchis et prophetis a principio mundi. Et non solum est necessarium propter articulum qui hic tractatur, sed propter totum negotium sapientiae certificandum. Nam impossibile fuit homini ad magnalia scientiarum et artium devenire per se, sed oportet quod habuerit revelationem, qua probata nihil debet apud nos dubitari de arcanis sapientiae repertis apud auctores. Sed nullum capitulum sapientiae est tanti laboris sicut est certificatio huius rei, eo quod est magnum fundamentum totius comprehensionis humanae. Atqui contrarietates et dubia multipliciter intercurrerunt, et oportet auctores et volumina abundantius revolvi quam pro aliquo alio articulo, qui in toto sapientiae studio valeat reperiri.

И главное подтверждение этому состоит в том, что полнота философии была дана тем же лицам, которым был дан Закон Божий, а именно, святым патриархам и пророкам от начала мира. И это необходимо [доказать] не только ради того положения, о котором идет речь здесь, но и ради обоснования всех занятий мудростью. Ибо человеку было невозможно самому по себе достичь высших [истин] наук и искусства, но надлежит, чтобы он получил откровение. И когда это доказано, для нас не остается никакого сомнения относительно тайн мудрости, обретенных авторами. Но никакое из начал науки не требует такого труда, как достоверное обоснование этой вещи, ибо она является фундаментом для всего человеческого разумения. И, однако же [в данном вопросе] возникают многочисленные противоречия и сомнения, и [число] авторов [которые пытаются решить этот вопрос] и их сочинений, куда больше, нежели в случае какой-либо иной проблемы, которая может возникнуть в процессе занятий мудростью.

Dico igitur quod eisdem personis a Deo data est philosophiae potestas quibus et sacra scriptura, videlicet, sanctis ab initio, ut sic appareat una sapientia esse completa et omnibus necessaria Soli enim patriarchae et prophetae fuerunt veri philosophi qui omnia sciverunt, non solum legem Dei, sed omnes partes philosophiae. Hoc enim nostra scriptura satis nobis ostendit, quae Ioseph erudivisse principes Pharaonis et senes Aegypti prudentiam docet; et Moysen fuisse peritum in omni sapientia Aegyptiorum. Et Bezaleel et Eliab hoc demonstrant, qui omni intellectu et sapientia rerum naturalium fuerunt illustrati; uno enim flatu Spiritus Sanctus eos illuminavit et docuit totam potestatem naturae in rebus metallicis et caeteris mineralibus. Sed et Salomon sapientior omnibus praecedentibus et subsequentibus secundum testimonium scripturae plenam obtinuit philosophiae potestatem. Et Iosephus primo Antiquitatum libro, capite secundo, dicit quod cum filii Adae per Seth fuerunt viri religiosi et ab ipso Deo dilecti, Deus dedit eis sexcentos annos vivere propter gloriosas partes philosophiae in quibus studierunt, ut, quod Deus eis revelavit, possent experiri per vitae longitudinem; et addit, quod Noe et filii eius docuerunt Chaldaeos partes philosophiae, et quod Abraham intravit Aegyptum et docuit Aegyptios. Et postea in octavo libro, quod nullam naturam inexaminatam Salomon praeteriit, sed de omnibus philosophatus est, et disciplinam proprietatum earum evidenter exposuit, et tangit quomodo descendens ad singula composuerit quatuor millia librorum et quinque.

Итак, я утверждаю, что содержание философии было дано Богом тем же лицам, которым было дано и Священное Писание, а именно — святым от начала века. А потому ясно, что имеется одна полная и необходимая всем мудрость. Ибо только патриархи и пророки были истинными философами, которые познали все: не только Закон Божий, но и все разделы философии. И это достаточным образом демонстрирует нам наше Писание, которое учит, что Иосиф наставил начальников фараона и старейшин египетских, и что Моисей был научен всей мудрости египтян. И это же доказывают Веселиил [80] и Елиав [81], которые были просвещены во всякой мудрости и разумении естественных вещей, ибо одним дуновением Дух Святой просветил их и наставил относительно возможностей природы касательно металлов и других минералов [82]. Но и Соломон, превосходящий мудростью своих предшественников и потомков, по свидетельству Писания обладал полным [знанием] возможностей философии. И Иосиф [83] во второй главе I книги Древностей говорит, что потомки Адама, которые были детьми Сифа, были мужами богобоязненными и любимы Самим Богом. И Бог дал им возможность жить по шестьсот лет для того, чтобы они могли изучить славнейшие разделы философии, так, чтобы они благодаря долгой жизни стали опытны в том, что было дано им в Божественном откровении. И добавляет, что Ной и его сыновья обучили халдеев [различным] частям философии, и что Авраам пришел в Египет и обучил [философии] египтян. И затем, в VIII книге, он указывает, что Соломон не оставил ни одного естества неисследованным, но размышлял о каждом, и ясно изложил учение обо всех их свойствах, и касается вопроса о том, каким образом, затрагивая все единичные аспекты, Соломон составил 4005 книг.

Et maximus Aristoteles ipsa veritate coactus dicit in libro Secretonim: "Omnem sapientiam Deus revelavit suis prophetis et iustis et quibusdam aliis, quos praeelegit et illustravit spiritu divinae sapientiae, et donavit eos dotibus scientiae. Ab istis enim sequentes philosophi philosophiae principium et originem habuerunt et scripserunt artium et scientiarum principia et secreta, quia in scriptis eorum nihil falsum nihil reprobandum invenitur, sed a sapientibus approbatum". Et Averroes dicit super partem Coeli et mundi, quod "in tempore antiquorum ante Aristotelem et alios philosophos fuit philosophia completa, ad cuius completionem Aristoteles suo tempore aspirabat". Et apud Albumazar in Maiori introductorio et alibi, et penes aliquos habetur multipliciter, quod Noe et filii eius multiplicaverunt philosophiam; et praecipue Sem praevaluit in hac parte. […] Omnes philosophi et poetae maiores et iuniores fuerunt post Noe et filios suos, et Abraham. Nam et Aristoteles et omnes consentiunt in hoc, quod primi philosophantes fuerunt Chaldaei et Aegyptii, unde adhaeret sententiis patrum Chaldaeorum in undecimo Metaphysicae. Quia licet Noe et filii eius docuerunt Chaldaeos, antequam Abraham docuit Aegyptios, tamen non fuit studium more scholastico ita cito institutum, sed paulatim crevit ordo eius et exercitium.

И в книге Тайная тайных Аристотель, величайший [из философов], движимый самой истиной, утверждает, что «всю мудрость Бог открыл своим пророкам и праведникам, а также некоторым другим, которых Он предизбрал и просветил духом Божественной мудрости, и одарил их дарами науки. И от них пришедшие позднее философы получили начало и исток философии, и изложили начала и тайны искусств и наук, ибо в их сочинениях нельзя найти ничего ложного или того, что может быть опровергнуто, но [все это] подтверждается мудрецами». И Аверроэс говорит в комментарии к О небе и мире, что «во времена древние, до Аристотеля и других философов, существовала полная философия, и к ее полноте и стремился Аристотель в свое время». И Абу Машар [84] в Большом введении и других местах, и некоторые иные [философы] неоднократно утверждают, что Ной и его сыновья распространяли философию, причем более всего преуспел в этом Сим. […] И все философы и поэты, как старшие, так и младшие, были после Ноя, его сынов и Авраама. Ибо и Аристотель, и все остальные согласны в том, что первыми философствующими были халдеи и египтяне, а потому он [т. е. Аристотель] примыкает к суждениям древних халдеев в XI книге Метафизики. Ибо хотя Ной и его сыновья обучили халдеев до того, как Авраам научил египтян, однако образование на школьный манер не было установлено столь быстро, но порядок [обучения] и его практика сложились постепенно.

Quatenus omnis igitur dubitatio tollatur in hac parte, videamus decursum et seriem infidelium philosophorum, et poetarum, et omnium sollicitantium de studio sapientiali, et percipiemus quod post Abraham et decessores suos, quibus a Deo sapientia revelata est, inventi sunt singuli qui aliquem titulum adepti sunt. Nam quantumcunque volumus strictius computare Zoroaster invenit artes Magicas, secundum Augustinum vicesimo primo De civitate Dei; et secundum omnes auctores hoc vulgatum est; sed hic fuit Cham filius Noe, ut Clemens, libro suo, et Magister historiarum, et Speculum historiale conscribunt. Deinde Io, quae postea Isis dicta est, dedit litteras Aegyptiis, ut Augustinus dicit libro De civitate Dei octavo decimo. Ante huius tempora non fuit secundum Augustinum sapientiae studium litteris et scriptis pertractatum, quamvis doctrinis Abraham instructi fuerunt. Et Isis ut Augustinus ait, dicitur Fuisse filia Machi, qui fuit primus rex Argivorum, qui regnavit primo anno Iacob et Esau nepotum Abrahae, sicut Augustinus et historiae confitentur. Quanquam et alii voluerunt, quod Isis veniret de Aethiopia in Aegyptum, et eis litteras dedit, et multa beneficia contulit, sicut recitat Augustinus. Sed tamen ante tempus Machi non fuit, ut in ordine regum Aegypti in chronicis reperitur.

Но чтобы в отношении этого было устранено всякое сомнение, рассмотрим вкратце всю цепочку языческих философов, поэтов и всех посвятивших себя занятиям мудростью, и мы обнаружим, что после Авраама и его потомков, которым мудрость была дана в Божественном Откровении, найдется немного людей, заслуживающих титула [истинного мудреца]. Ибо сколько бы ни говорилось о том, что точнее считать, что магическое искусство изобрел Зороастр (так пишет Августин в XXI книге О граде Божием и это мнение общепринято среди [других] авторов), оно, тем не менее, изобретено Хамом, Сыном Ноя, как пишет в своей книге Климент, а также Магистр истории, и как сказано в Зерцале историческом. Кроме того, письменность египтянам дала Ио, впоследствии названная Изидою, как пишет Августин в XVIII книге О Граде Божием {62}. А до этого времени, согласно Августину, знание письменности у египтян отсутствовало, хотя они и ведали науку Авраама. И Изида, как говорит Августин, была дочерью Инаха, первого царя аргосского, правление коего имело место во времена Иакова и Исава, внуков Авраама, как сказано у Августина и в исторических книгах. Впрочем, по словам Августина, иные утверждают, что Изида пришла в Египет из Эфиопии, дав египтянам письменность и введя много полезного. Но это случилось не раньше правления Инаха, что показывают списки египетских царей в хрониках.

Eodem tempore fuit Minerva aetate virginali apparens, multorum, ut ait Augustinus libro praedicto, inventrix, quae Pallas dicitur, et apud poetas Dea sapientiae nuncupatur, et Athena vocatur, atque Tritonia, ut dicit Augustinus. Et Isidorus hunc locum esse in Africa, qui Trito vocatur, recitat octavo libro Etymologiarum, et Plinius quinto libro, a quo Pallas dicitur Tritonia et fuit tempore diluvii Ogygis regis, quod illi ascribitur, quia in Achaia accidit tempore eius, qui secundum Augustinum, Eusebium et Hieronymum, et Solinum libro De mirabilibus mundi, fuit tempore Phoronei filii Machi. Regnavit autem Machus quinquaginta annis, et Phoroneus films eius sexaginta, cuius tempore facta est repromissio Iacob, sicut patri suo, ut dicit Augustinus. Et ideo Ogyges fuit tempore Iacob: unde Solinus dicit, diluvium primum in Achaia fuisse tempore Ogygis et Iacob patriarchae. Quod diluvium fuit ante diluvium Deucalionis per 300 annos, ut idem narrat Solinus. Nam ut Hieronymus et Eusebius narrant, regnante Cecrope primo rege Atheniensium, sub quo Moyses eduxit filios Israel de Aegypto, fuit Deucalionis diluvium.

В то же время, по словам Августина из вышеупомянутой книги {63}, явилась девственная Минерва, изобретательница многих вещей, именуемая Палладой и считавшаяся поэтами богиней мудрости; ее называли также Афиной и Тритонией. А Исидор [85] указывает в VIII книге Этимологии, что город Трито находится в Африке; то же говорит и Плиний в V книге, называя Палладу Тритонией. И было это во времена царя Огигия, когда случился Великий потоп [86], который иногда называют именем этого царя, поскольку потоп произошел в Ахайе в его правление, а сам он [т. е. Огигий] правил, по словам Августина, Евсевия, Иеронима и Солина [87] (последний пишет об этом в книге О чудесах мира), во времена Форонея, сына Инаха. Инах же правил, как утверждает Августин {64}, пятьдесят лет, а его сын Фороней — шестьдесят (в это время было дано обетование Иакову, как ранее — его отцу). Поэтому Огигий правил во времена Иакова; оттого Солин и говорит, что первый потоп в Ахайе был во времена Огигия и патриарха Иакова. Так что, как рассказывает тот же Солин, этот потоп был на 300 лет раньше Девкалионова потопа. Ибо, как повествуют Иероним и Евсевий, Девкалионов потоп был в царствование первого царя Афинян Кекропа, при котором Моисей вывел сынов Израиля из Египта.

Et sub Phoroneo moralis philosophia incepit apud infideles. Nam Augustinus dicit, quod sub legum et iudiciorum institutis Graecia clarior facta est. Sed post fuerunt mores et iura vivendi; quod patet per inhibitionem sanguinis et licentiam de usu carnium post diluvium, et de emptione et venditione apud Abraham pro spelunca: atque ex sanctitate Abrachae et patrum suorum leges honestas et sacras vivendi concludit ab eis fuisse edoctos. Et cum minus utiles scientias perfecerunt, non debuit tantorum virorum sapientia scientiam morum utilissimam negligere. Deinde primus inter viros titulo maioris sapientiae doctor fuisse perhibetur, quia optimus sapientiae investigator fuit, Prometheus, quem poetae ferunt de luto formasse homines, cuius frater, ut dicit Augustinus, fuit Atlas magnus astrologus; unde occasionem, ut Augustinus refert, fabula invenit, quod eum portare coelum finxerit, quamvis mons eius nomine nuncupatur cuius altitudine potius coeli portatio vulgo videatur, qui in extremis Africae maritimis prope Gades Herculis attollitur velut in caelum. Sed priores fuerunt filii Noe et Abraham qui fuerunt periti astronomi, ut Iosephus narrat et Isidorus tertio libro, et Clemens libro primo. Nam hi secundum Augustinum floruerunt, quando Moyses natus est. Et Isidorus concordat libro quinto dicens, quod Atlas fuit sub servitute filiorum Israel.

И во времена Форонея у язычников возникла моральная философия, поскольку, как говорит Августин, тогда «Греция сделалась более известною некоторыми установлениями законов и учреждениями судов» {65}. Но нормы и правила жизни появились позже: это ясно из запрета на кровопролитие и правил употребления мяса после потопа {66} и из [повествования] о покупке Авраамом [поля и] пещеры [для погребения] {67}. И Августин заключает — на основании святости Авраама и других праотцев — что именно ими [язычники] были научены святым и благочестивым законам жизни. И поскольку они создали менее полезные науки, то невозможно, чтобы мудрость столь великих мужей пренебрегла полезнейшей наукой о нравах. Затем, как говорят, был Прометей, первый среди мужей, кто обрел титул учителя высочайшей мудрости, о котором поэты рассказывали, что он вылепил из глины людей. А его братом, по словам Августина {68}, был Атлас, великий астролог. В связи с этим, как говорит Августин, рассказы [поэтов] измышляют его носящим небо, хотя его именем называется гора, высота которой, по всей видимости, и вызвала народное поверье о ношении неба (она словно возносится к небу на краю побережья Африки, неподалеку от Геркулесовых Столпов). Но раньше их были сыновья Ноя и Авраам, которые были опытны в астрономии, как рассказывают Иосиф Флавий, и Исидор. В III книге, и Климент в I книге. Ибо расцвет их [т. е. Атласа и Прометея] падает на те годы, когда родился Моисей. И Исидор соглашается с этим, говоря в V книге, что Атлас жил во времена египетского рабства сынов Израиля.

Atlas vero, ut dicit Augustinus, fuit avus maternus Hermetis Mercurii maioris, qui magnarum artium peritus floruit et eas hominibus tradidit, propter quod eum tanquam Deum post mortem venerati sunt. Et hic, ut dicit Augustinus octavo decimo libro, fuit tempore quo Moyses eduxit filios Israel: cuius nepos fuit Hermes Mercurius, qui ad doctrinam alterius est dictus Trismegistus, qui famosus fuit philosophus Aegypti, maxime in moralibus, sicut Augustinus docet octavo De civitate Dei. Et hic scripsit ad Asclepium, sicut patet in libro De divinitate, qui satis habetur, cuius Asclepii avus fuit Aesculapius primus medicinae auctor apud infideles. Sed tamen Isidorus dicit in tertio libro Etymologiarum, quod Apollo fuit pater Aesculapii, qui primus inter philosophos infideles dicitur docuisse artem medicinae. Nam et patri ascribitur medicina quantum ad prima documenta: sed filio magis, qui hanc artem applicavit et certiori modo docuit. Nam Apollo per carmina et huiusmodi remedia processit, Aesculapius per veritatem experientiae, Isidorus dicit, et creditur esse Apollo magnus, qui a poetis fingitur esse inter deos et dare responsa in templo Apollinis in Delphis, unde vocatur Apollo Delphicus. […]

А Атлас, как говорит Августин, был дедом Гермеса Меркурия Старшего по материнской линии, мужа опытного в великих искусствах, которые он передал людям, из-за чего был почитаем после смерти как бог. И он, по словам Августина из XVIII книги О Граде Божием, жил в то время, когда Моисей вывел сынов Израиля из Египта. А его внуком, как говорит Августин в VIII книге {69}, был известный преимущественно в моральной философии египетский философ Гермес Меркурий, называемый в иной традиции Трисмегистом. А он писал к Асклепию, как явствует из книги О Божестве, которая вполне доступна [в латинском переводе], а дедом этого Асклепия был Эскулап, создатель медицины среди язычников. Исидор, впрочем, говорит в III книге Этимологии, что отцом Эскулапа был Аполлон, которого языческие философы считают первым учителем искусства медицины. И хотя отцу приписывается [создание] медицины в том, что касается ее первых положений, в большей степени [первенство] принадлежит сыну, который применял это искусство [на практике] и учил ему более достоверным способом, ибо Аполлон прибегал к заговорам и тому подобным средствам, а Эскулап, по словам Исидора, основывался на истине опыта. И полагают, что этот Аполлон и есть Аполлон Великий, который, согласно измышлениям поэтов, входил в число богов и давал предсказания в храме Аполлона в Дельфах, отчего он именуется Аполлоном Дельфийским. […]

Capitulum X. Глава X

Post hoc, tempore Othonielis iudicis Israel, regnavit Cadmus Thebaeus, qui primus dedit litteras Graecis, ut in Chronicis Cluniacensibus edocetur. Et Beda in libro Temporum iuniori et caeteri concordant, quo sub Aoth iudice Amphion musicus floruit, qui Aoth fuit proximus post Othonielem. Et sub Barach fuit alius Apollo philosophus secundum Chronicam Cluniaceusem, auctor medicinae, temporaneus Herculi secundo, cuius facta celebrantur: sicut dicit Augustinus decimo octavo libro De civitate Dei. Qui Hercules in tempore Abimelech iudicis Troiam devastavit et pilas suas in India statuit, et in Gadibus columnas erexit, et dolorem morbi non ferens, seipsum tempore Iepthae iudicis cremavit, ut per Augustinum decimo octavo libro, et dicta chronica confirmatur. De hoc Hercule secundo propter hoc narravi, quia alius fuit Hercules prope tempus Mercurii maioris, qui parum post eum fuit, ut narrat Augustinus, et post eum fuit tertius, qui certamen Olympiacum constituit, quod intermissum filius eius instauravit post excidium Troiae anno 408, ut Solinus scribit. Unde multi decepti fuerunt, unum esse Herculem aestimantes, qui omnia fecerit, quae de pluribus scripta sunt.

После них, во времена Гофониила, судьи Израиля, правил Кадм Фиванский, который первым дал грекам алфавит, как учат Клюнийские Хроники. И Беда в книге Об исчислении времен, и более поздние авторы, и все прочие согласны в том, что во времена судьи Аода находился в расцвете славы музыкант Амфион, а Аод был следующим после Гофониила судьей. А во времена Барака был, согласно Клюнийской хронике, другой Аполлон, философ, авторитет в медицине; и он был современником второго Геркулеса, чьи деяния широко известны, как говорит Августин в XVIII книге О Граде Божием {70}. Этот Геркулес разрушил Трою во времена судьи Авимелеха и воздвиг свои Столпы в Индии и Гадесе, и он же, не будучи в состоянии перенести мучения болезни, сжег сам себя во времена судьи Иеффая, как говорит Августин в XVIII книге О Граде Божием и подтверждают вышеуказанная хроника. А говорю я об этом втором Геркулесе потому, что был еще один Геркулес во времена Меркурия Старшего, сразу после него, как говорит Августин, а после него был третий Геркулес, учредивший Олимпийские игры, которые после перерыва возобновил его сын, что, как указывает Солин, произошло спустя 408 лет после падения Трои. Поэтому многие ошибались, считая, что был один Геркулес, совершивший все то, что приписывалось нескольким.

Similiter erratum est de hoc philosopho Apolline. Nam omnes, ut dicit Augustinus, aestimant ipsum fuisse ilium, qui pro Deo in Delos insula colebatur, tamquam unus et idem esset: cuius contra rium ostenditur multis testimoniis. Nam ille Apollo, qui in templis dabat testimonia, invenitur saltern respondisse quando primo facta est civitas Athenarum, ut Athena, quae est Minerva, pro Dea coleretur; et hic philosophus non potest esse, qui pro Deo Delphico colebatur. Sed iste, de quo dicit Augustinus, fuit filius Latonae, cuius soror Diana Et Isidorus tertio libro idem dicit. Similiter non videtur esse ille, de quo Hieronymos scribit in epistola ad Paulinum, quae bibliis praeponitur Latinorum; nam ille Hiarcum invenit in aureo throno sedentem et docentem, qui Hiarcus dicitur esse Abrachis astronomus, qui post mortem Alexandri Magni fuit, sicut docet Ptolemaeus in Almagesti. Et ideo secundum hoc tres fuerunt Apollines, sicut Hercules.

Равным образом имеется заблуждение относительно того философа Аполлона. Ибо все, как говорит Августин, воображали, что он является тем Аполлоном, который почитался как бог на острове Делос, как будто это один и тот же. Но множество свидетельств говорит о противоположном. Ибо тот Аполлон, который давал предсказания в храмах, уже был известен по крайней мере в то время, когда был заложен город Афины, где как богиня почиталась Афина Минерва. И тот философ никак не мог быть Аполлоном, которого почитали как бога в Дельфах. И тот, о ком говорит Августин, был сыном Латоны, а его сестрой — Диана. И Исидор говорит то же в III книге. Равным образом он — не тот, о ком Иероним пишет в послании к Павлину, каковое послание предваряет латинский перевод Библии. Ибо тот видел Хиарка (Гиппарха), сидящего на золотом троне и учащего, а этот Хиарк (Гиппарх), как утверждают, был не кто иной, как астроном Абрах, который был после смерти Александра Великого. Как учит Птолемей в Альмагесте. И потому, в соответствии с этим, было три Аполлона, равно как и три Геркулеса.

Deinde sub Gedeone fuerunt Orpheus et Linus, secundum quod Beda refert. Et hi, scilicet Amphion, Orpheus et Linus, suo tempore dicti sunt poetae theologi, secundum quod Augustinus dicit, eo quod diis carmina faciebant. […]

Затем, во времена Гедеона, согласно тому, что говорит Беда, были Орфей и Айн. И они, то есть Амфион, Орфей и Айн, назывались в свое время поэтами-теологами, потому что они, как объясняет Августин, слагали песни о богах…

Propter Sibyllas vero et maxime Erythraeam, quae omnes praedictos et praedictas philosophantes infideles longe supergressa est, oportet etiam nos aliqua certificare. Nam Augustinus refert octavo decimo De civitate Dei, quod multi auctores scripserunt earn fuisse tempore Troiani belli, et alii voluerunt eam fuisse tempore Romuli, et Achaz vel Ezechiae regis Iudae. Et excidium Troiae fuit ante Romulum per quadringentos triginta annos. Nam Solinus probat Romam fuisse conditam Olympiade septima quadringentesimo tricesimo tertio anno post bellum Troianum, sicut docet evidenter per Herculem et Picum filium suum et per alios. Et secundum Augustinum, octavo decimo De civitate Dei vult quod Troia capta sit iudicante Hebraeos Abdon. Deinde Hesiodus philosophus sucessit Homero ante Romam conditam, ut ait Tullius in Quaestionibus Tusculanis. Et postea Archilochus, regnante Romulo, sicut ibi describitur, et tempore Achaz vel Ezechiae regis Iudae. Et similiter regnaverunt Numitor et eius nepos Romulus, et tunc cessavit regnum et nomen Albanorum, et vocati sunt Romani reges. Et rex tunc erat in Iudaea Achaz, vel sicut alii putant, Ezechias; et sub eodem Romulo Thales Milesius fuisse perhibetur, qui fuit unus de septem sapientibus, et primus secundum Augustinum.

Нам надлежит сказать еще кое-что достоверное о сивиллах, и прежде всего — об Эритрейской сивилле, которая многократно превзошла всех языческих философов — как мужчин, так и женщин. Ибо Августин утверждает в XVIII книге О Граде Божием {71}, что многие авторы писали о том, что она жила во время Троянской войны, другие же — что во времена Ромула и иудейских царей Ахаза и Езекия. Падение же Трои произошло за 430 лет до Ромула. Ибо Солин доказывает, что Рим был основан во время седьмой олимпиады, 433 года спустя после Троянской войны: это он показывает с очевидностью, исходя [из лет жизни] Геркулеса, его сына Пика и других. И Августин в XVIII книге О Граде Божием {72} указывает, что Троя была захвачена в то время, когда судьей у иудеев был Авдон. Также Гесиод наследовал Гомеру до основания Рима, как говорит Туллий в Тускуланских беседах. А затем, как там [т. е. у Туллия] сказано, — Архилох, уже во время правления Ромула, и это было во времена Ахаза и Езекии, царей иудейских. И когда правили Нумитор и его внук Ромул, прекратило свое существование царство Альба-Лонга, а его цари стали называться римскими. Царем в Иудее тогда был Ахаз или, как полагают иные, Езекия. И во времена Ромула, как считают, жил Фалес Милетский [88], один из семи мудрецов [89], а согласно Августину — первый {73}.

Capitulum XI. Глава XI

[…] Thales fuit sub Iosia, qui rerum naturas scrutatus est, et fuit astrologus. Tempore quo populus Hebraeorum, ut Augustinus refert, ductus est in captivitatem alius de septem sapientibus apparuit, scilicet, Pittacus nomine, et alii quinque fuerunt tempore captivita tis, quorum nomina sut haec, Solon Atheniensis, Chilon Lacedaemonius, Periander Corinthius, Cleobulus Lydius, Bias [Prieneus]. De his Solon dedit leges Atheniensibus, ad quas transferendas decem viros populus Romanus misit, et vocantur leges duodecim tabularum, sicut scribit Isidorus quinto libro.

[…] Фалес, исследователь природы и астролог, жил во времена царя Иосии. А во времена, когда народ иудейский был уведен в плен, по словам Августина {74}, появился второй из семи мудрецов по имени Питтак. А другие пять жили во времена Вавилонского пленения; имена их таковы: Солон Афинский, Хилон Лакедемонский, Периандр Коринфский, Клеобул Лидийский, Биант [Приенский]. Из них Солон дал законы афинянам, для перевода которых римский народ послал десять мужей, и эти законы называются Законами Двенадцати Таблиц, как пишет Исидор в V книге Этимологии.

Aliud vero genus hominum sapientiae deditum post eos exortum est in lingua Graeca, quae tamen vocatur Italica scilicet ex ea parte, quae Italia dicebatur, antiquitus Magna Graecia, et hi studuerunt in Italia licet Graeci, etiam in lingua Graeca. Et isti non voluerunt se vocari sapientes sed amatores sapientiae, quorum princeps fuit Pythagoras Samius a Samo insula; a quo cum quaereretur, quis esset, respondit, philosophus, i.e. amator sapientiae: sicut dicit Augustinus octavo De civitate Dei. Sed octavo decimo libro dicit, quod Pythagoras apparuit eo tempore quo Iudaeorum soluta est captivitas, et secundum Tullium in libro primo Quaestionum Tusculanarum, Tarquinio Superbo regnante Romanis, qui fuit septimus a Romulo, et ultimus rex Romanorum: "Postquam consuli exorti sunt, venit in Italiam Pythagoras, et illam Magnam Graeciam tenuit cum honore, cum discipline cum auctoritate, et postea sic viguit Pythagoreorum nomen, ut nihil alii docti viderentur". Et Tarquinius, ut scribit Beda, tempore Cyri regis Persarum, qui laxavit captivitatem Iudaeorum, incepit regnare. Ac regnavit tempore Cambysis filii eius, et duorum fratrum magnorum, et Darii, in cuius anno secundo templum aedificatum est. Et tunc clarus Pythagoras, ut dicit Beda, habebatur, et Zorobabel, Aggaeus, Zacharias et Malachias prophetae claruerunt. Pythagoras quidem edoctus fuit a Pherecide Syro, ut dicit Tullius libro praedicto, qui Pherecides primus animas hominum posuit immortales, cuius tempora non certificantur, nisi per tempus Pythagorae discipuli sui; quamvis et Isidorus libro primo dicat, quod Pherecides scripsit historias tempore Esdrae, qui potuit forte esse versus finem vitae ipsius Pherecidis et in iuventute Esdrae. […]

Другой же род человеческой мудрости был дан после них, и он берет свое начало в [италийских колониях греков и был записан на] греческом языке, который, однако, называется италийским [диалектом]. [И эти мудрецы] происходили из тех [земель], которые называются Италией, а в старину назывались Великой Грецией, и они занимались научной деятельностью в Италии, хотя и были греками и [писали и говорили] по-гречески. И они хотели называть себя не мудрецами, но любителями мудрости, а предводительствовал ими Пифагор [90] Самосец [именуемый так, ибо он был родом] с острова Самос. И когда его спрашивали: «Кто ты?», он отвечал: «Философ», т. е. любитель мудрости: так говорит Августин в VIII книге О Граде Божием. Но в XVIII книге он утверждает, что Пифагор появился в то время, когда закончилось пленение иудейского народа, а согласно Туллию в I книге Тускуланских бесед, во время правления в Риме Тарквиния Гордого, который был седьмым после Ромула и последним царем римлян: «После того как начали править консулы, появился в Италии Пифагор и покорил всю Великую Грецию своим достоинством, учением и авторитетом. А после этого имя пифагорейцев имело там такую славу, что, по всей видимости [Великой Греции], не было никаких иных [кроме пифагорейцев] учителей». А Тарквиний, как пишет Беда, начал править во времена персидского царя Кира, при котором закончилось пленение иудеев, и правил во времена Камбиза, сына его, и двух могущественных братьев [91], и Дария, на второй год правления которого был воздвигнут Храм [92]. И тогда же, по словам Беды, достиг славы Пифагор, [царствовал] Зоровавель и пророчествовали Аггей, Захария и Малахия. Пифагор же был научен Ферекидом с Сироса [93], как пишет в указанной книге Туллий, и этот Ферекид первый стал утверждать, что человеческие души бессмертны. Годы жизни Ферекида определить с достоверностью можно только исходя из лет жизни его ученика Пифагора, хотя Исидор в I книге Этимологии и говорит, что Ферекид написал Историю во времена Ездры, что могло, по всей вероятности, иметь место в конце жизни самого Ферекида и когда Ездра был еще юношей. […]

Capitulum XII. Глава XII

Haec autem duo genera philosophantium, scilicet Ionicum et Italicum, ramificati sunt per multas sectas et varios sucessores usque ad doctrinam Aristotelis, qui correxit et mutavit omnium praecedentium positiones, et philosophiam perficere conatus est. Sucesserunt vero Pythagoras, Archytas Tarentius, et Timaeus, inter alios maxime nominate. Sed praecipui philosophi, ut Socrates et Plato et Aristoteles, non descenderunt ex hac linea, immo vero Ionici et veri Graeci fuerunt; quorum primus fuit Thales Milesius. Quomodo autem huic caeteri successerunt, ostendit Augustinus octavo libro De civitate Dei. Nam post Thaletem fuit primus Anaximander eius discipulus, cuius success or fuit Anaximenes, et hi duo fuerunt tempore Iudaicae captivitatis. Augustinus et alii similiter concordant in hoc. Anaxagoras vero et Diogenes Anaximenis auditores fuerunt, et eidem successerunt sub Dario [Hystaspis], cuius anno secundo templum coepit aedificari. Anaxagorae, ut dicit Augustinus, successit Archelaus eius discipulus, cuius auditor fuit Democritus secundum Isidorum octavo libro. Et Socrates, secundum Augustinum octavo libro, Archelai fuisse discipulus perhibetur. Socrates autem secundum Bedam natus est sub Arthaba, qui Persis regnavit mensibus septem, cui in idem regnum successit Artaxerxes Longimanus, in cuius anno septimo Esdras descendit de Babylone, et ideo simul fuerunt Esdras et Socrates. Sed prior natu fuit Esdras sicut ex nunc dictis claret. Et ideo dicit Augustinus decimo octavo libro De civitate Dei, quod post Esdram fuit Socrates, i.e. posterior natu. Nam quando floruit Esdras apud regem Persarum et Iudaeos, tunc Socrates exortus est. Hic Socrates dicitur pater philosophorum magnorum, quoniam Platonis et Aristotelis magister fuit, a quibus omnes sectae philosophantium descenderunt Plato quidem, secundum Bedam in tractatu maiori De temporibus, natus sub Sogdiano, qui mensibus septem regnavit, cui successit Darius cognomine Nothus, quanquam sub eodem Dario Beda in eodem tractatu de temporibus scribat natum esse Platonem. Sed in illo tractatu tempus Sogdiani, quia mendicum fuit, computat sub regno Darii. Nam continuat eum cum Artaxerxe Longimano. Nascente vero Platone, Hippocrates medicus, ut dicit Beda, habetur insignis, et hoc tempore Empedocles et Parmenides inventi sunt; sed Plato Socratica primo addiscens, et ea quae Graeca fuerunt, Aegyptum petiit, ad Archytam Tarentium et Timaeum laboriosissime peragravit, ut dicit Hieronymus ad Paulinum. Et contra Rufinum scribit Hieronymus quod Plato post Academiam et innumerabiles discipulos sentiens multum deesse suae doctrinae, venit ad Magnam Graeciam, ibique ab Archyta Tarentino eruditus, elegantiam et leporem cum huiusmodi miscuit discipulis. Et iste Plato omnibus philosophis antefertur secundum sanctos, quoniam eius libri ad eorum manus devenerunt, et quia sententias de Deo pulchras, et de moribus et de vita futura multa conscripsit quae sacrae Dei sapientiae multum concordant, ut in morali philosophia explanabo; et ab hoc aestimaverunt multi Catholici viri quod audiverat Ieremiam prophetam in Aegypto. Nam Aegyptum petiit propter sapientiam, et a barbaris sacerdotibus instructus est, ut scribit Tullius libro Academicorum quinto. Sed tamen Augustinus dicit quod non fuit tempore Ieremiae. Nam Ieremias ut dicit nono De civitate Dei, primo prophetavit tempore quarti regis a Romulo qui vocatus est Ancus Martius, et in tempore quinti regis, scilicet Tarquinii Prisci. Sed Plato tunc non fuit; immo post tempus Ieremiae fere per annos centum, ut dicit Augustinus octavo libro, natus est Plato. Sed ut alii aestimabant invenit LXX interpretes a quibus instrueretur, sicut Augustinus dicit octavo libro. Et Tullius libro De Senectute dicit quod Plato mortuus est LXXXI anno vitae suae, id est in fine Artaxerxis qui Ochus dicebatur, ut scribit Beda

И эти два рода философов, а именно, ионийский и италийский, разделились на многие школы, [в которых учили] различные преемники [основателей]. И такая ситуация имела место вплоть до учения Аристотеля, который исправил и изменил позиции всех своих предшественников и попытался создать законченную [систему] философии. Среди же преемников Пифагора чаще других называют Архита из Тарента [94] и Тимея [95]. Но выдающиеся философы, такие, как Сократ, Платон и Аристотель, вышли не из этой школы, напротив, были ионийцами и настоящими греками. И первым среди них был Фалес Милетский. А какие у него были преемники и в каком порядке, показывает Августин в VIII книге О Граде Божием {75}. После Фалеса первым был Анаксимандр [96], его ученик, а за ним — Анаксимен [97]. И эти двое жили во времена пленения иудейского (Августин и, равным образом, другие согласны в этом). А Анаксимена слушали Диоген [98] и Анаксагор [99] и стали его преемниками во времена Дария [сына Гистаспа], на второй год правления коего был воздвигнут Храм. Анаксагору, по словам Августина, наследовал его ученик Архелай [100], слушателем которого, согласно VIII книге Этимологий Исидора, был Демокрит [101]. Сократ же, согласно VIII книге Августина О Граде Божием, был учеником Архелая. И Сократ, согласно Беде, родился во времена правления Артабана, который правил Персией семь месяцев, ему же наследовал Артаксеркс Долгорукий, на седьмом году правления которого Ездра вышел из Вавилона, а потому Сократ и Ездра были современниками. Но Ездра был рожден раньше, как ясно из только что сказанного. Потому-то Августин и говорит в XVIII книге О Граде Божием, что Сократ был после Ездры, т. е рожден после него. Ибо Сократ родился тогда, когда Ездра уже был знаменит среди иудеев и пользовался благоволением персидского царя. И этот Сократ называется отцом великих философов, потому что был учителем Платона и Аристотеля, которые дали начало всем философским школам. Платон же, согласно большому трактату Беды О временах, родился во времена правления Согдиана, который правил семь месяцев и которому наследовал Дарий по прозванию Незаконнорожденный, хотя в том же трактате Беда пишет, что Платон родился в эпоху правления этого Дария. Однако в этом трактате правление Согдиана по причине своей малой продолжительности причисляется к времени правления Дария. В самом деле, Беда указывает, что он был непосредственным преемником Артаксеркса Долгорукого. А во времена, когда родился Платон, был знаменит медик Гиппократ и пользовались известностью Эмпедокл [102] и Парменид [103]. Но Платон, как утверждает Иероним в Послании к Павлину {76}, сперва изучил учение Сократа и греческих философов, а затем отправился в Египет и [позже] с большим усердием изучал [науку] Архита из Тарента и Тимея. А в Послании против Руфина Иероним пишет, что Платон, уже после того как основал Академию и воспитал множество учеников, чувствуя, что его учению многого недостает, отправился в Великую Грецию и там, обученный Архитом из Тарента, придал своей школе красоту и изящество. И, по мнению святых, этот Платон превосходил всех философов, поскольку до них дошли его книги и поскольку он был автором множества прекрасных высказываний о Боге, нравах и жизни грядущей, которые во многом совпадали со святой Божественной мудростью, как я разъясню в моральной философии. И потому многие католические мужи решили, что Платон слушал в Египте пророка Иеремию. Ибо он устремился в Египет за мудростью и был обучен священнослужителями варваров, как пишет Туллий в Академике, в книге V. Но Августин говорит, что Платон еще не родился во времена Иеремии. Ибо Иеремия, как сказано в IX книге О Граде Божием, начал проповедовать во времена четвертого от Ромула [римского] царя, которого звали Анк Марций, и пятого, которого звали Тарквинием Древним. Но Платон тогда еще не родился, более того, как говорит Августин в VIII книге, он родился спустя почти сто лет после Иеремии. Но иные, как указывает Августин в VIII книге {77}, считают, что Платон ознакомился с переводом Семидесяти толковников и был им наставлен [в Божественной мудрости] [104]. И Туллий в книге О старости говорит, что Платон умер на 81 году жизни, т. е. в конце правления Артаксеркса, по прозвищу Ох, как пишет Беда.

Capitulum XIII. Глава XIII

Ante vero mortem Socratis natus est Aristoteles, quoniam per tres annos auditor eius fuit, sicut in Vita Aristotelis legitur. Et secundum Bedam natus est sub Artaxerxe, qui successit Dario Notho. Et in 17 anno vitae suae fuit auditor Socratis, et ipsum per tres annos audivit, et post mortem Socratis factus est auditor Platonis secundum Bedam, et ipsum audivit 20 annis, ut in vita sua legitur. Et post mortem Platonis vixit 23 annis, unde in universo non vixit nisi 63 annis, sicut ex dictis patet. […]

Аристотель же родился до смерти Сократа, поскольку слушал его в течение трех лет, как сказано в жизнеописании Аристотеля. И, согласно Беде, он родился в правление Артаксеркса, который наследовал Дарию Незаконнорожденному. И он стал слушателем Сократа на 17 году своей жизни и слушал его три года, а после смерти Сократа стал, согласно Беде, учеником Платона и, как сказано в его жизнеописании, слушал его 20 лет. После смерти Платона он жил 23 года, поэтому всех лет его жизни — 63 года, как явствует из сказанного. […]

Hic Aristoteles magister Alexandri Magni effectus duo millia hominum misit per mundi regiones, ut naturas rerum exquirerent, sicut Plinius narrat in Naturalibus octavo libro et mille libros composuit, ut in eius vita legitur. Hic enim praecedentium philosophorum aspirans ad eius complementum quod habuerint antiqui patriarchae, quamvis non potuit singula perficere. Nam posteriores ipsum in aliquibus correxerunt, et multa ad eius opera addiderunt, et adhuc addentur usque ad finem mundi: quia nihil est perfectum in humanis inventionibus, ut in prioribus est expositum. […] Hic omnium philosophorum magnorum testimonio praefertur philosophis, et philosophiae ascribendum est id quod ipse affirmavit; unde nunc temporis autonomatice Philosophus nominatur, in auctoritate philosophiae, sicut Paulus in doctrina sapientiae sacrae Apostoli nomine intelligitur. Quievit autem et siluit philosophia Aristotelis, pro maiori parte aut propter occultationem exemplarium et raritatem, aut propter difficultatem, aut propter invidiam, aut propter guerras Orientis, usque post tempora Mahometi, quando Avicenna et Averroes et caeteri revocaverunt philosophiam Aristotelis in lucem plenam expositionis. Et licet alia logicalia et quaedam alia translata fuerunt per Boethium de Graeco, tamen tempore Michael Scoti, qui annis Domini 1230 transactis apparuit deferens librorum Aristotelis partes aliquas de naturalibus et metaphysicis cum expositoribus authenticis, magnificata est philosophia Aristotelis apud Latinos. Sed respectu multitudinis et magnitudinis suae sapientiae in mille tractatibus comprehensae, valde modicum adhuc in linguam Latinam est translatum, et minus est in usu vulgi studentium.

Этот Аристотель был учителем Александра Великого и при его поддержке разослал две тысячи человек по всему миру, чтобы они исследовали природы вещей, как рассказывает Плиний в VIII книге Естественной истории, и написал тысячу книг, как сказано в его жизнеописании. И он же устранил заблуждения предшествующих философов и обогатил философию, стремясь дополнить ее тем, что знали древние патриархи, хотя и не смог довести до совершенства все в отдельности. Ибо последующие [философы] исправили его кое в чем и добавили многое к его трудам, и будут добавлять впредь — вплоть до скончания мира, поскольку ни в чем, что изобретено людьми, нет совершенства, как показано ранее. […] И, по свидетельству всех великих философов, он является примером для философствующих и то, что он утверждал, составило философию, а потому в нынешние времена его именуют философом по преимуществу при приведении авторитетных философских высказываний, точно так же как под именем «Апостол» в учении священной мудрости понимается Павел. Но философия Аристотеля в большей своей части пребывала в молчании и безвестности либо вследствие пропажи экземпляров [его книг] и их редкости, либо вследствие их сложности, либо вследствие зависти, либо вследствие войн на Востоке, вплоть до времен после Магомета, когда Авиценна, Аверроэс и другие вновь извлекли философию Аристотеля на ясный свет толкования. И хотя некоторые логические, равно как и некоторые другие сочинения были переведены Боэцием с греческого, тем не менее, лишь во времена Михаила Скота [105], который по прошествии 1230 лет от Р.Х. представил переводы некоторой части книг Аристотеля по естествознанию и метафизике вместе с [комментариями] подлинных [его] толкователей, философия Аристотеля прославилась среди латинян. Но если сравнить это с объемом и величиной его мудрости, заключенной в тысяче трактатов, то на латынь и по сию пору переведено очень немного, а еще меньше имеется в пользовании у основной массы исследователей.

Avicenna quidem praecipuus imitator et expositor Aristotelis, et complens philosophiam secundum quod ei fuerit possibile, triplex volumen condidit philosophiae, ut ipse dicit in prologo libri Sufficientiae; unum vulgatum iuxta communes sententias philosophorum Peripatecorum, qui sunt de secta Aristotelis; aliud vero secundum puram veritatem Philosophiae, quae non timet ictus lancearum contradicentium, ut ipse asserit; tertium vero fuit cum termino vitae suae, in quo exposuit priora, secretoria naturae et artis recolligens. Sed de his voluminibus duo non sunt translata; primum autem secundum aliquas partes habent Latini, quod vocatur Assephae, i.e. liber Sufficientiae. Post hunc venit Averroes, homo solidae sapientiae, corrigens dicta priorum et addens multa, quamvis corrigendus sit in aliquibus, et in multis complendus.

Что же до Авиценны, то он был выдающимся последователем и комментатором Аристотеля и в силу своих возможностей дополнил его философию. И, как он сам говорит в прологе к книге Исцеление, он составил три тома [106] по философии. И в первом он представил общедоступную [философию] сообразно общим высказываниям философов-перипатетиков, т. е последователей Аристотеля. Во втором представлена чистая истина философии, которая «не боится ударов копий противников», как утверждает он сам. Третью он написал в конце своей жизни, и в ней он разъяснил предшествующее и собрал тайны природы и искусства. Но из этих томов два не переведены, а из первого у латинян имеются кое-какие части, называемые Аш-Шифа, т. е. книга Исцеление. А позже пришел Аверроэс, человек большой мудрости, исправивший высказывания предшественников и многое добавивший, хотя и он сам должен быть кое в чем исправлен и во многом дополнен.

Capitulum XIV. Глава XIV

Ex his sequitur necessario, quod nos Christiani debemus uti philosophia in divinis, et in philosophicis multa assumere theologica, ut appareat quod una sit sapientia in utraque relucens. Quam necessitatem voluero certificare, non solum propter unitatem sapientiae, seil propter quod inferius tangam, oportet nos in philosophia revolvere sententias fidei et theologiae magnificas quas reperimus in libris philosophorum et in partibus philosophiae; ut non sit mirum quod in philosophia tangam sacratissimas veritates, quoniam philosophis Deus concessit multas sapientiae suae veritates. Oportet igitur ut trahatur philosophiae potestas ad sacram veritatem quantum possumus; nam valor philosophiae aliter non lucescit. Nam philosophia secundum se considerata nullius utilitatis est. Philosophi vero infideles damnati sunt, et cum cognoverunt Dominum, non sciunt Dominum glorificare et ideo stultificati sunt et evanuerunt in cogitationibus suis. Et ideo philosophia non potest aliquid dignitatis habere, nisi quantum de ea requirit Dei sapientia. Totum enim residuum est erroneum et inane, et propter hoc dicit Alpharabius in libro De scientiis, quod sicut puer indoctus se habet ad hominem sapientis simum in philosophia sic homo talis ad sapientiam Dei. Praeterea semper crescere potest in hac vita studium sapientiae, quia nihil est perfectum in humanis inventionibus. Quapropter antiquorum defectus deberemus nos posteriores supplere, quia introivimus in labores eorum, per quos, nisi simus asini, possumus ad meliora excitari: quia miserrimum est semper uti inventis, et nunquam inveniendis, ut dicit Boethius, et probatum est efficaciter superius suo loco. Item Christiani debent ad suam professionem quae sapientia Dei est caetera pertractare, et vias philosophorum infidelium complere: non solum quia posteriores sumus, et debemus addere ad eorum opera, sed ut cogamus sapientiam philosophorum nostrae deservire. Nam hoc philosophi infideles faciunt ipsa veritate coacti in quantum eis datum est: nam totam philosophiam reducunt ad divina; ut ex libris Avicennae in Metaphysicae et Moralibus, et per Alpharabium et Senecam et Tullium, et per Aristotelem patet; nam omnia reducunt ad Deum, sicut exercitus ad principem, inferentes de angelis et aliis multis, quoniam principales articuli fidei reperiuntur in eis.

Из этого с необходимостью следует, что мы, христиане, должны использовать философию в Божественном учении, а в философии принимать многие положения богословия, чтобы стало ясно, что имеется одна мудрость, отраженная в обеих [этих науках]. И я хочу обосновать эту необходимость не только для того, чтобы [показать] единство мудрости, но и ради того, что будет затронуто мною позднее. И нам надлежит рассмотреть в философии великие положения веры и богословия, которые мы обнаруживаем в книгах философов и частях философии. Так что пусть никого не удивляет, что я коснусь в философии священнейших истин, поскольку Бог предоставил философам многие истины своей мудрости. Итак, надлежит, чтобы мы возвели, сколько это возможно, содержание философии к священной истине, ибо иначе значимость философии останется непонятной. Ведь философия, рассмотренная сама по себе, не обладает никакой пользой. В самом деле, языческие философы осуждены, и хотя они познали [существование] Бога, они не знали как Его восхвалять и потому впали в нелепости и осуетились в помышлениях своих {78}. Поэтому в философии не может быть ничего достойного, кроме того, что требуется от нее для Божественной мудрости. А все остальное ошибочно пусто, вследствие чего аль-Фараби говорит в книге О разделении наук, что разница между Божественной мудростью и мудрейшим философом такая же, как между мудрейшим философом и мальчиком, не знающим наук. Кроме того, в этой жизни наука мудрости всегда может возрасти, поскольку в человеческих изобретениях нет ничего совершенного. А потому мы, потомки, должны восполнить недостатки древних, поскольку мы ознакомлены с их трудами, благодаря которым (если только мы не будем ослами), мы можем быть побуждаемы к лучшему, ибо, как говорит Боэций и что должным образом доказано в своем месте, весьма убого всегда пользоваться изобретенным и никогда — тем, что должно изобрести. Христиане ради своего дела, которое есть мудрость Божия, должны также изучать все прочее и дополнять пути языческих философов — не только потому, что мы их потомки и должны дополнять их труды, но и потому, что мы заставляем мудрость философов служить нашей мудрости. Ибо эти языческие философы создавали свои труды, побуждаемые самой истиной — настолько, насколько им было дано. В самом деле, всю философию они сводили к Божественному: это ясно из книг Авиценны, — его Метафизики и Этики, — из [трудов] аль-Фараби, Сенеки и Туллия, а также Аристотеля. Ведь они все сводили к Богу, как войско — к начальнику, говорили об ангелах и о многом другом, и у них обнаруживаются основные положения веры.

Nam ut in moralibus exponetur, Deum esse docent, et quod sit unus in esse, infinitae potentiae et sapientiae et bonitatis, trinis in personis, Pater et Filius et Spiritus Sanctus, qui omnia creavit ex nihilo: et de Domino Iesu Christo et de Beata Virgine multa tangunt. Similiter de Antichristo, atque de angelis et custodia hominum per eos, necnon de ressurectione mortuorum, et de iudicio futuro, et de vita futurae felicitatis quam Deus promisit obedientibus sibi, et de miseria futura, quam proponit inferre his qui mandata eius non observant. Scribuntque innumerabilia de morum honestate, de legum gloria, de legislatore qui debet accipere legem a Deo per revelationem, qui sit mediator Dei et hominum, et vicarius Dei in terra, et Dominus terre ni mundi, de quo cum probatum fuerit quod recipit legem a Deo, et credendum sit in omnibus, exclusa omni dubitatione et haesitatione, qui debet totum genus humanum ordinare in cultu Dei et legibus iustitiae et pacis, et in virtutum exercitio propter reverentiam Dei ac futuram felicitatem; et quod idolorum cultura destrui debet. Haec et his similia habuerunt philosophi. In libris enim eorum huiusmodi reperimus, sicut probatio certa docebit in sequentibus, et quilibet potest experiri qui vult libros philosophorum perlegere; et negare non possumus quin scripta sunt ab eis undecunque huiusmodi receperunt. Nec mirandum est quod philosophi talia scribant; nam omnes philosophi fuerunt post patriarchas et prophetas, sicut prius de hoc facta est consideratio in suo loco; et legerunt libros prophetarum et patriarcharum qui sunt in sacro textu, et similiter alios libros, quos fecerunt tangentes Christi mysteria ut in libro Enoch et in Testamento patriarcharum, in libro Esdrae III, IV, V, et in multis aliis libris de quorum aliquibus sit mentio in sacro textu ut de libris Nathan, Samuelis, et Abdon prophetarum. In huiusmodi enim libris tanguntur expresse articuli fidei, et longe expressius quam in Canone Scripturae. Nam praeter caeteros libros liber De testamentis patriarcharum ostendit omnia, quae de Christo impleta sunt. Quilibet enim patriarcha in morte praedicavit filiis suis et tribui suae, et praedixit eis ea quae de Christo tenenda sunt, sicut manifestum est ex libro suo. Et hi libri licet non sint in Canone, tamen sancti et sapientes Graeci et Latini usi sunt eis a principio Ecclesiae. Nam beatus Iudas de hoc Enoch accepit auctoritatem et Augustinus decimo De civitate Dei multum fundatur super ilium librum, ut ostendatur quod primo fuit sapientia apud sanctos quam apud philosophos, et ait quod iam propter nimiam antiquitatem ille liber non est in auctoritate, quam propter aliquid aliud. De libris autem aliis manifestum est quod in usu sanctorum et sapientum antiquorum sunt propter hoc quod planas veritates de Christo continere noscimus. Philosophi igitur curiosi et diligentes in studio sapientiae peragrarunt regiones diversas, ut sapientiam inquirerent, et libros sanctorum perlegerunt, et didicerunt ab Hebraeis multa. Nam Avicenna in Radicibus moralis philosophiae recitat verba Esaiae de vita aeterna, dicens illam esse quam oculus non vidit, nec auris audivit, et recitat eleemosyna tollit peccatum, sicut propheta veritatis dicit, scilicet Tobias. Et Augustinus vult decimo octavo De civitate Dei, quod Plato legerat librum Geneseos, propter creationem mundi quam posuit similem ei quae describitur. Et quod legis librum legit, videlicet Exodi, propter nomen Dei quod ibi ponitur, scilicet, Ego sum qui sum. Nam hoc usus est Plato, et alibi non potuit invenire, ut dicit Augustinus. Et praeter sacros libros prophetales composuerunt libros philosophiae: immo totam philosophiam his perfecerunt. Et quod philosophi non habuerunt nisi ab eis, ostensum est in praecedentibus evidenter, et quia una est sapientia, quae sufficit humano generi: ideo sancti in libris philosophicis miscuerunt divina multa cum aliis, quantum potuit philosophia recipere. Et propterea propter istos libros philosophicos sanctorum multa perceperunt philosophi de divinis veritatibus.

Ибо, как будет разъяснено в моральной философии, они учили, что Бог существует и что Он один по бытию, что Он обладает бесконечным могуществом, мудростью и благостью, троичен в лицах — Отец, Сын и Дух Святой, сотворил все из ничего, а также затрагивали многое, относящееся к Господу нашему Иисусу Христу и Пресвятой Деве. Равным образом [они учили] об Антихристе, а также об ангелах и о том, как они охраняют людей, а также о воскресении мертвых, грядущем Суде, блаженной будущей жизни, которую Бог обетовал тем, кто послушен Ему, и о грядущем бедствии, которое Он причинит тем, кто не соблюдает Его заповеди. И у них мы обнаружим бессчетные высказывания о красоте нравов, о славе законов, о Законодателе, который должен получить Закон от Бога через откровение, и который есть Посредник между Богом и людьми, и Наместник Бога на земле, и Господин земного мира, которому, когда будет доказано, что Он получил закон от Бога, надлежит верить во всем, без всякого сомнения и колебания, и который должен наставить весь род человеческий в божественном культе и законах справедливости и мира, а также [необходимости] умножения добродетелей — ради почтения к Богу и грядущего счастья, и который должен уничтожить идолопоклонство. И об этом и подобном этому говорят философы. В самом деле, мы обнаруживаем таковое в их книгах, как покажет далее достоверное доказательство, и в чем каждый может непосредственно убедиться, если пожелает прочесть книги философов. И мы не можем отрицать, что это написано ими, откуда бы они это ни получили. И не удивительно, что философы написали все это: ведь все философы жили после патриархов и пророков, что было рассмотрено в своем месте, и читали книги пророков и патриархов, которые имеются в Священном Писании, а также, равным образом, и иные книги, которые написали те, кто касался таинств Христовых, например, книги Еноха, Завет патриархов и III, IV и V книги Ездры, а также многие другие книги, о которых имеется упоминание в Священном Писании, как, например, о книгах пророков Нафана, Самуила и Авдона. Ведь в этих книгах отчетливо затрагиваются положения веры, причем более подробно, нежели в каноническом Писании. Ибо помимо прочих книг книга О заветах патриархов содержит все то, что исполнилось в отношении Христа. В самом деле, всякий патриарх перед смертью проповедовал сыну своему и племени своему и предсказывал им то, чего следует придерживаться в отношении Христа, как явствует из этой книги. И хотя эти книги не входят в канон, однако святые и мудрецы, как греческие, так и латинские, пользовались ими от начала Церкви. Ибо блаженный Иуда признавал авторитет этой книги Еноха, и Августин в X книге О Граде Божием часто опирается на нее, чтобы показать, что мудростью святые обладали раньше философов, и утверждает, что теперь эта книга не является авторитетной лишь в силу значительной древности, а не чего-то еще. Что же касается других книг, то очевидно, что они использовались древними святыми и мудрецами в силу того, что они, как мы знаем, содержат очевидные истины о Христе. Следовательно, философы, пытливые и усердные в занятиях мудрости, путешествовали по разным странам, прочли книги святых и многому научились от иудеев. Ибо Авиценна в основаниях моральной философии повторяет слова Исайи о вечной жизни, говоря, что «ее глаз не видит и ухо не слышит», а также то, что утверждает пророк истины, а именно Тосия, что милостыня изглаживает грех. И Августин указывает в XVIII книге О Граде Божием, что Платон читал Книгу Бытия [107], — на том основании, что он полагал творение мира таким же, как это описано там, — а также то, что он читал книгу закона, а именно Исход, — исходя из упоминаемого там имени Бога, т. е. «Я есмь Сущий». Ибо, как говорит Августин, оно употреблялось Платоном, а в другом месте он не мог бы его обнаружить. И помимо священных пророческих книг [патриархи и пророки] создали труды по философии, более того, они изложили в них всю философию. А то, что философы могли обрести [знание философии] только от них, с очевидностью показано выше. И поскольку имеется одна мудрость, которой достаточно роду человеческому, то святые в философских книгах добавили к прочему и многое Божественное, насколько это могла воспринять философия. И потому благодаря этим философским книгам святых философы восприняли многое из Божественных истин.

Capitulum XV. Глава XV

Praeterea cum philosophi fuerunt dediti veritatibus et omni vitae bonitati, contemnentes divitias, delicias, et honores, aspirantes ad futuram felicitatem quantum potuit humana fragilitas, immo victores effecti humanae naturae, sicut Hieronymus scribit de Diogene in libro Contra Iovinianum, non est mirum, si Deus, qui in his minoribus illuminavit, daret eis alia lumina veritatum maiorum. Et si non principaliter propter eos, tamen propter nos, ut eorum persuasionibus mundus disponeretur ad fidem. Et ad hoc facit quod Sibyllae multae inventae sunt, scilicet decern; sicut omnes sancti concordant, et Augustinus decimo octavo De civitate Dei, et Isidorus libro Etymologicorum septimo. Necnon historiae et philosophiae et poetae concordant universaliter in his Sibyllis. Sed certum est eas recitasse divina, et ea quae de Christo habentur et de iudicio futuro, et huiusmodi. Ergo multo magis probabile est quod philosophi sapientissimi et optimi a Deo receperunt huiusmodi veritates. Quod vero Sibyllae locutae sunt praeclare veritates divinas, manifestum est per sanctos et alios, et sufficit recitare quod Augustinus dicit decimo octavo De civitate Dei: "Dixerunt igitur istae mulieres huiusmodi sermones; dabunt Deo alapas manibus in cestis, imputato ore exspuent venenatos sputus; dabit vero ad verbera simpliciter suum dorsum, colaphos accipiens tacebit, et corona spinea coronabitur. Ad cibum autem fel, et ad potum acetum dederunt. Insipiens gens, Dominum tuum non intellexisti laudantem mortalium mentibus, sed spinis coronasti, et horridum fel miscuisti. Templi vero velum scinditur, et medio die nox erit tenebrosa tribus horis, et morte morietur tribus diebus, somno suscepto".

Кроме того, поскольку философы были одарены истинами и всяческим благочестием жизни, избегали богатства, роскоши и почестей, стремясь к счастью будущей жизни, насколько это возможно для слабой человеческой природы, и даже побеждали влияние этой природы, как пишет Иероним о Диогене в книге Против Йовиниана, то неудивительно, что Бог, просветивший их в этом малом, дал им другие просвещения — в отношении больших истин. И если Он сделал это, то прежде всего не ради них самих, но ради нас, чтобы благодаря их убеждениям мир был более расположен к принятию веры. И Он сделал для этого так, чтобы появилось несколько сивилл, а именно десять: в этом согласны все святые, и Августин в XVIII книге О Граде Божием, и Исидор в VII книге Этимологии. Впрочем, среди историков, философов и поэтов здесь нет всеобщего согласия, но определенно, что сивиллы воспроизводили Божественные [истины] — о Христе, грядущем Суде и т. п. Следовательно, куда более вероятно, что мудрейшие и лучшие философы получили эти истины от Бога. А то, что сивиллы провозглашали прекрасные Божественные истины, — это очевидно из [сочинений] святых и других [авторов]; достаточно привести то, что говорит Августин в XVIII книге О Граде Божием: «Эти девы [жрицы] говорили следующие слова: Будут бить Бога по лицу оскверненными руками, оплюют Его ядовитыми извержениями нечистых уст; Он смиренно подставит свою спину для бичевания, и будет молчать, принимая удары, и будет увенчан терновым венцом. В пищу дадут ему желчь, а в питье — уксус. Неразумный род, ты не узнал своего Бога, прославляющего умы смертных, но увенчал Его терновым венцом и примешал ужасную желчь. Завеса же храма разорвется, и среди дня в продолжении трех часов будет тьма. И Он умрет трехдневною смертью, охваченный сном» {79}.

Et iterum metrice dixit Sibylla:

"Iudicii signum tellus sudore madescet.

Ex caelo rex adveniet per saecla futurus,

Scilicet ut carnem praesens, ut iudicet orbem.

Unde Deum cernent incredulus atque fidelis

Celsum cum sanctis eius iam termino in ipso.

Sic animae cum carne aderunt, quas iudicat ipse,

Exuret terras ignis pontumque polumque

Sanctorum sed enim cunctae lux libera carni

Tradetur, sontes aeternum flamma cremabit.

Occultos actus retegens tunc quisque loquetur

Secreta, atque Deus reserabit pectora luci.

Eripitur solis iubar et chorus intent astris.

Volvetur caelum, lunaris splendor obibit;

Dejiciet colles, valles extollet ab imo.

Sic pariter fontes torrentur fluminaque igni.

Tartareumque chaos monstrabit terra dehiscens.

Excidet e caelo ignisque et sulphuris amnis".

И так же сивилла сказала в стихотворной форме:

«Знак суда — увлажнится земля потом.

С неба придет Царь, имеющий царствовать вовеки,

Т.е. присутствующий во плоти, чтобы судить мир.

Тогда узрят Бога неверующий и верующий,

Превознесенного со святыми, в самом конце уже века.

На суд к Нему предстанут души с плотию: Он будет судить их.

Пожрет огонь землю и море до самого полюса,

Всякой плоти святых открыт будет свет,

Преступников будет жечь вечное пламя,

Открывая тайные деяния, каждый тогда будет говорить

Сокровенное, и Бог откроет свету помышления сердец.

Сияние Солнца померкнет и мерцание звезд прекратится,

Свернется небо и затмится свет луны,

Опустятся холмы и поднимутся долы,

Иссушатся огнем одинаково источники и реки,

Земля, разверзшись, откроет хаос тартара,

С неба польется поток огня и серы». [108]

Si igitur mulierculae fragiles huiusmodi dixerunt, longe magis credendum philosophos sapientissimos huiusmodi gustasse veritates. Et Augustinus vult decimo octavo De civitate Dei, alios percepisse Dei veritatem, quam illi qui de linea Abraham usque ad Christum et deinceps descenderunt. Nam Iob scivit ressurectionem et Dei veritates. […] Et nunc tempore Domini Alexandri Papae quarti Saracenus in Borea mundum contemnens, vacans in lege sua Deo et virtuti et contemplationi alterius vitae, recipit visitationem angelicam et consilium ut converteretur ad fidem Christi, et baptizatus est. Hoc Domino Alexandra notum est et multis aliis, et adhuc recolunt quamplures.

И если это было дано столь ничтожной и слабой женщине, то куда более достойно доверия то, что мудрейшие философы вкусили этих истин. И Августин указывает в XVIII книге О Граде Божием, что истину Божию приняли и другие, помимо потомков Авраама вплоть до Христа и далее. Ведь Иов знал о воскресении и о [других] Божественных истинах. […] И в наше время, в понтификат Папы Александра IV, некий сарацин, живший на Севере, презрев мир и пребывая, согласно закону своему, в [размышлениях] о Боге, в добродетели и созерцании иной жизни, был посещен ангелом и получил от него совет обратиться в веру Христову, и был крещен. И это было известно Господину Александру и многим другим; и до сих пор вспоминают об этом многие.

Capitulum XVI. Глава XVI

Potest hoc idem adhuc etiam ostenditper proprietates duas metaphysicae. Nam haec scientia est de illis, quae omnibus rebus et scientiis conveniunt, et ideo ostendit numerum scientiarum, et quod oportet esse aliam scientiam ultra philosophiam, cuius proprietates tangit in universali; licet in particulari non posset eam assignare. Scit enim philosophia suas imperfectiones, et quod deficit a plena cognitione eorum quae maxime sunt cognoscenda, sicut Aristoteles docet in Metaphysica, et Avicenna similiter, ut tactum est superius. Et propter hoc devenit philosophia ad inveniendum scientiam altiorem, quam dicit esse scientiam divinorum, quam theologiam perfectam vocant philosophi, et ideo philosophia elevat se ad scientiam divinorum. Item solliciti fuerunt philosophi super omnia inquirere sectam in qua esset salus hominis et dant modos probandi hic praeclaros, sicut ex moralibus manifestum est. Et invenerunt certitudinaliter, quod aliqua debet esse secta fidelis et sufficiens mundo, cuius proprietates assignant, quae non possunt reperiri nisi in secta Christi, ut probatur suis locis, et ostenditur quod de bonitate Dei est de necessitate humana quod sciatur haec secta fidelis. Sed non potest hoc probari infidelibus per legem Christi, nec per auctores sacros, quia ex lege disputationis possunt negari omnia quae in lege Christi sunt, sicut Christiani negant ea quae in aliis legibus continentur. Et etiam quia Christum negant, non est mirum, si auctores Christianorum negent. Persuasio autem fidei necessaria est; sed non potest hoc esse nisi duobus modis, aut per miracula quae sunt supra fideles et infideles, de quibus nullus potest praesumere; aut per viam communem fidelibus et infidelibus; sed hoc non est nisi per philosophiam. Ergo philosophia habet dare probationes fidei Christianae. Articuli vero huius fidei sunt principia propria theologiae; ergo philosophia habet descendere ad probationes principiorum theologiae, licet minus profunde quam ad principia aliarum scientiarum. Et hoc modo supponatur ex hac ratione, donec veniatur ad probationem sectarum. Nam ibi ostendetur quod moralis philosophia efficacius theologiae deservit in hac parte, et ideo licet secundum veritatem huiusmodi sunt theologica, nihilominus tamen sunt philosophica, sed propter theologiam.

То же самое можно показать также и с помощью двух свойств метафизики. Ибо эта наука — о том, что присуще всем вещам и наукам, а потому она показывает число наук, а также то, что должна существовать и иная, за пределами философии, наука, свойства которой метафизика затрагивает в общем, хотя и не может описать ее в частных аспектах. Ибо философия знает о своем несовершенстве и о том, что она не способна полностью постигнуть то, что является наиболее познаваемым [по природе], как говорит Аристотель в Метафизике и, равным образом, Авиценна, что затронуто выше. И поэтому философия приходит к обнаружению более высокой науки и утверждает, что это — наука о Божественном, и философы называют эту науку совершенным богословием. И, таким образом, философия поднимается до науки о Божественном. Философы также, стремились к тому, чтобы обнаружить над всем прочим учение, которое давало бы человеку спасение, и представили прекрасные способы обоснования [того, что относится к этому учению], как ясно из моральной философии. И они достоверно определили то, что должно быть некое учение верных, достаточное для мира, указали его отличительные черты, которые обнаруживаются только в учении Христа, как доказывается в своем месте, и показывается, что по благости Божией человечеству было необходимо узнать об этом учении верных. Но это не может быть доказано нехристианам, если исходить из закона Христова или [трудов] священных авторов, поскольку они [т. е. нехристиане] могут отрицать все, что имеется в законе Христовом, основываясь на правилах спора, точно так же как христиане отрицают то, что содержится в других законах. Кроме того, поскольку они [т. е. нехристиане] отрицают Христа, то не удивительно, что они отрицают христианских авторов. Но убеждение [нехристиан] в [истинности христианской] веры необходимо; это, однако, может осуществиться только двумя способами: или с помощью чудес, которые выше и христиан, и нехристиан, и на которые никто не может дерзать, или с помощью пути, общего христианам и нехристианам. Но этот путь — не что иное, как путь философии. Следовательно, философия должна давать доказательства [положений] христианской веры. Но положения этой веры суть собственные начала богословия, следовательно, философия должна достигать доказательств начал богословия, хотя и не столь глубоко, как в случае начал иных наук. И метафизика должна двигаться в этом направлении до тех пор, пока дело не дойдет до обоснования [истинности] учения [Христа]. Ибо там станет ясно, что моральная философия в этом аспекте оказывает более действенную помощь богословию. Поэтому, хотя в действительности [указанные начала суть начала] богословские, они, тем не менее, относятся и к философии, но — ради богословия.

Capitulum XVII. Глава XVII

Praeterea tota philosophia speculativa ordinatur in finem suum, qui est philosophia moralis. Et quia finis imponit necessitatem eis, quae sunt ad finem ut Aristoteles dicit secundo Physicorum, ideo philosophia speculativa semper aspirat ad finem suum, et erigit se ad eum, et quaerit vias utiles in ipsum, et propter hoc potest philosophia speculativa praeparare principia moralis philosophiae. Sic igitur se habent duae partes sapientiae apud infideles philosophos: sed apud Christianos philosophantes scientia moralis proprie et perfecte est theologia, quae super maiorem philosophiam infidelium addit fidem Christi, et veritates quae sunt proprie divinae. Et hic finis habet suam speculationem praecedentem, sicut moralis philosophia infidelium habet suam; quae igitur est proportio finis ad finem, est proportio speculationis ad speculationem; sed finis ut lex Christiana supra legem philosophorum addit articulos fidei expressos, per quos complet legem moralis philosophiae, ut fiat una lex completa. Nam lex Christi leges et mores philosophiae sumit et assumit, ut certum est per sanctos, et in usu theologiae et ecclesiae.

Кроме того, вся теоретическая философия направлена к своей цели, каковой является моральная философия. А поскольку цель предполагает необходимость того, что требуется для достижения цели, как говорит Аристотель во II книге Физики, то теоретическая философия всегда устремляется и восходит к своей цели и ищет подходящие пути для достижения оной, а потому теоретическая философия может предуготовлять начала моральной философии. И так соотносятся между собой две части мудрости языческих философов, но для философствующих христиан моральная наука в собственном и полном смысле слова есть богословие, которое добавляет к старой философии язычников христианскую веру и истины, которые являются собственно Божественными. И так эта цель [т. е. богословие] обладает своим собственным умозрением, как моральная философия нехристиан — своим. Следовательно, каково отношение цели к цели, таково же и отношение умозрения к умозрению. Но такая цель, как христианский закон, добавляет к закону философов ясные положения веры, благодаря которым она дополняет закон моральной философии, так, чтобы был один полный закон. Ибо закон Христов принимает и вмещает законы и моральные нормы философии, как очевидно из [трудов] святых и обычаев церковной и богословской практики.

Ergo speculatio Christianorum praecedens legem suam debet super speculationem alterius legis addere ea quae valent ad legem Christi docendam et probandam, ut surgat una speculatio completa, cuius initium erit speculatio philosophorum infidelium, et complementum eius erit superinductum theologiae, et secundum proprietatem legis Christianae. Et ideo philosophia apud Christianos debet sapere multum de divinis, plus quam apud philosophos infideles, et propter hoc debent philosophi considerare philosophiam, ac si modo esset de novo inventa, ut earn facerent aptam fini suo. Et ideo debent multa addi in philosophia Christianorum; quae philosophi infideles scire non potuerant Et huiusmodi sunt rationes exsurgentes in nobis ex fide et auctoribus legis et sanctorum qui sapiunt philosophiam; et possunt esse communia philosophiae completae et theologiae. Et haec cognoscuntur per hoc quod debent esse communia fidelibus et infidelibus, ut sint ita nota cum proferuntur et probantur, quod negari non possunt a sapientibus et instructis in philosophia infidelium. Nam philosophi infideles multa ignorunt in praesenti de divinis quae proponerentur eis, ut probarentur per principia philosophiae completae, hoc est, per vivacitates rationes quae sumunt originem a philosophia infidelium: licet complementum a fide Christi reciperent sine contradictione, et gauderent de proposita sibi veritate, quia avidi sunt sapientiae et magis studiosi quam Christiani. Non tamen dico, quod aliquid de spiritualibus articulis fidei Christianae reciperetur in probatione sed multae veritates sunt communes rationales quas omnis sapiens de facili reciperet ab alio, quamvis secundum se ignoraret.

Следовательно, умозрение христиан, предваряя свой закон, должно добавлять к умозрению другого закона то, что имеет значение для обучения христианскому закону и его обоснования: так, чтобы возникло единое полное умозрение, начало которому было положено умозрением языческих философов, а завершение — добавлением богословия сообразно собственным положениям христианского закона. И поэтому философия христиан должна быть устремлена преимущественно к Божественному — в большей степени, нежели философия язычников, а потому [христианские] философы должны рассматривать философию так, как, если бы она была вновь изобретена, чтобы они создавали ее в соответствии с ее целью. И поэтому они должны добавить в христианской философии многое из того, что языческие философы знать не могли. И таковы наши рассуждения, основой для которых является вера, авторитет закона и святых, которые знали философию, и эти [наши рассуждения] могут являться общими для полной философии и богословия. И это постигается на основании того, что должно быть общим для христиан и язычников, чтобы таковое, когда высказывается и доказывается, было столь очевидным, что не могло бы отрицаться языческими мудрецами и [теми из язычников], кто обучен философии. Ибо языческие философы и теперь не знают многое из того, что относится к Божественному, и если бы таковое было им представлено доказанным с помощью начал полной философии (т. е. посредством убедительных аргументов, которые берут начало от философии язычников, хотя и получают свое завершение благодаря вере Христовой) и без противоречия, то они [т. е. языческие философы] возрадовались бы предложенной им истине, поскольку жадны до мудрости и более образованны, нежели христиане. Я не утверждаю, однако, что они могли бы постигнуть в доказательстве нечто из духовных положений христианской веры, но [имею в виду], что существует много общих рациональных истин, которые любой мудрец, не ведая сам, легко воспримет от другого.

Non igitur mirentur philosophantes, si habeant elevari philosophiam ad divina et ad theologiae veritates et sanctorum auctoritates, et uti eis abundanter eum fuerit opportunum, et probare eas eum necesse est, et per illas alias probare quoniam proculdubio philosophia et theologia communicant in multis. Et sancti non solum loquuntur theologice, sed philosophice, et philosophica multipliciter introducunt. Et ideo Christiani, philosophiam volentes complere debent in suis tractatibus non solum dicta philosophorum de divinis veritatibus colligere, sed longe ulterius progredi, usquequo potestas philosophiae totius compleatur. Et propter hoc complens philosophiam per huiusmodi veritates non debet dici theologicus nec transcendere metas philosophiae; quoniam ista quae sunt communia philosophiae et theologiae potest secure tractare et ea quae communiter habent recipi a fidelibus et infidelibus. Et talia multa sunt praeter dicta philosophorum infidelium, quae tanquam propria infra limites philosophiae debet recte philosophans colligere, ubicunque ea invenit, et tanquam sua habet congregare, sive in libris sanctorum, sive alibi. Nullus enim auctor est quin praeter principalem intentionem aliqua incidenter recitet quae sunt alibi magis propria; et huius causa est annexio scientiarum, quia quaelibet ab alia quodam modo dependet; sed omnis, qui debito modo tractat, debet quae sunt propria ei assignare, et quae necessaria et suae competentia dignitati, et ideo ubicunque ea inveniat velut sua cognoscere, et tanquam propria habet rapere, et in locis propriis collocare. Propter quod philosophans Christianus potest multas auctoritates et rationes et sententias quamplurimas de scriptis aliis, quoque de libris philosophorum infidelium adunare, dummodo sint propria philosophiae, vel communia ei et theologiae, et quae communiter habent fideles et infideles reperire. Et nisi hoc fiat, non perficietur, sed multum ei derogabitur. Et non solum debet hoc fieri propter complementum philosophiae, sed propter conscientiam Christianam, quae habet omnem veritatem ducere ad divinam, ut ei subiiciatur et famuletur. […]

Следовательно, философствующие не удивились бы, если бы им удалось поднять философию до Божественного, до истин богословия и речений святых, и при возможности активно их использовать, и доказывать их как необходимые, а с их помощью доказывать иные истины, поскольку философия и богословие имеют много общих [положений]. И святые говорили не только на языке богословия, но и на языке философии и часто вводили [в свои сочинения] философские [понятия и принципы]. И потому христиане, желающие создать полную философию, должны в своих сочинениях не только собирать высказывания философов о Божественных истинах, но и идти значительно дальше, вплоть до того как будут осуществлены возможности всей философии. И потому [христианин], завершающий философию с помощью такого рода истин, не должен считаться богословом и преступать пределы философии, поскольку он может спокойно вести речь о том, что является общим для философии и богословия и о том, что равным образом может быть воспринято христианскими и нехристианскими философами. И помимо того, о чем говорили нехристианские философы, имеется много такового, и это, как собственное для философии и пребывающее в ее пределах, правильно философствующий должен собирать, где бы он таковое ни обнаружил, будь то в книгах святых, или в книгах философов, или в Священном Писании, или в исторических книгах, или где-нибудь еще. В самом деле, нет такого автора, [который в своих сочинениях] помимо того, что соответствует его основному намерению, не приводил бы по случаю чего-либо, являющегося более подходящим для чего-нибудь другого. И причиной тому является взаимосвязь наук, поскольку любая наука тем или иным образом зависит от другой. Но всякий, кто ведет повествование должным образом, должен указывать то, что является собственным [для его науки], а также необходимым и подходящим для ее достоинства. А потому, где бы он это ни обнаружил, он должен распознавать таковое как свое, присваивать как собственное и располагать в соответствующих местах. Вследствие этого философствующий христианин может собирать многочисленные высказывания, умозаключения и суждения из иных сочинений, в том числе из книг нехристианских философов, если только они являются подходящими для философии или общими для философии и богословия и могут быть равным образом приняты христианами и нехристианами. А если этого не происходит, то философия не дополняется, но во многом ограничивается. И это должно иметь место не только ради завершения философии, но и вследствие осознания христианином того, что любая истина должна возводиться к Божественному, чтобы ему подчиняться и служить. […]

Capitulum XVIII. Глава XVIII

His consideratis, patet intentum principale; et manifestum est quod omnes philosophi infideles et Poetae et Sibyllae et quicunque sapientiae sunt dediti, inventi sunt post philosophos veros et fideles, qui fuerunt filii Seth et Noe cum filiis suis, quibus Deus dedit vivere sexcentos annos propter studium sapientiae complendum, ut dicit Iosephus primo Antiquitatum, asserens quod in minore tempore non potuerant complere philosophiam praecipue propter astronomiam in qua est maior difficultas, eo quod a caelestibus homines mortales multum distant; sed Deus eis revelavit omnia, et dedit eis vitae Iongitudinem, ut philosophiam per experientias complerent. Sed propter malitiam hominum qui abusi sunt viis sapientiae, ut Nimroth, et Zoroaster, et Atlas, et Prometheus, et Mercurius aut Trismegistus, et Aesculapius, et Apollo, et alii qui colebantur sicut Dii propter sapientiam, Deus obscuravit cor multitudinis, et recidit paulatim usus philosophiae usquequo iterum Salomon eam revocavit et perficit omnino, sicut Iosephus docet octavo Antiqidtatum. Et iterum propter peccata hominum evanuit studium sapientiae, donec Thales Milesius resumpsit eam, et eius successores dilataverunt, usquequo Aristoteles consummavit, quantum fuit possibile iuxta idem tempus. Sed isti ab Hebraeis didicerunt omnia, sicut Aristoteles dicit in libro Secretorum, quoniam philosophi infideles, ut Nimroth et alii, fuerunt post Seth, Noe, Sem et Abraham; et post Salomonem, qui secundo perficit eam, fuerunt reliqui philosophi infideles ut Thales et Pythagoras, Socrates et Plato, et Aristoteles. Ideo manifestum est, quod philosophiae perfectio fuit primo data sanctis, Patriarchis et Prophetis, quibus lex Dei similiter fuit ab uno et eodem Deo revelata; quod non fuisset factum, nisi philosophia omnino esset sanctis Dei et legi sacrae conformis et utilis ac necessaria propter intellectum legis et excusationem et defensionem; insuper ut fiat eius persuasio, et probetur et communicetur et dilatetur: nam omnibus his modis necessaria est, sicut discurrendo per partes singulas philosophiae apparebit. Et ideo philosophia non est nisi sapientiae divinae explicatio per doctrinam et opus, et propter hoc una est sapientia perfecta, quae sacris litteris continetur.

После рассмотрения всего этого становится ясным искомое, и очевидно, что все языческие философы, поэты и сивиллы, какой бы мудростью они ни обладали, жили после истинных и верных философов, которые были детьми Сифа и Ноя и их сынов, которым Бог даровал возможность жить по шестьсот лет для того, чтобы они смогли завершить занятия мудрости, как говорит Иосиф в I книге Иудейских древностей, утверждая, что за меньшее время они не смогли бы завершить философию, прежде всего — из-за астрономии, в которой имеются значительные сложности по причине того, что небесное сильно удалено от смертных людей. Но Бог открыл им все и даровал им долгую жизнь, чтобы они завершили философию путем опыта. Однако из-за злодейств людей, злоупотребивших мудростью, таких как Нимрод, Зороастр, Атлас, Прометей, Меркурий (Трисмегист), Асклепий, Аполлон и др., почитавшихся из-за своей мудрости богами, Бог затемнил сердце толпы и понемногу применение философии сошло на нет, пока Соломон вновь не призвал ее и не довел до полного совершенства, как говорит Иосиф в VIII книге [Иудейских] древностей. И опять же вследствие грехов людских занятия мудростью пришли в упадок, пока их не возобновил Фалес Милетский и не распространили его преемники вплоть до Аристотеля, который довел [философию] до совершенства — насколько это было возможно для его времени. Но они были научены всему иудеями, как Аристотель говорит в книге Тайная тайных, поскольку языческие философы, такие как Нимрод и другие, жили после Сифа, Ноя, Сима и Авраама, а [другие] языческие философы, такие как Фалес, Пифагор, Сократ, Платон и Аристотель, жили после Соломона, который вторично довел до совершенства философию. И потому ясно, что совершенство в философии было, прежде всего, дано святым, патриархам и пророкам, которым равным образом одним и тем же Богом был открыт и закон Божий; и этого не могло бы случиться, если бы философия не соответствовала полностью священному закону и святым Божиим, а также не была бы полезной и необходимой для понимания, оправдания и защиты закона. Кроме того, как станет ясно из рассмотрения отдельных частей философии, она необходима для того, чтобы закон утверждался, доказывался, сообщался [нехристианам] и распространялся. И потому философия есть не что иное, как раскрытие Божественной мудрости с помощью обучения и труда, а потому существует одна совершенная мудрость, которая содержится в Священном Писании.

PARS TERTIA HUIUS PERSUASIONIS. De utilitate grammaticae.

Часть третья данного увещевания. О пользе грамматики

Declarato igitur, quod una est sapientia perfecta, quae sacris litteris continetur per ius canonicum et philosophiam […] nec alia requiritur scientia pro utilitate generis humani, nunc volo descendere ad ea huius sapientiae magnifica, quae maxime valent exponi. Et sunt quinque, sine quibus nec divina nec humana sciri possunt, quorum certa cognitio reddit nos faciles ad omnia cognoscenda. Et primum est Grammatica in linguis alienis exposita, ex quibus emanavit sapientia Latinorum. Impossibile enim est, quod Latini perveniant ad ea, quae necessaria sunt in divinis et humanis, nisi notitiam habeant aliarum linguarum, nec perficietur eis sapientia absolute, nec relate ad ecclesiam Dei et reliqua tria praenominata. Quod volo nunc declarare, et primo respectu scientiae absolutae. Nam totus textus sacer a Graeco et Hebraeo transfusus est, et philosophia ab his et Arabico deducta est.

Итак, разъяснив, что существует одна совершенная мудрость, которая заключена в Священном Писании и [разъясняется] с помощью канонического права и философии […] и что для пользы рода человеческого не нужна какая-либо другая наука, теперь я желаю перейти к тем главным [частям] этой мудрости, которые, прежде всего, требуют разъяснения. И имеется пять таких [частей], без которых не может быть познано ни человеческое, ни Божественное, и достоверное знание которых дает нам возможность легко постигать все. И первая из них — грамматика, представленная в чужих языках, от которых происходит мудрость латинян. Ибо невозможно, чтобы латиняне достигли необходимого [знания] о Божественном и человеческом, не обладай они знанием других языков, и [в ином случае] их не достигла бы мудрость, взятая сама по себе, и в приложении к Церкви Божией и остальным трем вышеупомянутым вещам [т. е. к государству верных, обращению нехристиан и опровержению тех, кого невозможно обратить]. Ибо все Священное Писание переведено с греческого и иудейского, равно как и философия переведена с этих же языков, а также с арабского.

Sed impossibile est quod proprietas unius linguae servetur in alia. Nam et idiomata euisdem linguae variantur apud diversos, sicut patet de lingua Gallicana, quae apud Gallicos et Picardos et Normannos et Burgundos multiplici variatur idiomate. Et quod proprie dicitur in idiomate Picardorum horrescit apud Burgundos, immo apud Gallicos viciniores: quanto igitur magis accidet hoc apud linguas diversas? Quapropter quod bene factum est in una lingua, non est possibile ut transferatur in aliam secundum eius proprietatem quam habuerit in priori.

Однако невозможно, чтобы свойства одного языка сохранялись в другом. В самом деле, выражения одного и того же языка различны у различных народов, как это явствует на примере французского языка, многие выражения которого различаются у французов, пикардийцев, нормандцев и бургундцев. И то [слово], которое уместно в пикардийском наречии, неуместно у бургундцев и даже у более близких французов; следовательно, куда большие [различия] имеются в случае различных языков. Поэтому то, что хорошо выражено в одном языке, невозможно перевести на другой, сохранив все те характерные особенности, которые таковое имело в первом.

Unde Hieronymus in epistola De optimo genere interpretandi sic dicit: "Si ad verbum interpretor, absurdum resonat". […] Et ideo nullus Latinus sapientiam sacrae scripturae et philosophiae poterit ut oportet intelligere, nisi intelligat linguas a quibus sunt translatae.

В связи с этим Иероним в письме О наилучшем способе перевода говорит так: «Если я перевожу дословно, то это звучит абсурдно». […] Поэтому ни один латинянин не сможет понять как должно мудрость Священного Писания и философии, если он не знает языки, с которых они переведены.

Et secundo considerandum est quod interpretes non habuerunt vocabula in Latino pro scientiis transferendis, quia non fuerunt primo compositae in lingua Latina. Et propter hoc posuerunt infinita de linguis alienis, quae sicut nec intelliguntur ab eis, qui linguas ignorant, sic nec recte proferuntur nec scribuntur ut debet; atque, quod vile est, propter ignorantiam linguae Latinae posuerunt Hispanicam, et alias linguas maternas, quasi infinities pro Latino. […]

Во-вторых, следует учесть, что переводчики не имеют в латинском языке слов для [терминов] переводимых научных трудов, поскольку те не создавались изначально на латыни. И вследствие этого они используют бесчисленные слова из чужих языков, которые остаются непонятными для тех, кто этих языков не знает, неправильно произносятся и пишутся не так, как должно. Кроме того, что хуже, переводчики вследствие незнания латыни используют вместо латинских слова из испанского и других родственных языков, коим несть числа. […]

Tertio, oportet quod interpres optime sciat scientiam quam vult transferre, et duas linguas a quibus et in quas transferat. Solus Boethius primus interpres novit plenarie potestatem linguarum. Et solus dominus Robertus dictus Grossum Caput, novit scientias. Alii quidem mendici translatores defecerunt multum tam in scientiis quam in linguis; quod ostendit ipsorum translatio. Nam tanta est perversitas et horribilis difficultas, maxime in libris Aristotelis translates, quod nullus potest eos intelligere. Sed quilibet alii contradicit, et multiplex reperitur falsitas, ut patet ex collatione diversorum interpretum et textuum diversarum linguarum.

В-третьих, надлежит, чтобы переводчик в совершенстве знал науку, труды по которой он переводит, и два языка — с которого и на который он переводит. [Но] только первый переводчик Боэций в полной мере знал возможности языков, и только Роберт, называемый Большая Голова [Гроссетест], знал науки. Прочие же ничтожные переводчики не знали многого как в науках, так и в языках, что показывают их переводы. Ибо в переводах, особенно книг Аристотеля, имеется столько искажений и чудовищных недостатков, что никто не может их понять. И один переводчик противоречит другому, и неоднократно встречаются ложные [толкования], что очевидно из сравнения разных переводов и текстов на разных языках.

Et similiter in textu sacro inveniuntur falsa, et male translata quamplurima. Nam Hieronymus probat translationem LXX interpretum et Theodotionis et Aquilae multas habuisse falsitates, quae fuerunt vulgatae per totam ecclesiam. Et omnes stabant maxime pro translatione LXX, sicut pro vita, et reputabatur Hieronymus falsarius et corruptor scripturarum, donec paulatim claruit veritas Hebraica per solum Hieronymum in Latinum conversa. Ne tamen nimia novitate deterreret Latinos, ideo, ut ipse scribit, aliquando coaptavit se LXX interpretibus et aliquando Theodotioni, aliquando Aquilae, et ideo multa dimisit, et propter hoc remanserunt plura falsa. […]

Равным образом обнаруживаются многочисленные неточности и ошибки перевода и в тексте Святого Писания. Ибо Иероним доказал, что переводы Семидесяти Толковников, Феодотиона и Акилы [109] содержат много ошибок, которые получили распространение во всей Церкви, а все рассматривали перевод Семидесяти Толковников как образцовый, Иеронима же считали фальсификатором и исказителем Писания, пока не воссияла истина еврейского [оригинала], переведенная на латынь лишь одним Иеронимом. Но, чтобы не устрашить латинян чрезмерной новизной, он, по его собственным словам, иногда кое-что перенимал из перевода Семидесяти Толковников, иногда — из Феодотиона, иногда из Акилы, и поэтому многое опустил, а потому и [в его переводе] сохранилось значительное число ошибок. […]

Quarta causa est et ratio huius rei, quod quamplurima adhuc desunt Latinis tam philosophica quam theologica. Nam vidi duos libros Machabaeorum in Graeco, viz. tertium et quartum, et scriptura facit mentionem de libris Samuel et Nathan et Gad et aliorum, quos non habemus. Atque cum tota certificatio historiae sacrae sit a Iosepho in Antiquitatum libris, et omnes sancti expositionum suarum radices accipiant a libris illis, necesse est Latinis ut habeant illum librum incorruptum; sed probatum est quod codices Latini omnino sunt corrupti in omnibus locis, in quibus vis historiae consistit; ita ut textus ille sibi contradicat ubique, quod non est vitium tanti auctoris; igitur ex translatione mala hoc accidit et corruptione eius per Latinos. Nec est remedium nisi de novo transferantur vel ad singulas radices corrigantur. Similiter libri doctorum magnoruni, ut beatorum Dionysii, Basilii, Ioannis Damasceni, et aliorum multorum deficiunt: quorum tamen aliquos dominus Robertus praefatus episcopus vertit in Latinum, et alii quosdam alios ante eum; cuius opus est valde gratum theologis. Et si libri istorum translati essent, non solum augmentaretur sapientia Latinorum, sed haberet ecclesia fortia adiutoria contra Graecorum haereses et schismata, quoniam per sanctorum eorum sententias, quibus non possunt contradicere, convincerentur.

Четвертое основание и причина необходимости знания языков заключается в том, что многие [сочинения], как философские, так и богословские, все еще отсутствуют у латинян. Ибо я видел греческий текст двух книг Маккавейских, а именно третьей и четвертой, и Священное Писание упоминает о книгах Самуила, Нафана, Гада и других, которые мы не имеем. Также, поскольку все подтверждение священной истории дано Иосифом в Иудейских древностях и поскольку все святые находят основу для своих толкований [священной истории] в этих книгах, то латинянам необходимо иметь эти книги в неискаженном виде. Но доказано, что латинские кодексы искажены в тех местах, которые значимы для истории, так что этот текст повсюду сам себе противоречит, что [конечно же] не есть вина столь великого автора, и, следовательно, происходит из-за плохого перевода и искажений, произведенных латинянами. И есть только [два] средства против этого: новый перевод или исправление [текста] в соответствии с отдельными исходными [списками]. Равным образом, [у латинян] отсутствуют некоторые книги великих учителей, таких, как блаженный Дионисий, Василий Великий, Иоанн Дамаскин и многих других. Некоторые из них, впрочем, перевел на латынь вышеуказанный епископ Роберт [Гроссетест], и кое-кто до него перевел и иные [книги], чей труд был очень полезен для богословов. И если бы книги этих [авторов] были переведены, то не только бы возросла мудрость латинян, но и Церковь получила бы большую помощь против греческих схизм и ересей, ибо они были бы побеждены посредством речений их святых, которым они противоречить не могут.

Similiter fere omnia secreta philosophiae adhuc iacent in linguis alienis. Nam solum quaedam communia et vilia ut in pluribus translata sunt; et de huiusmodi etiam multa desuntю Nam libri integri omittuntur in mathematicis et in naturalibus et in logicalibus et aliis, praeter magna secreta scientiarum, et artium, et naturae arcana quae nondum sunt translata; ut est Secunda philosophia Avicennae, quam vocant orientalem, quae traditur secundum puritatem philosophiae in se, nec timet ictus contradicentium lancearum; et Tertia [philosophia] quae fuit contermina vitae suae, in qua experientias secretas congregavit, sicut ipse in prologo Primae philosophiae suae annotavit. Et similiter cum Aristoteles complevit octo partes naturalis philosophiae principales, quae multas sub se continet scientias, de prima parte non habemus omnia, de aliis vero quasi nihil. Et eodem modo de metaphysica, quae sunt novem, cum ipse compleverit eas, nihil habemus quod de metaphysica ulla dignitate vocari potest propter defectus multiplices et praegrandes. De mathematicis vero, cum sint quinque scientiae magnae, non habemus nisi primam, et parum de secunda. Etiam de logica deficit liber melior inter omnes alios, et alius post eum in bonitate secundus male translatus est, nec potest sciri, nec adhuc in usu vulgi est, quia nuper venit ad Latinos et cum defectu translationis et squalore.

Равным образом и почти все тайны философии до сих пор доступны только на иных языках. Ведь переведены только [книги] общего характера, которые во многих случаях малоценны, да и из такового многое отсутствует. Ибо опущены целые книги по математике, физике и логике, помимо [книг], посвященных великим секретам наук и искусств и тайнам природы, которые не переведены до сих пор. К ним относится Вторая философия Авиценны, которую называют восточной, которая трактует о чистой философии самой по себе и которая «не боится ударов копий противников», а также Третья [философия], которая была создана в конце его жизни и в которой он собрал тайны опытов, как он сам отметил в прологе к своей Первой философии. Точно так же, хотя Аристотель и создал восемь основных частей естественной философии, которые содержат в себе много наук, первую часть мы имеем не полностью, а из прочих мы не имеем почти ничего. И то же в отношении метафизики, имеющей девять частей: хотя Аристотель и создал их, из всей метафизики, мы не имеем ничего достойного вследствие многочисленных и значительных ошибок [перевода]. Что же касается математики, то хотя имеются пять великих [книг], мы имеем только первую и отчасти вторую. То же относится и к логике: среди всех прочих книг [у нас] не переведена лучшая, а другая, вторая после нее по полезности, переведена плохо и не может быть постигнута, и все еще не имеет хождения, поскольку стала доступна латинянам только недавно, а также вследствие небрежности и ошибочности перевода.

Nec est mirum si dico istos libros logicae meliores: nam oportet esse quatuor argumenta veridica: duo enim movent intellectum speculativum seu rationem, scilicet dialecticum [et demonstrativum, et primum movet] per debilem habitum et initialem, qui est opinio, ut disponamur ad scientiam, quae est habitus completus et finalis, in quo quiescet mens speculando veritatem. Et hic habitus non adquiritur nisi per demonstrationem. Sed cum voluntas seu intellectus practicus sit nobilior quam speculativus, et virtus cum felicitate excellit in infinitum scientiam nudam, et nobis est magis necessaria sine comparatione, necesse est ut habeamus argumenta ad exercitandum per intellectum practicum, praecipue cum magis simus infirmi in hac parte quam in speculatione. Libenter enim gustamus de ligno scientiae boni et mali; sed difficiles sumus ad lignum vitae, ut virtutem dignitatem amplectamur propter futuram felicitatem. Quapropter oportet quod habeat intellectus practicus sua adiutoria ut excitetur per propria argumenta, sicut speculativus per sua, et ideo necesse fuit ut traderetur de his argumentis quibus moralis philosophia et theologia utuntur abundanter. Nam sicut speculativae scientiae gaudent argumentis speculativis opinionis et scientiae nudae, sic practicae scientiae, ut theologia, et moralis philosophia practica, considerant argumenta, quibus ad praxim, i.e. ad opus bonum excitemur, et flectamur ad amorem felicitatis aeternae. […]

И неудивительно, что я говорю, что это — лучшие книги логики. Ведь имеются четыре [вида] истинных аргументов: два движут теоретический разум, или рассудок, а именно, диалектический и доказательный, которые [движут нас] от несовершенного и начального состояния [110], каковым является мнение, к обретению науки, которая является заключительным и полным состоянием, в котором успокаивается ум в созерцании истины. И это [последнее] состояние обретается только с помощью аргументированного доказательства. Но поскольку воля, или практический разум, благороднее теоретического, и добродетель вместе со счастьем бесконечно превосходят чистое знание, нам несравнимо более необходимо обладать аргументами, которые побуждали бы нас к действию при посредстве практического разума, особенно потому, что мы куда более слабы в этой части, нежели в области теоретического разума. Ибо мы охотно отведываем [плоды] с древа познания добра и зла, но не столь охотно — с древа жизни, с тем, чтобы обрести достоинство добродетели ради грядущего счастья. Поэтому надлежит, чтобы практический разум обладал своими средствами, так, чтобы он побуждался к действию посредством собственных аргументов, так же как теоретический — посредством своих. И поэтому необходимо, чтобы было изложено [учение] об этих аргументах, которыми обильно пользуется моральная философия и богословие. Ибо как теоретические науки охотно занимаются аргументами мнения и чистого знания, так и практические науки, а именно, богословие и моральная философия рассматривают аргументы, которые побуждают нас к практике, т. е. к благому деянию, и направляют к любви к вечному счастью. […]

Et haec argumenta in salutiferis rebus sunt fortissima, in puris speculativis impotentia, sicut demonstratio efficacissima est in speculationibus nudis, sed impotens est omnino in practicis, et in his quae pertinent ad salutem, secundum quod Aristoteles dicit primo Moralis philosophiae, quod perprimum est mathematicum uti argumento rhetorico, et rhetorem demonstrationem experiri, quoniam, ut dicit secundo, haec scientia non est contemplationis gratia, sed ut boni fiamus.

И эти аргументы наиболее сильны в вещах спасительных, но слабы в чисто теоретических [науках], точно так же, как в чистом знании наиболее действенно логическое доказательство [111], хотя оно совершенно бессильно в [науках] практических и в тех, которые относятся к спасению. В соответствии с этим Аристотель говорит в первой книге Этики, что математику нет смысла использовать риторический аргумент, а ритору — логическое доказательство, поскольку, как он говорит во второй книге, эта наука — не ради созерцания, но для того, чтобы мы становились благими.

Aristoteles igitur fecit libros de his argumentis, et Alpharabius in libro De scientiis affirmat duas partes logicae debere constitui de his duobus argumentis, quia sola logica deberet docere cuiusmodi sunt argumenta, et qualiter componantur propter usum omnium aliarum scientiarum. Et tunc logica speculativis scientiis per argumenta, videlicet duo, quae sunt dialecticum et demonstrativum, moralibus autem ministrat practica argumenta. Et quia theologia et ius canonicum mores et leges et iura determinant, ideo haec duo argumenta sunt eis necessaria. […]

Итак, Аристотель создал книги об этих аргументах, и аль-Фараби в книге О науках утверждает, что две части логики должны состоять из [рассуждения] об этих двух аргументах, поскольку только логика должна учить, каковы суть аргументы и как они формируются для использования всеми прочими науками. И тогда логика служит теоретическим наукам двумя, а именно, диалектическим и доказательным, аргументами, а этике — практическими. И поскольку богословие и каноническое право определяют мораль, законы и право, то им необходимы эти два аргумента. […]

Quinta ratio est ad hoc, quoniam ex sensu sunt compositae et expositae, et ideo cum scientiae fuerunt traditae Latinis a linguis alienis, omnes sancti et philosophi Latini, qui exponunt scientias, usi sunt caeteris copiose, et multiplicant nobis vocabula Graeca et Hebraea et Chaldaea et Arabica, praeter ea quae in textibus continentur. Et nos sumus filii et successores sanctorum et sapientum usque ad haec ultima tempora. Nam vidimus aliquos de antiquis qui multum laboraverunt, sicut fuit dominus Robertus praefatus translator, episcopus Lincolniensis, et dominus Thomas venerabilis antistes Sancti David nuper defunctus, et frater Adam de Marisco, et magister Hermannus Translator et quidam alii sapientes. Sed quoniam eos non imitamur, ideo ultra illud quod credi potest deficimus a potestate scientiarum, quia expositiones authenticas non possumus intelligere et per eas nec intellectum scientiarum possumus obtinere. […]

Пятая причина [необходимости знания языков] заключается в том, что [переводы] осуществлялись и комментировались по собственному усмотрению [переводчиков и комментаторов]. Поэтому когда научные труды переводились с чужих языков на латынь, все латинские святые и философы, которые разъясняли науки, в изобилии использовали другие [языки] и распространяли в нашем языке греческие, еврейские, халдейские и арабские слова, помимо тех, которые имелись в текстах. И мы суть дети и наследники святых и мудрецов — вплоть до нынешнего времени. Ибо мы видим, как много работали наши предшественники, такие как вышеназванный переводчик Роберт [Гроссетест], епископ Линкольна, недавно умерший достопочтенный Фома, епископ Сент-Дэвида [112], брат Адам Марш [113], магистр Герман Переводчик [114] и некоторые другие мудрецы. Но поскольку мы не подражаем им, то сверх того, чему можно доверять, у нас отсутствует [знание] о возможностях наук, ибо мы не можем распознать аутентичные толкования, вследствие чего не можем обрести и понимания наук. […]

Sexta ratio est propter errorum falsitatum infinitarum correctionem in textu tam theologiae quam philosophiae, non solum in littera, sed in sensu. […]

Шестая причина заключается в необходимости исправления бесчисленных ошибок перевода, не только в букве, но и в смысле, как в философских, так и в богословских текстах. […]

Septima ratio est, quia necesse est ut Latini sciant linguas specialiter propter sensus falsitatem, etsi littera esset verissima Nam tam in theologia quam in philosophia necessariae sunt interpretationes et praecipue in textu sacro, et in textu medicinae et scientiarum secretarum, quae nimis occultantur propter ignorantiam interpretationum. […]

Седьмая причина заключается в том, что латинянам необходимо знать языки в особых аспектах, поскольку [часто случается так], что, даже если в отношении буквы перевод в высшей степени истинен, смысл его ложен. Ибо как в богословии, так и в философии [в определенных случаях] необходимо должен использоваться перевод с толкованием (прежде всего это относится к Священному Писанию, медицине и тайным наукам). Но [в настоящее время] вследствие неверных толкований они весьма неясны. […]

Est ultima ratio scientialis de necessitate linguarum quod grammatica in lingua Latinorum tracta est a Graeco et Hebraeo. Nam litteras accepimus a Graecis, ut docet Priscianus, et totam rationem tractandi partes omnes Priscianus accepit a Graecis et miscet Graecum in multa abundantia per omnes libros suos. Et ipsa vocabula linguae Latinae, et tam theologica quam philosophica, ab alienis linguis pro parte maxima sunt transfusa, quorum aliqua suspicantur Latini esse alterius linguae; et de aliquibus non considerant quod ab aliena lingua descendunt. Multa vero aestimantur quod sint penitus Latina, cum tamen sint Graeca, vel Hebraea, vel Chaldea, seu Arabica, in quibus tam in pronuntiatione quam in scriptura et sensu accidit multiplex error Latinorum; nec est modicum errare in vocabulis, quia per consequens errabitur in orationibus, deinde in argumentis, tandem in his quae aestimantur concludi. […]

И последнее научное обоснование необходимости [знания] языков заключается в том, что грамматика перенесена в латынь из греческого и еврейского. Ведь, как учит Присциан [115], буквы мы переняли у греков, да и все способы трактовки всех частей [речи] Присциан взял у греков и примешивал греческий в великом изобилии во всех своих книгах. И сами слова латинского языка, как из сферы богословия, так и из сферы философии, по большей части перенесены из иных языков. О некоторых из них у латинян имеется подозрение, что они взяты из другого языка, а о заимствовании других они не знают. И многие [из последних] считаются полностью латинскими, а на деле являются греческими, еврейскими, халдейскими и арабскими. И в этих словах латиняне допускают многочисленные ошибки — в произношении, письме и понимании; и вовсе не является незначительной ошибка в словах, поскольку за этим следует ошибка в высказывании, затем в аргументе и, наконец, в том, что считается выводом [из аргумента]. […]

Cum iam manifestavi quomodo cognitio linguarum sit necessaria Latinis propter studium sapientiae absolutum nunc volo declarare quomodo oportet eam haberi propter sapientiam comparatam ad Dei ecclesiam et rem publicam fidelium et confusionem infidelium et eorum reprobationem qui converti non possunt. Nam quadrupliciter in eis necessaria est ecclesiae, primo videlicet propter officium divinum, eo quod Graecis et Hebraeis et Chaldaeis utuntur in officio sicut in scriptura. […] Cum ergo ignoramus scripturam et pronuntiationem rectam et sensum multum deficimus a veritate et devotione psallendi. Nam loquimur sicut pica et psittacus et talia bruta animalia quae voces emittunt humanas, sed nec recte proferuntur nec intelliguntur quae dicunt. […]

И поскольку я уже показал, в каком смысле знание языков необходимо латинянам для изучения мудрости самой по себе, то теперь я хочу показать, как им надлежит обладать знанием языков для мудрости в приложении к Церкви Божией, государству верных, обращению нехристиан и опровержению тех, кого невозможно обратить. И есть четыре причины необходимости знания языков для Церкви. Первая — ради литургии, поскольку греческие, еврейские и халдейские слова используются в богослужении, как и в Писании. […] Но поскольку мы не знаем правильного написания и произношения [этих слов], а также смысла многих из них, то мы отклоняемся от истины и в пении псалмов во время богослужения. Ибо, мы говорим, как попугаи, сороки и другие неразумные животные, которые подражают человеческим словам, но произносят их неправильно и не понимают, что говорят. […]

Secunda causa est quod ecclesiae necessaria est cognitio linguarum propter sacramenta et consecrationes. Nam intentio necessaria est sacramento, ut theologi sciunt. Et intentionem praecedit intellectus et notitia rei faciendae. Et ideo per omnem modum expediret ecclesiae ut sacerdotes et praelati omnia vocabula sacrificiorum et sacramentorum et consecrationum scirent recte proferre et intelligere, sicut a principio sacri et summi pontifices et omnes sancti patres et institutores ordinum ecclesiasticorum constituerunt et sciverunt qualiter in verbis et sensibus mysteria Dei consisterent. […]

Вторая причина, по которой Церкви необходимо знание языков, — ради таинств и священнодействий. Ибо, как знают богословы, для совершения таинства необходимо намерение [совершающего таинство]. Но намерению предшествует понимание и знание совершаемой вещи. И поэтому Церковь всеми способами должна содействовать тому, чтобы священники и прелаты знали, как правильно произносить, и понимали все слова жертвоприношений, таинств и посвящений: так, как их установили и записали изначально священные и верховные понтифики, и все святые Отцы, и основатели церковных институтов, [указавшие,] как в словах и смыслах [слов] содержатся таинства Божии. […]

Tertia vero causa est de notitia linguarum ecclesiae Dei necessaria. Nam multi Graeci et Chaldaei et Armeni et Syrii et Arabes et aliarum linguarum nationes subiiciuntur ecclesiae latinorum, cum quibus multa habet ordinare et illis varia mandare. Sed non possunt haec recte pertractari nec ut oportet utiliter nisi Latini sciant linguas earum. Cuius signum est quod omnes dictae nationes vacillant fide et moribus, et ordines ecclesiae salutares per sincerum non recipiunt in lingua materna. Unde accidit quod apud tales nationes sunt mali Christiani et ecclesia non regitur ut oportet. […]

Третья причина — это знание языков, необходимых Церкви Божией. В самом деле, многие греки, халдеи, армяне, сирийцы, арабы и народы других языков подчиняются латинской Церкви, при том, что последняя должна многое в их [Церквах] упорядочить и многое им предписать. Но если латиняне не знают их языков, то таковое сложно будет передать им с пользой для дела. Знаком того [что последнее необходимо] является то, что все указанные народы шатки в вере и нравах и не принимают спасительные установления Церкви в чистом виде на родном языке. Поэтому получается, что среди этих народов живут плохие христиане и Церковь не управляется так, как должна. […]

Quarta causa est propter totius ecclesiae doctrinam a principio usque in finem dierum. Nam dicit Dominus: Iota unum aut unum apex non peribit a lege donec omnia fiant. Et ideo docetur publice in libro De senibus scripturarum quod singulae litterae alphabeti Graeci figurabant super populum antiquum, et oportet numerum centenariorum annorum quibus decurrebat status illius gentis iuxta singulas aetates et saecula computare secundum spirituales vires el potestates litterarum. Et deinde… ecclesiae Latinae per necessitates litterarum Latinarum. Et consimilis est consideratio super ecclesia Graeca per litteras sui alphabeti. Et in huius consideratione mirabili tempora ponuntur secundum omnes status ecclesiae usque in finem, et per quot centenarios annos durabit quaelibet immutatio quae accidet ecclesiae in decursu suo. […]

Четвертая причина касается учения всей Церкви от начала и до конца дней. Ибо говорит Господь (Мф 5, 18): Доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. И поэтому открыто учит книга О старцах библейских, что отдельные буквы греческого алфавита символизировали [определенное] положение древнего народа, и поэтому число столетий, в которые изменялось положение этого народа, с точностью чуть ли не до одного века или столетия следует высчитывать в соответствии с духовным смыслом и значением букв. И поэтому [изменение положения латинской Церкви] необходимо [должно высчитываться] с помощью латинских букв. И, равным образом, рассмотрение [изменения положения] греческой Церкви [должно высчитываться] с помощью букв греческого алфавита. И в этом удивительном исследовании полагаются времена, соответствующие всем состояниям Церкви, вплоть до конца [времен], и [постигается] то, сколько столетий длится то или иное изменение, которое постигает Церковь на ее пути. […]

PARS QUARTA HUIUS PERSUASIONIS. In qua ostenditur potestas mathematicae in scientiis, et rebus, et occupationibus huius mundi.

Часть четвертая данного увещевания. В которой показывается могущество математики в науках, вещах и занятиях этого мира.

Distinctio prima habens capitula tria.

Раздел I имеющий три главы.

Capitulum I. Глава I

Manifestato quod multae praeclarae radices sapientiae dependent ex potestate linguarum, per quas est introitus in sapientiam Latinorum, nunc volo revolvere fundamenta eiusdem sapientiae penes scientias magnas, in quibus est specialis potestas respectu caeterarum scientiarum et rerum huius mundi. Et sunt quatuor scientiae magnae, sine quibus caeterae scientiae sciri non possunt, nec rerum notitia haberi: quibus scitis, potest quilibet gloriose proficere in sapientiae potestate sine difficultate et labore, non solum in scientiis humanis, sed [in] divina. Et cuiuslibet istarum tangetur virtus non solum propter sapientiam absolute, sed respectu caeterorum praedictorum. Et harum scientiarum porta et clavis est mathematica, quam sancti a principio mundi invenerunt, ut ostendam, et quae semper fuit in usu omnium sanctorum et sapientum prae omnibus aliis scientiis. Cuius negligentia iam per triginta vel quadraginta annos destruxit totum studium Latinorum. Quoniam qui ignorat eam non potest scire caeteras scientias nec res huius mundi, ut probabo. Et quod peius est, homines eam ignorantes non percipiunt suam ignorantiam, et ideo remedium non quaerunt. Ac per contrarium huius scientiae notitia praeparat animum er elevat ad omnium certificatam cognitionem, ut si radices sapientiae datas circa illam cognoscat, et eas radices recte applicet ad caeterarum scientiarum et rerum cognitiones, tunc omnia sequentia poterit scire sine errore et sine dubitatione, ac de facili et potenter. Sine his enim nec praecedentia nec consequentia sciri possunt; unde perficiunt priora et regulant, sicut finis ea quae sunt ad finem, et disponunt et aperiunt viam ad sequentia. Ad quod nunc intendo innuere per auctoritatem et rationem; et primo in scientiis humanis et rebus istius mundi, deinde in divina, et ultimo prout ad ecclesiam et caetera tria comparantur.

Показав, что многие прекрасные источники мудрости находятся в зависимости от возможностей языков, от которых начинается путь к мудрости латинян, ныне желаю обратиться к основаниям этой мудрости, заключающимся в великих науках, в которых присутствует особое могущество в отношении прочих наук и вещей этого мира. И есть четыре великие науки, без которых не могут быть познаны прочие и нельзя обрести знание вещей. А когда они познаны, то кто угодно славно сможет продвинуться в [постижении] мудрости без препятствий и труда, не только в науках человеческих, но и в науках Божественных. И возможности любой из этих наук затрагиваются, не только ради мудрости самой по себе, но и в соотнесении со всем указанным выше. А врата и ключи этих наук есть математика, которую, как я покажу, изобрели святые в начале мира и которая всегда использовалась всеми святыми и мудрецами прежде прочих наук. И пренебрежение этой наукой в течение уже тридцати или сорока лет уничтожило всю систему образования латинян, поскольку, как я докажу, тот, кто не знает математику, не может знать прочие науки и вещи этого мира. И что еще хуже, люди ее не знающие, не ощущают собственного невежества, а потому не ищут лекарства. Но, напротив, знание этой науки предуготовляет душу и возвышает ее до всякого достоверного познания, так что если душа познает указанные основы мудрости, к ней [т. е. к математике] относящиеся, и будет эти основы правильно прилагать к познанию прочих наук и вещей, то сможет познать все последующее без ошибки и сомнения, легко и благотворно. Ведь без этих основ не может быть познано ни предшествующее, ни последующее: поэтому они совершенствуют и упорядочивают предшествующее, как цель — то, что направлено к цели, а также устанавливают и указывают дорогу к последующему. И это я намереваюсь теперь показать с помощью авторитета и доводов разума: прежде всего, в отношении человеческих наук и вещей этого мира, затем — в отношении Божественного, и наконец — как и прочие три [науки] относятся к тому, что касается Церкви.

Capitulum II. In quo probatur per auctoritatem, quod omnis scientia requirit mathematicam.

Глава II. В которой с помощью авторитетных высказываний доказывается, что всякая наука требует [знания] математики

Per auctoritatem quidem sic procedo. Dicit Boethius in secundo prologo Arithmeticae quod "mathematicae quatuor partibus si careat inquisitor, verum minime invenire possit". Et iterum: "Sine hac quidem speculatione veritatis nulli recte sapiendum est". Et adhuc dicit: "Qui spernit has semitas sapientiae, ei denuncio non recte philosophandum". Et iterum: "Constat quisquis haec praetermiserit, omnis sapientiae perdidisse doctrinam". Quod etiam omnium virorum authenticorum sententia confirmat dicens: "Inter omnes priscae auctoritatis viros, qui Pythagora duce puriore mentis ratione viguerunt, constare manifestum est, haud quemquam in philosophiae disciplinis ad cumulum perfectionis evadere, nisi cui talis prudentiae nobilitas quodam quasi quadrivio investigatur". Et in particulari ostenditur per Ptolemaeum et ipsum Boethium.

На основании авторитетных высказываний я обосновываю [основное положение] так. Боэций во втором прологе к Арифметике утверждает, что «если исследователь незнаком с четырьмя частями математики, то он вряд ли сможет обнаружить истину» {80}. И также: «Без сего усмотрения истины никто не может мыслить здраво». И еще он говорит: «Того, кто отвергает эти пути мудрости, уведомляю: он философствует неверно». И также: «Ясно, что всякий, кто это пропустит, лишится тем самым знания всякой мудрости». Что подтверждает также мнение всех достойных доверия мужей, полагавших, что «среди всех мужей, обладавших авторитетом в древности, которые, ведомые Пифагором, были крепки более ясным [нежели у прочих] умом, считалось очевидным, что никто не достиг полного совершенства в философских дисциплинах, если он не исследовал благородство этой науки в [дисциплинах] квадривия». А в отношении частных моментов это доказывается высказываниями Птолемея и самого Боэция.

Cum enim sint modi tres philosophiae essentiales, ut dicit Aristoteles in sexto Metaphysicae, mathematicus, naturalis, et divinus, non parum valet mathematicus ad reliquorum duorum modorum scientiae comprehensionem, ut docet Ptolemaeus in capitulo primo Almagesti quod et ipse ibidem ostendit. Et cum divinus sit dupliciter, ut patet ex primo Metaphysicae, scilicet philosophia prima, quae Deum esse ostendit, cuius proprietates excelsas investigat, et civilis scientia quae cultum divinum statuit, multaque de eo secundum possibilitatem hominis exponit, ad utramque istarum multum valere mathematicam idem Ptolemeus asserit et declarat. Unde Boethius in fine Arithmeticae mathematicas medietates asserit in rebus civibus inveniri. Dicit enim quod "arithmetica medietas reipublicae comparatur quae paucis regitur, idcirco quod in minoribus eius terminis maior proportio sit, musicam vero medietatem optimatum dicunt esse rempublicam, eo quod in maioribus terminis maior proportionalitas invenitur. Geometrica medietas, popularis quodammodo exaequatae civitatis est: namque vel in maioribus, vel in minoribus, aequali omnium proportionalitate componitur". […] Et quod sine his respublica regi non potest, Aristoteles et eius expositores in moralibus in pluribus locis docent. De his vero medietatibus exponetur. Quando ad divinas veritates applicabuntur. Cum vero omnes modi philosophiae essentiales, qui sunt plures quam quadraginta scientiae ad invicem distinctae, reducantur ad hos tres, sufficit nunc per auctoritates dictas persuasum esse valorem mathematicae respectu modorum philosophiae essentialium.

Поскольку имеются три сущностных вида философии, как говорит Аристотель в VI книге Метафизики [а именно] математический, естественнонаучный и Божественный, то математика имеет немалое значение для постижения двух прочих видов наук, как учит Птолемей в первой главе Альмагеста и что он там же доказывает. И хотя науки о Божественном бывают двух видов, что очевидно из I книги Метафизики, а именно, первая философия, которая доказывает существование Бога, и исследуют Его возвышенные свойства, а также гражданская наука, которая устанавливает божественный культ и поясняет многое, его касающееся, — насколько это возможно для человека, для обеих этих наук, как утверждает и доказывает Птолемей, математика имеет огромное значение. Поэтому Боэций утверждает в конце Арифметики, что в вещах, относящихся к государственному устройству, обнаруживаются математические средние. Ибо он говорит, что «арифметическое среднее подобно государству, управляемому малым числом людей, потому что в меньших его терминах имеется большая пропорциональность, гармоническое среднее подобно государству оптиматов, потому что в больших его терминах имеется большая пропорциональность, а геометрическое среднее есть некоторым образом государство равных, поскольку и в больших, и в меньших его [терминах] имеется совершенно равная пропорциональность» {81}. […] И о том, что без математики не может осуществляться управление государством, учит Аристотель и его комментаторы в трактатах по этике. Что же касается математических средних, то это будет разъяснено, когда они будут прилагаться к Божественным истинам. Поскольку же все сущностные виды философии (их составляют более сорока отличающихся друг от друга наук), сводятся к тем [вышеуказанным] трем, то ныне [я полагаю] достаточно убедительно показана, — посредством вышеприведенных авторитетных высказываний, — значимость математики по отношению к сущностным видам философии.

Modi autem philosophiae accidentales sunt grammatica et logica. Et quod sine mathematica non possunt sciri scientiae istae patet per Alpharabium in libro De scientiis. Nam etsi grammatica pueris ministrat ea quae vocis sunt et proprietates eius in prosa, et metro, et rhythmo, nihilominus tamen hoc facit pueriliter, et per viam narrationis, non per causas, nec per rationes. Nam alterius scientiae est dare causas horum, scilicet illius, quae vocum naturam plenarie habet considerare, et haec sola est musica, cuius species et partes multae sunt. […] Ergo grammatica dependet causaliter ex musica.

А акцидентальными видами философии являются грамматика и логика. И то, что эти науки не могут быть познаны без математики, ясно из [слов] аль-Фараби в книге О разделении наук. Ибо даже если грамматика и предоставляет детям [знание] слов и их свойств в прозе, стихотворном размере и ритме, она, тем не менее, делает это по-детски, в повествовательном ключе, а не через знание причин и оснований. А [знание] причин всего указанного предоставляет иная наука, та именно, которая исчерпывающим образом изучает природу звуков, и такова только музыка, видов и частей коей имеется значительное количество. […] Следовательно, грамматика причинно зависит от музыки.

Eodem modo logica. Nam finis logicae est compositio argumentorum quae movent intellectum practicum ad fidem et amorem virtutis et felicitatis futurae, ut prius ostensum est, quae argumenta traduntur in libris Aristotelis de his argumentis, ut declaratum est. Sed haec argumenta debent esse in fine pulchritudinis, ut rapiatur animus hominis ad salutiferas veritates subito et sine praevisione, ut docetur in illis libris. Et Alpharabius hoc docet maxime de poetico, cuius sermones debent esse sublimes et decori, et ideo cum ornatu prosaico, et metrico, et rhythmico insigniti, secundum quod competit loco et tempori et personis et materiae de qua sit persuasio. […] Et ideo finis logicae pendet ex musica. Sed finis est nobilissimum in re, et imponit necessitatem eis quae sunt ad finem, ut Aristoteles dicit in secundo Physicorum; nec habent utilitatem suam ea quae naturaliter oidinantur ad finem, nisi quando ad finem suum comparantur, ut patet in singulis. Et ideo tota utilitas logicae nascitur ex comparatione logicalium omnium ad huiusmodi argumenta, et ideo cum dependeant ex musicalibus necesse est logicam mendicare potestatem musicae. […]

То же касается и логики. Ибо цель логики — составление аргументов, которые движут практический разум к вере, к любви к добродетели и блаженству будущей жизни, как было показано ранее, и об этих аргументах толкуется в книгах Аристотеля, им посвященных, как разъяснено. Но, как учат указанные книги, эти аргументы должны быть совершенными с точки зрения красоты, дабы они могли тотчас же и без предварительного рассмотрения увлекать дух человека к спасительным истинам. И аль-Фараби утверждает это прежде всего в отношении поэтического [аргумента], слова которого должны быть возвышенными и изящными, а потому украшены достоинствами прозы, размера и ритма, сообразно тому, что он должен соответствовать месту, времени, лицам и предмету, о котором идет речь в убеждающем аргументе. […] И поэтому цель логики зависит от музыки. Но цель — благороднейшее в вещи, и она предполагает необходимость того, что упорядочено по отношению к цели, как говорит Аристотель во II книге Физики, и то, что по природе упорядочено к цели, обладает полезностью только в соотнесении с целью, как ясно из отдельных примеров. И так как вся польза логики — в соотнесении всех ее составляющих с таковыми аргументами, то, поскольку последние зависят от музыки, необходимо, чтобы и логика находилась в зависимости от могущества музыки. […]

Sed non solum dependet cognitio logicae a mathematica propter suum finem, sed propter medium et cor eius, quod est liber Posteriorum, nam ille liber docet artem demonstrandi. Sed nec principia demonstrationis, nec conclusiones, nec ipsa tota potest cognosci, nec manifestari nisi in mathematicis rebus, quia ibi solum est demonstratio vera et potens, ut omnes sciunt et exponetur post. Quapropter necesse est logicam a mathematicis dependere.

Но знание логики зависит от математики не только в отношении своей цели, но и в отношении своей сути и сердцевины, каковыми является книга Второй аналитики, ибо эта книга учит искусству доказательства. Но ни начала доказательства, ни заключения, ни само доказательство в целом не может быть ни познано, ни разъяснено иначе как с помощью математики, поскольку, как известно всем, только здесь имеется истинное и действенное доказательство (это будет показано позже). А потому логика необходимо зависит от математики.

Item propter suum principium, non solum propter medium et finem. Nam liber Praedicamentorum est primus liber logicae secundum Aristotelem. Sed constat praedicamentum quantitatis cognosci non posse sine mathematica. Nam sola mathematica constituitur de quantitate cognoscenda. Quantitati vero annexa sunt praedicamenta de quando et ubi. Nam quando attinet tempori, et ubi oritur ex loco. Praedicamentum habitus non potest cognosci sine praedicamento ubi, ut docet Averroes in quinto Metaphysicae. Maior vero pars praedicamenti qualitatis continet passiones et proprietates quantitatum, quia omnia quae sunt in quarto genere qualitatis vocantur qualitates in quantitatibus. Et omnes passiones earum quae absolute debentur eis sunt qualitates, de quibus magna pars geometriae et arithmeticae constituuntur, sicut sunt rectum et curvum, et caetera quae lineae debentur, et triangulatio et omnis reliqua figuratio, quae superficiei et corpori assignantur; et primum incompositum in numeris, ut docet Aristoteles quinto Metaphysicae et caeterae passiones numerorum absolutae. Quicquid autem dignum est consideratione in praedicamento relationis est proprietas quantitatis, ut sunt proportiones et proportionalitates, et medietates geometricae, et arithmeticae, et musicae, et species maioris inaequalitatis et minoris. Substantiae vero spirituales non cognoscuntur per philosophiam nisi per corporales, et maxime supercoelestes, secundum quod Aristoteles docet undecimo Metaphysicae. Nec inferiora cognoscuntur nisi per superiora, quia coelestia sunt causae inferiorum. Sed coelestia non cognoscuntur nisi per quantitatem, sicut patet ex astronomia. Et ideo omnia praedicamenta dependent ex cognitione quantitatis, de qua est mathematics, et ideo virtus tota logicae dependet ex mathematica.

Логика зависит от математики не только в отношении сути и цели, но и в отношении своего начала. Ибо книга Категории есть, согласно Аристотелю, первая книга логики. Но ясно, что категория «количество» не может быть постигнута без знания математики, ибо для познания количества установлена только одна [наука] — математика. А «количество» связано с категориями «где» и «когда». Ибо «когда» неразрывно связано со временем, [являющимся количеством], а «где» [также] берет начало от [количества] — места. Категория «habitus» не может быть познана без категории «где», как учит Аверроэс в V книге Метафизики. И большая часть категории «качество» включает свойства и характеристики количеств, поскольку все, что относится к четвертому роду качества [116], называется качествами в количествах. И все их свойства, которые, безусловно, им принадлежат, суть качества, о коих повествует большая часть геометрии и арифметики, например, прямое, кривое и прочее, что принадлежит линии, и треугольность и прочие формы, которые приписываются поверхности и телу, и первое несоставное в числах, как учит Аристотель в V книге Метафизики, и прочие абсолютные свойства чисел. И все, что достойно исследования в категории «отношение», есть свойства количества, например, пропорции и пропорциональности, среднее геометрическое, арифметическое и гармоническое, и виды большего и меньшего неравенства. И духовные субстанции, особенно наднебесные, познаются философией только через телесные, как учит Аристотель в XI книге Метафизики. И вещи этого мира познаются только благодаря вещам небесным, поскольку последние суть причины первых. Но небесные вещи познаются только благодаря количеству, что очевидно из астрономии. И поэтому все категории зависят от знания количества, о котором [повествует] математика, а потому вся сила логики зависит от математики.

Capitulum III. In quo probatur per rationem quod omnis scientia requirit mathematicam.

Глава III. В которой на основании умозаключений доказывается, что всякая наука требует [знания] математики.

Quod vero per auctoritatem de tota mathematica ostensum est, potest nunc per rationem similiter ostendi. Et primo, quia aliae scientiae utuntur exemplis mathematicis, sed exempla ponuntur propter evidentiam rerum de quibus scientiae constituuntur: quare ignoratis exemplis, ignorantur ea propter quorum intelligentiam adducuntur. […]

То, что показано обо всей математике путем ссылки на авторитет, ныне можно равным образом доказать с помощью умозаключений. И, во-первых, [всякая наука требует знания математики] потому, что все иные науки пользуются примерами из математики, но эти примеры приводятся для разъяснения вещей, ради [познания] которых установлены эти науки. Поэтому, если неизвестны примеры, неизвестно и то, для постижения чего они приводятся. […]

Secundo, quia mathematicarum rerum cognitio est quasi nobis innata. […] Quapropter cum sit quasi innata, et tanquam praecedens inventionem et doctrinam, seu saltem minus indigens eis quam aliae scientiae, prima erit inter scientias et praecedens alias, disponens nos ad eas; quoniam quae innata sunt vel prope disponunt ad acquisita.

Во-вторых, [всякая наука требует знания математики] потому, что знание вещей математических как бы врожденное. […] Поэтому, — в связи с тем, что математика является как бы врожденной [для человека] и как бы предшествует изобретению и учению, или, по крайней мере, она ближе людям, нежели иные науки, — она будет первой среди наук и будет предшествовать прочим, располагая нас к ним, поскольку то, что врожденно или близко [к врожденному], располагает к тому, что приобретается [впоследствии].

Tertio, quia haec scientia prius est inter omnes partes philosophiae inventa […] Et hoc quantum ad omnes eius partes, scilicet geometriam, arithmeticam, musicam, astronomiam. Illud autem non contigisset, nisi quia haec scientia est prior aliis, et naturaliter eas praecedens. Quare manifestum est, quod haec debet primo sciri, ut per eam promoveamur ad omnes scientias posteriores.

В-третьих, [всякая наука требует знания математики] потому, что эта наука изобретена первой среди всех частей философии. […] И это относится ко всем ее частям, а именно, к геометрии, арифметике, музыке и астрономии. Но этого не случилось бы, если бы эта наука не была бы первичной и не предшествовала бы прочим по природе. А потому очевидно, что она должна быть познана в первую очередь, чтобы благодаря ей мы продвигались в [познании] всех последующих наук.

Quarto, quia nobis est nata via a facilibus ad difficilia. Sed haec scientia est facillima. Quod manifestum est in eo, quod non refugit intellectum alicuius. Laici enim et omnino illitterati figurare et computare sciunt, et cantare, et haec sunt opera mathematicae. Sed primo incipiendum est ab his, quae sint communia laicis et litteratis; et non solum damnosum est clericis, sed omnino turpe et vile, quod ipsi ignorant quod laici utiliter et pulchre sciunt.

В-четвертых, [всякая наука требует знания математики] потому, что нам врожден путь [познания] от более легкого к более сложному. Но математика — легчайшая наука. Это явствует из того, что никто не лишен ее знания. В самом деле, простецы и совершенно неграмотные знают, как считать, и образовывать фигуры, и как петь — а это дела математики. Но, в первую очередь, следует начинать с того, что обще и простецам, и грамотным. И клирикам не только вредно, но постыдно и позорно не ведать того, что хорошо и с пользой для себя знают простецы.

Quinto videmus quod clerici licet rudissimi mathematicalia possunt scire, quamvis ad alias scientias non valeant attingere. Insuper semel et bis audiendo plus homo de ea potest cognoscere certo et veraciter sine errore, quam decies de aliis partibus philosophiae, ut patet experienti.

В-пятых, мы видим, что клирики, даже самые необразованные, могут знать отдельные элементы математики, при том что не достигают знания других наук. Кроме того, как явствует из опыта, человек, когда ему единожды или дважды разъяснили [то или иное положение математики], сможет понять в математике больше и с большей достоверностью и истинностью, нежели в иной науке, пусть даже ему и будут разъяснять [то или иное ее положение] десять раз.

Sexto, quoniam nata est nobis via ab his quae conveniunt statui et ingenio puerili, quia pueri a nobis notioribus et primo addiscendis incipiunt. Sed huiusmodi est mathematica, quoniam primo docentur canere, et eodem modo possunt capere modum figurandi et numerandi, et longe facilius et necesse esset eis scire de numeris ante cantum; quia in proportionibus numerorum tota ratio numeri exemplariter explicatur, sicut auctores musicae docent, tam in ecclesiastica musica, quam in philosophica. […]

В-шестых, [знание математики необходимо] потому, что для нас характерно [начинать] путь [познания] с того, что соответствует детскому возрасту и способностям, поскольку дети начинают [познавать] с того, что более очевидно для нас и усваивается в первую очередь. Но такова математика, поскольку, прежде всего дети обучаются пению и, равным образом, могут [в раннем возрасте научиться] строить фигуры и считать, и они легко и необходимо узнали бы о числах до того, как начали петь, поскольку, по словам авторитетов музыки, как в церковной, так и в философской музыке в пропорциях чисел на примерах объяснен весь смысл числа. […]

Septimo, ubi non sunt eadem nobis nota et naturae, nata est nobis via a notioribus nobis ad notiora naturae. Sive simpliciter et facilius scimus ea, quae nobis notiora sunt, et cum magna difficultate devenimus in ea, quae sunt notiora naturae. Et nota naturae sunt male et imperfecte nobis cognita, quia intellectus noster se habet ad ea, quae sunt sic manifesta naturae, sicut oculus vespertilionis ad lucem solis, ut vult Aristoteles secundo Metaphysicae: sicut sunt maxime Deus et angeli, et vita futura, et coelestia, et aliae creaturae nobiliores aliis, quia quanto sunt nobiliores, tanto sunt nobis minus notae. Et haec vocantur nota naturae et simpliciter. Ergo per oppositum ubi eadem sunt nota nobis et naturae, multum proficimus circa nota naturae, et omnia quae ibi sunt, et ad ea possumus attingere ut sciamus ea perfecte. Sed in mathematica tantum, ut dicit Averroes primo Physicae et septimo Metaphysicae et super tertio Coeli et mundi sunt eadem nobis nota et naturae sive simpliciter. Ergo sicut in mathematica ad ea quae sunt nobis nota complete attingimus, sic ad ea quae sunt nota naturae et simpliciter. Quare ad intima illius scientiae possumus simpliciter attingere. Cum ergo hoc non valeamus in aliis, manifestum est quod haec est magis nota. Quapropter ab ea sumenda est origo nostrae cognitionis.

В-седьмых, там, где очевидное для нас и [очевидное] по природе не суть одно и то же, нам присущ [путь] познания от более очевидного для нас к более очевидному по природе. Т. е. мы легче и проще познаем то, что более очевидно для нас, и с большими трудностями приходим к тому, что более очевидно по природе. И очевидное по природе мы познаем плохо и несовершенно, поскольку наш разум, как утверждает Аристотель во II книге Метафизики, относится к таковому как глаз летучей мыши — к солнечному свету, а является таковым (т. е. более очевидным по природе), прежде всего, Бог и ангелы, а также будущая жизнь, небесные тела, и другие творения, более благородные, нежели прочие, поскольку, чем они благороднее, тем менее познаваемы для нас. И это называют познаваемым по природе и безусловно. Следовательно, напротив, там, где очевидное для нас и [очевидное] по природе суть одно и то же, мы далеко продвигаемся в познании очевидного по природе, и всего того, что там имеется, и мы можем достичь совершенного знания такового. Но, как говорит Аверроэс в I книге Физики, VII книге Метафизики и III О небе и мире, только в математике очевидное для нас и [очевидное] по природе, или безусловно, суть одно и то же. Следовательно, в математике мы можем достичь как того, что познаваемо нами в совершенстве, так и того, что очевидно по природе и безусловно. А потому мы без особого труда можем достичь сокровенных [тайн] этой науки. И поскольку в иных науках мы этого не можем, то ясно, что математика — наиболее познаваема для нас. А потому от нее должно брать начало наше познание.

Item octavo, quia omne dubium fit notum per certum, et omnis error evacuatur per solidam veritatem. Sed in mathematica possumus devenire ad plenam veritatem sine errore, et ad omnium certitudinem sine dubitatione: quoniam in ea convenit haberi demon strationem per causam propriam et necessariam. Et demonstratio facit cognosci veritatem. Et similiter in ea contingit haberi ad omnia exemplum sensibile, et experientiam sensibilem figurando et numerando, ut omnia ad sensum manifestentur: propter quod non potest esse dubitatio in ea. Sed in aliis scientiis excluso mathematicae bene ficio, tot sunt dubitationes, tot opiniones, tot errores a parte hominis, ut non possint explicari, ut manifestum est, quoniam demonstratio per causam propriam et necessariam non est in eis ex propria potestate, eo quod in naturalibus propter generationem et corruptionem propriarum causarum, sicut effectuum, non est necessitas. In metaphysicis non potest fieri demonstratio nisi per effectum. Quoniam inveniuntur spiritualia per corporales effectus et Creator per creaturam, sicut patet in ilia scientia. In moralibus non possunt esse ex propriis demonstrationes ut Aristoteles docet. Et similiter nec in logicalibus nec grammaticalibus, ut planum est, possunt esse demonstrationes potissimae propter debilitatem materiae de qua sunt illae scientiae. Et ideo in sola mathematica sunt demonstrationes potissimae per causam necessariam. Et ideo solum ibi potest homo ex potestate illius scientiae devenire ad veritatem. Similiter in aliis scientiis sunt dubitationes, et opiniones, et contrarietates a parte nostra, ut vix concordetur in una vilissima quaestione, nec in uno sophismate; non enim sunt in eis ex sua proprietate experientiae figurationum et numerationum, per quas omnia certificari debent. Et ideo in sola mathematica est certitudo sine dubitatione.

В-восьмых, поскольку все сомнительное познается через достоверное, а любое заблуждение устраняется благодаря надежной истине. Но в математике мы можем прийти к полной и безошибочной истине, а также ко всякой достоверности без тени сомнения, поскольку математике свойственно демонстративное доказательство, основанное на собственных и необходимых причинах. И такое доказательство дает знание истины. И, равным образом, в математике для всего имеется доступный чувству пример и чувственный опыт образования фигур и счета, так что все очевидно для чувства; а потому в математике не может быть ничего сомнительного. Но очевидно, что в иных науках, при исключении благотворной помощи математики, имеется столько сомнений, столько мнений и заблуждений, привносимых людьми, которые невозможно разъяснить, поскольку в этих науках отсутствует опирающееся на их собственные возможности демонстративное доказательство от собственных и необходимых причин, так как в естествознании, по причине возникновения и уничтожения [117] их собственных причин, равно как и следствий, нет места необходимости. В метафизике демонстративное доказательство может быть только от следствий (поскольку, как очевидно из этой науки, мы познаем духовное на основании телесных следствий, а Творца — через творение); в этике не может быть демонстративных доказательств от собственных причин, как учит Аристотель; равным образом и в логике и грамматике очевидно, что здесь не может быть решающих доказательств — вследствие ущербности предмета этих наук. И поэтому только в математике имеются решающие доказательства от необходимых причин. И поэтому только здесь человек, основываясь на возможностях этой науки, может прийти к истине. Точно так же в иных науках имеются сомнения, мнения и противоречия, — по причине [несовершенства] нашей [природы], — так что редко наблюдается согласие даже в пустейшем вопросе или софизме, ибо не в возможностях этих наук обладать благодаря собственным силам опытами построения фигур и счета, на основании которых все должно удостоверяться. Поэтому только в математике имеется достоверность без сомнения.

Quare patet quod si in aliis scientiis debemus venire in certitudinem sine dubitatione et ad veritatem sine errore, oportet ut fundamenta cognitionis in mathematica ponamus; quatenus per eam dispositi possumus pertingere ad certitudinem aliarum scientiarum et ad veritatem per exclusionem erroris. Et haec ratio potest per simile magis manifestari, et principale etiam [per] propositum nonum Euclidis. Sicut enim cognitio conclusionis se habet ad cognitionem praemissarum, ut si sint in eis error et dubitatio, non possit veritas haberi per eas de conclusione, nec certitudo, quia dubium non cer tificatur per dubium, nec verum per falsum probatur, licet possit syllogizari ex falsis, syllogismo inferente non probante; sic est de scientiis totalibus, quod illae in quibus sunt dubitationes vehementes et multiplices, atque opiniones et errores, dico saltem a parte nostra, oportet quod huiusmodi dubitationes et falsitates evacuentur per aliquam scientiam nobis certam, et in qua nec dubitamus nec erramus. Cum enim conclusiones et principia propria eis sint partes totalium scientiarum, sicut pars se habet ad partem, ut conclusio ad praemissas, sic scientia ad scientiam, ut scilicet scientia, quae est plena dubitationibus et opinionibus respersa atque obscuritatibus, non valeat certificari, nec manifestari, nec verificari, nisi per aliam scientiam notam et verificatam, et nobis certam et planam, sicut est de conclusione per praemissas. Sed sola mathematica, ut prius habitum est, manet nobis certa et verificata in fine certitudinis et verificationis. Quapropter per hanc oportet omnes alias scientias sciri et certificari.

Итак, ясно, что если мы собираемся достичь несомненной достоверности и безошибочной истины в иных науках, то нам следует полагать основание познания в математике, так как, подготовленные благодаря ей, мы сможем прийти к достоверности прочих наук и к истине, исключив заблуждение. И это умозаключение может быть лучше разъяснено с помощью подобного, главным образом, с помощью девятого положения [Начал] Евклида. Ибо познание заключения относится к познанию посылок таким образом, что если в них присутствуют ошибки и недостоверность, то обрести истину и достоверность в отношении заключения с их помощью невозможно, поскольку сомнительное не удостоверяется через сомнительное, а истинное не доказывается через ложное, и хотя можно построить силлогизм из ложных посылок, вывод силлогизма [в этом случае] недоказан. И так обстоит дело в отношении всех наук: в тех из них, в которых имеются сильные и многочисленные сомнения, а также мнения и ошибки (я говорю только о тех, которые [происходят] по причине [несовершенства] нашей [природы]), эти сомнения и заблуждения должны устраняться благодаря некоей науке, для нас достоверной, в которой мы не можем ни сомневаться, ни ошибаться. Ибо поскольку заключения и начала, ей присущие, суть части целых наук, то, как одна часть относится к другой части, например, заключение — к посылкам, так же и одна наука относится к другой науке: например, наука, изобилующая недостоверными [суждениями] и мнениями, а также неясными местами, не может обрести достоверность, ясность и истинность, иначе как благодаря другой науке, познанной и истинной, ясной и достоверной для нас (так, как обстоит дело и в случае заключения, [доказываемого] из посылок). Но только математика, как установлено ранее, пребывает для нас достоверной и истинной в высшей степени достоверности и истинности. Поэтому надлежит, чтобы через нее все прочие науки познавались и обретали достоверность.

Et quoniam iam per proprietatem istius scientiae ostensum est, quod mathematica est prior aliis, et eis utilis et necessaria, nunc ostenditur hoc per rationes sumptas a parte sui subiecti. Et primo sic, quia nobis est via nata a sensu ad intellectum, quoniam deficiente sensu deficit scientia quae est secundum ilium sensum, ut dicitur primo Posteriorum, quoniam secundum quod proficit sensus, proficit humanus intellectus. Sed quantitas est maxime sensibilis, quia est sensibile commune, et ab aliis sensibus sentitur, et nihil potest sentiri sine quantitate quapropter maxime potest intellectus proficere circa quantitatem. Secundo, quia ipse actus intelligendi secundum se ipsum non perficitur sine quantitate continua, quia dicit Aristoteles in libro De memoria et reminiscentia quod omnis intellectus noster est cum continuo et tempore. Unde quanta et corpora intelligimus intuitu intellectus, quia species eorum apud intellectum sunt. Incorporeorum autem species non sic recipiuntur intellectu nostro; aut si fiant in eo, secundum quod Avicenna dicit tertio Metaphysicorum, non tamen hoc percipimus [nisi] propter occupationem fortiorem intellectus nostri circa corpora et quanta. Et ideo per viam argumentations et admirationis corporalium et quantorum investigamus rerum incorporalium notitiam, sicut Aristoteles facit in libro undecimo Metaphysicorum. Quapropter proficiet maxime intellectus circa ipsam quantitatem, eo quod quanta et corpora in quantum huiusmodi appropriantur intellectui humano secundum statum communem intelligendi. Unumquodque est propter quod et illud magis.

И поскольку то, что математика предшествует прочим наукам, полезна и необходима для них, уже показано на основании собственных качеств этой науки, то теперь мы докажем это же на основании умозаключений, взятых a parte ее субъекта. И прежде всего так: нам присущ путь [познания] от чувства к разуму, поскольку при отсутствии чувства отсутствует и наука, соответствующая этому чувству, как сказано в I книге Второй аналитики, поскольку то, чего достигает чувство, достигает и разум. Но наиболее доступно чувственному восприятию количество, потому что оно есть общее чувственно воспринимаемое и воспринимается прочими чувствами, и ничто не может восприниматься чувством, если не обладает количеством, а потому разум может продвигаться [в познании] прежде всего в отношении количества. Во-вторых, потому что акт познания сам по себе не осуществляется без [наличия] непрерывного количества, поскольку Аристотель говорит в книге О памяти и воспоминании, что всякое наше познание связано с протяженностью и временем. Поэтому мы постигаем количественное и телесное взором разума потому, что формы такового присутствуют в разуме. А формы бестелесного воспринимаются разумом иначе: Авиценна в III книге Метафизики говорит, что если они и возникают в нем, то мы воспринимаем их [лишь] благодаря более сильному действию нашего разума в отношении телесного и количественного. Поэтому мы достигаем знания о бестелесных вещах благодаря тому, что удивляемся [наличию] вещей количественных и телесных и восходим с помощью логической аргументации [к существованию вещей бестелесных как их причин], как это делает Аристотель в XI книге Метафизики. Поэтому разум достигает наибольшего [познания] о самом количестве, поскольку количественное и телесное как таковое усваивается человеческим разумом сообразно общему ходу познания, и все обретается благодаря этому, и это — более значительное.

Ad omnem autem confirmationem potest ratio ultima sumi ex experientia sapientum; nam omnes sapientes antiqui laborarunt in mathematica, ut omnia scirent, sicut nos vidimus de aliquibus nostri temporis, et audivimus de aliis, qui per mathematicam, quam bene sciverunt, omnem scientiam cognoverunt. Inventi enim sunt viri famosissimi, ut Episcopus Robertus Lincolniensis, et Frater Adam de Marisco, et multi alii, qui per potestatem mathematicae sciverunt causas omnium explicare, et tam humana quam divina sufficienter exponere. Huius autem rei certitudo patet in scriptis illorum virorum, ut de impressionibus, sicut de iride et de cometis, et de generatione caloris, et locorum mundi investigatione, et de coelestibus et aliis, quibus tam theologia quam philosophia utitur. Quapropter manifestum est quod mathematica est omnino necessaria et utilis aliis scientiis.

А для окончательного подтверждения [всего вышесказанного] последний аргумент может быть взят из опыта мудрых. В самом деле, все древние мудрецы работали в области математики для того, чтобы познать все, [и то же] мы видим в отношении некоторых [ученых] нашего времени, и слышали о других: с помощью хорошо известной им математики они познали все науки. И можно назвать знаменитейших мужей, таких, как епископ Линкольнский Роберт [Гроссетест], брат Адам Марш, и многих других, которые благодаря возможностям математики обрели знание о том, как разъяснить причины всего и в должной мере истолковать вещи как человеческие, так и Божественные. А достоверность этого явствует из писаний этих мужей, посвященных импрессиям (радуге и кометам) [118], возникновению тепла, исследованию мест мира, небесных тел и т. д., которыми пользуется как богословие, так и философия. А потому ясно, что математика совершенно необходима и полезна для других наук.

Hae rationes sunt universales, sed in particulari contingit hoc ostendi descended ad omnes partes philosophiae, quomodo per applicationem mathematicae sciantur omnia. Et hoc nihil aliud est, quam ostendere scientias alias non debere sciri per argumenta dialecticae et sophistica quae introducuntur communiter, sed per demonstrationes mathematicas descendantes in veritates et opera aliarum scientiarum et regulates eas, sine quibus nec possunt intelligi, manifestari, nec doceri, nec disci. Si quis vero in particulari descenderet applicando mathematicae potestatem ad singulas scientias, viderit quod nihil in eis posset sciri magnificum sine mathematica. Sed hoc nihil aliud esset, nisi constituere tractatus certos de omnibus scientiis, et per vias mathematicae verificare omnia quae scientiis caeteris sunt necessaria. Sed hoc non est praesentis speculationis.

Это — общие аргументы, а в отношении частностей это следует показать, перейдя ко всем частям философии, [т. е. разъяснить] как все познается благодаря приложению математики. И это не что иное, как показать, что прочие науки должны познаваться не на основании диалектических и софистических аргументов, которые обычно используются, но с помощью математических демонстративных доказательств, нисходящих до истин и трудов прочих наук и их выправляющих, без которых нельзя ни познавать, ни разъяснять, ни обучать, ни обучаться. И если кто-нибудь перейдет к частностям, прилагая возможности математики к отдельным наукам, он увидит, что без математики в них не сможет быть познано ничего значительного. Но сделать это — значит создать определенные трактаты обо всех науках, и с помощью математики проверить все то, что является необходимым для всех прочих наук. Но это не относится к нынешнему рассуждению.

Distinctio secunda.

In qua ostenditur, quod res huius mundi requirunt mathematicam, habens capitula tria.

Раздел II. В котором показывается, что для [познания] вещей этого мира требуется [знание] математики; и он имеет три главы.

Capitulum I. In primo docetur in universali quod coelestia et inferiora requirunt mathematicam.

Глава I. В ней говорится (в целом) о том, что для [познания] вещей небесных и вещей подлунного мира требуется [знание] математики.

Quod de scientiis iam ostensum est, potest de rebus manifestari. Nam impossibile est res huius mundi sciri nisi sciatur mathematica. De coelestibus enim certum est omnibus, quia duae scientiae magnae mathematicae sunt de eis, scilicet astrologia speculativa, et astrologia practica. Prima speculatur quantitates omnium quae sunt in coelestibus, et omnia quae ad quantitatem reducuntur, tam discretam, quam continuam quantitatem. Nam numerum coelorum et stellarum quarum quantitas potest per instrumenta comprehendi, certificat, et figuras omnium, et magnitudines et altitudines a terra ac spissitudines et numerum ac magnitudinem ac parvitatem, ortum et occasum signorum stellarum, et motum tam coelorum quam stellarum, et quantitates et varietates eclipsium. Item descendit ad quantitatem et figuram habitabilis, et omnium partium eius magnarum, quae vocantur climata, et ostendit diversitatem horizontium et dierum ac noctium secundum singula climata. Haec ergo determinantur hic, et multa eis annexa.

То, что уже показано в отношении наук, можно сделать явным и в отношении вещей. Ибо невозможно познать вещи этого мира, если не познана математика. В отношении небесных вещей это ясно всем, поскольку о таковых существуют две великие науки, а именно теоретическая и практическая астрономия. Первая рассматривает количество всего, что есть в небе, и все, что сводимо к количеству — как к дискретному, так и непрерывному. Ибо она дает достоверное знание о числе небес и звезд, количество коих постигается с помощью [астрономических] инструментов, а также о формах всех [небесных тел], их яркости и расстоянии от Земли, плотности, числе и размерах, восходе и заходе созвездий, движении как небес, так и звезд, а также о количествах и различиях затмений. Также она переходит к количеству и форме обитаемой [части мира] и всех его значительных частей, которые называются климатами [119], и показывает различие горизонтов и дней и ночей [120] сообразно различным климатам. Итак, она определяет [все] это, а также многое с этим связанное.

Practica vero descendit ad hoc, ut ad omnem horam sciamus loca planetarum et stellarum, et aspectus et constellationes earum et omnia quae in coelestibus renovantur, atque descendit ad ea quae fiunt in aere, cuiusmodi sunt cometae, et irides, et caetera ibi renovata, ut sciamus loca eorum, et altitudines, et magnitudines, et figuras, et multa quae oportet considerare in his.

А практическая астрономия нисходит до познания мест планет и звезд на всякий час, их конфигураций [121] и констелляций [122], и всего того, что возобновляется в небе [123], а также до того, что происходит в воздухе, каковы кометы, радуги и прочие явления, там наблюдаемые, с тем, чтобы мы познали их места, высоты, величины, формы и многое [другое], что надлежит в них исследовать.

Et haec omnia fiunt per instrumenta ad haec idonea, et per tabulas, et per canones, i.e. regulas ad haec certificanda inventas. […]

И все это осуществляется посредством подходящих для этого инструментов, таблиц и канонов, т. е. правил, изобретенных для того, чтобы обладать об этом достоверным знанием. […]

Planum ergo est, quod coelestia sciuntur per mathematicam, et quod praeparatur per eam via ad haec inferior. Quod autem haec inferiora non possunt cognosci sine mathematica, patet primo per hoc, quod non scimus res nisi per causas, si proprie accipiatur scientia, sicut Aristoteles dicit. Sed coelestia sunt causae inferiorum. Ergo non scientur haec inferiora, nisi sciantur coelestia, et illa sine mathematica sciri non possunt. Ergo horum inferiorum scientia dependet ex eadem.

Итак, ясно, что небесное познается с помощью математики и что благодаря ей приуготовляется путь к [познанию] подлунного мира. А то, что этот подлунный мир не может быть познан без математики, ясно, во-первых, из того, что мы познаем вещи только через причины, если речь идет о науке в собственном смысле слова, как указывает Аристотель. Но небесные [тела и явления] суть причины [вещей и явлений] подлунного мира. Следовательно, подлунный мир не может быть познан без познания небесного мира, а он не познается без математики. Следовательно, от нее же зависит и познание этого подлунного мира.

Secundo possumus videre ex propriis, quod nihil horum inferiorum nec superiorum sciri potest sine mathematicae potestate. Nam omnis res naturalis producitur in esse per efficiens et materiam in quam operatur, nam haec duo concurrunt primo. Agens enim per suam virtutem movet et transmutat materiam ut fiat res. Sed virtus efficientis et materiae sciri non potest sine magna mathematicae potestate, sicut nec ipsi effectus producti. Sunt ergo haec tria, efficiens, materia et effectus. Et in coelestibus fit mutua influentia virtutum, ut lucis et aliarum, et est in eis alteratio, licet non ad corruptionem. Et sic potest ostendi, quod nihil in rebus sciri potest sine geometriae potestate. Habemus ex hoc argumento, quod similiter aliae partes mathematicae sunt necessariae: qua ratione enim illa, et aliae: et proculdubio longe magis, quia nobiliores sunt. Si ergo propositum ostendatur in geometricis, non est necesse in hac persuasione de aliis fieri sermonem.

Во-вторых, мы можем увидеть, что ничто из этого небесного и подлунного не может быть познано без возможностей математики, [если рассмотрим] особенности [указанных небесных и подлунных вещей и явлений]. В самом деле, любая природная вещь приводится к бытию с помощью действующего и материи, на которую оно действует, ибо [при возникновении природной вещи] эти два [т. е. действующее и материя] сходятся в первую очередь, ведь действующее посредством своей силы движет и изменяет материю, чтобы возникла вещь. Но сила действующего и материи, а также сами произведенные эффекты не могут быть познаны без великого могущества математики. Итак, есть эти три: действующее, материя и результат. А в небесных [вещах и явлениях] имеет место значительное влияние сил, таких, как свет и прочее, и в них имеет место качественное изменение, но не приводящее к уничтожению. И так может быть показано, что ничто в вещах не может быть познано без могущества геометрии. И из этого аргумента следует, равным образом, что необходимы и другие части математики, ибо они необходимы на том же основании, что и геометрия, и, без сомнения, даже в большей степени, поскольку более благородны. Итак, если искомое будет доказано в отношении геометрии, то о прочих частях математики упоминать в данном увещевании не будет необходимости.

Primo ergo ostendo propositum geometricae a parte efficientis. Omne enim efficiens agit per suam virtutem quam facit in materiam subiectam, ut lux solis facit suam virtutem in aere, quae est lumen diffusum per totum mundum a luce solari. Et haec virtus vocatur similitudo, et imago et species et multis nominibus, et hanc facit tam substantia quam accidens; et tam spirituals quam corporalis. Et substantia plus quam accidens, et spiritualis plus quam corporalis. Et haec species facit omnem operationem huius mundi; nam operatur in sensum, in intellectum, et in totam mundi materiam per rerum generationem, quia unum et idem fit ab agente naturali in quodcunque operetur, quia non habet deliberationem; et ideo quicquid ei occurrat facit idem. Sed si in sensum et intellectum agat, fit species, ut omnes sciunt. Ergo in contrarium, et in materiam fit species. Et in his quae habent rationem et intellectum, licet multa faciant secundum deliberationem et electionem voluntatis, tamen haec operatio, quae est generatio speciei, est naturalis in eis sicut in aliis. Unde substantia animae multiplicat suam virtutem in corpore et extra corpus, et quodlibet corpus extra se facit suam virtutem, et angeli movent mundum per huiusmodi virtutes. Sed Deus facit virtutes de nihilo, quas multiplicat in rebus; agentia creata non sic, sed alio modo de quo non est ad praesens curandum. Huiusmodi ergo virtutes agentium in hoc mundo faciunt omnem operationem. Sed duo sunt modo attendenda circa ista: unum est ipsa multiplicatio speciei et virtutis a loco suae generationis: et aliud est operatio varia in hoc mundo propter rerum generationem et corruptionem. Secundum sciri non potest sine primo. Et ideo oportet primo ipsam multiplicationem describi.

Итак, во-первых, я доказываю искомое в отношении геометрии a parte действующего. В самом деле, всякое действующее действует посредством своей силы, которую оно производит в подлежащей материи: например, свет Солнца производит свою силу в воздухе, каковая представляет собой свечение, распространяющееся по всему миру от солнечного света. И эта сила называется подобием, образом, species [124] и многими [другими] именами, и ее производит как субстанция, так и акциденция, как духовная, так и телесная, причем субстанция — в большей степени, нежели акциденция, а духовная — в большей степени, нежели телесная. И этот species производит всякое действие в этом мире: он воздействует на чувство, на разум и на всю материю мира — через порождение вещей, ибо естественным деятелем во всем, на что он действует, производится одно и то же, поскольку он не обладает свободой выбора, а потому, на что бы ему ни случилось воздействовать, он производит одно и то же. Но если действующее воздействует на чувство и на разум, то производится species, как всем известно, следовательно, species производится и тогда, когда [действующее действует] на противоположность и на материю. И у существ, обладающих разумом и разумением, хотя они и совершают многое сообразно намерению и выбору воли, это действие, которое есть порождение species, является естественным, как и во всем прочем. Поэтому субстанция души распространяет свою силу в теле и вне тела, и любое тело производит во вне себя свою силу, и ангелы движут мир с помощью таких сил. Но Бог производит силы, которые распространяет в вещах, из ничего; иначе [производят силы] сотворенные действующие, но об этом здесь говорить неуместно. Итак, указанные силы деятелей совершают всякое действие в этом мире. Но, касаясь этой темы, теперь следует рассмотреть два момента: во-первых, само распространение species и сил от места своего возникновения, а во-вторых, разнообразное [их] действие в этом мире ради возникновения и уничтожения вещей. Второе не может быть познано без первого. И потому следует сперва описать само распространение species.

Capitulum II. In quo canones multiplicationis virtutum agentium secundum lineas et angulos explicatur.

Глава II. В которой разъясняются правила распространения сил действующего сообразно линиям и углам.

Omnis autem multiplicatio vel est secundum lineas, vel angulos, vel figuras. Dum vero species in medio raritatis unius incedit, ut in toto coelo, et in toto igne, et in toto aere, vel in tota aqua, semper tenet vias rectas, quia Aristoteles dicit quinto Metaphysicae quod natura operatur breviori modo quo potest, et linea recta est omnium brevissima. Quod etiam patet per vicesimum [theorema] primi [libri] Elementorum Euclidis dicentis, in omni triangulo duo latera sunt tertio longiora.

Всякое распространение осуществляется или сообразно линиям, или сообразно углам, или сообразно фигурам. До тех пор пока species распространяется в среде одинаковой разреженности, например, во всем небе, или во всей [сфере] огня, или во всей [сфере] воздуха, или во всей [сфере] воды, он всегда сохраняет прямой путь, поскольку Аристотель утверждает в V книге Метафизики, что природа действует наикратчайшим возможным способом, а прямая линия короче других. И это ясно также из двадцатой теоремы I книги Начал Евклида, где сказано, что в любом треугольнике длина двух сторон в сумме больше, чем длина третьей.

Sed cum corpus secundum est alterius raritatis et densitatis, ita ut non sit omnino densum, sed permutat aliquo modo transitum speciei, sicut aqua, quae est quodam modo rara, et quodam modo densa, et crystallus similiter et vitrum, et huiusmodi per quorum media possumus videre, tunc species aut venit perpendiculariter super corpus secundum, et adhuc incedit per lineam rectam sicut prius; aut si non cadat perpendiculariter, tunc de necessitate mutat incessum rectum, et facit angulum in introitu corporis secundi. Et cuius declinatio ad incessu recto vocatur fractio radii et speciei. Et haec causa est, quia perpendicularis fortior est et brevior, et ideo natura operatur meliori modo super eam, sicut docent geometricae demonstrationes, de quibus postea fiet mentio magis suo loco.

Но когда второе тело [встречающееся на пути species] иной разреженности и плотности, так что не является совершенно плотным, но [при этом] некоторым образом изменяет прохождение species (такова, например, вода, которая отчасти плотна, а отчасти разрежена, а равным образом кристалл или стекло и т. п., через среду каковых мы можем видеть), тогда species, если он падает на второе тело перпендикулярно, распространяется в нем по прямой линии, как и прежде, но если он падает не перпендикулярно, то необходимо изменяет прямое направление и образует угол в [точке] вхождения во второе тело. И это отклонение от прямого направления называется преломлением луча и species. И причина этого заключается в том, что перпендикулярное направление сильнее и короче и природа потому действует вдоль перпендикуляра лучшим образом, как учат геометрические доказательства, о коих я подробнее расскажу позже в своем месте.

Sed haec fractio est duplex, quoniam si corpus secundum est densius, prout accidit descendendo a coelo in haec inferiora, tunc omnes virtutes stellarum quae non cadunt perpendiculariter super globum elementorum, franguntur inter incessum rectum et perpendicularem ducendam a loco fractionis. Et si corpus secundum est subtilius sicut est ascendendo ab aqua superius, tunc inter fractionem et perpendicularem ducendam a loco fractionis cadit incessus rectus. […]

Но это преломление бывает двояким, поскольку если второе тело более плотно, например, в случае схождения [species] с неба в подлунный мир, то все силы звезд, которые не падают перпендикулярно к сфере элементов, преломляются между прямым путем и перпендикуляром, проведенным от места преломления. А если второе тело менее плотно, например, в случае восхождения [species] от воды вверх [к небу], то прямой путь окажется между преломлением и перпендикуляром, проведенным от места преломления. […]

Quod autem haec sint vera auctores docent, et omnes periti sciunt, atque instrumenta possunt ad haec fieri, ut sensibiliter huiusmodi incessus videamus; sed usquequo habeamus instrumenta, possumus per effectum naturalem hoc probare sine contradictione, ut docet haec figura.

А то, что это истинно, учат авторитеты и знают опытные люди, а кроме того, могут быть изготовлены инструменты с тем, чтобы мы с помощью чувств узрели таковые направления [распространения species]. Но и до обретения инструментов мы можем доказать это без противоречия с помощью естественного эффекта, как учит этот чертеж.

Accipiatur ergo dimidia sphaera crystalli vel vas vitreum, cuius inferius sit rotundum, plenum aqua. Cum ergo a centro solis veniunt radii per aerem ad corpus crystalli, vel vitri, quod est densius aere, illi qui non sunt perpendiculares super corpus tale (et hi sunt qui non vadunt in centrum eius, ut ex geometricis planum est), franguntur inter incessum rectum et perpendicularem ducendam a loco fractionis, ut est radius AC, qui cum transiverit per totum corpus vasis, venit ad aerem subtiliorem et non perpendiculariter. Ergo oportet ut sic vadat ut incessus rectus sit inter ipsum et perpendicularem ducendam a loco fractionis, et ideo non ibit in C, sed declinat ad F, super principalem perpendicularem, quae venit a sole, ut est OF radius. Et eodem modo est ex alia parte, quod per duplicem fractionem HF concurret in eodem puncto F, in quo radius OF. Sed infiniti radii exeunt a sole super hoc corpus: ergo infiniti congregabuntur in eodem puncto per duplicem fractionem. Sed congregatio luminum est causa caloris. Ergo ibi fiet calor comburens. Et hoc est verum, ut patet ad sensum: nam si apponatur combustibile, ut lana, vel bombyx, vel pannus, comburetur. Cum ergo hie sit combustio, et hoc fieri non potest nisi per congregationem radiorum, et radii non possunt congregari nisi per duplicem fractionem, quia una non sufficeret, nec tertia requiritur, ergo oportet ponere hanc varietatem fractionum, quod est mirabile in oculis sapientum. Nam unde est, quod natura sic operatur? Certe nihil est iucundum naturae, vel voluntati, nisi quod reficit varietas; sed causae occultae sunt. Nec oportet causas modo investigare, cum per experientiam certissimam istud miraculum sciamus, et in sequentibus aliae experientiae subiungentur.

Итак, возьмем половину сферического кристалла или стеклянный сосуд с округлым дном, наполненный водой [125]. И когда лучи от центра Солнца достигнут через воздух тела кристалла или сосуда, которые плотнее воздуха, то те лучи, которые [падают] на это тело не перпендикулярно (это те, которые падают не к его центру, как ясно из чертежа), преломляются между прямым направлением и перпендикуляром, проведенным от места преломления. Таков луч АС, который, пройдя через все тело сосуда, переходит в менее плотный воздух, и не перпендикулярно. Следовательно, ему надлежит проходить [через воздух] таким образом, чтобы прямой путь находился между ним и перпендикуляром, проведенным от места преломления, а потому он не приходит в С, но отклоняется к F, к главному перпендикуляру, который проводится от Солнца (таков луч OF). И точно так же с другой стороны: посредством двойного преломления луч HF сходится [с указанным выше лучом] в той же точке F луча OF. Но от Солнца к этому телу исходит неисчислимое множество лучей, следовательно, путем двойного преломления это неисчислимое множество лучей соберется в одной точке. Но концентрация света есть причина тепла. Следовательно, в указанной точке возникнет тепло, достаточное для воспламенения. И это истинно, как ясно из чувственного опыта, ибо если в данной точке разместить нечто воспламеняющееся, например, шерсть, или хлопок, или ветошь, то оно воспламенится. Следовательно, когда здесь произойдет воспламенение, то оно случится только в силу концентрации лучей, а причиной концентрации лучей будет только двойное преломление, поскольку одинарного недостаточно, а третьего не требуется; следовательно, надлежит полагать такое разнообразие преломлений, что является удивительным для мудрецов. Ибо отчего природа действует именно так? Ничто так не радует природу и волю, как то, что осуществляет разнообразие, но причины этого неизвестны. Однако в данный момент не следует исследовать причины, поскольку это чудо мы познаем на основании достовернейшего опыта, к которому позднее будут присоединены и иные опыты.

Quando vero secundum corpus est ita densum, quod nullo modo permittet transitum speciei, dico de sensibili transitu, quantum ad iudicium visus humani, tunc dicimus speciem reflecti. Secundum tamen Aristotelem et Boethium visus Lyncei penetrat parietes. Ergo species transit secundum veritatem, et hoc est verum: sed visus hominis non iudicat de hoc, sed de reflexione, quae necessario fit. Nam propter difficultatem transitus per densum, cum in aere a quo venit inveniat viam facilem, multiplicat se copiosius in partem, a qua venit. Et potest esse primo in generali duobus modis; nam aut cadit perpendiculariter super densum, et tunc redit in se omnino per eandem viam, a qua venit, et geminatur radius in eodem loco, ut AB radius cadit perpendiculariter, et hoc est in planis ad angulos rectos, ut docetur in undecimo Geometriae, sicut in sphaericis, quando cadit in centrum. Et causa huius est: quia anguli incidentiae et reflexionis semper sunt aequales, ut multiplex demonstratio docet, et auctores omnes supponunt, et instrumenta ad hoc facta edocent ad oculum. Sed non sunt nisi duo anguli recti ex casu AB ad densum. Ergo per eosdem redibit radius reflexus, et ideo in eodem loco. Sed linea AC quae cadit ad obliquos angulos, et non perpendiculariter, non redit in se ipsam, sed usque ad D, propter aequalitatem angulorum incidentiae et reflexionis. Quandocunque vero cadit radius ad angulos obliquos, tunc angulus acutus vocatur angulus incidentiae: et ab obtuso angulo separatur per lineam reflexam angulus aequalis angulo incidentiae, qui angulus continetur inter lineam reflexam et densum, ut est angulus DCG, et hic vocatur angulus reflexionis, quem oportet necessario aequari angulo acuto a parte altera, et hoc ad visum probamus in speculis. Nam non possumus videre res, nisi oculus sit in termino reflexionis, ut si oculus sit in D, videbit A, et si non, non videbit per illum radium reflexum. Et haec nota sunt, atque experientiae satis dabuntur de hoc in sequentibus.

Когда же второе тело столь плотно, что никоим образом не допускает прохождения species (я говорю о видимом прохождении, насколько оно доступно человеческому взору), тогда мы говорим об отражении species. Но согласно Аристотелю {82} и Боэцию {83}, взор Линкея [126] проникал сквозь стены. Следовательно, на самом деле species проходит [сквозь плотное тело], и это истинно, но человеческое зрение судит не об этом, а об отражении, которое происходит с необходимостью. Ибо вследствие трудности прохождения через плотное [тело] и потому что в воздухе, в котором [луч] начинает движение, обнаруживается легкий путь, то [встретив препятствие] он обильно распространяется [в обратном направлении] — в ту сторону, откуда движется. И, вообще говоря, могут иметь место два общих вида отражения [127].

Если [луч] падает на плотное [тело] перпендикулярно, то он возвращается назад по совершенно тому же пути, по которому двигался, и луч удваивается в одном и том же месте. Например, луч АВ падает перпендикулярно и это имеет место в плоских телах, когда луч падает под прямым углом, как сказано в XI книге Геометрии, равно как в сферических фигурах, когда луч падает по направлению к центру. И причина этого состоит в том, что угол падения всегда равен углу отражения, как учат многочисленные доказательства, поддерживают авторитеты и являют глазу инструменты, для того созданные. Но в [случае] падения луча АВ на плотное [тело] имеется только два прямых угла. Следовательно, отраженный луч вернется назад по тому же пути, и, в связи с этим, в то же место. Но линия AC падающая под непрямым углом и не перпендикулярно, не вернется сама в себя, но в силу равенства углов падения и отражения будет распространяться в D. И всякий раз, когда луч падает под непрямым углом, острый угол называется углом падения, а от тупого угла отраженной линией отделен угол, равный углу падения, каковой угол содержится между отраженной линией и плотным [телом]. Таков угол DCG, и он называется углом отражения, который необходимо должен быть равен острому углу с другой стороны, и это мы докажем на примере видимого в зеркале. Ибо мы можем видеть вещь [в зеркале] только в том случае, если глаз находится в конечной точке отражения, т. е. если глаз находится в D, то он видит А, а если не находится, то не видит его благодаря этому отраженному лучу. И это очевидно, а кроме того, далее будут в достаточной степени представлены опыты об этом.

Possunt autem congregari radii infiniti per reflexionem sicut per multiplicationem, ut fiant combustiones validae. Sed a plana superficie non possunt radii congregari in unum quia unus vadit ad unum locum, et alius ad alium. Nec a convexo speculo; sed a concavo sphaerico columnari, et pyramidali annulari, et ovali, et sic de aliis. Si ergo speculum concavum sphaericum ad solem ponatur, concurrunt radii infiniti in punctum unum per reflexionem. Et ideo oportet, ut speculo concavo ad solem posito ignis accendatur, sicut dicitur ultimo proposito libri De speculis, et ibidem demonstratur. Sed instrumentum ad hoc factum esset pulchrum valde, et tunc videretur ad oculum, sicut prius dictum est de fractione. Unde si fieret speculum de chalybe bono, vel facilius de argento, accideret combustio; sed una combustio non fit per omnes radios cadentes in speculo, sed per solos illos qui cadunt in circumferentiam unius circuli circa axem speculi, quia omnes, qui cadunt in una circumferentia, cadunt ad angulos aequales, et ideo reflectuntur ad punctum unum in axe, quia anguli reflexionum sunt aequales, et qui cadunt in alia circulatione, redeunt ad aliud punctum, et qui in tertia ad tertium, et sic de infinitis circulis imaginandis circa axem speculi; oportet enim quod ad puncta diversa vadant radii cadentes in diversis circumferentiis, propter hoc quod non cadunt ad angulos aequales. Et illi qui cadunt in minori circulo altius reflectuntur, et qui in maximo ad punctum infimum, scilicet ad polum sphaerae, seu ad extremitatem axis, reflectuntur.

Но с помощью отражения, также как и с помощью распространения [вдоль преломленных линий], может быть сконцентрировано неисчислимое множество лучей — для произведения сильного воспламенения. Однако от плоской поверхности неисчислимое множество лучей не может быть отражено в одну [точку], ибо один отразится в одно место, а другой — в другое. Не подойдет и выпуклое зеркало, но подойдет вогнутое — сферическое, цилиндрическое, коническое, кольцеобразное, овальное и т. д. Итак, если вогнутое сферическое зеркало расположить под Солнцем, то в одну точку благодаря отражению сойдется неисчислимое множество лучей. И поэтому надлежит, чтобы при расположении под Солнцем вогнутого зеркала возникал огонь, как утверждает последнее положение книги О зеркалах, и как там же доказывается. Но инструмент, изготовленный для этого, был бы весьма прекрасен, и тогда можно было бы увидеть собственными глазами то, что прежде было сказано о преломлении. Поэтому если бы из хорошей стали или, что проще, из серебра, было бы изготовлено [подобное] зеркало, то произошло бы возгорание. Но одно воспламенение возникает благодаря не всем лучам, падающим на зеркало, а только благодаря тем, которые падают по периферии одной окружности, [описанной] вокруг оси зеркала, поскольку все лучи, которые падают на одну окружность, падают под равными углами, а потому, имея равные углы отражения, отражаются в одну точку на оси. А те, которые падают на другую окружность, сходятся в другой точке, падающие на третью — в третьей, и т. д. — [это верно для] бесконечного числа окружностей, которые можно вообразить вокруг оси зеркала. В самом деле, надлежит, чтобы лучи, падающие на различные окружности, отражались в различные точки, поскольку они падают не под равными углами. И те, которые падают на меньшую окружность, отражаются дальше, а те, которые падают на большую, отражаются в ближайшую точку, а именно к полюсу сферы, или к оконечности оси.

Sed nec natura nec ars contentae sunt huiusmodi combustione, imo volunt sic figurare corpora, ut omnes radii cadentes in totam superficiem speculi concurrant in punctum unum. Et sic adhuc ut in omni distantia quam volumus; et hoc est ultimum quod geometriae valet facere potestas. Nam hoc speculum potenter combureret omne quod posset obiici. Et credendum est quod Antichristus his utetur, ut civitates et castra et exercitus comburat. Quoniam si modica congregatio radiorum per fractionem vel speculum concavum comburit sensibiliter, quanto ergo magis in infinitum, quando radii infinities infiniti congregabuntur per hoc speculum? […] Elaboratur autem circa hoc speculum faciendum a peritissimo Latinorum, et Vestrae Magnificentiae gloria poterit praecipere, ut compleatur, cum vobis fuerit annotates.

Но ни природа, ни искусство не удовлетворяются такого рода воспламенением, напротив, они желают так сформировать тела, чтобы все лучи, падающие на всю поверхность зеркала, сходились в одной точке. И еще [требуется], чтобы [эта точка] находилась на любом расстоянии, какое мы пожелаем, и это предел могущества геометрии. Ведь это зеркало будет с легкостью воспламенять все, что сможет перед ним оказаться (и, надо полагать, что этим будет пользоваться Антихрист для того, чтобы испепелять города, крепости и войска). Ибо если незначительная концентрация лучей, достигнутая посредством преломления или вогнутого зеркала, производит ощутимое воспламенение, то сколь бесконечно более мощным будет воспламенение, когда бесконечно бесконечное число лучей будет сконцентрировано с помощью этого зеркала. […] И опытнейший из латинян [128] работает над созданием такого зеркала, и слава Вашего Величества сможет предписать, чтобы он завершил [этот труд], ибо теперь Вы извещены о нем.

Haec autem triplex multiplicatio secundum lineas dicitur esse principalis propter hoc, quod ab ipso agente venit.

И это тройственное распространение сообразно линиям называется первичным по причине того, что оно происходит от самого действующего.

Sed quarta est magis mundo necessaria, quamvis vocetur accidentalis multiplicatio. Nam lumen accidentale vocatur respectu lucis principalis venientis a re, quoniam hoc non venit ab agente, sed a multiplicationibus principalibus, ut in domo cadit per fenestram multiplicatio principalis a sole, sed in angulo domus venit a radio fenestrae lux accidentalis. […]

Но четвертый [вид] распространения куда более необходим миру, хотя он и называется акцидентальным распространением. Ибо свечение называется акцидентальным сравнительно со светом, первично исходящим от вещи, поскольку свечение исходит не от действующего, но от первичных распространений. Так, через окно в дом падает первичное распространение от Солнца, но угла дома достигает акцидентальный свет, берущий начало от луча, проникшего сквозь окно. […]

Quinta vero est aliena ab istis, nam non tenet leges communes naturae, sed sibi vindicat privilegium speciale. Et haec multiplicatio non fit nisi in medio animato, ut in nervis sensuum; nam species sequitur tortuositatem nervi, et non curat de incessu recto, et hoc fit per virtutem animae regulantis incessum speciei, secundum quod opera rei animatae requirunt. De hac in perspectivis veritatibus aliquid dicetur. Quatuor primae sunt communes rebus mundi inanimatis, secundum quas natura delectatur operari; quinta ad sensum noscitur pertinere.

А пятый [вид] распространения отличен от этих [четырех], ибо оно не подвластно общему закону природы, но присвоило себе особую привилегию. И это распространение имеет место только в одушевленной среде, например, в нервах органов чувств. Ибо species [в данном случае] следует извилистости нерва, и не заботится о прямом пути, и это происходит благодаря способности души, направляющей движение species, сообразно тому, что требует деятельность одушевленной вещи. Об этом будет сказано кое-что в [разделе, посвященном] истинам из области оптики. Четыре первых вида [распространения] являются общими для неодушевленных вещей мира, и ими довольствуется в своей деятельности природа; пятый [вид] признают относящимся к чувству.

Capitulum III. In quo datur multiplicatio secundum figuras.

Глава III. В которой представлено распространение сообразно фигурам.

Deinde considerandum est, quo modo fiat multiplicatio secundum figuras. Et oportet quod multiplicatio fiat sphaerice. Nam agens multiplicat se aequabiliter in omnem partem, et secundum omnes diametros, et omnes differentias positionis, quae sunt sursum, deorsum, ante, recto, dextrorsum, sinistrorsum. Ergo undique exeunt lineae in omnem partem ab agente tanquam a centro; sed lineae undique exeuntes ab uno loco non possunt terminari, nisi ad superficiem concavum sphaerae. Et hoc patet, quia oculus non videt nisi per speciem venientem, sed si infiniti oculi ponerentur undique, omnes viderent eandem rem. Ergo per infinitas lineas exit species; sed infinitae non terminantur nisi ad superficiem sphaericam.

Далее следует рассмотреть, каким образом происходит распространение сообразно фигурам. И надлежит, чтобы распространение осуществлялось сферически. Ибо действующее распространяет себя одинаково во все стороны, по всем радиусам и сообразно всем различиям положения, т. е. вверх, вниз, вперед, назад, вправо и влево. Следовательно, линии исходят от действующего отовсюду и во все стороны как от центра, но линии, исходящие отовсюду из одного места, не могут иметь иной границы, кроме вогнутой поверхности сферы. И это ясно, так как глаз видит не иначе как посредством приходящего вида. Но если бы бесконечное множество глаз было расположено всюду, то все они видели бы одну и ту же вещь; следовательно, вид исходит [от действующего во все стороны] вдоль бесчисленного множества линий. Но бесчисленное множество линий [исходящих из одного центра] ограничивается лишь сферической поверхностью.

Si vero dicatur quod lumen intrans per magnum foramen triangulare vel alterius polygoniae figurae, non cadit sphaerice, sed quando intrat per parvum foramen; dicendum est, quod latera parvi foramnis parum distant, et ideo lux in parva distantia potest figuram suam recuperare, sed quando transit per figuram magnam, non potest ita de facili, sed in aliqua distantia sufficienti, si obstacula amoverentur. Quod patet per XIV et XV [propositiones] primi Elementorum Euclidis, ut ostendit figura.

А если говорится, что свет, входящий через большое треугольное отверстие или через отверстие, имеющее форму иной многосторонней фигуры, не распространяется сферически, но лишь когда входит через небольшое отверстие, то следует ответить, что стороны небольшого отверстия находятся на малом расстоянии [друг от друга], и поэтому на малом расстоянии свет способен восстановить [свою первоначальную] фигуру; когда же он проходит сквозь большое [отверстие, имеющее подобную] фигуру, он не может [этого сделать] так легко, но [может лишь] на некотором достаточном расстоянии, если устраняются препятствия. Что ясно из XIV и XV теорем первой [книги] Начал Евклида, как показывает чертеж [129].

Nam trahantur radii ab intersectione quantum est ab intersectione ad solem, oportet per dictas propositiones ut bases triangulorum sint aequales. Sed illae bases sunt diametri luminum. Ergo oportet ad minus ut diameter speciei sit aequalis diametro solis in aliqua distantia, et per consequens multiplicatio erit sphaerica aequalis, et potest variari secundum diversitatem distantiae, sed semper sphaerice.

Пусть от пересечения [в противоположную от Солнца сторону], ровно настолько, насколько от пересечения удалено Солнце, протягиваются лучи. В силу указанных предложений следует, чтобы основания треугольников были равны. Но эти основания суть диаметры [species] света. Следовательно, должно, чтобы, по меньшей мере, на некотором расстоянии диаметр species был равен диаметру Солнца, и, следовательно, распространение [на этом расстоянии] будет сферическим, равным [Солнцу], и оно может изменяться сообразно различию расстояний, но всегда будет сферическим.

Nec est instantia de luce ignis, quae ascendit in figura pyramidali: quia haec non est multiplicatio ex propria natura lucis, sed est propter motum corporis ipsius ignis, cuius accidens est lux, et accidens fertur secundum motum sui subiecti, sicut lux solis in sole. Pyramidaliter vero ignem necesse est ascendere, quoniam partes interiores semper elongantur a frigido circumstanti, et ideo minus impediuntur et citius expediunt se quam exteriores, et propter hoc altius ascendunt. […]

И не действенен пример об огне, который восходит по пирамидальной фигуре, поскольку это не есть распространение, свойственное собственной природе света, а имеет место в силу движения тела самого огня, акциденцией коего является свет, а акциденция движется в соответствии с движением своего субъекта, как свет Солнца в Солнце. А пирамидальное восхождение огня необходимо потому, что его внутренние части всегда удалены от холодной окружающей среды, а потому у них меньше препятствий и они быстрее высвобождаются, нежели внешние части, вследствие чего поднимаются выше. […]

Sed in sphaera possunt omnes figurae regulares inscribi, ut patet ex XIII libro Elementorum Euclidis, inter quas una est pyramis. Et licet iam secundum rationem inscriptionis geometricae non possunt figurae irregulares inscribi, nec figurae rotundae: possunt tamen omnes figurae protrahi, et signari in sphaera. Et ideo non solum in sphaerica multiplicatione inveniemus pyramides lateratas, quarum proprium est inscribi in sphaera, sed pyramides rotundas, quae signari possunt et figurari in sphaerica multiplicatione. Et haec est figura, quam specialiter elegit natura in omni multiplicatione et actione, et non quamcunque pyramidem, sed illam cuius basis est superficies agentis, et cuius conus cadit in aliquod punctum parentis, quia sic potest a tota superficie agentis species venire ad singula puncta patientis per singulas pyramides et infinitas, ut patet in figura.

Но, как явствует из XIII книги Начал Евклида, в сферу могут быть вписаны все правильные фигуры, одна из которых — пирамида. И хотя сообразно тому, что называется геометрическим вписыванием, в сферу не могут быть вписаны неправильные и круглые фигуры, тем не менее, все неправильные фигуры могут быть продолжены и обозначены на сфере. И поэтому в сферическом распространении мы обнаруживаем не только многогранные пирамиды, особенностью которых является возможность быть вписанными в сферу, но и конусы, которые могут быть обозначены [в сфере] и участвовать в сферическом распространении. И это и есть та фигура, которую природа специально избрала для всякого распространения и действия, но не всякая пирамида, а лишь та, чье основание является поверхностью действующего, а вершина падает на некую точку претерпевающего, поскольку таким образом species от всей поверхности действующего может достичь отдельной точки претерпевающего посредством отдельных пирамид и их неисчислимою множества, что ясно из чертежа [130].

Nam a quolibet puncto patientis fiunt radii infiniti, et ideo possunt combinari infinities, ut fiant pyramides rotundae infinitae, quarum omnium est una basis, scilicet, superficies totius agentis; et ad quamlibet partem patientis venit unus conus unius pyramidis, ut virtus veniat a toto agente ad quodlibet punctum patientis, et non ab aliqua parte determinata, quatenus virtus completa perveniat et tota, non partialis et imperfecta, ut fiat actio completa, quia natura facit secundum quod melius est.

Ибо от любой точки претерпевающего исходит бесчисленное множество лучей, а потому они могут образовывать бесчисленные сочетания, так что возникает неисчислимое множество конусов, у которых всех имеется единое основание, а именно, поверхность всею действующего. И к любой части претерпевающего идет одна вершина одной пирамиды, так что сила движется к любой точке претерпевающего от всею действующего, а не от какой-либо определенной части. Поэтому [любой точки претерпевающего] достигает полная и завершенная сила, а не частичная и несовершенная, так что производится завершенное действие, поскольку природа действует сообразно тому, что является лучшим.

Distinctio quarta. Раздел IV

Capitulum I. In quo canones dicti applicantur ad lucem stellarum.

Глава I. В которой указанные правила прилагаются к свету звезд.

His principiis et huiusmodi datis per vias geometriae, potest homo verificare omnem actionem naturae, quia omnis veritas circa operationem agentis in medium, vel in materiam generabilem, vel in coelestia, et in totum mundi machinam, sumit ortum mediate vel immediate ex iam dictis et quibusdam similibus, quia non potui omnia in hac persuasione ponere, quae opus maius requirit. Et quod dico manifestare volo per aliqua exempla in diversis rebus mundi et incipiam a superioribus.

Когда эти и подобные принципы разъяснены с помощью геометрического метода, человек может установить истину относительно всякого природного действия, поскольку любая истина, касающаяся действия действующего в среде, будь то подверженная возникновению материя, или небесное, или вся материя мира, непосредственно или опосредованно берет начало от уже сказанного или чего-либо подобного, [о коем я умолчал], ибо не могу представить в этом увещевании все, ибо для этого требуется большая работа. И то, о чем я говорю, я хочу разъяснить на некоторых примерах о различных вещах мира, и начну с вещей небесных.

Aristoteles vero dicit in primo Meteorologicorum quod omnes stellae habent lucem a sole; et hoc patet per eclipsin lunae: nam quando terra interponitur inter solem et lunam, ipsa eclipsatur, et quando non, tunc illuminatur; et ideo similiter esset de aliis, si essent in tali situ in quo luna. Sed non sunt, nam conus pyramidis umbrae non attingit nisi usque ad orbem Mercurii, et ideo sola luna potest cadere in umbra terrae. Et tamen stellae inferiores eclipsant supe riores, sicut Aristoteles vult secundo Coeli et mundi, quando cadunt inferiores inter solem et superiores, et hoc bene accidit, sed non est ita notabile, sicut de luna. Sed quoniam, ut patet ex praedictis, rara et perspicua permittunt transitum speciei, ut aer et species oculi et stellarum transeunt per orbem ignis, et per medium omnium orbium septem planetarum, necesse est quod sint rara et perspicua, et quod non terminant visum. Ergo non sunt densa. Ergo nec visibilia, quia solum est visibile, ut docet Avicenna tertio De anima, quod potest visum terminare, et verum est hoc. Sed si non sunt visibilia, non sunt lucida, quia lucidum est visibile. Et loquor de lucido quod habet lucem fixam, et non transeuntem ac propriam quae potest multiplicare a se radios, ut stella et ignis; non loquor de lucido quod recipit lucem transeuntem sicut aer, quern Aristoteles vocat lucidum in secundo De anima: sed hoc est aequivoce. Quapropter errant, qui aestimant sphaeram ignis lucere naturaliter, sicut hic inferius, et praecipue cum magis sit rarus quam aer, et ideo minus visibilis, et propter hoc minus aptus luci, quia densitas est causa illuminationis, ut dicit Averroes secundo Coeli et mundi, et libro De substantia orbis. Et similiter turpius erratur a vulgo, quando ponit orbes stellarum lucere, praecipue cum dicant quoddam falsum, et imponunt Averroi illud. Nam dicunt, quod stella non differt ab orbe nisi per maiorem aggregationem et minorem lucis. Sed Averroes non dicit hoc, sed contrarium docet et probat. […] Et hic error vulgatur apud philosophantes, et apud omnes theologos, quando loquuntur, et scribunt de stellis.

Итак, Аристотель говорит в I книге Метеорологики, что все звезды обладают светом от Солнца, и это очевидно из затмения Луны: ибо когда Земля располагается между Солнцем и Луной, она затмевается, а когда нет — освещается. И потому сходным образом дело обстояло бы и с прочими [звездами], если бы они имели такое же положение, как и Луна. Но они не находятся [в таком же положении], ведь вершина пирамиды тени [земли] достигает только сферы Меркурия, а потому только Луна может попасть в тень земли. Тем не менее, как указывает Аристотель во II книге О небе и мире, более низкие звезды затмевают более высокие, когда первые оказываются между Солнцем и вторыми, и это конечно же случается, но не столь заметно, как в случае Луны. Но поскольку, как ясно из вышесказанного, разреженная и прозрачная [среда] допускает прохождение species, например воздух, и species глаза и звезд проходят через сферу огня и через среду всех семи планетарных сфер, то [эти сферы] необходимо являются разреженными и прозрачными, так что не препятствуют зрению. Следовательно, они не являются плотными. Следовательно, [они не являются] и видимыми, поскольку, как говорит Авиценна в III книге О душе, видимым является только то, что может препятствовать зрению; и это истинно. Но если они невидимы, то они и не светоносны, поскольку светоносное видимо (я говорю о светоносном, которое обладает постоянным, а не проходящим, т. е. собственным, светом, который может распространять от себя лучи, как звезды и огонь; я не говорю о светоносном, которое получает проходящий [через него] свет, как воздух, который Аристотель во II книге О душе называет светоносным, но в несобственном смысле). А потому заблуждаются те, кто считает, что сфера огня является светоносной, так же как и [огонь] здесь, на Земле, и главным образом потому, что огонь более разрежен, чем воздух, а потому менее видим, вследствие чего менее подходит для [обладания собственным] светом, поскольку плотность есть причина свечения, как учит Аверроэс во II книге О небе и мире и в книге О субстанции сферы. И, равным образом, еще позорнее заблуждение толпы, полагающей, что сферы звезд светоносны: особенно потому, что они утверждают нечто ложное и приписывают это Аверроэсу. Ибо они говорят, что звезды отличны от сфер лишь большей плотностью и меньшим светом. Но Аверроэс не говорит этого, а доказывает и учит прямо противоположному. […] И это заблуждение распространено среди философствующих и всех богословов, рассуждающих и пишущих о звездах.

Quoniam vero in libro De proprietatibus elementorum dicitur, quod sol est sicut candela et stellae sicut specula, aestimat totum vulgus studentium quod lumen quod venit ad nos de luna et stellis sit lux solis reflexa a superficiebus earum. Sed hoc est impossible propter aequalitatem angulorum incidentiae et reflexionis, ut patet in figura.

Поскольку же в книге О свойствах элементов говорится, что Солнце является как бы свечой, а звезды — как бы зеркалами, то вся масса исследователей полагает, что свет, который приходит к нам от Луны и звезд, есть отраженный от их поверхностей свет Солнца. Но это невозможно вследствие равенства углов падения и отражения, как явствует из чертежа [131].

Nam ut prius visum est, si ita esset, tunc oportet angulum A incidentiae, et angulum В reflexionis aequari. Ergo ВС radius non vadit nisi in partem determinatam terrae et non ubique, et sic de toto lumine quod venit ad superficiem lunae. Totum enim est quasi unus radius, et cadit ad angulos inaequales, et reflectitur in partem determinatam. Ergo si veniret ad terram, non illuminaret luna nisi partem horizontis aliquam determinatam; sed nos videmus, quod illuminat totum hemisphaerium sicut sol. Ergo lux illa quae venit a luna et a stellis non est reflexa. Et Averroes secundo Coeli et mundi hac demonstratione utitur, et sua comfirmat auctoritate, quod non est lumen solis reflexum a superficie stellarum, quod ad nos descendit ab eis, sed proprium lumen et innatum, eductum tamen de potentia materiae in corpore stellae per virtutem solis venientis ad stellam, quae virtus alterat et transmutat stellam, et facit lumen in ea; et quando habet lumen naturaliter genitum in ea, sicut sol habet lucem creatam, tunc potest multiplicare lucem a se undique sicut sol. Et tunc concedendum est quod lumen solis reflectitur a superficie lunae, sed non venit ad terram, sed ad aliam partem mundi declinat in coelestibus secundum aequalitatem angulorum incidentiae et reflexionis. […]

В самом деле, как было рассмотрено выше, если бы это было так, то было бы необходимо, чтобы угол А падения и угол В отражения были равны. Следовательно, луч ВС падал бы только на определенную часть Земли, а не куда угодно, и то же касается всего света, достигающего поверхности Луны. В самом деле, весь являет собой как бы один луч, падающий под неравными углами и отражающийся в определенную часть. Следовательно если бы [отраженный свет] достиг Земли, то Луна освещала бы только некую определенную часть горизонта. Но мы видим, что она освещает все полушарие, также как и Солнце. Следовательно, свет, идущий от Луны и звезд не является отраженным. И Аверроэс во II книге О небе и мире пользуется этим доказательством, и подтверждает своим авторитетом, что свечение, приходящее к нам от звезд не является отраженным от их поверхности свечением Солнца, но есть собственное и им присущее свечение, выведенное, однако, из возможности материи в теле звезды силой Солнца, ее достигающей, каковая сила изменяет звезду и делает ее иной, и производит в ней свечение. И когда звезда имеет свечение, естественным образом в ней возникшее, как Солнце обладает сотворенным светом, то она может распространять свет от себя во все стороны, как и Солнце. И тогда следует согласиться, что свечение Солнца отражается от поверхности Луны, но уходит не к Земле, а отклоняется в другую часть мира, — к небесным [телам], — сообразно равенству углов падения и отражения. […]

Capitulum II. In quo canones supradicti applicantur ad totum mundum.

Глава II. В которой указанные каноны прилагаются ко всему миру.

Et non solum haec de coelestibus verificantur per dicta, sed de elementis et toto mundo. Nam cum philosophi ante Aristotelem posuerunt omnia esse unum corpus mundi, potest destrui hoc per leges fractionis. Nam si quis per instrumenta quibus experimur ea quae sunt in coelestibus, cuiusmodi vocantur armillae vel alia, accipiat locum alicuius stellae circa aequinoctialem in ortu suo, et deinde accipiat locum eiusdem quando venit ad lineam meridiei, distare sensibiliter inveniet earn in loco meridiei plus a polo mundi septem trionali, quam quando fuit in ortu. Ergo visus videt stellam diversis modis in illis diversis temporibus: nam si videret eodem modo tunc stellam in eodem loco inveniret semper. Sed quando stella est in linea meridiei, tunc stella accedit ad zenith capitis aspicientis, qui est punctus in coelo suprapositus capiti, quapropter cadunt radii in visum perpendiculariter, et in centrum mundi, et ideo non franguntur, et propter hoc videt visus stellam per rectas lineas in suo loco vero. Ergo quando visus errat in ortu stellae non videbit per lineas perpendiculares, quia multum distat stella a zenith capitis, et ideo radii cadunt ad angulos abliquos, quapropter franguntur, et ideo visus tunc videt per lineas fractas, et errat in loco stellae. Sic autem Ptolemaeus in libro quinto De opticis docet considerare, et Alhazen in libro septimo et ego consideravi in instruments hoc idem, et certum est. Quoniam ergo fractio radiorum cadit in hoc mundo, planum est quod plura corpora sunt in mundo. Et prima fractio invenitur secundum considerationem dictam in superficie ignis immediate sub orbe coelesti, scilicet sub sphaera lunae: quapropter sphaera ignis est diversa a sphaera coeli; cum tamen platonici et Augustinus, et multi auctores antiqui tangant platonice quod ignis et coelum sunt unius naturae. Sed hoc est impossible propter demonstrationem dictam, et propter alias demonstrationes naturales quas Aristoteles in libro Coeli et mundi affert, quibus nullus modernus modo contradicit: nam trita est haec veritas in naturalibus. Haec tamen demonstratio vulgo naturalium est ignota, nam Aristoteles non tangit eam, nec eius expositores.

И благодаря вышеуказанному обретается не только эта истина о небесном, но также и об элементах, и обо всем мире. В самом деле до Аристотеля философы считали, что все есть единое тело мира, но это можно опровергнуть с помощью законов преломления. Ибо если некто с помощью инструментов, посредством коих мы наблюдаем то, что имеет место в небесах, таких как те, которые называются армиллярными сферами, и другими, установит местонахождение [т. е. склонение] некоей звезды относительно равноденственного круга [132] на ее восходе, а затем установит ее же местоположение, когда она подойдет к меридиану, то обнаружит, что во втором случае она будет находится ощутимо дальше от полюса мира, нежели в первом. Следовательно, зрение наблюдает звезду в эти различные времена по-разному, ибо если бы оно наблюдало ее одинаково, то звезда всегда обнаруживалась бы в одном месте. Но когда звезда находится на полуденной линии [небесном меридиане], она достигает зенита наблюдателя, которым является точка в небе прямо над головой, а потому лучи падают к наблюдателю перпендикулярно и идут по направлению к центру мира, в силу чего не преломляются, и потому зрение видит звезду по прямым линиям в ее истинном месте. Следовательно, когда зрение заблуждается [относительно истинного местоположения звезды] на ее восходе, оно наблюдает ее не по перпендикулярным линиям, поскольку звезда значительно отстоит от зенита наблюдателя, в силу чего лучи падают под непрямыми углами, вследствие чего преломляются, и потому зрение наблюдает [звезду] по преломленным линиям и ошибается относительно местоположения звезды. И так учит Птолемей в V книге Оптики, и Алхазен [133] в VII книге, и я рассмотрел это при помощи инструментов, и это достоверно. Итак, поскольку в этом мире имеет место преломление лучей, ясно, что в мире существует много тел. И первое преломление обнаруживается, в соответствии с приведенным выше исследованием, на поверхности [сферы] огня непосредственно под небесным сводом, а именно, под сферой Луны, а потому сфера огня отлична от сферы неба, хотя платоники, Августин и многие древние авторы придерживались платонической точки зрения, согласно которой огонь и небо одной природы. Но это невозможно в силу приведенного доказательства, а также в силу других естественнонаучных доказательств, которые приводит Аристотель в книге О небе и мире, и которым никто из современных [авторов] сейчас не противоречит, поскольку эта истина общепринята среди исследователей природы. Но то [первое] доказательство [от преломления], тем не менее, неизвестно подавляющему большинству натурфилософов, поскольку Аристотель и его комментаторы не упоминают о нем.

Quoniam autem non est fractio in sphaera aeris, ut iidem auctores docent, et certitudo experientiae, ideo multum turbantur sapientes, an sphaera aeris et ignis sint duae vel una. Videtur enim per auctores praedictos, et propter privationem fractionis, quod una sit superficies aeris et ignis, et unum corpus. Sed hoc est impossible, quia Aristoteles dicit tertio Coeli et mundi, quod aer est gravis in sphaera sua, et sequitur naturaliter superficiem aquae non ignis; nam si ignis ascenderet in sphaera sua, aer non sequitur, ut dicit, quia cum aqua descendit, aer sequitur eius superficiem, ut videmus ad oculum. Quapropter non erunt unum corpus aer et ignis; et tota dubitatio solvitur per legem fractionis. Nam tria requiruntur ad hoc ut sit fractio, scilicet ut corpus secundum habeat superficiem distinctam a primo, et quod sit alterius raritatis, scilicet magis rarum vel minus, et quod radii cadant ad angulos obliquos. Quod si aliquid istorum deficiat, non est fractio possibilis. Propter primum enim non est fractio in eodem corpore, licet habeat partem unam rariorem et aliam minus raram, sicut aer est rarior superius quam inferius. Et propter secundum non est fractio in orbibus coelestibus, quia sunt eiusdem raritatis, quantum ad sensum nostrum. Et propter hoc idem non est fractio in sphaera aeris, quia aer gradatim subtilatur usquequo in sua parte suprema aequetur subtilitati ignis in parte inferiori, et ideo non est ibi fractio. Quoniam autem fractio haec est inter incessum rectum et perpendicularem ducendam a loco fractionis, ut docent hi auctores, et ipsa experientia, ideo sequitur quod corpus secundum est densius priori et ideo corpus sub orbe coelesti est densius priori et ideo corpus sub orbe coelesti est densius quam orbis coeli. Quapropter oportet ponere plenam diversitatem corporum mundi penes coelum et elementum. Et quando habuerimus haec, tunc per radios, et pyramides luminosas stellarum venientium ad instrumenta certificabimus omnia quae sunt in coelestibus, scilicet numerum coelorum, et stellarum magnitudinem, et spissitudinem, et omnia quae sunt in coelis. […]

[Другая проблема заключается в том, что] поскольку в сфере воздуха не происходит преломления, как учат те же авторы [т. е. Птолемей и Алхазен] и достоверный опыт, то многих мудрецов беспокоит вопрос: является ли сфера воздуха и огня двумя сферами, или же одной? И [некоторым] представляется, на основании суждений вышеуказанных авторитетов и отсутствия преломления, что поверхность [сферы] и тело воздуха и огня едины. Но это невозможно, поскольку Аристотель утверждает в III книге О небе и мире, что воздух тяжелее [огня] в своей сфере и по природе следует за поверхностью воды, а не огня. Ибо если огонь поднимается в своей сфере, то воздух не следует за ним, как говорит Аристотель, а когда опускается вода, воздух следует за ее поверхностью, как мы видим собственными глазами. Поэтому тело воздуха и огня не будет единым, и весь этот вопрос решается с помощью закона преломления. Ибо для того, чтобы имело место преломление, требуются три вещи: 1) чтобы второе тело имело поверхность, отличную от первого; 2) чтобы оно было иной плотности, т. е. большей или меньшей; 3) чтобы лучи падали под непрямыми углами. А если нечто из этого отсутствует, то преломление невозможно. Вследствие первого невозможно преломление в одном и том же теле, пусть даже оно и имеет одну часть более плотную, а другую — менее плотную (так воздух более разрежен наверху, нежели внизу). А вследствие второго преломление не имеет места в небесных сферах, поскольку они одной плотности, насколько это касается нашего чувства. И по той же причине не происходит преломления в сфере воздуха, поскольку воздух значительно разрежен везде в своей верхней части, и он уравнивается в разреженности с огнем в [его] нижней части, а потому преломления там не возникает. Но поскольку это преломление имеет место между прямым направлением и перпендикуляром, проведенным от места преломления, как учат эти авторитеты и сам опыт, то следует, что второе тело плотнее первого, а потому тело под небесным сводом плотнее небесного свода. А потому следует полагать полное различие тел мира в небесах и элементах. И когда мы знаем это, мы можем с помощью лучей и цветоносных пирамид звезд, достигающих инструментов, обрести достоверное знание обо всем том, что относится к небу, а именно о числе небес, яркости и плотности звезд, и обо всем том, что имеет место в небесах. […]

Capitulum XIII. An possint esse plures mundi…

Глава XIII. Может ли существовать много миров…

Et transeo ulterius ad duo exempla breviter annotanda in corporibus mundi, quae fundatur super geometricam potestatem, et sunt adhuc annexa materiae corporali eorum. Nam Aristoteles dicit primo Coeli et mundi, quod mundus occupat totam suam materiam in uno individuo unius speciei, et sic de quolibet corpore mundi principali, quoniam unus mundus est numero, nec possunt plures mundi esse in hac specie, sicut nec plures soles nec plures lunae, licet multi posuerunt contrarium. Nam si esset alius mundus, esset sphaericae figurae, sicut iste, et non potest esse distantia inter eos, quia tunc spatium vacuum sine corpore esset signabile inter illos, quod falsum est. Quapropter oportet ut se tangerent, sed non possunt tangere se nisi in puncto uno per XII tertii [libri] Elementorum, ut prius declaratum est per circulos. Ergo alibi quam in illo puncto erit spatium vacuum inter eos. […]

И дальше я перейду к двум примерам о телах мира, которые должны быть кратко отмечены. Они основываются на могуществе геометрии и, кроме того, связаны с их телесной материей. Ибо Аристотель говорит в I книге О небе и мире, что мир охватывает всю свою материю в одном индивиде одного вида, и то же относится к любому главному телу мира, а потому не может быть много миров в этом виде, равно как и многих Солнц и Лун, хотя многие и утверждают обратное. В самом деле, если бы был иной мир, он был бы сферической формы, как и этот, и между ними не могло бы быть расстояния, поскольку тогда между ними можно было бы наблюдать пустое пространство без тела, что ложно. Поэтому надлежит, чтобы они соприкасались. Но они могут соприкасаться только в одной точке — из XII теоремы III книги Начал, как было разъяснено прежде с помощью кругов. Следовательно, во всех иных местах, кроме этой точки, между ними будет пустое пространство. […]

[Corollarium 1] Mathematicae in divinis utilitas.

[Королларий 1] Польза математики в [исследовании] Божественного.

Postquam manifesta est necessitas mathematicae in rebus huius mundi et in scientiis humanis nunc potest istud idem ostendi in divinis. Et hoc est magis considerandum, quia humana nihil valent nisi applicentur ad divina. Cum igitur ostensum sit quod philosophia non potest sciri nisi sciatur mathematica, et omnes sciant quod theologia non potest sciri nisi sciatur philosophia, necesse est ut theologus sciat mathematicam. Caeterum Deus posuit res creatas in scriptura sua, qui solus novit potestatem creaturarum quas condidit, nec potest falsum sentire, nec decet suam veritatem. Ergo cum omnes res a Deo et angelis et summis coelorum usque ad terminos eorum ponantur in scriptura, vel in se, vel in suis similibus vel in suis contrariis, et contrariorum est eadem scientia, ut dicit Aristoteles, et verum est, vel in universali vel in particulari, necesse est theologum scire res huius mundi, si textum sacrum debet scire.

После того, как стала очевидной необходимость математики для [исследования] вещей этого мира и для наук человеческих, ныне можно показать то же самое и по отношению к Божественному. И этому следует уделить большее внимание, поскольку человеческое имеет значение только в приложении к Божественному. И поскольку показано, что философия не может быть познана, если не познана математика, и все знают, что богословие не может быть познано, если не познана философия, то необходимо, чтобы богослов знал математику. Кроме того: Бог представил тварные вещи в Писании Своем, и только Он один знает возможности творений, которые он создал, и он не может заблуждаться и искажать свою истину. Следовательно, поскольку все вещи, — от Бога, ангелов и высших небес, и вплоть до низших пределов [мира], — представлены в Писании либо сами по себе, либо в своих подобиях, либо в своих противоположностях (а знание противоположностей есть одно и то же знание, как говорит Аристотель, и так и есть на самом деле), либо в общем, либо в частном, то богослову необходимо знать вещи этого мира, если он хочет знать Священное Писание.

Praeterea nos videmus, quod sensus litteralis stat in cognitione naturarum et proprietatum creaturarum, ut per convenientes aptationes et similitudines eliciantur sensus spirituales. Nam sic expo nunt sancti et omnes sapientes antiqui, et haec est vera et sinceга expositio, quam Spiritus Sanctus docuit. Quapropter oportet theologum scire optime creaturas. Sed ostensum, quod sine mathematica sciri non possunt. Ergo mathematica omnino est necessaria sacrae scientiae.

Кроме того, мы видим, что буквальный смысл [Писания] зависит от познания природ и свойств творений с тем, чтобы [затем] на основании подходящих соответствий и подобий извлекались духовные смыслы. Ибо так толкуют святые и все древние мудрецы, и это — истинное и точное толкование, которому научил Дух Святой. А потому: богослов должен превосходным образом знать творения. Но показано, что они не могут быть познаны без математики. Следовательно, математика совершенно необходима для священной науки.

Et hoc tertio per propria potest ostendi. Et cum multis modis probabitur quod intendo, primo tamen per occupationes sanctorum persuadere conabor, cum exclusione infamiae mathematicae quam multi imprudenter allegant, quia sanctorum testimonia non intelligunt. Patriarchae enim et prophetae ante diluvium et post invenerunt ipsam et docuerunt caeteros homines — Chaldaeos et Aegyptios; et ab Aegyptiis ad Graecos descendit; et non evidenter scribitur quod sic laboraverunt in aliis scientiis. Sed cum per istos viros data est nobis lex divina, et fuerunt sanctissimi, non occupaverunt se nisi in scientia quae maxime consona legi divinae. Minor propositio habet secum suam probationem. Maior probatur per auctoritatem triplicem. Primo per historiographos, et praecipue per maximum eorum Iosephum. Primo enim Antiquitatum libro in tribus locis de his scientiis faciens mentionem, expresse narrat totum quod propositio maior proponit. Nam dicit quod filii Adae invenerunt geometriam, astronomiam, arithmeticam, et musicam; et Noe et filii eius docuerunt Chaldaeos: deinde Abraham docuit Aegyptios.

И это третье может быть доказано на собственных [т. е. богословских] основах. И хотя я буду доказывать искомое многими способами, тем не менее, в первую очередь я попытаюсь убедить в этом, исходя из трудов святых и уничтожив «дурную славу» математики, на которую многие неблагоразумно ссылаются, поскольку не разумеют свидетельств святых. В самом деле, патриархи и пророки, жившие до и после потопа, изобрели математику и обучили прочие народы — халдеев и египтян, а от египтян математика перешла к грекам. И нет столь же очевидных письменных свидетельств, что патриархи и пророки столь же усердно занимались и прочими науками. Но поскольку через этих мужей нам дам закон Божий, и поскольку они были наисвятейшими, они могли заниматься только той наукой, которая наиболее полезна для закона Божия. Меньшая посылка заключает в себе свое доказательство. Большая доказывается тремя авторитетными суждениями. Во-первых, на основании свидетельств историков, и, прежде всего, Иосифа Флавия, наиболее значимого из них. Ибо в I книге Древностей он в трех местах упоминает о математических науках, ясно утверждая то, что полагает большая посылка. В самом деле, он говорит, что дети Адама изобрели геометрию, астрономию, арифметику и музыку, а Ной и ею сыновья обучили халдеев, а затем Авраам научил египтян.

Secundo verificatur hoc per beatum Hieronymum et Cassiodorum et alios doctores sacros, ut vulgus etiam theologorum non ignorat; et ratificant sancti, quod Iosephus asseverat.

Во-вторых, это подтверждается блаженным Иеронимом, Кассиодором и другими святыми учителями (и это отнюдь не неизвестно основной массе богословов). И святые подтверждают то, о чем свидетельствовал Иосиф Флавий.

Tertio per philosophorum assertionem. Quoniam Albumazar quinto libro Maioris introductorii in astronomiam undecima doctrina sive undecimo capitulo refert Sem filium Noe hanc scientiam alios docuisse. […] Hoc idem indicat sanctorum nostrorum post adventum Domini occupatio, ut Augustini, Cassiodori, Isidori, Hieronymi, Orosii, Bedae, Origenis, Eusebii Caesariensis. De his enim scripserunt, et in his se et alios exercitaverunt solum, aut magis quam in aliis. Cum ergo isti fuerunt doctores sacrae scripturae et viri sancti, manifestum est, quod huiusmodi scientiae maxime valent sacrae scientiae professoribus. Quod autem ipsi de his scripserunt, manifestum est per Cassiodorum et Isidorum, qui tractatus suos de omnibus istis quatuor composuerunt. Augustinus etiam de numeris et musica libros diversos conscripsit; Hieronymus in libris diversis, et Orosius ad Augustinum et Eusebius de mundi locis, quorum certificatio eruitur ex fontibus astronomiae, sicut certum est, et sequentia declarabunt. Beda de cursu solis et lunae, et de tota temporis diversitate, atque Origenes et Eusebius, qui astromomiae subiacere noscuntur. […] Sed non tantum occupaverunt de scribendoet alios docendo, imo veritates theologicas per virtutem harum scientiarum exposuerunt; sicut per omnia originalia sanctorum sine contradictione manifestum est, ut evidenter patet in numeris et locis mundi et rebus coelestibus et aliis quae ad dictas scientias pertinere noscuntur, sicut patebit inferius.

В-третьих, это [доказывается] из утверждений философов. Абу Машар в V книге Большого введения в астрономию в одиннадцатом разделе, или главе, говорит, что Сим, сын Ноя, обучил этой науке других. […] И это же показывают труды наших святых, [живших] после пришествия Господа, таких, как Августин, Кассиодор, Исидор, Иероним, Орозий, Беда, Ориген, Евсевий Кесарийский. Ибо они писали о математических науках и занимались сами и учили других только им, или, [по крайней мере], занимались ими больше, чем прочими науками. А поскольку они были учителями Священного Писания и святыми мужами, ясно, что такие науки наиболее важны для преподавателей священной науки. А то, что они писали об этих науках ясно из того, что Кассиодор и Исидор составили трактаты обо всех четырех [математических науках]. Августин также написал различные книги о числах и музыке Иероним в различных книгах, Орозий в посланиях к Августину, а также Евсевий писали о различных местах мира, достоверное знание которых берет исток в астрономии, что очевидно и будет явлено далее. Беда писал о движении Солнца и Луны и о различии времен; то же Ориген и Евсевий, которые, как известно, занимались астрономией. […] Но они занимались не только написанием [математических сочинений] и обучением других, но и разъясняли истины богословия прибегая к возможностям этих [т. е. математических] наук. И это ясно из всех первичных [сочинений] святых: например, это очевидно из их [исследований], посвященных числам, местам мира, небесным вещам и другому, чем, как известно, занимаются математические науки. И это станет ясно из последующего.

Sed non solum sic exposuerunt sacra de facto, sed verbo asserunt has scientias per omnem modum valere rebus divinis et super alias scientias extollunt in hac parte. Cassiodorus quidem in praefatione De artibus et disciplinis saecularium studiorum sic ait "Mathematicam Latino sermone doctrinalem possumus appellare, quo nomine licet omnia doctrinalia dicere valeamus, propter sui excellentiam proprie vindicavit". […]

Но они не только фактически занимались разъяснением [истин богословия с помощью математики], но и прямо высказывались о том, что математические науки во всех отношениях значимы для вещей Божественных, и в этом смысле ставили их выше других наук. Так, Кассиодор в предисловии к О мирских науках и искусствах говорит так: «[Греческое] слово "математика" мы можем передать латинским словом "научение", и мы можем называть им и все те науки, которые научают. Но она [т. е. математика в собственном смысле слова] присваивает себе [это] общее имя благодаря своему превосходству». […]

Augustinus autem in secundo De ordine disciplinae dicit "Ad divinarum scripturarum neminem aspirare debere sine scientia potentiae numerorum". Atque in secundo De doctrina Christiana dicit: "Numerorum imperitia multa facit non intelligi translate et mystice posita in scripturis"; et ponit exempla plurima, adiungens: "Quod ita in aliis multis numerorum formis secreta in sanctis libris ponuntur, quae propter numerorum imperitiam legentibus clausa sunt". Et ideo propter utilitatem numerorum maximam Isidorus in Tractatitu arithmeticae dicit "Adime saeculo computum, et cuncta ignorantia caeterorum complectitur; nec differre possunt a caeteris animalibus, quae calculi nesciunt rationem".

А Августин во II книге О порядке наук утверждает, что «никто не должен стремится к Божественному Писанию без знания силы чисел». И во II книге О христианском учении он говорит, что «незнание чисел приводит к непониманию многого того, что дано в Писании в переносном и тайном смыслах». И он приводит многочисленные примеры, добавляя: «В иных многочисленных формах чисел в Писании заключены тайны, которые останутся нераскрытыми для читателей, не знающих чисел». И потому, — в силу полезности [знания] чисел, — Исидор в трактате об арифметике утверждает, что «если отнять у людей способность счета, возникнет полное незнание прочего, и люди не смогут отличаться от других животных, которым понятие числа неизвестно».

Quamvis autem iam communiter cum arithmetica patet laus musicae, propter hoc quod utraque proportiones quae in numeris sunt considerat, tamen numeros, ut sunt in sonis, maxime laudat Augustinus ad Omerium dicens: "In omnibus rerum motibus quid valeant numeri facilius consideratur in vocibus, eaque consideratio quibusdam gradatis itineribus nititur ad superna itinera veritatis, in quibus viis se ostendit sapientia hilariter". […] De utilitate et scientia astronomicorum dicit: "Astronomiam si casta et moderata mente perquirimus, sensus nostros, ut veteres dicunt, magna claritate perfundit". […]

И хотя достоинства музыки очевидны уже из [того, что сказано] об арифметике, поскольку и та и другая рассматривают пропорции, которые имеются в числах, однако числа, которые пребывают в звуках особенно восхваляет Августин, говоря в послании к Омерию: «То, что числа имеют значение для всех движений вещей, проще всего рассмотреть на примере звуков, и это умозрение некими разностепенными путями устремляется к высшим путям истины, на коих путях радостно являет себя мудрость». […] А о пользе астрономической науки он говорит [следующее]: «Если мы воспринимаем астрономию целомудренным и трезвым умом, то она, как говорили древние, наполняет наше разумение великой ясностью». […]

Et cum sic sentiant sancti de tribus partibus posterioribus mathematicae, necesse est eos de parte prima laudabiliter sentire, quae scilicet est geometria. Ex huius enim notitia caeterae dependent, cum prima sit omnium et radix caeterarum. De cuius laude scribens Cassiodorus sic dicit: "Geometra etenim, si fas est dicere, sancta divinitas, quando creaturae suae diversas species formulasque dederit, quando cursus stellarum potentia veneranda distribuit et statutis lineis facit currere quae moventur, certaque sede quae sunt fixa constituit. Quicquid bene disponitur ac completur, potest disciplinae huius qualitatibus applicari".

И поскольку святые так отзывались о трех последующих частях математики, необходимо, чтобы они с похвалой отзывались и о первой части, той именно, которой является геометрия. Ведь от нее зависит познание других, поскольку она первая по отношению к ним и их корень. И о ней с похвалой пишет Кассиодор, говоря так: «Ибо, если так можно говорить, Священное Божество было Геометром, когда дало своим творениям различные виды и формы, когда распределило своим досточтимым могуществом пути движущихся звезд и сделало так, чтобы они двигались по определенным линиям, а другим, неподвижным, определило их места. И ко всему, что так хорошо расположено и исполнено, могут быть приложены принципы этой науки».

Et si velimus descendere ad propria studii theologiae inveniemus mathematicam omnino necessariam propter septem magnas causas. Una est notitia coelestium rerum: nihil enim est ita conveniens theologiae et eius professoribus. Nam theologia est coelestis divinitus: et ideo nulla scientia humana speculativa conveniet ei in tantum sicut coelestis. Et per totam scripturam a terrenis revocamur et ad coelestia excitamur. Et conversatio nostra secundum Apostolum in coelis est si sumus vere Christiani atque aspiramus et credimus nos fore mansuros corporaliter in coelo et perpetue. Quapropter nihil deberet tantum sciri a nobis sicut coelum, nec aliquid in humanis tantum desiderari. Et si nos gaudemus exponere scripturam, iustum est exponi per rerum inferiorum proprietates quae in scriptura ponuntur et aliter sciri non possunt. Quare similiter cum in scriptura sint multa de coelestibus et difficilia, necesse est theologum scire coelestia. Praeterea cum rerum magnitudo excitet nos ad reverentiam Creatoris, et non est comparatio rerum inferiorum ad coelestium magnitudinem, tunc cognitio inferiorum non habebit comparationem superiorum respectu finis, qui est laus et reverentia Creatoris. Dicit enim Avicenna in nono Metaphysicae: "Ea quae sunt sub circulo lunae sunt pene nihil comparatione eorum, quae sunt supra". Et Ptolemaeus ostendit in Almagesto et omnes sciunt astronomi, quod tota terra cum omnibus inferioribus se habet respectu coeli sicut centrum ad circumferentiam. Sed centrum non habet aliquam quantitatem. Quapropter consimiliter concludunt de terra respectu coeli, licet in se sit magnae quantitatis. Et minima stellarum visu notabilium, ut dicit Alfraganus in principio sui libri, est maior terra: sed minima stellarum respectu coeli non habet quantitatem, de qua sit vis. Et cum ex octavo Almagesti et ex Alfxagano pateant sex stellarum fixarum magnitudines, quaelibet illarum quae sunt in prima magnitudine, est aequalis terrae circiter centies et septies. Et illarum quaelibet quae sunt in sexta magnitudine, est aequalis terrae decies octies. Et sol est centies septuagies fere maior tota terra, sicut probat Ptolemaeus quinto Almagesti. Et secundum eum una stella non complet motum suum semel in circuitu coeli nisi in triginta sex millibus annorum propter coeli magnitudinem, cum tamen stella movetur incredibili velocitate. Sed terra tota posset perambulari infra tres annos. Quapropter magnitudo inferiorum non habet comparationem ad coelestia. Similiter nec utilitas: quia tota utilitas inferiorum causatur ex superioribus. Duplex enim allatio solis sub obliquo circulo cum aspectibus planetarum est causa omnium quae fiunt hic inferius.

И если мы захотим обратиться к собственным предметам богословского исследования, то мы обнаружим, что математика совершенно необходима в силу семи главных причин. Первая есть познание небесных вещей: ибо нет ничего столь подобающего богословию и ее преподавателям. Ибо богословие Божественно и является небесным, а потому никакая человеческая теоретическая наука не подходит ему в той же степени, как наука о небесном. И во всем Писании мы удаляемся от земного и возносимся к небесному. И, согласно Апостолу, наше жительство [есть] на небесах (Флп 4, 20), если мы истинные христиане и если мы верим, что обретем постоянную и вечную [жизнь] на небесах телесно, и стремимся к этому. А потому ничто не должно познаваться нами столь настойчиво, как небо, и ничего иного в человеческих [знаниях] мы не должны желать в такой степени. И если мы обретаем радость в толковании Писания, то надлежит через свойства вещей подлунного мира толковать то, что представлено в Писании и не может быть познано иначе. Равным образом, поскольку в Писании имеется много сложных [для толкования упоминаний] о небесном, то богослову необходимо знать небесное. Кроме того, поскольку величие [сотворенных] вещей побуждает нас к благоговению перед Создателем, а величие вещей подлунного мира не идет ни в какое сравнение с величием небесного, то познание подлунного мира нельзя сравнить с познанием надлунного в том, что касается цели [такого познания], а именно восхваления Создателя и благоговения перед ним. В самом деле, Авиценна в IX книге Метафизики говорит, что «то, что существует в подлунном мире, не идет ни в какое сравнение с тем, что находится выше его». И Птолемей показывает в Альмагесте (и это знают все астрономы), что вся Земля со всеми вещами подлунного мира относится к небу так же, как центр — к окружности. Но центр не обладает каким-либо количеством. А потому такой же вывод делают и о Земле в сравнении с небом, хотя Земля сама по себе достаточно велика в количественном отношении. И, как говорит Альфраган в начале своей книги, даже наименьшая звезда, доступная взору, больше Земли. Но наименьшая звезда не обладает значительной величиной по сравнению со [всем] небом. И из VIII книги Альмагеста, а так же из [трактата] Альфаграна [134] ясно, что существует шесть величин неподвижных звезд. Любая звезда первой величины приблизительно в 107 раз больше Земли, а любая звезда шестой величины больше Земли в 18 раз. А Солнце больше Земли почти в 170 раз, как доказывает Птолемей в V книге Альмагеста. И согласно ему, звезда, хотя она и движется с невероятной скоростью, полностью осуществляет свое движение по кругу небес за 36 000 лет вследствие [колоссальной] величины неба, а всю Землю [человек] может обойти за три года. А потому величие вещей подлунного мира нельзя сравнить с величием небесного. Равным образом и полезность: причиной всякой полезности вещей подлунного мира являются вещи надлунного мира. Ибо двойное движение Солнца по эклиптике и аспекты планет суть причины всего, что происходит в подлунном мире.

Sic igitur descendamus ad coelestia secundum considerationes theologiae, patet quod theologi quaerunt in sententiis et tractatibus super Sententias, an orbes coelestes sint continui vel discontinui, et de numero coelorum, maxime propter nonum et decimum, et de figura eorum et circulis epicyclis et eccentricis, et motibus in illis, et de differentiis positionum in coelis, ut de dextro et sinistro ante et retro, et sursum et deorsum, et de proprietatibus coelorum, ut de luce et perspicuo et huiusmodi, atque de influentia coelorum in haec inferiora, et de differentia coeli et naturae elementaris praecipue propter ignem. Nam Augustinus et alii aliquando secundum opinionem Platonis nominant coelum esse igneae naturae. Quaerunt etiam de locis mundi propter paradisum, an sit sub aequinoctiali circulo vel non; et de inferno ubi sit: et utrum coelestia habent posse super generabilia et corruptibilia, et utrum super animam rationalem; et de fato et huiusmodi quae ad iudicia astronomiae noscuntur pertinere; et alia innumerabilia multiplicantur quotidie in quaestionibus theologiae.

И если мы обратимся к вещам небесным с точки зрения богословского исследования, нам станет ясно, как ответить на вопросы, которые богословы ставят применительно к Сентенциям [135] и комментариям к ним: соприкасаются небесные сферы друг с другом или нет; и о числе небес, прежде всего относительно девятой и десятой сфер; и об их фигуре, эксцентрах и эпициклах и движениях по ним; и о различных положениях на небе, таких как справа и слева, вверху и внизу, впереди и сзади; и о свойствах небес, таких как свет, прозрачность и т. п.; и о влиянии небес на вещи подлунного мира; и о различии неба и природы элементов, прежде всего — из-за [сферы] огня (ибо Августин и другие, в соответствии с мнением Платона, иногда утверждали, что небо обладает природой огня). И богословы также интересуются странами света для того, чтобы обнаружить местоположение рая: находится он по ту сторону экватора или нет; и [исследуют], где находится ад, и имеют ли небесные [тела] влияние на то, что подвержено возникновению и уничтожению, и на разумную душу; и [спрашивают] о судьбе и т. п., что, как известно, относится к ведению астрономии. И богословы ставят многие другие вопросы, [относящиеся к сфере астрономии], и их число увеличивается с каждым днем.

Sed non solum tractatus Sententiarum, sed ipse textus sacer cum expositionibus sanctorum hoc requirit. Nam capitulum primum Genesis multas habet difficultates propter coelestia, ut ex ipso textu patet, et per expositiones sanctorum, praecipue Basilii, Ambrosii, Bedae, in libris suis qui Exemeron vocantur. Et in Iosue, propter die longitudinem, sole stante, praecipue per operationem ad longitudinem diei, qua retrocessit sol decem lineis ad verbum Isaiae prophetae. Nam videtur esse contradictio in his locis. Atque cum Salomon dicat in Ecclesiaste quod sol omni die secundum expositionem. Hieronymi in originali flectitur ad aquilonem, vix aliquis mathematicorum potest hoc intelligere. Quoniam sciunt quod a solstitio hyemali usque ad solstitium aestivale flectatur omni die aquilonem per gradum unum fere. Sed in alia medietate anni e converso. […] Et quia infinita sunt alia in scriptura et in expositionibus sanctorum, quae scientiam coelorum et astronomiae iudicia tangunt: quapropter necesse est theologum bene scire coelestia, tum propter occupationem quaestionum in Sententiis et Summis, tum propter ipsum textum.

Однако не только Сентенции, но и само Священное Писание вместе с комментариями святых требует [привлечения астрономии для разъяснения отдельных мест]. В самом деле, первая глава Книги Бытия включает много сложных для толкования мест, — по причине упоминания [в ней] о небесном, — как явствует из самого текста и из комментариев святых, прежде всего из называемых Шестодневами книг Василия Великого, Амвросия и Беды. Также [имеются сложности в толковании места из] Книги Иисуса Навина (10, 13), [где говорится] об удлинении дня, когда остановилось Солнце, и особенно в случае воздействия на продолжительность дня, благодаря коему Солнце, по словам пророка Исайи (Ис 38, 7), возвратилось на десять ступеней назад. Ибо, как представляется, в этих местах имеется противоречие. И, согласно переводу Иеронима, Соломон говорит в Экклезиасте (Эккл 1, 5), что Солнце каждый день отклоняется к северу, что вряд ли сможет понять кто-либо из математиков. Ибо все они знают, что от зимнего до летнего солнцестояния точка восхода Солнца отклоняется к северу приблизительно по одному градусу в день, но другую половину года — в обратном направлении. […] И поскольку имеется много иных мест в Писании и в толкованиях святых, которые касаются знания небесного и положений астрономии, то богослову необходимо знать небесное: как ради трудов, связанных с Сентенциями и Суммами [136], так и ради самого Священного Писания.

Secunda radix astronomiae respectu theologiae et proprie respectu textus consistit in locorum mundi consideratione. Nam totus textus est plenus his locis, et ideo nihil magnificum sciri potest nisi sciantur haec loca. Tota enim series scripturae decurrit penes regiones, civitates, deserta, montes, maria, et caetera loca mundi, quorum certitudo non potest haberi nisi per scientias praedictas, quia harum proprium est distinguere partes habitabiles a non habitabilibus, et habitabile dividere in tres partes magnas, Europam, Africam, et Asiam, et istas tres in septem climata nota, praeter alia climata irregularia quamplurima. Et haec climata certitudinaliter nisi per virtutem illarum scientiarum nescit quisquam separare in provincias et regiones et caetera loca, ut inveniantur civitates notae et famosae, sicut Ierusalem, Babylon, Meroe, Alexandria, Antiochia, Ephesus, Athenae, Tarsus, Roma et caeterae prae aliis notatae ab astrologis secundum debitam distantiam ab invicem, et ab oriente et ab occidente, septentrione et meridie, quibus inventis poterunt et regiones famosae ab eis denominatae inveniri, et maria et deserta et montes et omnia quae in sacris litteris continentur. Hic enim est magna utilitas istarum scientiarum in sacra scriptura. Et forte nihil utilius de philosophia potent inveniri; quoniam qui ignorat loca mundi, ei multoties non sapit cortex historiae per loca infinita, et maxime propter falsitatem multiplicem bibliarum novarum: atque per con sequens ad intellectus spirituales impedietur ascendere et non nisi imperfecte poterit eos explicare. Qui vero imaginationem bonam locorum habuerit, et situm eorum et distantiam et altitudinem et longitudinem et latitudinem et profundum cognoverit, necnon et diversitatem eorum in caliditate et siccitate, frigiditate et humiditate, colore, sapore, odore et pulchritudine, turpitudine, amoenitate, fertilitate, sterilitate, et aliis conditionibus expertus fuerit, et optime placebit ei historia litteralis, et de facili atque magnifice poterit ingredi ad intelligentiam sensuum spiritualium. Non enim est dubium quin viae corporales significent vias spirituales, et loca corporalia significent terminos viarum spiritualium et convenientiam locorum spiritualium, quoniam locus habet proprietetem terminandi motum localem et rationem continentiae; et ideo istorum locorum cognitio et litteram facit, ut dictum est, intelligi et vias parat ad intelligentias spirituales. […]

Вторая основная причина значимости астрономии для богословия и, собственно, для [понимания] Священного Писания, состоит в исследовании стран света. Ибо текст Писания полон упоминаниями о них, а потому нельзя познать ничего значительного, если не знать их. Ибо все события, [о которых рассказывает] Писание, разворачиваются в [тех или иных] странах, городах, пустынях, горах, морях и пр., достоверное знание о которых возможно только благодаря вышеуказанным наукам, поскольку их свойством является различать обитаемые и необитаемые страны [мира], а обитаемые разделять на три большие части — Европу, Африку и Азию, а эти три — на семь известных климатов, помимо многих, не имеющих определении границ. И без помощи этих наук никто не сможет достоверно разделить эти климаты на провинции, регионы и прочие места, так что обнаруживается, что местоположение известных и знаменитых городов, таких как Иерусалим, Вавилон, Мероэ, Александрия, Антиохия, Эфес, Афины, Тарс, Рим и многих других, известны астрономам сообразно их [т. е. городов] расстоянию друг от друга, запада и востока, севера и юга. И познав это, астрономы могут указать местоположение знаменитых регионов, сообразно [этим городам] названных, морей, пустынь и гор и всего того, о чем рассказывает Писание. И в этом заключается большая польза этих наук для Священного Писания. И нельзя найти ничего более полезного из философии, поскольку тот, кто не знает мест мира, будет часто не понимать [библейскую] историю в силу бесчисленности упоминаемых в ней мест, но, прежде всего, вследствие многочисленных ошибок в новых книгах, и, следовательно, ему будет сложно достичь духовного смысла и он не сможет разъяснить его совершенным образом. Но кто имеет правильное представление о местах, и познал их положение, удаленность [друг от друга], высоту и глубину, долготу и широту, и знает их различия в тепле и холоде, влажности и сухости, цвете, вкусе, запахе, красоте и безобразии, притягательности, плодоносности и бесплодии, а также в прочих природных условиях, тот хорошо постиг буквальную историю, и он легко и со знанием дела сможет перейти к постижению духовного смысла [Писания]. Ибо нет сомнения, что пути телесные обозначают пути духовные, а места телесные обозначают конечные пункты духовных путей и связаны с местами духовными, поскольку свойством места является прерывание локального движения, а смыслом места является содержание [того, что находится в месте]. И поэтому познание этих мест дает, как уже было сказано, познание буквального [смысла Писания], и предуготовляет путь к постижению духовного смысла. […]

Tertia radix est de temporibus. Totus enim cursus scripturae currit per tempora et saecula et aetates a principio mundi usque ad Christum Dominum, et omnia sunt ordinata propter ipsum, ut alius legislator non expectetur, sed quod ille solus sit salvator mundi per suam legem; quatenus error Iudaeorum evacuetur de expectatione Messiae; et error Saracenorum de Mahometo qui secutus est Christum; et error eorum qui adhaerebunt adhuc legislatori nefariae qui venturus est, ut Albumazar docet libro Coniunctiomim, qui in veritate erit Antichristus; quatenus etiam omnes sectae paganorum, idololatrarum, Tartarorum, haereticorum, et caeterorum infidelium, qui per mundum dispersi sunt per sectas pene innumerabiles, deleantur per certificationem temporis Salvatoris, ut nec ante eum, nec post aliquis alius teneatur, per quem salus humani generis habeatur. Sed nullus potest certificare de temporibus, nisi astronomus, nec aliqua scientia habet de his certificare nisi astronomia. Omnes enim mendicant reliquias eius in hac parte, ut manifestum est. […]

Третья коренная значимость [математики для богословия] состоит в [необходимости точного знания] хронологии. Ибо события, о которых повествует Писание, происходят в различные дни, столетия и эпохи: от начала мира до [первого пришествия] Господа Христа, и все это устроено в определенном порядке ради Него, и не ожидается иного Законодателя, но Он один есть Спаситель мира через свой закон. А потому следует отвергнуть заблуждение иудеев, ожидающих Мессию, и заблуждение сарацинов, касающееся Магомета, который пришел после Христа, и заблуждение тех, которые примкнут к грядущему законодателю нечестия, о котором учит Абу-Машар в книге Конъюнкций и которым в действительности будет Антихрист, а также всех сект язычников, идолопоклонников, еретиков и прочих неверных, рассеянных по всему миру в почти что неисчислимом количестве сект. [Все это] должно быть устранено с помощью точного установления времени [прихода] Спасителя, таким образом, чтобы [стало ясно], что ни до, ни после Него не следует ожидать никого иного, кто принес бы спасение роду человеческому. Но установить достоверную истину о временах не может никто, кроме астронома, и ни одна наука не занята установлением таких истин, кроме астрономии. Ибо все остальные нуждаются в ней в этом отношении, что очевидно. […]

Quarta vero radix mathematicae respectu theologiae est penes accidentia et passiones temporum, cuiusmodi sunt primationes et caeterae aetates lunae et embolismi et huiusmodi. Textus enim et expositiones doctorum requirunt magnam istorum cognitionem, et maxime secundum Hebraeorum considerationes tam astronomicas quam usuales. Differt autem haec radix a praedicta, quod illa consistit penes substantiam temporum, haec vero penes proprietates et accidentia. Considerari ergo oportet radicales veritates circa huiusmodi passiones, antequam convertatur sermo ad scripturam, quia aliter persuasio esset omnino inintelligibilis. […]

Четвертая коренная значимость [математики] для богословия состоит в [необходимости точного знания] акциденций и свойств времен, каковыми являются время первого появления месяца и другие фазы луны, високосные года и т. п. Ибо Писание и толкования учителей требуют обстоятельного знания всего этого, и прежде всего — вследствие правил, соблюдаемых иудеями, как в аспекте астрономии, так и в аспекте обычаев. А отличается эта причина от вышеприведенной тем, что та касается субстанции времен, а эта — свойств и акциденций. Следовательно, надлежит рассмотреть основные истины в отношении этих свойств до того, как обратиться к Писанию, поскольку в противном случае смысл Писания будет совершенно непонятен. […]

Nunc volo affere quintam radicem, et est de figurationibus geometricis penes lineas, angulos, et figuras tam corporales quam superficiales. Impossibile enim est quod sensus spiritualis sciatur, nisi fuerit litteralis scitus. Sed sensus litteralis sciri non potest, nisi homo sciat significata terminorum et rerum significatarum proprietates. Nam in illis consistit profunditas sensus litteralis, et ex eis extrahitur sensuum spiritualium altitudo per convenientes adaptationes et similitudines, sicut sancti docent, et patet ex proprietate scripturae, et omnes sapientes antiqui sic tractaverunt scripturam. Cum igitur opera artificalia, ut area Noae, et tabernaculum cum vasis suis et omnibus, atque templum Salomonis et Ezechielis et Esdrae et huiusmodi alia pene innumerabilia ponantur in scriptura, non est possibile ut litteralis sensus sciatur, nisi homo ad sensum habeat haec opera depicta, sed magis figurata corporaliter; et sic sancti et sapientes antiqui usi sunt picturis et figurationibus variis, ut veritas litteralis ad oculum pateret, et per consequens spiritualis. Nam in veste Aaron, ut dicit scriptura, erat descriptus orbis terrarum et parentum magnalia. Et ego vidi Aaron sic figuratum cum veste sua. Sed nullus posset de huiusmodi corporum figuratione cogitare nec ordinare, nisi optime sciret libros Elementorum Euclidis et Theodosii et Millei et aliorum geometrarum. […]

Теперь же я хочу указать пятую основную причину значимости [математики для богословия], и она касается [знания] геометрических объектов, данных в линиях, углах и объемных и плоских фигурах. В самом деле, духовный смысл не может быть познан, если не познан буквальный смысл. Но буквальный смысл может быть познан только в том случае, если постигнуты [значения] терминов и свойства обозначаемых вещей. Ибо в этом заключается глубина буквального смысла и из этого извлекается высота смысла духовного — посредством подходящих сходств и подобий, как учат святые учители и как ясно из особенностей Писания; и все древние мудрецы толковали Писание именно так. Поскольку же в Писании почти бессчетно упоминаются рукотворные произведения, такие как Ноев ковчег, скиния и все принадлежности ее, а также храм Соломона, и Иезекииля, и Ездры и т. п., то невозможно понять буквальный смысл Писания, если человек не увидит изображения этих творений (особенно в объемном виде), а потому древние святые и мудрецы использовали различные изображения и чертежи для того, чтобы истина буквального смысла была явлена зрению, и соответственно, [затем можно было бы постигнуть] духовный смысл. Ибо, как говорит Писание, на подире Аарона был описан целый мир и Славные дела отцов (ср. Прем 18, 24). И я видел Аарона, изображенного в подире своем. Но никто не может рассуждать о фигурах таких тел, и их упорядочивать, если он не знает в совершенстве Начала Евклида, [а также сочинения] Феодосия, Менелая Александрийского и других геометров. […]

Iam dictum est de quinque radicibus mathematicae respectu scripturae; nunc remanent nobis duae aliae, scilicet numeri et musicalia. […] Numeri vero ad sensum scripturae valent quatuor modis. Nam non est numerus in scriptura positus, quin accipiatur in sensu litterali secundum omnes eius proprietates arithmeticas, quatenus per congruas similitudines eliciantur sensus spirituales, sicut sancti infinitis quasi modis manifestant. Secundo propter historias sciendas et certificandas necesse est theologum abundare in potestate numerandi, ut sciat omnes modos algoristicos non solum in integris sed in fractionibus, quatenus sciat numerare, addere, minuere, mediare, multiplicare, dividere et radices extrahere. […] Tertio, valet consideratio numerorum in scriptura, scilicet in divisione et distributione sortium praedarum et portionum facienda sacerdotibus, Levitis, principibus, et singulis, secundum quod Moyses peritissimus in numerationibus algoristicis distribuit unicuique quod suum est, infinitam quasi multiplicationem rerum distribuens in partes certissimas operibus algoristicis propriissimis tam in fractionibus quam in integris. Et nullus litteralem sensum, nec per consequens spiritualem potest elicere, ut exigit dignitas scripturae, nisi operum horum sciat rationem et noscat operationes numerandi per quas Moyses et alii in scriptura procedunt.

И поскольку уже сказано о пяти коренных причинах [необходимости знания] математики для [постижения] Писания, теперь остается сказать о двух: о необходимости знания чисел и музыки. […] А значение чисел для понимания Писания четверояко. [Во-первых, то или иное] число упоминается в Писании лишь для того, чтобы оно [сперва] воспринималось в буквальном смысле сообразно всем своим арифметическим свойствам, так, чтобы при помощи подходящих подобий был извлечен духовный смысл, что на почти бесчисленных примерах демонстрируют святые. Во-вторых, для обретения истинного знания истории богослову необходимо быть сведущим в свойствах чисел: так, чтобы он знал все виды исчисления, и не только с помощью целых чисел, но и дробей, настолько, чтобы он мог считать, складывать, вычитать, находить среднее, умножать, делить и извлекать корни. […] В-третьих, исследование чисел имеет значение для [понимания] Писания потому, что [благодаря ему постигается] деление и распределение уделов земли, полученной во владение народом Израиля, и долей, [выделенных] священникам, левитам, начальникам и отдельным людям, сообразно чему Моисей, опытнейший в арифметике, распределил всякому его [долю], разделив почти неисчислимое множество вещей на определенные части с помощью арифметических действий как с целыми числами, так и с дробями. И никто не сможет [познать] буквальный смысл и извлечь смысл духовный, как того требует достоинство Писания, если он не понимает смысла этих действий и не знает процедур исчисления, которые использовали Моисей и другие люди, [упомянутые] в Писании.

Quarto, necesse est optime scire rationes numerandi proptei corruptionem numerorum in scriptura, quia quasi infinitis modis corrumpuntur: fere enim omnes numeri sunt corrupti. Quae corruptio ad veritatem reduci non potest, nisi per omnimodam numerandi potestatem tam in fractionibus quam in integris. Fere enim aut pro maiori parte omnes numeri in sacro textu et in libris sanctorum sunt scriptorum et correctorum vitio depravati, de quibus pauca exempla subiungam pro infinitis. Nam undecimo capitulo Genesis habetur: Vixit Arphaxat, postquam genuit Sale, CCCIII annis. Sed in Hebraeo habentur CCCCIII anni. De Graeco vero non potest haberi veritas, quia inter Arphaxat et Sale interponit Cainan, quem nos non habemus, sicut nec Hebraeus. Et in eodem capitulo: Vixit Reu XXXII annos, secundum Hebraeum et antiquos codices Latinorum. Sed in exemplari vulgato habentur XXXV, ut historiae veritas continuari non possit. Et XVIII capitulo in penultima parte eius: Quid si minus quinquaginta iustis quinque fuerint, delebis propter quinque. Sic Hebraeus, sic antiqui libri habent. Moderni autem posuerunt XLV propter sensum planiorem. Sed non licet sine sede apostolica mutare textum quem recepit et iussit per omnes ecclesias derivari. […]

В-четвертых, необходимо хорошо знать счет потому, что [многие места] Писания, где приведены числа, искажены, причем различными способами. И ошибочны почти все числа. И эти ошибки нельзя устранить, не зная всех свойств чисел, как целых, так и дробей. А искажена большая часть всех чисел в Священном Писании и в книгах святых по причине недобросовестности переписчиков и исправителей. Я приведу лишь несколько из бессчетного числа примеров. В 11-й главе Книги Бытия (Быт 11, 13) сказано: По рождении Салы Арфаксад жил 303 года. Но в еврейском тексте — 403 года. Из греческого [перевода] истину установить нельзя, поскольку там между Арфаксадом и Салой упоминается Каинан, которого у нас [т. е. в Вульгате] нет, равно как и в еврейском тексте [137]. И в той же главе (Быт 11, 20) сказано: Рагав жил 32 года, если основываться на еврейском тексте и ранних латинских списках. Но в Вульгате — 35 лет, что не соответствует истине истории [138]. И в предпоследней части 18-й главы (Быт 18, 28) [сказано]: Что если до пятидесяти праведников недостанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь [весь город]? Так в еврейских и древних книгах. Но в современных — сорок пять [праведников] — для ясности смысла. Но без ведома Апостольского Престола не дозволено изменять текст, который он утвердил и повелел использовать во всех Церквях…

Musicalia vero secundum quod sancti determinant necessaria sunt theologiae in multis. Nam licet non oportet propter scientiam scripturae quod habeat theologus usum cantus et instrumentorum et aliarum rerum musicalium, tamen debet scire rationem omnium istorum, ut sciat naturas et proprietates harum rerum et operum, secundum quod musica speculativa et practica docent. Scriptura enim plena est vocabulis musicalibus, sicut iubilare, exultare, cantare, psallere, cythara, cymbala, et huiusmodi diversi generis. Praeterea continet in se multa genera canticorum tam in novo quam in veteri testamento. Item multa genera metrorum continentur in textu sacro Hebraico, quae sancti notant in expositionibus suis multipliciter. Sed musicae est dare causas et rationes horum, licet grammaticus doceat, quia est de his. […]

Музыка же, согласно определениям святых, необходима богословию во многом. И хотя богослову для знания Писания не необходимо умение петь, владеть музыкальными инструментами и прочим, относящее к музыке, он, тем не менее, должен знать смысл всего этого так, чтобы не оставаться в неведении относительно природ и свойств всего того, чему учит теоретическая и практическая музыка. Ибо в Писании часто упоминаются музыкальные термины, такие как «глас радования», «петь», «псалмословить», «славословить», «кифара», «кимвал» и тому подобное. Кроме того, в Писании содержатся упоминания о разного рода песнях — как в Ветхом, так и в Новом Завете. Также в еврейском священном тексте содержатся разного рода размеры, которые святые часто отмечают в своих толкованиях. Но именно музыка указывает причины и основания всего этого, поскольку она — наука о таковом, хотя этому обучает и грамматик, поскольку это относится к его области. […]

[Corollarium 2] Iudicia astronomiae.

[Королларий 2]. Астрономические предсказания [139]

Manifestato quomodo mathematica necessaria est sapientiae tam divinae quam humanae, adhuc necesse est ad certificationem praecedentium, ut evacuentur quaedam cavillationes in contrarium et exponantur quaedam dicta sanctorum, ut omnis dubitatio tollatur circa mathematicae utilitatem. Et illud in quo maxime percutitur mathematica est propter iudicia astronomiae. Quoniam igitur contentio multorum ignorantium philosophiae potestatem et maximam utilitatem theologiae, tam relate quam absolute reprobantium mathematicorum considerationes, impedit studium sapientiae et laedit gravissime in hac parte; ideo volo in praesenti verificare intentionem eorum, et evacuare infamiam verae mathematicae.

Показав, каким образом математика необходима для мудрости как Божественной, так и человеческой, для подтверждения достоверности вышесказанного все еще необходимо устранить некоторые хитроумные придирки, на основании которых утверждается противоположное, и разъяснить отдельные высказывания святых, дабы было отброшено всякое сомнение относительно полезности математики. И нападки на математику имеют место в основном в связи с суждениями астрономии. И поскольку стремления многих, не ведающих возможностей философии и ее великой значимости для богословия, как в соотнесении [с чем-либо], так и безотносительно, и отвергающих математические исследования, препятствуют постижению мудрости и причиняют в этом отношении великий вред, то я хочу теперь проверить истинность их суждений и пресечь дурную молву об истинной математике.

Theologi igitur multa invenerunt a sanctis effusa contra mathematicos, et aliqui eorum propter ignorantiam mathematicae verae et mathematicae falsae nesciunt distinguere veram a falsa, et ideo tanquam auctoritate sanctorum culpant veram cum falsa. Vocabulum enim verae mathematicae scribi per t aspiratum, et ab hoc nomine mathesis media correpta, quod scientiam designat, derivari a multis refertur auctoribus, et certum est ex Graeco; quia matheo verbum idem est quod disco, et mathetes est discipulus, et mathesis disciplina. Unde mathematica est disciplinaris scientia et doctrinalis, sicut Cassiodorus dixit superius. Sed vocabulum falsae mathematicae sine aspiratione scribi asseritur ab eisdem auctoribus et a mathesi media producta, quod divinationem notat, descendere, vel quod certius est, a mantos vel a mantia, quae sunt idem quod divinatio, sicut Hieronymus dicit in originali IX Isaiae. Quicquid vero sit de hac scriptura et derivatione, tamen falsa mathematica est ars magica. Nam numerantur quinque species artis magicae, scilicet mantica, mathematica, maleficium, praestigium, sortilegium.

Итак, богословы обнаружили много мест [в трудах] святых, где те высказываются против математиков, и некоторые из этих богословов вследствие незнания [того, что есть] истинная и ложная математика, не могут отличить истинную математику от ложной, а потому как бы на основании авторитета святых бранят истинную математику вместе с ложной. Но название истинной математики пишется с t, произносимой с придыханием, и оно образовано от слова Mathesis, со средним кратким слогом [140], обозначающего науку: об этом свидетельствуют многие авторитеты и сам греческий язык, поскольку Matheo есть то же, что «обучаться», Mathetes — «учащийся», и Mathesis — «учение», [т. е. наука]. Отсюда Mathematica есть научное и рациональное знание, как выше говорит Кассиодор. А название сложной математики, как утверждают те же авторитеты, пишется с t произносимой без придыхания, и происходит от слова Mathesi со средним долгим слогом, которое обозначает искусство гадания, или, что более достоверно, — от mantos или mantia, каковое суть то же, что предсказание, как говорит Иероним в начале IX книги Комментария к Исайе. Но как бы ни обстояло дело с этими написаниями и этимологиями, ложная математика есть магическое искусство. Ибо насчитывают пять видов магического искусства, а именно, мантика, математика, колдовство, фокусничество, предсказание будущего.

Mathematica ergo est secunda pars artis magiae. Haec sibi usurpat considerationem coelestium carminibus characteribus, coniurationibus, sacrificiis superstitionis, et fraudibus variis deformatam. Et ponit per virtutem constellationum omnia de necessitate contingere, nihil ad utrumlibet, nihil a casu nec fortuna, nihil a consilio. […] Et haec expresse asseruntur in libris magicis. Unde haec scientia ista omnia ponit per coelum de necessitate contingere, et praesumit per hanc necessitatem infallibiliter de omnibus iudicare futuris. Sed ista mathematica damnata est non solum a sanctis, sed a philosophis, ut dicit Isidorus in tractatu Astrologiae, asserens unam partem astronomiae esse superstitiosam, scilicet quae est magica, et dicitur mathematica falsidica. Unde Aristoteles et Plato, testante Isidoro, earn damnaverunt; et Plinius per diversa loca Naturalis historiae eam saepius percutiens propter errores quos haec fantasia scripsit in naturalibus et medicinalibus, tandem eam nimis abhorrens XXX libro originem illius aperit, et quomodo totum mundum defoedavit evidenter ostendit. Tullius etiam in libro Divinationum magis in particulari ad eius malitiam descendens ostendit quod cultum divinum destruxit, rempublicam violavit, et medicinam infecit et naturalem philosophiam et omnes bonas artes subvertit. Ptolemaeus etiam et Aristoteles et Avicenna et Messehalae et Haly et Albumazar, qui prae aliis maiori auctoritate de his locuti sunt, necessitatem absolutam in rebus inferioribus non ponunt per virtutem coeli, quia liberum arbitrium non subiacet rebus naturalibus, nec aestimant iudicium debere fieri infallibile, immo nec aliquam libero arbitrio ponunt necessitatem, cum nec rebus naturalibus eam ascribant, ut patebit. Et ideo philosophi universaliter damnant istorum falsorum mathematicorum insanias.

Итак, [ложная] математика есть вторая часть магического искусства. И она присваивает себе [право] на исследование небесного; исследование, искаженное по причине использования различных магических формул, заклятий, заговоров, суеверий, связанных с жертвоприношениями, и обманов. И она утверждает, что все происходит по необходимости — в соответствии с [влиянием] сил констелляций; и ничто не может быть иначе, чем есть, и ничто не происходит по случаю или благодаря фортуне, ничто — по выбору. […] И это ясно утверждается в магических книгах. Поэтому данная наука полагает, что все происходит благодаря [влиянию] небесных [тел] по необходимости, и предполагает, что может вследствие этого безошибочно судить обо всех будущих событиях. Но эта математика осуждена не только святыми, но и философами, как пишет Исидор в трактате Астрология, утверждая, что одна часть астрономии, то есть, связанная с магией, является суеверием, и называется ложной математикой. Поэтому Аристотель и Платон, по свидетельству Исидора, ее осуждали, а Плиний в различных местах Естественной истории неоднократно ее порицает за то, что эта фантазия привнесла много ошибок в физику и медицину, и, наконец, чуждаясь ее вовсе, показывает в XXX книге ее происхождение и ясно указывает, каким образом она осквернила весь мир. Также и Туллий в книге О дивинации, затрагивая преимущественно частные аспекты ее вредоносности, показывает, что она уничтожает почитание Бога, вредит государству, заражает медицину и естественную философию, а также разрушает все благие искусства. Кроме того, Птолемей, Аристотель, Авиценна, Мессахала [141], Хали и Абу Машар, которые более других авторитетно говорили об этом, не допускали абсолютной необходимости, — в подлунном мире под [влиянием] действия неба, так как свободный выбор не зависит от природных вещей, и не считали, что выводы [этой ложной математики] должны быть безошибочны, напротив, они не приписывали некую необходимость свободному выбору, поскольку, как будет ясно из дальнейшего, не приписывали ее и природным вещам. И поэтому все философы осуждали безумства этих ложных математиков.

Nec solum damnant quantum ad principale, scilicet propter errorem quem habent de coelestibus, sed quia mathematici isti daemones advocant in adiutorium coelestium dispositionum per coniurationes et sacrificia, quod est omnino nefandum, atque nihilominus maculant suas considerations in coelestibus per circulos et figuras et characteres vanissimos et carmina stultissima, et orationes irrationabiles in quibus confidunt. Praeterea fraudes operum adiungunt, scilicet per consensum, per tenebras, per instrumenta sophistica, per subtilitatem motionis manualis, in quibus sciunt illusionem esse, et multa stultis miranda faciunt per haec in quibus virtus coeli nihil operatur, et ideo sibimetipsis contradicentes, quod coelo attribuuntur coram aliis, apud seipsos sciunt non habere veritatem. Similiter licet alias in quibusdam coniurationibus et sacrificiis et carminibus et characteribus et figuris variis confidunt tanquam cooperantibus constellationi secundum eorum iudicium, tamen plures fraudulenter ista componunt secundum species fraudis praedictas, et coram sibi credentibus ascribunt plurima constellationi, respectu quorum ipsa nullam habet potestatem. Et hoc eos non latet. Propter igitur has stultitias mathematicae sophisticae philosophi eam damnaverunt, et sancti ac viri catholici haec percipientes eam simul cum philosophis reprobaverunt.

И они осуждали их не только в силу главной причины, а именно в силу заблуждений, которые те имели о небесных [телах], но и потому, что эти математики посредством [особых] заклинаний и жертвоприношений призывали демонов для содействия [силам, связанным с] расположением небесных [тел], что является чудовищным нечестием, а, кроме того, они все же запятнали свои исследования небесного пустейшими кругами, фигурами и магическими формулами, глупейшими заговорами, бестолковыми заклинаниями, на которые они уповают. Кроме того, они присоединили к своим делам обман: действуя по сговору и с помощью хитроумных инструментов, используя темноту и ловкость рук (ибо в этом, как они знают, заключается искусство создания иллюзий). И при помощи [всего] этого, к чему силы небесных [тел] не имеют никакого отношения, они показывают глупцам много удивительного. Поэтому они противоречат сами себе: в присутствии других приписывая небесам то, что, как они знают между собой, не является истинным. Равным образом, хотя иногда они верят в некоторые заклинания, жертвоприношения, заговоры, магические формулы и различные фигуры, как бы помогающие, по их мнению, [силам] констелляции, однако чаще они обманным путем подгоняют одно под другое, используя вышеуказанные способы надувательства, и в среде тех, кто им верит, приписывают констелляции многое такое, по отношению к чему, и это им известно, последняя не имеет никакой власти. И вследствие этих глупостей софистической математики ее осуждают философы, а святые и католические мужи, видя это, вместе с философами ее отвергают.

Sed praecipua ratio sanctorum fuit ad hoc, quod tales mathematici impediverunt a principio ingressum fidei in hunc mundum, quia non solum imbuti hac fantasia erraverunt in fide et finxerunt mores suos in coelestibus, tanquam per coelestia et caetera dicta de necessitate fierent iracundi vel mansueti, casti vel luxuriosi, et sic de aliis: sed opera miraculosa fidem Christi probantia ascripserunt isti mathematicae, dicentes, Christianos esse mathematicos et magos populum seducentes. Sicut enim ipsi per hanc daemoniacam calliditatem potuerunt multa coram populo rudi facere per quae detinebant eos ad errores et dominabantur eis, sic imposuerunt apostolis et martyribus et caeteris praedicatoribus fidei quod non ex parte Dei fecerunt vera miracula, sed per artem magicam qua ipsimet usi sunt. Et ideo hanc mathematicam et eius professores sancti et ecclesia penitus damnaverunt.

Но главная причина, по которой святые [осуждали ложных математиков] заключалась в том, что эти математики изначально препятствовали распространению веры в этом мире, поскольку они не только, будучи заражены этими фантазиями, заблуждались в вере и относили свои нравы на счет [расположения] небесных [тел], так, как будто они вследствие необходимости становились гневными или спокойными, благочестивыми или сладострастными и т. д. из-за [влияния сил этих] небесных [тел] и прочего, но и чудеса, доказывающие веру Христову, приписывали математике, говоря, что христиане являются математиками и магами, совращающими народ. Ибо как сами они могли с помощью дьявольских хитростей сотворить перед необразованными людьми много [ложных чудес], благодаря которым удерживали их в заблуждении и повиновении, то же они приписывали апостолам, мученикам и другим провозвестникам веры, [говоря] что те совершают не истинные чудеса благодаря Богу, но [ложные чудеса] посредством магического искусства, которым сами пользовались. И потому эта математика и ее учители были безусловно осуждены святыми и Церковью.

Sed veri mathematici, quos in hac parte vocamus astronomos et astrologos, quia indifferenter a Ptolemaeo et Avicenna et aliis pluribus sic vocantur, non redarguuntur de sacrifices coniurationibus carminibus characteribus, ut etiam plebs studentium non ignorat, sed solum super iudicio infallibili et rerum necessario eventu notantur. Non autem possumus eorum sententiam deprehendere nisi ex libris eorum testimonia propria eruamus, ut sic vel errantes damnemus ex propriis verbis, vel excusatos a dentibus vulgi imperiti liberos extrahamus. Quoniam igitur maxime imponitur eis error iudicii, tamquam infallibiliter velint cum divina certitudine contendere, ut plebs eis imponit, adducantur philosophi nobiliores, scilicer Aristoteles, Avicenna, Ptolemaeus, Hali commentator eius et Messechalae, Albumazar, quibus magis incumbit hoc onus. In universali igitur consideratio quid secundum philosophos tenendum sit hic, Ptolemaeus in principio Centilogii pronuntiat dicens: "Astronomus non debet dicere rem specialiter sed universaliter, ut qui eminus videt aliquam rem", et addit: "Iudicia quae trado tibi sunt inter ne cessarium et impossible" Et dicit Hali super hunc locum: "Hoc ideo dixit, quia haec scientia non est nisi per probationem et opinionem quia materia ad quam pertinet opus totum stellarum convertibilis, est ad unum et ad aliud". […]

Но истинные математики, которых мы в этой части именуем астрономами и астрологами, поскольку оба [эти термина] как синонимы использовались Птолемеем, Авиценной и многими другими, не изобличены в [совершении и использовании] жертвоприношений, заклинаний, заговоров, магических формул, что знают даже мало-мальски образованные люди, однако им [приписывается] приверженность мнению, согласно которому астрология непогрешима в своих суждениях, и [все] в вещах [этого мира] происходит по необходимости. И мы можем опровергнуть это [ложное] представление только исходя из их сочинений, приводя их собственные свидетельства, чтобы таким образом либо осудить заблуждающихся на основании их собственных слов, либо спасти их, признав оправданными и свободными [от обвинений], от ярости необразованной толпы. Итак, поскольку толпа приписывает [истинным математикам] заблуждение, согласно которому суждения астрономии обладают как бы безошибочностью и Божественной определенностью, пусть будут приведены [мнения] благороднейших философов, а именно Аристотеля, Авиценны, Птолемея, его комментатора Хали, Мессахала, Абу Машара, на которых в первую очередь ложится тяжесть этого обвинения. И общее представление о том, какого мнения об этом надо придерживаться с точки зрения философов, дает Птолемей в начале Стослова, говоря: «Астроном, как тот, кто видит некую вещь издали, не должен говорить о вещи в частном, но только в общем», — и добавляет: «Суждения, которые я передаю тебе, находятся между необходимым и невозможным [142]». И Хали говорит, касаясь этого места: «Он сказал это потому, что эта наука основывается только на опыте и мнениях, поскольку предмет, к которому относится весь труд [исследователя] звезд, может быть обращен как к одному, так и к другому [143]». […]

Similiter Ptolemaeus in libro De dispositione sphaerae dicit, quod iudicationes astronomi de rebus inferioribus non sunt inventae ex scientia artificili, quare sunt fines earum necessariae, sed sunt ex eis quae sunt secundum plurimum. Et iterum dicit: "Astronomi affirmaverunt illud non secundum viam artificialem, nec secundum ingenium determinatum, sed per convenientiam cadentem superrem propinquiorem". Et tertio dicit, quod manifestum est quod illud quod affirmant non est affirmatum nisi secundum rem plurimam, non secundum viam artificialem et non est res faciens illud necessarium". Propter illud ergo cadet multotiens error in eis, ut affirmat. Et Ptolemaeus in primo capitulo Quadripartiti dicit: "Huius autem tam excellentis artis occulta profunditas eiusque tam augusta et incomprehensibilis exercitatio, ut ab humano ingenio eam impossibile sit penitus amplecti, ex ineffabili subtilitate, eiusque admiranda quasi quadam divinitate videtur contingere. Longe enim ab humano sensu remota est, et corpoream transcendens naturam quasi ultra hominem eminus transcenditur". Et tertio capitulo dicit, quod ex nimia ipsius artis profunditate quicunque error incidit.

Равным образом, Птолемей в книге О расположении сферы говорит, что «суждения астронома о вещах подлунного мира не взяты из науки о рукотворном, а потому не необходимы по отношению к ним, но взяты от того, что происходит в большинстве случаев». И, опять-таки, говорит, что «астрономы утверждают это не сообразно пути и не сообразно каким-то особым врожденным свойствам, но сообразно наиболее близким вещам — на основании подобия». И, в-третьих, говорит: «Ясно, что то, что они [т. е. астрономы] утверждают, утверждается только в соответствии с тем, что происходит в большинстве случаев, а не сообразно пути науки о рукотворном, и [потому] суждения [астрономии] не необходимы». И на этом основании в суждениях астрономов возникают многочисленные ошибки. И Птолемей в первой главе Четверокнижия говорит: «Глубина этого превосходного искусства сокрыта, а занятие возвышенно и сложно, так что человеческим умом полностью охватить его нельзя — вследствие несказанной утонченности, а удивительные вещи этого искусства совершаются, на первый взгляд, как бы неким божеством. Ибо оно сильно отдалено от человеческого чувства и превосходит телесную Природу так, как если бы далеко отстояло от [познавательных возможностей] человека». И в третьей главе он говорит, что вследствие чрезвычайной глубины этого искусства происходят разнообразные ошибки.

Quapropter secundum Ptolemaeum, cui nunc temporis maxime ascribitur ratio iudicandi, manifestum est quod astrologus non potest dare plenam certitudinem suorum iudiciorum, praecipue in singulis. Quod etiam non solum ex his liquidum est, sed ex aliis eius sermonibus, quibus licet innuat possibilitatem iudicandi de multis cum rationabili certitudine, tamen tantam difficultatem simplicity arti inesse pronuntiat, ut facile pateat ipsum penitus definire, quod non debet astronomus de sufficienti certitudine in singulis gloriari. […] Ex quibus verbis et consimilibus manifestum est, quod de intentione Ptolemaei non est quod astrologus det in particulari certum iudicium et sufficiens in singulis; sed in universali, et medium inter necessarium et impossibile, et non in omnibus potest determi natum dare iudicium. Propter quod Avicenna, qui opera Ptolemaei complevit, ut ipsemet recitat in prologo libri Sufficiaitiae, manifestat in decimo Metaphysicae, quod astrologus non potest certificare in omnibus nec debet, propter instabilitatem materiae generabilis et corruptibilis, quae non in omnibus semper oboedit virtuti coelesti, ut dicit Messehalae ponens exemplum de magnete, quia virtus eius non habet potestatem super ferrum nisi in debita distantia et in aliis conditionibus quae exiguntur ad attractionem fuerit adaptatum.

А потому согласно Птолемею (которому в первую очередь в настоящее время приписывают [указанное] мнение [о необходимости и полной достоверности суждений астрологии]), ясно, что астролог не может дать полной достоверности своим суждениям, особенно, если речь идет о единичных вещах. И это ясно не только из этого, но и из других его высказываний, в которых он, хотя и утверждает возможность суждения о многом с разумной достоверностью, но, тем не менее, безусловно провозглашает (и легко увидеть, что он сам это ясно установил), что [этому] искусству присущи такие сложности, что астроном не должен кичиться тем, что он обладает достаточной достоверностью [суждений] о единичном […] Из этих и сходных слов очевидно, что Птолемей считал, что астролог способен представить достоверное и достаточное суждение не о частном и единичном, но об общем, и то, что утверждается в этом суждении, является средним между необходимым и невозможным, и что астролог может представить определенное суждение не во всех случаях. Вследствие этого Авиценна, который дополнил труды Птолемея, как он сам говорит в прологе к книге Исцеление, в X книге Метафизики показывает, что астролог не может и не должен предоставлять достоверное знание, ибо всем вследствие изменчивости материи вещей, подверженных возникновению и уничтожению, поскольку она не во всех случаях подчиняется силе небесных [тел], как утверждает Мессахала, приводящий пример о магните: его сила имеет власть над железом только на надлежащем расстоянии и при прочих условиях, которые требуются для того, чтобы он был способен притягивать [железо].

Et iterum sciunt, quod ordinatio divina potest omnia mutare secundum sui voluntatem, et propter hoc adiungunt semper in suis sententiis in fine hoc verbum, quod "sic erit, si Deus voluerit". Caeterum ipsimet sciunt et testantur, quod anima rationalis potest multurn mutare et impedire de effectibus stellarum, ut de infirmitatibus, et de pestilentiis frigoris et caloris, et fame, et multis, secundum quod Ptolemaeus in Centilogio dicit et docet. Et Hali exponit ipsum; et Isaac in libro Ferbium evidenter ostendit; et Aristoteles in libro Secretorum confirmat et declarat hoc idem. Nam quando praeviderint haec mala, possunt praeparare remedia. Unde dicit Isaac, quod "non accidit malum homini, nisi sit detentus ignorantia scientiae coelestis", et ponit exemplum in pestilentiis et in infirmitatibus et in voluntariis, in quibus haec scientia potest dare remedia, si complete sciretur. Ex his igitur manifestum est, quod philosophi non ponunt eventum rerum inevitabilem per coelestia in omnibus, nec infallibile iudicium in singulis, sed secundum possibilitatem huius scientiae, praecipue cum etiam addunt quod alia scientia, quae experimentalis vocatur, certius adhuc iudicat quam astronomia vulgata. Ita docet Ptolemaeus in libro De dispositione sphaerae, et patet de hac in sequentibus.

И, кроме того, [истинным математикам] известно, что Божественное определение может все изменить в соответствии с Божественной волей, а потому они всегда присовокупляют в конце своих высказываний следующие слова: «Так будет, если захочет Бог». Впрочем, они знают и доказывают, что разумная душа может многое изменять и препятствовать влиянию звезд (это касается голода, болезней, вызываемых жаром и холодом, и многого [другого]), как Птолемей говорит и учит в Стослове. И [то же говорит] Хали, [когда] разъясняет его слова, и Исаак в книге О лихорадках; и то же самое подтверждает и разъясняет Аристотель в книге Тайная тайных. Ибо когда [человек] предвидит эти бедствия, он может подготовить средства [против них]. Поэтому Исаак говорит, что «с человеком не приключится беды, кроме как в том случае, когда его удерживает незнание науки о небесном». И он приводит пример об эпидемиях, болезнях и бедах, связанных со злым умыслом, против которых эта наука может дать средство, если будет познана полностью. И из этого ясно, что философы не считали, что из-за [влияния сил] небесных [тел] все события, связанные с вещами [этого мира] происходят неизбежно во всех случаях, и что суждения [астрологии] в отношении единичных [вещей и событий] безошибочны, но [они придерживались мнения, что суждения астрономии истинны настолько, насколько] это допускают возможности этой науки (в первую очередь потому, что они добавляли также, что наука, которая называется экспериментальной, дает более истинное знание, нежели обычная астрономия). И так учит Птолемей в книге О расположении сферы, и это будет очевидно из последующего.

His igitur et huiusmodi diligenter consideratis, manifestum est quod veri mathematici et astronomi seu astrologi, qui philosophi sunt, non ponunt necessitatem et infallibile iudicium in rebus con tingentibus de futuro. Et ideo quicunque eis haec attribuunt, manifeste de ignorantia philosophiae convincuntur, et veritatem reprobant quam ignorant. Unde in duobus peccant, videlicet quod ea quae ignorant tractant, et nihilominus in veritatem blasphemant. Sed illi qui sic vera tuentur ut falsa reprobent condemnant mathematicos magicos, qui non philosophantur sed tam philosophiae quam fidei contradicunt, sicut a principio tactum est. Et ideo sancti contra hos locuti sunt, et non contra veros mathematicos. Quod manifestum est per obviationes sanctorum. Nihil enim reprobant nisi quod per stellas necessitas rerum contingentium et maxime morum et actuum humanorum fiat, ac infallibile in omnibus iudicium. Sed soli mathematici magici haec ponunt, et veri mathematici non sic dicunt. Quapropter quicquid Basilius in Hexaemeron et Ambrosius in Hexaemeron, et Augustinus et Gregorius in Homilia Epiphaniae et Augustinus Super Psalmos LXI et XCI, et Super Ioannem et multis locis ipse et alii doctores dicunt contra mathematicos, totum est directe contra eos, qui fingunt necessitatem imponi eis quae sunt ad utrumlibet, et praecipue eis quae a libero arbitrio proficiscuntur, qui soli sunt mathematici falsidici vel fraudulenti, superstitiosi non philosophi, ut manifestum est. Et ideo nimis errant qui suas insanias in veros mathematicos nituntur sanctorum auctoritate tueri, et falso abutentes dictis sanctorum damnare veritatem praesumunt. Unde suas opiniones licet erroneas statuere moliuntur, quas fingunt ex ignorantia mathematicae verae et falsae. Et cum nullam rationem afferre possunt eo quod contra omnem rationem et philosophiae virtutem est quod contra mathematicos veros dicunt, rapiunt et furantur auctoritates sanctorum, quae nihil faciunt ad propositum, ut manifestum est inquirenti.

Итак, когда рассмотрено это и подобное этому, становится очевидно, что истинные математики и астрономы, или астрологи, которые являются философами, не допускали необходимости и безошибочного знания о будущих контингентных вещах. И поэтому все, кто им это приписывает, ясно признают [тем самым] свое невежество в философии и отвергают истину, которой не знают. Поэтому они грешат в двух [аспектах], а именно: говорят о том, чего не знают, и при этом злословят против истины. Но те, кто охраняет истину, опровергая ложь, осуждают математиков-магов, которые не философствуют, но, как уже сказано в начале [этого раздела], противоречат как философии, так и вере. И поэтому святые выступали против них, а не против истинных математиков. И это очевидно из полемических высказываний святых. Ибо они опровергали только то, что из-за [влияния сил] звезд [признавалась] необходимость в отношении контингентных вещей, и прежде всего — в отношении нравов и человеческих действий, а также безошибочность суждений [астрономии] во всех случаях. Но это допускали только математики-маги, а истинные математики такого не утверждали. Поэтому все, что Василий и Амвросий в своих Шестодневах, и Августин и Григорий в Гомилиях на Богоявление, и Августин в Комментарии к Псалмам 61 и 91 и Комментарии к Евангелию от Иоанна и во многих других местах, а также другие учители говорят против математиков, направлено против тех, кто измышляет, что имеет место необходимость в отношении того, что может быть так, а может быть и иначе, и особенно в отношении того, что происходит по свободному выбору, и которые одни, что, очевидно, есть ложные математики и обманщики, подверженные суеверию, а не философы. А потому глубоко заблуждается тот, кто хочет прикрыть свои безумства, направленные против истинных математиков, авторитетом святых, и дерзает ложно приписывать речениям святых осуждение истины. И поскольку они никоим образом не могут доказать того, что вопреки всякому разумению и достоинству философии высказывают против истинных математиков, то они, как очевидно для того, кто рассмотрит этот вопрос, хитростью захватывают и похищают авторитет святых, [ссылки на который], как ясно исследующему, не имеют никакого отношения к существу вопроса.

Et adhuc considerandum est, quod si consideremus dicta sanctorum, nos inveniemus manifeste quod non solum non reprobant mathematicos veros, sed approbant in futurorum cognitione. Quoniam Augustinus dicit libro secundo De doctrina Christiana, quod mathematica habet futurorum regulares coniecturas, non suspiciosas et ominosas, sed rectas et certas tam de futuris quam praesentibus et praeteritis. Et Cassiodorus concordat, ut prius dictum est. Et [in libro] Ad Ianuarium ostendit multipliciter, quomodo futura possunt cognosci per coelestia. Et Basilius in Hexaemeron similiter declarat hoc multis modis; unde certissimum iudicium in aliquibus esse declarat. Et Ambrosius in Hexaemeron consentit: et Isidorus in suo opere de astronomia Et sancti conformant quod dicunt per Evangelium: De coelo rubicundo in sero et mane, etc; et iterum: Erunt signa in sole et luna, etc. Et in Ioele: Sol convertetur in tenebras, etc. Non igitur est mathematica infamis ex futurorum cognitione quam fideliter assignat; licet a principio sancti minus usi sunt et minus commendaverunt eam, propter errorem falsae mathematicae, cui nomine et quadam consideratione coelestium respectu futurorum vera mathematica familiaris est et conveniens, sicut determinat Augustinus in libro De doctrina Christiana.

И, кроме того, следует отметить, что если мы рассмотрим высказывания святых, то мы ясно обнаружим, что они не только не выступают против истинных математиков, но и признают [необходимость Математики] в познании будущих событий. Ибо Августин говорит во II книге О христианском учении, что математика «обладает имеющими силу предположениями, не подозрительными и дурными, но правильными и достоверными: как в отношении будущего, так и в отношении прошлого и настоящего» {84}. И Кассиодор согласен с этим, как сказано прежде. И в Послании к Януарию [144] он показывает различными способами, каким образом будущие события могут быть познаны через [познание] небесного. И Василий Великий в Шестодневе равным образом разъясняет это многими способами, и показывает, в связи с этим, что в отдельных случаях [астрономия] предоставляет достовернейшие суждения. И Амвросий в Шестодневе соглашается [с этим], равно как и Исидор в своем труде по астрономии. И святые подтверждают это в толкованиях на слова Евангелия: Вечером вы говорите: будет ведро, потому что небо красно; и поутру: сегодня ненастье, потому что небо багрово (Мф 16, 2–3), и также И будут знамения в Солнце и Луне и т. д. (Лк 21, 25). И у пророка Иоиля: Солнце превратится во тьму и т. д. (Иоил 2, 31). Следовательно, математика не пользуется дурной славой вследствие [ее роли] в познании будущего, каковое она верно предсказывает, хотя изначально святые мало ее использовали [сами] и нечасто рекомендовали применять ее [другим], по причине заблуждений ложной математики, с именем которой схоже [имя] истинной математики, которая, [кроме того], согласна с ней и в отношении кое-каких методов исследования небесного для [познания] будущего, как указывает Августин в книге О христианском учении.

Sed postquam in ecclesia fuit evacuata falsitas magicae mathematicae, venit in usum catholicorum doctorum consideratio mathematicae verae, et duravit usque ad adventum quorundam theologorum, qui philosophiae potestatem et artis magicae fallacias ignoraverunt, et ob hoc eam in lectionibus, praedicationibus et collationibus publicis et privatis damnantes, primo in maximam philosophiae destructionem, deinde in laesionem theologicae maiestatis, et in damna ecclesiae et totius reipublicae fidelium et infidelium conversionis, ut prius pro magna parte ostensum est, et residium postea ostendetur; quia ignorata mathematica, tota philosophiae potestas ignorabitur. Et si veritas philosophiae laedatur, damnum infertur theologiae, cuius est uti potestate philosophiae, non solum absolute, sed prout ordinat ecclesiam, dirigit rempublicam fidelium et iuvat ad infidelium conversionem praedestinatorum et reprobationem praescitorum. Sed non solum errant in hoc quod futurorum cognitionem per mathematicam fiendam imprudenter damnant, sed quia pro parte, quam licet ex sua abhorrent ignorantia, totum reprobant. Quamvis enim in partibus philosophiae sint plurima inutilia et minus bene tacta et aliqua erronea, nihilominus tamen tota philosophia a nullo damnatur, nec debet nec potest. Quapropter cum in mathematicae partibus omnibus aliis a iudicaria omnia utilia proponantur respectu theologiae et ecclesiae ac reipublicae et conversionis infidelium aut reprobationis et totius philosophiae, et nihil reprobatum determinatur etiam in illa parte cui iudicium ascribitur, multa etiam praeter artem iudicandi praeclara de proprietatibus coelestium rerum et secundis stellarum et caeteris rebus huius mundi tanguntur, manifestum est eos omnino errare, qui pro una parte, quam falso damnant, totum residium quod maximas habet utilitates et in nullo habet caluminam ausi sunt reprobare. Et iterum licet pars iudiciaria de humanis rebus esset culpanda, tamen alia pars de naturalibus et coelestibus calumniam fidei non importat.

Но после того как Церковь избавилась от заблуждений ложной математики, католические учители стали заниматься истинными математическими исследованиями, и это продолжалось до того, как некие богословы, не знавшие могущества философии и заблуждений магического искусства, стали в силу этого осуждать математику в публичных и частных лекциях, проповедях и беседах, что привело сперва к величайшему разрушению философии, а затем — к умалению величия богословия и к урону для Церкви, всего государства верных и [процесса] обращения неверных, что по большей части уже показано, а оставшееся будет показано в дальнейшем, поскольку незнание математики ведет к незнанию всего могущества философии. А если страдает истина философии, то наносится ущерб и богословию, которое пользуется могуществом философии, не только безотносительно, но и в отношении устроения Церкви, управления государством верных, обращения неверных, кому это предопределено, а также опровержения тех, кого, согласно предопределению, [обратить невозможно]. Но эти богословы ошибаются не только в [том, что безосновательно отрицают возможность познания будущего с помощью математики, но и в том, что из-за части [этой науки], к которой они по собственному невежеству испытывают отвращение, они отвергают ее целиком. Ибо хотя среди частей философии есть много бесполезного и малоразработанного и [даже] есть кое-что ошибочное, тем не менее, сама философия никем не может и не должна осуждаться. Поэтому, поскольку все части математики, отличные от той, которая связана с суждениями [астрономии о вещах подлунного мира], рассматриваются как всецело полезные для богословия, Церкви, государства, обращения и опровержения неверных и для всей философии, и поскольку установлено, что в той части, которой приписываются таковые суждения, нет ничего, что стоило бы отвергнуть, но имеется, кроме того, много прекрасных [сведений] о свойствах небесных вещей, «втором звезд» [145] и прочих вещах этого мира, то ясно, что вышеуказанные богословы полностью ошибаются, решаясь отвергать из-за одной части, которую ошибочно осуждают, все остальное, нисколько не запятнанное и имеющее великую пользу. И, кроме того, даже если бы часть [математики, связанная с суждениями астрологии о вещах подлунного мира] и стоило обвинять, тем не менее, прочие части, касающиеся природных и небесных [вещей], нисколько не пятнают [христианскую] веру.

Sed in rebus humanis veri mathematici non praesumunt certificare, sed considerant quomodo per coelum alteratur corpus, et alterato corpore excitatur anima nunc ad actus privatos nunc publicos, salva tamen in omnibus arbitrii libertate. Quamvis enim anima rationalis non cogitur ad actus suos, tamen fortiter induci potest et excitari ut gratis velit ea ad quae virtus coelestis inclinat, sicut nos videmus homines per societatem consilia timorem et amorem et huiusmodi multum mutare de proposito, et gratis velle ea quae prius non volebant, licet non cogantur, sicut ille qui spe salutis proiicit merces in mare carissimas. Caeterum nos videmus quod species seu virtutes rerum inferiorum immutantes sensus nostras, etiam species visibilium et audibilium quae debiliter immutant corpus, ita fortiter excitant homines ad volendum quae prius non curabant, quod aliquando nec mortem nec infamiam nec timorem aestimant dummodo suas compleant voluntates, sicut sunt illi qui vident et audiunt suos inimicos eis occurrere, et feruntur omni casu contingente ut se vindicent. Similiter voluptuosi, opportunitate accepta complendi suas delicias circa res visas et auditas, quasi bruta animalia moventur contra iudicium rationis, gratis eligentes ea ad quae excitantur.

Но касаясь вещей человеческих, истинные математики не дерзают говорить о полной достоверности: они рассматривают то, каким образом тело изменяется под влиянием неба и как изменения тела побуждают душу к совершению действий — как частных, так и публичных, каковая [душа, тем не менее], сохраняет во всем этом возможность для свободного выбора. В самом деле, хотя [небесные тела] и не вынуждают разумную душу совершать свои действия с необходимостью, они, тем не менее, могут настойчиво подводить и побуждать ее к ним, так что она охотнее возжелает то, к чему склоняют ее силы небесных [тел]. Точно так же мы видим, как люди под влиянием страха или любви и т. д., порождаемых общественным мнением, сильно изменяют свое отношение к чему-либо и охотнее желают того, чего прежде не желали, хотя они и не были с необходимостью вынуждены [делать это] так, как тот, кто [застигнутый бурей] в надежде на спасение выбрасывает в море драгоценные товары. Кроме того, мы видим, что species, или силы вещей подлунного мира, изменяющие наши чувства (даже species видимого и слышимого, которые наименее сильно изменяют тело), столь сильно побуждают людей к желанию того, о чем ранее им не было никакого дела, что иногда ни смерть, ни позор, ни страх не останавливают их, пока они не обретет желаемое: так те, кто видит или слышит о приближении своих врагов, ищут любых предлогов, чтобы отомстить им. Равным образом и люди, преданные чувственным наслаждениям: при возможности удовлетворить свою страсть в отношении вещей видимых и слышимых ими, они действуют как неразумные животные, против всякого суждения разума, охотно избирая то, к чему испытывают влечение.

Sed longe magis possunt virtutes coelorum et species eorum et stellarum fortes imprimere in corpus et organa, quibus vehementer alteratis excitabitur homo fortiter ad actus de quibus non curavit prius, salvo suae libertatis arbitrio; quoniam virtutes coelorum fortiores sunt quam istorum inferiorum visibilium et audibilium et multorum aliorum sensibilium, et possunt mutare substantiam non solum accidentia, et corrumpere et destruere res omnes inferiores; quoniam secundum allationem solis sub obliquo circulo accidunt generatio et corruptio in rebus, ut Aristoteles dicit. Et non solum haec allatio solis absolute considerata, sed cum virtutibus aliorum planetarum et stellarum; et ideo valida est alteratio corporum nostrorum per virtutes coelestes, et per consequens animus fortiter excitatur ad actus suos licet non cogatur, et secundum hoc currit iudicium astronomi, et non per infallibilitatem et necessitatem. Et astronomus in hoc multum iuvatur, quod videt homines in actibus suis sequi multum suas complexiones quas habent, ut cholericus moventur de facili ad iram, nec potest refraenare primos motus omnes, et sic de aliis, secundum quod homines diversificantur in complexionibus. Et ideo astronomus, cum videt homines sequi suas complexiones, quae oriuntur a coelesti operatione, sicut et tota generatio, non est mirum si se extendat ad considerationem actuum humanorum.

Но куда большим могуществом по отношению к телам и органам обладают мощные силы и species небес и звезд, и человек, подвергшийся благодаря им более ощутимому изменению, более сильно склоняется к действию, о котором ранее и не помышлял, сохраняя [однако] свою свободу выбора. [Это происходит потому], что силы небес более мощные, нежели силы этих видимых и слышимых вещей, а также многих других чувственно воспринимаемых объектов подлунного мира, и могут изменять не только акциденции, но и субстанции, а также уничтожать и разрушать все вещи подлунного мира, поскольку возникновение и уничтожение в вещах происходит из-за движения Солнца по эклиптике, как утверждает Аристотель. И [такое сильное воздействие оказывает] не только это движение Солнца, рассмотренное безотносительно, но и силы других планет и звезд, а потому благодаря силам небесных [тел] происходит весьма существенное изменение наших тел, и, следовательно, мы более сильно склоняемся к совершению своих действий, хотя и не с необходимостью. И в соответствии с этим формируются суждения астронома, но они не безошибочны и не необходимы. И очень помогает в этом астроному то, что он видит, что люди в своих действиях преимущественно следуют темпераментам, которыми они обладают, так, холерик легко побуждается ко гневу и не может обуздывать все свои первичные устремления и т. д., в зависимости от того, как люди различаются по темпераментам. И поэтому неудивительно, что астроном, который видит, что люди следуют своим темпераментам, которые имеют истоки в действии небесных тел (как и любое возникновение), распространяет [принципы своей науки] на сферу человеческой деятельности.

Caeterum ipse videt manifeste, quod secundum diversitatem habitantium sub diversis coeli parallelis variantur mores, sicut habitantes versus polum, ut Scythae, alios habent mores quam habitantes versus meridiem, sicut Aethiopes; et alios ab his habent illi, qui in quarto climate; immo secundum diversitatem cuiuslibet climatis et etiam partium climatis variantur mores habitantium, ut in climate scilicet septimo Picardos, Gallicos, et Normannos, et Flamingos, et Anglicos, videmus manifeste in moribus discrepare, cum tamen sint continui ad invicem et propinqui. Hoc autem non est ex ipsis hominibus a parte diversitatis animae rationalis, sed propter complexiones corporum innatas a natura coeli, sub cuius parallelis diversis et stellis situantur, et secundum diversitatem situs eorum respectu planetarum. Et non solum est haec diversitas secundum latitudinem regionum ab aequinoctiali circulo versus polum, sicut nunc tactum est, sed secundum longitudinem, licet causae sint occultiores. Per experientiam enim videmus, quod sub eodem parallelo variantur regiones, secundum quod magis ab occidente vel oriente distant, et non solum ipsae regiones, sed partes regionum. Et non potest in terra nec in hominibus inveniri causa principalis huius rei, sed in coelo requiritur secundum omnes sapientes; unde sicut prius dictum est, ad omne punctum terrae incidit conus unius pyramidis virtuosae a toto coelo. Et coni isti sunt diversae in natura, et pyramides si militer, quia diversas habent bases propter diversitates horizontum, quoniam quilibet punctus terrae est centrum proprii horizontis. Et ideo oportet omnium rerum diversitatem magnam ex hac causa oriri, etiam quantumcunque propinqui sunt, ut gemelli in eodem utero; et sic de omnibus, prout videmus quod a duobus punctis terrae proximis oriuntur herbae diversae secundum speciem. Et hic sumit astronomus fundamenta sui iudicii, et merito, quia diversitas plena rerum per coelum sic invenitur.

Кроме того, он ясно видит, что сообразно различию обитаемых климатов Земли, находящихся под разными небесными параллелями, различаются и нравы [народов, их населяющих]. Так, те, кто живет ближе к полюсу, например, скифы, имеют иные нравы, нежели те, кто живет ближе к экватору, например, эфиопы, и иные нравы [имеют народы], живущие в четвертом климате. Более того, нравы обитателей различаются не только сообразно различию климатов, но и сообразно различию частей климата, так, мы ясно видим, что в седьмом климате пикардийцы, французы, нормандцы, фламандцы и англичане различаются в отношении нравов, хотя они близки и соседствуют друг с другом. Но это происходит не из-за самих людей, силу различия a parte разумной души, но вследствие различия темпераментов и телосложений, врожденных благодаря [воздействию] природы неба, под различными параллелями и звездами коего они обитают, а также в связи с их положением по отношению к планетам. И это различие имеет место не только согласно широте региона, отсчитываемой от экватора к полюсу, о чем уже говорилось, но и согласно долготе, хотя причины этого менее понятны. Ибо из опыта мы видим, что регионы, находящиеся на одной и той же параллели, различаются сообразно тому, насколько они удалены от востока или от запада, и не только сами регионы, но и части регионов. И основную причину этого невозможно обнаружить ни в земле, ни в [самих] людях, но, по мнению всех мудрецов, ее нужно [искать] только во [определенном влиянии] неба. Поэтому, как сказано прежде, на каждую точку земли от всего неба приходится вершина одной пирамиды, по которой распространяется сила [неба]. И эти вершины, равно как и пирамиды, различны по природе, поскольку они имеют различные основания в силу различия горизонтов (ибо каждая точка земли есть центр собственного горизонта). А потому надлежит, чтобы великое разнообразие всех вещей, сколь бы близкими они ни были, как, например, близнецы в одной утробе (и так же обо всем, например, когда мы видим, что в двух близких точках земли произрастают растения разного вида), имело место по этой причине. И в этом астрономы находят основания для своих суждений; и правильно делают, поскольку так обнаруживается, что все разнообразие вещей имеет место благодаря [влиянию] небе.

Quapropter potest astronomus peritus non solum in naturalibus sed in humanis rebus multa considerare de praesenti et futuro et praeterito, et ideo saltern super regna et civitates potest iudicare per coelestia et secunda coelestium quae per virtutes speciales coelorum renovantur, ut sunt cometae et huiusmodi, quia facilius iudicium est super communitate quam super singulari persona. Nam iudicium communitatis est iudicium universale, et astronomus potest bene in iudicia universalia. Et quia ad mores et consuetudines cuiuslibet civitatis famosae tota provincia circumjacens inclinatur, tum propter refugium ad eam et communicationem negotiorum vitae, tum propter potentiam civitatum super loca vicina (et similiter est de regno potentiori respectu regnorum circumjacentium) tum propter communicationem, tum propter violentiam; prudens astrologus potest multa considerare utiliter in hac parte super moribus et legibus et sectis et guerris et pace et huiusmodi, quae pertinent ad rempublicam civitatum, provinciarum, et regnorum, quamvis difficultatem recipiat maiorem in actibus singularium personarum iudicandis.

А потому опытный астроном может рассматривать многое не только в природных вещах, но и в человеческих делах, как в отношении настоящего, так и в отношении будущего и прошлого, а потому он может судить благодаря небесному и «второму небесного» (таковое повторяется с определенной регулярностью благодаря особым силам неба, и таковы кометы и т. п.), по крайней мере, о регионах и городах, ибо легче судить об обществе, нежели об отдельной личности. В самом деле, суждение об обществе есть универсальное суждение, а астроном вполне способен формулировать универсальные суждения. И поскольку к нравам и обычаям всякого знаменитого города склоняется вся примыкающая к нему провинция, во-первых, потому что [ее обитатели] укрываются [в городе во время войны], во-вторых, вследствие торговых сношений, в-третьих, вследствие власти городов над соседними областями (то же касается и более могущественного царства в отношении соседних царств), в-четвертых, вследствие [различных] связей, в-пятых, вследствие насильственного навязывания [этих нравов и обычаев], то сведущий астролог может с пользой рассматривать многое в этой сфере, относящееся к нравам, законам, сектам, войне и миру и т. п., касающееся политики городов, провинций и царств, хотя он и испытывает большие сложности, вынося суждения о действиях отдельных личностей.

Et si velit considerare diligenter et sine errore horas conceptionum et nativitatum singularium personarum, ut sciatur dominium coelestis virtutis ad horas illas, et diligenter consideret quando ad eas dispositiones venient coelestia secundum singulas partes aetatis cuiuslibet, potest de omnibus naturalibus, sicut de infirmitatibus et sanitate et huiusmodi iudicare sufficienter, quandocunque debent accidere et qualiter terminari, secundum quod auctores non solum astronomiae sed medicinae, ut Hippocrates, Galenus, Hali, Isaac, et omnes auctores determinant. Sed medici huius temporis pauci sciunt astronomiam et ideo nec auctores suos multi intelligunt nec possunt intelligere, et ideo negligunt meliorem partem medicinae. Sed de his longus sermo fieri potest et utilis, cum fuerit opportunum. Et cum secundum complexiones infirmitates et sanitates varientur voluntates hominum et desideria et considerationes, licet non cogantur sed fortiter inducantur, ut manifestum est, tunc prudens astronomus potest de actibus moralibus singularis personae prudenter iudicare, salva tamen omnibus arbitrii libertate, et poterit in multis habere iudicium certum secundum possibilitatem materiae quam tractat. Nam quia ista est contingens et non necessaria, non potest dicere in multis quod contingent, et quod veritas est de futuro, licet non necessaria. Aliud enim est esse verum, et aliud necessario verificari. Et hoc est iudicium medium inter necessarium et impossibile. Et in quibus non potest habere huiusmodi iudicium habebit de facili iudicium universale aut medium inter universale et particulare; per iudicium tamen universale et secundum quod possibile est de per sona publica, ut principe et consiliario principis in civitate vel regione potest saepius habere iudicium particulare de factis reipublicae; quia, ut dictum est, facilius est iudicare de communitate quam de singulari persona, et secundum iudicium principis regulantur civitates et regna; quod enim principi placet, legis habet vigorem.

И если он пожелает тщательно и без ошибок рассмотреть время зачатия и рождения отдельной личности, так, чтобы было познано, какая небесная сила обладает властью в эти часы, и тщательно рассмотрит в отношении отдельных сроков жизни того или иного человека, когда небесные [тела] приходят к [определенным] расположениям, он сможет достаточно точно выносить суждения обо всем природном [относящемся к человеку], как то: болезни и т. п., когда они должны случиться и как их можно прекратить. И в соответствии с этим выносят суждения авторитеты не только в астрономии, но и в медицине, такие как Гиппократ, Гален, Хали, Исаак и все [прочие]. Но современные медики плохо знают астрономию, а потому многие из них не понимают и не могут понять своих авторитетов, в связи с чем пренебрегают лучшей частью медицины. Но об этом можно написать много и с пользой, когда представится возможность. И поскольку желания, вожделения и мысли людей различаются сообразно темпераментам, связанным с болезнями и здоровьем, которые, как очевидно, хотя и не детерминируют, но сильно склоняют [к тому или иному действию], то знающий астроном может компетентно судить моральных действиях отдельной личности, при сохранении, однако, возможности морального выбора для любого, и может выносить достоверные суждения о многом, сообразно возможности предмета, о котором он трактует. Ибо поскольку таковое является контингентным и не необходимым, то нельзя сказать, что то или это происходит по необходимости, но можно сказать, что в большинстве случаев это происходит, и что это истинно по отношению к будущему, хотя и не необходимо: ибо одно дело — быть истинным, а другое — с необходимостью осуществиться. И это — суждение, среднее между необходимым и невозможным. А в случаях, когда таковое суждение сформулировать невозможно, легко сформулировать универсальное суждение или суждение, среднее между универсальным и частным. Однако с помощью универсального суждения, относящегося к тому, что может случиться с государственным деятелем, например, с правителем города или царства либо советником правителя, нередко можно обладать частным суждением о делах государства, поскольку, как уже сказано, легче судить об обществе, чем об отдельной личности, а сообразно решениям правителя управляются города и царства, ибо то, что угодно правителю имеет силу закона.

Et ideo super negotiis civitatum famosarum et provinciarum et regnorum potest multum astronomus, dummodo sciat bene dominium coeli in conceptione et nativitate principis, et bene sciat quod complexio variatur per hoc, et qualiter ad mores inclinatur iuxta proprietatem complexionis. Et tunc notet quando constellatio veniet quae stimulet complexionem et fortificet ut stimuletur et excitetur animus ad actus consimiles; et similiter quando in contrarium mutatur complexio per contrariam coeli dispositionem, ut ad contraria excitetur animus principis. Secundum enim huiusmodi variationes constellationum et eomplexionum et voluntatum principum et praelatorum oriuntur in populo auctoritate superiori innovationes consuetudinum et mutationes legum et morum. Deinde de facili oriuntur aliquando discordiae et dissensiones ad quas sequuntur bella, vel aliquando propter legum honestatem et utilitatem oritur concordia civium et aliorum, et fit pax. Et ideo astronomus peritus potest de facili iudicare de huiusmodi negotiis communibus civitatum et regionum, quia non solum per vias proprias eis habet unde procedat, sed per conditiones personarum, quae principantur. Ei similiter per proprietates earum personarum quae principibus et praelatis assistunt, et quorum consiliis innituntur, quia principes mali ducuntur ad bona reipublicae per bonos consiliarios, et principes boni pervertuntur per malos consiliarios. Sed igitur ex constellatione nativitatis et conceptionis complexio alicuius principis, vel alterius cui innititur, inveniatur disposita ad perversitatem morum et discordias et guerras, et astronomus simul cum hoc videat quod trahunt huiusmodi in consuetudinem et fortius excitantur quando constellatio consimilis accidit, potest rationabiliter iudicare de in fortuniis civitatis et regni quibus praesunt, quando dispositio coeli et eorum quae per coelestia renovantur, ut cometae et huiusmodi, conformiter accident. Et optima iudicia fieri possunt, secundum oppositas conditiones principium et eorum quibus per omnia credunt, quando similiter coelestis dispositio conformis invenitur. Et quoniam tales personae in uno regno paucae sunt, et sunt publicae et notae omnibus, quorum mores relucent toti regno, multum potest astronomus certificare de eis, et utiliter iudicare de factis publicis per proprietates talium personarum. Haec igitur sunt quae volui recitare pro infamia mathematicae tollenda in huiusmodi iudiciis, ex quibus patet omni sapienti quod non sit vera mathematica in hac parte vituperanda, sed omnino amplectenda et diligenda propter gloriosas utilitates quae possunt evenire ex iudiciis mathematicae verae, quae in nullo veritati contradicit.

И поэтому астроном сведущ во многом, относящемся к делам знаменитых городов, провинций и царств, если только он хорошо знает, какая небесная сила обладает властью в отношении [времени] зачатия и рождения правителя, и знает, что сообразно этому различается темперамент, и каким образом правитель, сообразно свойствам темперамента, склоняется к [определенным] нравам. И тогда он знает, когда имеет место констелляция, которая стимулирует и укрепляет темперамент, стимулируя и побуждая дух к соответствующему действию, и, равным образом, когда темперамент изменяется в противоположную сторону благодаря противоположному расположению неба, так что побуждает дух правителя к противоположному. Ибо в соответствии с такого рода изменениями констелляций и темпераментов, а также желаний правителей и прелатов берут начало, под влиянием вышестоящего авторитета, изменения в народной среде, касающиеся обычаев, законов и нравов. И отсюда же иногда легко происходят разногласия и споры, приводящие к войнам, а иногда — из-за полезности и благости закона — берет начало согласие граждан и других [людей] и устанавливается мир. И поэтому опытный астроном может легко судить о такого рода общих делах городов и царств, поскольку он знает, как проводить исследование, основываясь не только на том, что приложимо именно к ним, но и на состояниях лиц, которые ими управляют. И, равным образом, [он может проводить эти исследования], исходя из особых качеств тех лиц, которые служат правителям и прелатам, и на советы которых последние опираются, поскольку плохие правители ведомы к благу государства благими советниками, а хорошие правители развращаются благодаря плохим советникам. Если, следовательно, на основании констелляции, имевшей место во время зачатия и рождения некоего правителя или того, на кого он опирается, становится известным его темперамент, расположенный к развращению нравов, раздорам и войнам, и вместе с тем астроном видит, что все это вводят в обычай и наиболее сильно побуждаются к этому тогда, когда имеет место соответствующая констелляция, то он может рационально рассудить, что то время, когда будет иметь место соответствующее расположение небес или того, что повторяется с определенной регулярностью благодаря [особым силам] неба, например, кометы и т. п., соответственно, случатся и несчастья для города или царства, которым те [правители и советники] управляют. А наиболее верные суждения при противоположных состояниях правителя и тех, кому он во всем доверяет, могут иметь место тогда, когда сходным образом [для правителя и для советников] обнаруживается соответствующее расположение небесных [тел]. И поскольку эти лица, нравы которых значимы для всего царства, в одном царстве немногочисленны, занимают видные общественные должности и известны всем, астроном может достоверно познать о них многое и выносить полезные суждения об общественных делах, основываясь на особенностях этих лиц. Итак, это то, о чем я хочу сказать для устранения непочтительности к математике в отношении этих суждений, из чего всякому мудрому ясно, что истинная математика в этой сфере должна не порицаться, а, напротив, всецело восхваляться и цениться — из-за великой полезности, которая может следовать из суждений истинной математики, которая ни в чем не противоречит истине.

Postquam potestas mathematicae respectu scientiarum philosophiae et rerum istius mundi et theologiae, et sic respectu totius sapientiae ostensa est, prout ipsa sapientia secundum se consideratur absolute, nunc volo ostendere illud idem secundum quod refertur haec sapientia ad ecclesiam Dei et rempublicam fidelium et conversionem infidelium et repressionem eorum qui converti non possunt necessaria est ecclesiae, nunc volo tres casus proponere, qui sunt quasi infiniti miraculi et utilitatis ineffabilis. Primus consistit in certificatione fidei quam tenet ecclesia. Magnum enim solatium fidei nostrae possumus habere, postquam philosophi, qui ducti sunt solo motu rationis nobis consentiunt, et sectam seu professionem fidei Christianae confirmant et nobiscum concordant in stabilitate huius sectae; non quia quaeramus rationem ante fidem, sed post fidem, ut duplici confirmatione certificati laudemus Deum de nostra salute quam indubitanter tenemus. Et per hanc viam mathematicae non solum certificamur de professione nostra, sed praemunimut contra sectam Antichristi, de qua simul cum secta Christi fit consideratio in mathematica. Et huiusmodi nobilissima perscrutatio fit per revolutionem omnium sectarum principalium a principio mundi, nec possunt esse plures, et sunt sectae Hebraeorum, et Chaldaeorum, et Aegyptiorum, et Agarenarum seu Saracenorum, qui fuerunt de Agar et Ismaele, secta Christi, ac secta Antichristi. Nec mirum si locuti sunt philosophi de his, quoniam fuerunt post patriarchas et prophetas et instructi per filios et libros eorum, ut prius ostensum est. […]

После того как показаны возможности математики в философских науках и вещах этого мира, а также в богословии, и, таким образом, по отношению ко всей мудрости (насколько она рассматривается сама по себе, безотносительно чего-либо), теперь я хочу показать, что эта же самая мудрость сообразно тому, как она касается Церкви Божией, государства верных, обращения неверных и подавления тех, кого обратить невозможно, необходима Церкви. И поскольку она необходима Церкви во многих вещах, перечислить которые ныне нет никакой возможности, то я хочу теперь указать [только] три случая [применения математики с пользой для богословия], которые неизмеримо чудесны и несказанно полезны. Первый заключается в подтверждении веры, которой придерживается Церковь. В самом деле, мы можем обрести значительную поддержку нашей веры в связи с тем, что философы, ведомые только силою разума, единодушны с нами, подтверждают [истинность] учения последователей веры Христовой, и соглашаются с нами в отношении непротиворечивости нашего учения. И это не потому, что мы ищем понимания прежде веры, но после нее, так что двойным подтверждением [т. е. философским и богословским] веры, которой мы неуклонно держимся, мы восхваляем Бога ради нашего Спасения. И этими математическими методами мы не только подтверждаем наше [т. е. христианское] учение, но укрепляемся против учения Антихриста, которое математика рассматривает вместе с учением Христа. И это благородное исследование происходит через рассмотрение всех основных учений от начала мира, и они суть: учение иудеев, халдеев, египтян, агарян, или сарацин, берущее начало от Агари и Измаила, учение Христа и учение Антихриста; и их не может быть больше. И не удивительно, что философы говорят о них, ибо, как уже показано, они жили после патриархов и пророков, и были научены их сыновьями и книгами. […]

[Corollarium 3] Geographia.

[Королларий 3] География.

Postquam declaratum est quomodo mathematica potenter requiritur ad philosophiam et theologiam et Dei ecclesiam, nunc manifestandum est qualiter est necessaria rei publicae fidelium dirigendae. Et duobus modis principalibus valet. Uno scilicet modo propter cognitionem futurorum, praesentium et praeteritorum; alio modo in operibus utilibus. Cum vero humanum genus sit expositum infinitis periculis de futuro, summe necessarium est, ut habeat vias cognoscendi futura. Et cum Deus dedit homini maiora, scilicet animam et corpus, et promittit vitam aeternam non debuit denegare minora. Nam et sceleratis sol oritur et piratis patent maria; quapropter longe magis Deus debet bonis utilem cognitionem rerum, et praecipue multitudini, propter hoc quod in ea bonum publicum invenitur. Et quia semper aliqui boni et Deo placentes in mundo inveniuntur, ideo Deus mundo dedit multiplicem futurorum cognitionem, nec potest stare sine ea, ut docet Avicenna in primo De anima, et decimo Metaphysicae.

После того, как показано, почему математика имеет огромное значение для философии, богословия и Церкви Божией, ныне требуется показать, в чем она необходима для управления государством верных. И она имеет вес в двух аспектах: во-первых, для познания будущего, настоящего и прошлого, а во-вторых, в вещах, обладающих практической пользой. Ведь поскольку род человеческий ожидают в будущем бесчисленные опасности, то в высшей степени необходимо, чтобы он обладал способами познания будущего. И поскольку Бог дал человеку великие дары — душу и тело, и обещал жизнь вечную, Он не должен отказать ему и в меньших дарах. Солнце встает даже для преступников, а море открыто даже для пиратов; куда скорее Бог должен дать полезное знание вещей благим людям, и прежде всего — человеческому сообществу, поскольку именно в нем обнаруживается общественное благо. И поскольку в мире всегда имеются некие благие и угодные Богу люди, то Бог даровал миру разнообразные способы познания будущего, без которых, как учит Авиценна в I книге О душе и в X книге Метафизики, мир обойтись не может.

Prius vero tactae sunt radices de cognitione futurorum in illa distinctione in qua de excusatione mathematicae disputavi, et ostensum est quod possibile est sufficiens iudicium in omnibus, quod est scilicet medium inter necessarium et impossibile, et inter universale et particulare. Nam per haec mens humana illustratur, ut possit prudenter in omnibus disserere et utilitates sibi et aliis providere. Postea vero descendi ut res postulabat ad iudicia specialia in humanis, scilicet in distinctione de sectis. Et si in rebus humanis et praecipue in huiusmodi fiat verum et utile iudicium, multo magis in rebus naturalibus propter hoc fieri, tam in particulari quam in propria disciplina.

И прежде, — в разделе, где я вел речь об оправдании математики, — были затронуты основы, касающиеся познания будущего, и было показано, что возможно удовлетворительное суждение обо всех [будущих событиях], которое является средним между необходимым и невозможным, универсальным и частным. Ибо благодаря этому просвещается человеческий ум — так, что может достойно судить обо всех [будущих событиях] и извлекать много полезного для себя и других. А затем, а именно, в разделе, посвященном [религиозным] учениям, я перешел к установлению особых суждений, касающихся [дел] человеческих. И если в делах человеческих, а в особенности — в делах такого рода [т. е. религиозных], возможно истинное и полезное суждение, то куда скорее оно возможно в отношении естественных вещей, как в частных аспектах, так и в рамках особой дисциплины.

Et licet ubi actum est de excusatione mathematicae, atque superius de comparatione virtutum coelestium ad haec inferiora, sit tactum de cognitione locorum mundi et rerum generabilium in eis per coelestia, tamen nunc uberius hoc exponam transeundo ad medicinam propter corpus humanum, cuius cognitio magis est homini necessaria quam alicuius rei alterius in hoc mundo. Et non solum manifesto quomodo res in diversis locis mundi cognoscuntur, sed quomodo in eisdem per temporum diversa curricula causantur. Effectus vero non cognoscitur nisi per suam causam, ut certum est apud omnes; sed coelestia sunt causae inferiorum, unde oportet quod sciant haec generabilia per ingenerabilia quae sunt coelestia. Quod vero coelestia non tantum sint causae universales, sed causae rerum inferiorem propriae et particulares, probatur per Aristotelem, qui dicit secundo De generatione, quod elementa deterius agunt quam organa et instrumenta artificialia respectu artificis. Sed tota actio artificialis principaliter attribuitur artifici, ut aedificatori, non eius organo, ut securi. Ergo manifestum est quod coelo attribuitur operatio principalis omnium inferiorum, cum non sint agentia nisi coelum et elementa quae sunt eius instrumenta. Praeterea hoc patet inductive. Nam in omnibus inanimatis coelum est causa particularis sine contradictione: quia inanimata non generat aliquod, nec producunt individua suae speciei, quia lapis non generat lapidem, sicut homo hominem et asinus asinum.

И хотя там, где шла речь об оправдании математики, и выше — где говорилось о соотнесении сил небесных [тел] с вещами подлунного мира, был затронут вопрос о познании мест мира и о вещах, возникающих [и уничтожающихся] в них благодаря воздействию небесных тел, теперь, однако, я затрону это подробнее, обратившись к медицине — ради человеческого тела, познание коего более необходимо человеку, нежели познание какой-либо другой вещи в этом мире. И я покажу не только то, каким образом познаются вещи в различных местах этого мира, но и то, как в этих местах данные вещи возникают под воздействием определенных причин в различные времена года. Но следствие познается только через свою причину, что ясно всем; но небесное является причиной вещей подлунного мира, а потому необходимо, чтобы таковые подверженные возникновению вещи познавались только через то, что не подвержено возникновению, т. е. через небесное. А то, что небесные [тела] являются не только общими причинами вещей подлунного мира, но и причинами частными и собственными, доказывается на основании [высказываний] Аристотеля, который говорит во II книге О возникновении и уничтожении, что элементы хуже действуют, чем инструменты, которыми пользуется мастер [для создания произведения искусства]. Но все действие по созданию предмета искусства приписывается преимущественно самому мастеру, например, строителю, а не его инструменту, например, топору. Итак, ясно, что преимущественное действие, [благодаря которому возникают] все вещи подлунного мира, приписывается небу, ибо действующим [в этой ситуации] являются только небо и элементы, которые являются его инструментами. Кроме того, это доказывается индуктивно. Ибо в случае возникновения всех неодушевленных вещей небо, несомненно, является частной причиной, поскольку неодушевленные вещи не порождают что-либо и не производят индивиды своего вида: камень не порождает камень так, как человек порождает человека, а осел — осла.

Manifestum est igitur quod virtus coeli incorporata in materiam elementorum producit omnia inanimata, et animata per putrefactionem similiter; nam circa eorum generationem non sunt nisi coelum et elementa. Praeterea dicit Averroes septimo Metaphysicae quod idem facit virtus solis in materia putrefacta quod virtus patrum in seminibus, quare necesse est coelum esse causam particularem usque ad generationem rerum ex propagations. Sed quod similiter sit ibi probo. Nam in Vegetabilibis Aristoteles dicit primo de plantis, quod sol est pater plantarum et terra mater; et in Animalibus vult illud idem; quia de homine de quo minus videtur, dicit secundo Physicorum, homo generat hominem ex materia et sol, et constat quod pater non continuat nec terminat generationem, sed incipit tantum per decisionem seminis; quapropter oporet quod continuans et perficiens generationem sit sol seu virtus coeli. Et non solum est coelum causa in recte generantis, sed in peccatis naturae et monstris. Nam Avicenna decimo octavo libro De animalibus dicit: "Si embryo non potest recipere humanitatem, recipiet animalitatem sicut in rebus monstruosis: ut quando filius hominis habuit caput arietis, et agnus habuit caput tauri; quoniam virtus in eo induxit formam secundum figuras coelestes, quae accidunt unicuique". Et si ulterius descendamus, possumus causas rerum inferiorum magis proprias investigare per coelestia. Primo vero articulus hic est, quod quilibet punctus terrae est conus unius pyramidis virtuosae coeli.

Итак, очевидно, что сила неба, внедренная в материю элементов, производит все неодушевленное, а равным образом, и одушевленное — через гниение [146]. И для возникновения этих вещей нужны только элементы и небо. Кроме того, Аверроэс говорит в VII книге Метафизики, что сила Солнца действует в гниющей материи так же, как и сила отца — в семени [147], а потому необходимо, чтобы небо являлось частной причиной вещи вплоть до ее возникновения в результате размножения [живых существ). А то, что эти два случая подобны, я доказываю на основании слов Аристотеля из [трактата] О растениях, относящихся прежде всего к растениям, что Солнце есть отец растений, а Земля — их мать. И в [сочинении] О животных он говорит то же самое; что же до человека, в отношении которого это менее очевидно, то Аристотель пишет во II книге Физики, что человека порождает из материи человек и Солнце [148], и очевидно, что отец не продлевает и не завершает зарождения, но лишь начинает его через извержение семени. Поэтому надлежит, чтобы продолжение и завершение зарождения осуществляло Солнце, или сила неба. И небо является причиной не только в случае правильно зарождаемого, но и в случае ошибок природы и [рождения] уродов. Ведь Авиценна говорит в комментарии к XVIII книге О животных, что если зародыш не может обрести человеческого облика, он получает облик животного (что имеет место при врожденных уродствах, когда, например, сын человека рождается с головой барана, или когда ягненок имеет голову быка), поскольку сила [небесных тел] вносит в него форму сообразно их [т. е. небесных тел] сочетаниям, которые «касаются всякого». И если мы пойдем дальше, то сможем благодаря небесным телам исследовать более частные причины вещей подлунного мира. И первым положением здесь является то, что любая точка земли — вершина одной пирамиды силы неба.

Ut hoc autem quod certius planiusque videatur quod intendimus, necesse est considerare quae sit diversitas regionum mundi, et quomodo eadem regio in diversis temporibus variatur, et quomodo res diversae eiusdem regionis diversas recipiunt passiones in eodem tempore. Sed haec sciri non possunt, nisi quantitatem et figuram habitabilis terrae et climata eius distinguamus. Quatenus vero ad haec deveniamus, oportet nos supponere mundum esse sphaericae figurae. […] Et imaginabimur tres lineas a mundi terminis ductas intersecantes se in centro mundi ad angulos rectos, ut una sit a dextro in sinistrum in coelo, et hoc est quod ab oriente in occidens per centrum mundi ducatur; alia a sursum in deorsum, id est a meridie in septentriorem, et hoc est a polo antarctico ad polum arcticum, et tertia ab ante et retro, id est a puncto medii coeli supra nos usque ad punctum oppositum in coelo sub terra. Et per quandam transumptionem vocabuli vocatur angulus terrae. Sic docet nos Aristoteles imaginari sex diversas positiones in coelo in secundo Coeli et mundi.

А чтобы стало более понятно и очевидно то, к чему мы стремимся, необходимо рассмотреть, каковы различные регионы Земли, и как один и тот же регион изменяется в различное время года, и каким образом различные вещи в одном и том же регионе претерпевают различные воздействия [сил небесных тел] в одно и то же время. Но это нельзя познать, если мы не различим фигуры и количество обитаемой земли и ее климаты. И чтобы подойти к этому, нам следует предположить, что мир имеет сферическую форму. […] Вообразим три линии, проведенные от пределов мира и пересекающиеся в центре мира под прямым углом. Одна из них [должна быть проведена] справа налево в небе, проходя с востока на запад через центр мира. Вторая — снизу вверх, т. е. с юга на север, от южного полюса с северному. Третья — спереди назад, т. е. от точки середины неба над нами до противоположной точки в небе за Землей. И эта точка фигурально называется «углом Земли». И так Аристотель учит нас во II книге О небе и мире представлять себе шесть различных положений в небе.

Si igitur imaginabimur unum circulum transeuntem per oriens, et medium coeli, et occidens, et angulum terrae, hic dividit coelum in duas partes aequales, in medio eius relinquens unam medietatem respectu unius poli, et aliam respectu alterius, et vocatur aequinoctialis, et quia habitantes sub eo habent perpetuum aequinoctium, et quia omnibus habitatoribus terrae est aequinoctium quando sol venit ad illum circulum et describit eam in die naturali; et hoc est in principio veris et in principio autumni, quando sol ingreditur capita Arietis et Librae.

Представим теперь круг, проходящий через восток, середину неба, запад и угол Земли. Он делит небо посредине на две равные части, и одна половина остается на стороне одного полюса, а другая — на стороне другого. Этот круг называется небесным экватором, во-первых, потому что те, кто живет под ним, имеют постоянное равноденствие, а во-вторых, все обитатели Земли имеют равноденствие тогда, когда Солнце достигает этого круга и описывает его в течение одного естественного дня. И это происходит в начале весны и осени, когда Солнце вступает в начало Овна и Весов.

Si vero imaginemur alium circulum magnum, qui transeat per polos mundi et per fines orientis et occidentis, intersecantem priorem circulum ad angulos rectos, qui vocatur colurus transiens per aequinoctia, tunc coelum sic dividetur per quatuor quartas, quarum duae erunt supra terram in situ nostro, et aliae duae sub terra. Et erit una quarta septentrionalis supra nos, scilicet quae continebitur inter medietatem aequinoctialis circuli et duas quartas coluri dicti, terminatas ad polum arcticum ex una parte, et ex alia ad puncta orientis et occidentis apud aequinoctialem, ut patet in figura, et haec est quarta pars quae est supra.

Теперь представим другой большой круг, который проходит через полюсы мира и границы востока и запада, пересекая первый круг под прямым углом. Этот круг называется колуром, и он проходит через точки равноденствия, так что небо разделяется на четыре части, две из которых находятся над Землей (той части, в которой мы живем), а две — под Землей. И одна северная четверть, находящаяся над нами, содержится между половиной небесного экватора и двумя четвертями указанного колура, которые с одной стороны ограничены северным полюсом, а с другой — точками востока и запада на экваторе […] и эта та часть, которая над нами.

Consimili autem modo oportet nos imaginari terram sphaericani esse, et illae tres lineae praedictae transibunt per centrum terrae intersecantes se in eo ad angulos rectos; nam sunt perpendiculares super eam, et quia in earum intersectione est centrum coeli et totius mundi, necesse est quod idem punctus sit centrum mundi et terrae; quia intersectio ista non est nisi in puncto uno, per quintam primi libri Theodosii De sphaeris. Nam si linea recta descendat a coelo perpendiculariter ad superficiem contingentem sphaeram terrae, in ea erit centrum terrae, per illam quintam, quae dicit: si sphaeram plana superficies contingat, a puncto vero contactus recta linea ad contingentem superficiem perpendiculariter ducatur, in eadem centrum sphaerae esse necesse est; sed illa eadem linea erit perpendicularis ad superficiem contingentem sphaeram coeli, ergo in illa erit centrum coeli, et haec linea est una trium dictarum. Similiter et utraque aliarum per eandem rationem transibit per centrum coeli et centrum terrae; sed quaelibet istarum non intersecat aliam nisi in puncto uno, ergo in eodem erit centrum terrae cum centro coeli, et propter hoc terra iacet in medio mundi.

Точно так же нам следует представить сферической Землю, и эти три вышеуказанные линии, проходящие через центр Земли и передающиеся под прямым углом. Эти линии являются перпендикулярами к поверхности Земли, и поскольку в их пересечении находится центр неба и всего мира, то необходимо, чтобы одна и та же точка являлась центром мира и Земли, поскольку это пересечение может происходить только в одной точке — в силу 5-й теоремы I книги Феодосия О сферах. Ибо если прямая линия проводится от неба перпендикулярно к поверхности, касательной к сфере Земли, центр Земли будет лежать на этой линии, согласно этой пятой теореме, которая утверждает, что «если сфера касается плоской поверхности, то центр сферы необходимо будет находиться на линии, перпендикулярной поверхности, проведенной через точку касания». Но та же линия будет перпендикуляром к поверхности, касательной к сфере неба, следовательно, на ней будет и центр мира, и эта линия — одна из трех вышеуказанных. Равным образом и две других на том же основании проходят через центр неба и центр Земли, но любая из них пересекает другую только в одной точке, следовательно, центр Земли и центр неба будет находиться в одной и той же точке и поэтому Земля будет находиться в центре мира.

Et ideo si imaginemur circulos duos in terra respondentes circulis in coelo praetactis, unum sub aequinoctiali circulo transeuntem per oriens et occidens, et punctum in terra sub puncto medii coeli et alium, per occidens et oriens et puncta in terra respondentia polis; tunc per hos circulos dividetur terra in quatuor quartas, quarum duae erunt in superficie terrae in situ nostro; et aliae ex altera parte terrae. Et una erit septentrionalis, scilicet a medio terrae sub aequi noctiali usque ad punctum terrae sub polo arctico contenta infra lineas quae ab oriente et occidente concurrunt in polum sive punctum terrae polo suppositum. Et haec est quarta quam quaerimus, in qua est habitatio nota, et est sub quarta coeli prius notata.

Поэтому если мы представим себе два круга на Земле, соответствующие затронутым выше кругам в небе (один — под небесным экватором, проходящий через восток, запад и точку на Земле, находящуюся непосредственно под серединой неба; другой — проходящий через запад, восток и точки, соответствующие полюсам), то посредством этих кругов Земля будет разделена на четыре четверти, две из которых будут на поверхности Земли там, где мы живем, а две другие — с другой стороны Земли. И одна из них будет северной, а именно, протяженная от середины Земли под [небесным] экватором к точке Земли под северным полюсом [мира], ограниченная линиями от запада и востока, сходящимися к полюсу или к точке Земли, которая находится под полюсом [мира]. И эта та четверть, которую мы исследуем, т. е. известная обитаемая часть Земли, и она находится под указанной прежде четвертью неба.

Habitatio vero dupliciter consideratur: uno modo respectu соеli, scilicet, quantum propter solem potest habitari, et quantum non. […] Alio modo consideratur quantitas habitabilis respectu aquae scilicet, quantum aqua impediat. Et hoc est modo considerandum Ptolemaeus vero in libro De dispositione sphaerae vult quod fere sexta pars terrae est habitabilis propter aquam, et totum residuum est coopertum aqua. Et ideo in Almagesti secundo libro ponit quod habitatio nota non est nisi in quarta terrae, scilicet in qua habitamus, cuius longitudo est ab oriente in occidens, et est medietas aequinoctialis; et eius latitudo est ab aequinoctiali in polum, et est quarta coluri. Sed Aristoteles vult in fine secundi Coeli et mundi quod plus habitetur quam quarta. Et Averroes hoc confirmat. Dicit Aristoteles quod mare parvum est inter finem Hispaniae a parte occidentis et inter principium Indiae a parte orientis. Et Seneca libro quinto Naturalium dicit quod mare hoc est navigabile in paucissimis diebus, si ventus sit conveniens. Et Plinius docet in Naturalibus quod navigatum est a sinu Arabico usque ad Gades; unde refert quendam fugisse a rege suo prae timore et intravit sinum maris Rubri qui vocatur Arabicus, qui circiter spatium navigationis annualis distat a mari Indico secundum Hieronymum in epistola, ut inferius exponentur. Et ideo latitudo terrae per quam decurrit mare Rubrum est magna valde; ex quo patet principium Indiae in oriente multum a nobis distare et ab Hispania, postquam tantum distat a principio Arabiae versus Indiam. A fine Hispaniae sub terra tam parvum mare est quod non potest cooperire tres quartas terrae.

А «обитаемая земля» может рассматриваться в двух смыслах: 1) «обитаемая» в отношении неба, т. е. позволяет ли ей быть обитаемой Солнце или не позволяет, […] и 2) «обитаемая» в отношении моря, т. е. препятствует ли море [ее обитаемости или не препятствует]. И это должно быть рассмотрено теперь. Птолемей в книге О расположении сферы указывает, что если говорить о море, то обитаема приблизительно шестая часть Земли, а все остальное покрыто водой. И поэтому в Альмагесте, во II книге, он говорит, что нам известно об обитаемости Земли только в отношении той четверти, в которой мы живем, и ее протяженность в ширину — от востока до запада, т. е. половина экватора, а в длину — от экватора до северного полюса, т. е четверть колура. Но Аристотель пишет в конце II книги О небе и мире, что обитаема бОльшая [часть Земли], нежели [эта] четверть. И это подтверждает Аверроэс. И Аристотель говорит {85}, что ширина моря между оконечностью Испании на востоке и оконечностью Индии на западе не столь уж велика. И Сенека в V книге Естественнонаучных вопросов утверждает {86}, что при попутном ветре это море можно пересечь за несколько дней. И Плиний в Естественной истории учит {87}, что возможна навигация от Персидского залива до Кадиса, причем он ссылается на некоего человека, который, спасаясь от гнева своего суверена добрался до залива Красного Моря, который называется Персидским, и от которого, согласно посланию Иеронима, до Индийского океана приблизительно год пути по морю, как будет разъяснено ниже. И поэтому ясно, что протяженность земли, омываемой водами Красного моря, весьма велика. И из этого следует, что оконечность Индии на Востоке крайне удалена от нас и от Испании, если она столь отдалена от ближней к Индии оконечности Аравии. Но от оконечности Испании на другой стороне земли [пространства] для моря столь мало, что оно не может покрывать три четверти земли.

Et hoc per auctoritatem alterius considerationis probatur. Nam Esdras dicit quarto libro, quod sex partes terrae sunt habitatae et septima est cooperta aquis. Et ne aliquis impediat hanc auctoritatem dicens quod liber ille est apocryphus et ignotae auctoritatis, dicendum est quod sancti habuerunt ilium librum in usu et confirmant veritates sacras per illum librum. Et pluries in officio divino utuntur auctoritatibus illius libri. Et ideo, sive Esdras sive alius hunc fecerit, supponendus est pro auctoritate.

И это доказывается с помощью авторитетного высказывания, относящегося к иному предмету. Так, Ездра говорит в IV книге, что обитаемы шесть частей земли, а седьмая покрыта водой. И да не отрицает кто-либо это мнение на основании того, что указанная книга является апокрифом и происхождение ее неясно; следует возразить, что святые знали эту книгу и с ее помощью подтверждали святые истины, а также часто использовали ее при богослужении. Поэтому вне зависимости от того, составил ее Ездра или кто-то другой, она обладает авторитетом.

Et propter hoc dico quod licet habitatio nota Ptolemaeo et eius sequacibus sit coarctata infra quartam unam, plus tamen est habitabile. Et Aristoteles potuit plus nosse, quia auctoritate Alexandri misit duo millia hominum ad investigandum res huius mundi, sicut Plinius dicit octavo Naturalium. Et ipsemet Alexander perambulavit usque ad finem orientis, et sicut patet ex Historia Alexandri et ex epistolis quas Aristoteli conscripsit, semper mandavit ei de omnibus mirabilibus et insolitis quae inveniebat in oriente. Et ideo potuit Aristoteles plus certificare quam Ptolemaeus. Et Seneca similiter quia Nero imperator discipulus eius similiter misit ut exploraret dubia huius mundi, sicut Seneca narrat in Naturalibus. Et ideo secundum haec quantitas habitabilis magna est et quod aqua cooperitur modicum debet esse. […]

И в связи с этим я утверждаю, что, хотя обитаемая область земли, известная Птолемею и его последователям, ограничивается одной четвертью, обитаема, тем не менее, большая часть. И Аристотель мог знать это лучше, поскольку властью Александра послал две тысячи человек для исследования вещей этого мира, как утверждает Плиний в VIII книге Естественной истории. Да и сам Александр, который дошел до крайнего предела востока, как явствует из истории Александра и из писем, которые он посылал Аристотелю, всегда сообщал ему [т. е. Аристотелю] обо всех удивительных и необыкновенных вещах, которые обнаруживались на востоке. И поэтому Аристотель мог обладать достоверным знанием о большем, нежели Птолемей. Равным образом и Сенека: как он сам рассказывает в Естественнонаучных вопросах, его ученик император Нерон точно так же посылал людей для того, чтобы они изучали загадочные явления мира. И потому, в соответствии с этим, размеры обитаемой земли велики, а часть, покрытая водой, должна быть не столь значительна…

Unde hic incipiunt regiones aquilonares, de quibus philosophi meridiani parum sciverunt, secundum quod Ethicus astronomus refert in suo libro: sed hic perambulavit omnes has regiones, et mare oceanum septentrionale cum insulis suis navigavit. Volo igitur ipsum sequi, et nihilominus libros de moribus Tartarorum, et praeci pue fratrem Willielmum, quem Dominus rex Franciae, Lodovicus in Syria existens misit ad terram Tartarorum anno Domini 1253, qui frater scripsit Domino regi situm regionum et marium.

И далее начинаются северные земли, о которых философы, жившие на юге, знали мало, как отмечает астроном Этик [149] в своей книге. Но он сам прошел все эти земли, переплыл северные моря и [исследовал] острова, в них расположенные. Я потому хочу следовать его [книге], но, тем не менее, приму во внимание и книги о нравах татар, особенно написанную братом Гильомом [150], который в лето Господне 1253 был послан королем Франции Людовиком, бывшим тогда в Сирии, в землю татар, и который написал для господина короля книгу об этих землях и их морях.

Extenditur autem hoc mare maius ab occidente, scilicet a Constantinopoli in oriens per MCCCC milliaria in longum, et in medio eius coarctatur ex utraque parte in angulos, et in angulo meridia no est castrum et portus soldani Turkiae, quod vocatur Sinopolis. A parte vero aquilonis habet aliud castrum in angulo, quod vocatui Soldaia, et est in provincia, quae nunc Cassaria dicitur vel Cessaria, et haec est latitudo maris inter illos angulos. Et ista castra sunt dim portus famosi, a quibus transeunt homines a meridianis regionibus ad aquilonares et e converso. Et ab istis castris versus occidentem seu Constantinopolim extenditur mare per septingenta milliaria in longum et latum, similiter ad orientem per septingenta. Et ista provincia Cassaria circumdatur mari a tribus lateribus. Nam in occidente habet partem maris Pontici, ubi est civitas Kersona, in qua fuit sanctus Clemens martyrizatus. Et prope eam est insula, in qua est templum, quod dicitur angelicis manibus praeparatum, in quo corpus sancti sepultum fuit. Et a Kersona usque ad Soldaiam sunt quadringenta castra quorum quodlibet fere habet proprium idioma. Et sunt ibi multi Gothi, qui omnes loquuntur Teutonicum.

И большее море [т. е. Черное] имеет протяженность с запада, т. е. от Константинополя, на восток в 1400 миль, а в середине сужено с обеих сторон. С южной стороны [выступающей части суши] имеется замок и порт турецкого султана, называемый Синополис (Синоп). А с северной стороны имеется другой замок, называемый Солдайя [151] и он находится в провинции, называемой ныне Кассарией или Цессарией. Между Синополисом (Синопом) и Солдайей 300 миль, и это расстояние есть ширина моря между указанными выступающими частями суши. И эти замки охраняют два знаменитых порта, из которых люди северных земель переправляются в южные и наоборот. И от этих замков на запад, т. е. в сторону Константинополя, протяженность моря составляет 700 миль (причем такова же его ширина на западе), и столько же и на восток. И указанная провинция Цессария окружена морем с трех сторон. А на западе от нее лежит та часть Черного Моря, где находится город Херсонес, в котором принял мученичество св. Климент. И рядом с Херсонесом находится остров, на котором стоит церковь, построенная, как говорят, руками ангелов, в которой покоится тело святого. И от Херсонеса, до Солдайи расположено четыреста укрепленных городов, и почти в каждом из них жители говорят на своем собственном наречии. А там живет много готов, говорящих по-немецки.

Et a parte meridiei Cassariae extenditur mare Ponticum, et in oriente eius cadit flumen Tanais in mare ubi habet latitudinem duodecim milliariorum, ubi est civitas Matrica. Et flumen illud versus aquilonem facit mare quoddam habens septingenta milliarii in longitudinem et latitudinem, nusquam habens profunditatem ultra sex pedes. Et hoc mare est palus Maeotis famosissima, de qua philosophi et historiae et poetae loquuntur. Et flumen Tanais extenditur ultra illam paludem versus aquilonem usque ad montes Riphaeos qui sunt in ultimo aquilonis, a quibus montibus oritur hoc flumen et descendit per longum terrae tractum in paludem supradictam, faciens eam. Et ultra eam digreditur et fluit in mare Ponticum, ul praedixi. Et hoc flumen famosum dividit Europam ab Asia in locis illis, et palus dicta et plures paludes sunt contingere, sed quasi pro una computantur; et vocantur paludes Maeotis, vel Maeotidae in adiectivo. Paludes igitur illae, quae vocantur mare illud vadosum, sunt in oriente Cassariae, et pars fluminis Tanais quae est inter paludes et mare Ponticum.

С юга Цессария также омываема водами Черного Моря, в которое восточнее [относительно Цессарии] впадает река Танаис [152], ширина которой в районе устья составляет 12 миль. [В месте, где Танаис впадает в Черное море], расположен город Матрика (Матрега) [153]. И река Танаис образует севернее [Черного Моря] некое море [154], имеющее протяженность 700 миль в длину и в ширину, а глубина его нигде не превышает шесть футов. И это море является теми знаменитыми Мэотийскими топями, о которых говорят философы, поэты и историки. Танаис тянется от этих топей на север вплоть до Рифейских гор [155], находящихся на самом краю Севера. В этих горах Танаис имеет свой исток, и, проделав долгий путь по [различным] землям, впадает в вышеуказанные топи, их образуя. И пройдя через них, Танаис впадает в Черное Море, как я уже сказал выше. И эта знаменитая река отделяет в этих местах Европу от Азии. А указанные болота соседствуют со многими другими, но считаются как бы одними, и мы называем их болотами Мэотии или, если использовать прилагательное, Мэотийскими болотами. Итак, эти болота, которые [иногда] называют мелким морем, находятся на востоке от Цессарии и суть часть реки Танаис, которая течет через них и впадает в Черное Море.

Et haec provincia Cassaria habet ab aquilone vastam solitudinem, quae extenditur a flumine Tanai in oriente usque ad Danubium in occidente, itinere duorum mensium velociter equitando, sicut equitant Tartari; et hoc est una die quantum est ab Aurelianis Parisius. Unde durat haec terra circiter quatuor menses secundum quod alii homines communiter equitant. Et haec terra fuit tota Cumanorum, qui dicebantur Captae; sed Tartari destruxerunt eam totaliter et in terfecerunt Cumanos praeter partem, quae fugit ad regnum Hungariae, qui sunt ei tributarii, et a Teutonicis dicitur Valana, a Plinio et Isidoro et caeteris Alania occidentalis. Et haec provincia habet Danubium et Poloniam et Hungariam ab occidente.

А на севере от провинции Цессария, от Танаиса на востоке вплоть до Дуная на западе, тянутся дикие пустынные земли, и для того, чтобы их пересечь всаднику на быстрой лошади с той скоростью, с какой передвигаются татары (а они преодолевают расстояние, равное расстоянию от Парижа до Орлеана за один день), потребовалось бы два месяца. А у других людей, передвигающихся верхом в обычной манере, на это уйдет около четырех месяцев. Вся эта земля принадлежала половцам, которые назывались каптами, но татары полностью разорили эту землю и всех половцев истребили, за исключением части, которая бежала в Венгерское Королевство и стала его данником. Германцами [эта земля] называется Валана, а Плинием, Исидором и другими — Западной Аланией. И эта провинция на западе граничит с Дунаем, Венгрией и Польшей.

Et ab aquilone istius provinciae est Russia magna, quae similiter a Polonia in una parte sua extenditur ad Tanaim: sed in magna sui parte habet Leucoviam in occidente, quae est terra ita magna sicut Alemannia. […] Rusceni sunt Christiani et sunt schismatici, habentes ritum Graecorum, sed non utuntur lingua Graeca, immo lingua Sclavonica, quae est una de linguis quae plures occupat regiones. Nam Rusciam, Poloniam, Bohemiam et multas alias nationes tenet. […]

На севере от этой провинции находится Великая Русь, которая также граничит с Польшей и тянется вплоть до Танаиса, но большая ее часть на западе граничит [также] и с Левковией [156], землей столь же обширной, как Германия. […] Русские являются христианами, и суть схизматики, и молятся по греческому обряду, хотя [в богослужении] используют не греческий, а славянский язык, распространенный во многих регионах: на нем говорят на Руси, в Польше, Богемии и во многих других странах. […]

PARS QUINTA HUIUS PERSUASIONIS. De scientia perspectiva.

Часть пятая данного увещевания, посвященная оптической науке

Distinctio Prima. Раздел I

Capitulum I. De proprietatibus huius scientiae.

Глава I. О свойствах этой науки.

Propositus radicibus sapientiae tam divinae quam humanae, quae sumuntur penes linguas a quibus scientiae Latinorum sunt translatae, et similiter penes mathematicam: nunc volo radices aliquas discutere, quae ex potestate perspectivae oriuntur. Et si pulchra et delectabilis est consideratio quae dicta est, haec longe pulchrior et delectabilior, quoniam praecipua delectatio nostra est in visu, et lux et color habent specialem pulchritudinem ultra alia quae sensibus nostris inferuntur, et non solum pulchritudo elucescit, sed utilitas et necessitas maior exsurgunt. Nam Aristoteles dicit in primo Metaphysicae quod visus solus ostendit nobis rerum differentias: per illum enim exquirimus certas experientias omnium quae in coelis sunt et in terra. Nam ea quae in coelestibus sunt considerantur per instrumenta visualia, ut Ptolemaeus et caeteri docent astronomi. Et similiter ea quae in aere generantur, sicut cometae et irides et huiusmodi. Nam altitudo earum super horizonta, et magnitudo, et figura, et multitudo et omnia quae in eis sunt, certificantur per modos videndi in instrumentis. Quae vero hic in terra sunt experimur per visum, quia caecus nihil potest de hoc mundo quod dignum sit experiri. Et auditus facit nos credere, quia credimus doctoribus, sed non possumus experiri quae addiscimus nisi per visum. […]

Представив основы мудрости, как Божественной, так и человеческой, которые зависят от знания языков, с которых переведена мудрость латинян, и, равным образом, от знания математики, теперь я хочу обсудить некие основы [мудрости], которые зависят от возможностей оптики. И если рассмотрение знания языков и математики прекрасно и доставляет наслаждение, то рассмотрение оптики куда более прекрасно и доставляет куда большее наслаждение, поскольку главные наши удовольствия мы получаем через зрение, и свет и цвет имеют особую прелесть сравнительно со всем прочим, что сообщают нам наши чувства. Но в оптике имеет место не только большее наслаждение, но и большая польза; кроме того, [знание этой науки] более необходимо. В самом деле, Аристотель говорит в I книге Метафизики, что только зрение показывает нам отличительные признаки вещей, ведь благодаря ему мы обретаем достоверный опыт обо всем, что имеет место на земле и в небе. Ибо небесные явления и, равным образом, то, что возникает в сфере воздуха (кометы, радуги и пр.), изучаются с помощью зрительных инструментов, как учит Птолемей и другие астрономы. Ибо их [т. е. указанных объектов] высота над горизонтом, величина, фигура и количество, а также все, что к ним относится, достоверно познается с помощью различных способов наблюдения при посредстве [упомянутых] инструментов. И то, что находится на земле, мы познаем опытным путем с помощью зрения, ибо слепец не может постигнуть на опыте ничего достойного, относящегося к этому миру. Слух может помочь нам поверить, ибо мы доверяем учителям, но то, что мы получили от них, мы можем проверить опытным путем только с помощью зрения. […]

Caeterum propter necessitatem et utilitatem et difficultatem constituuntur scientiae, quia ars est de difficili et bono, ut Aristoteles dicit secundo Ethicorum. Si enim facile est quod quaeritur, non oportet scientiam constitui. Similiter etsi sit difficile, et non sit utile, non fit scientia de eo, quia labor stultus esset et inanis. Etiam nisi valde esset utile et multas et praeclaras haberet veritates, non debet scientia separata constitui, sed sufficit ut in aliquo partiali libro vel capitulo determinetur cum aliis in scientia communi. Sed de solo visu scientia separata constituitur apud philosophos, ut perspectiva, et non de alio sensu. Quapropter oportet quod sit specialis utilitas sapientiae per visum, quae non reperiatur in aliis sensibus.

Кроме того, науки учреждаются вследствие необходимости, полезности, а также сложности [познания], поскольку, как говорит Аристотель во II книге Этики, искусство занято сложным и благим. Ибо если бы то, что исследуется, постигалось легко, то в науке не был бы необходимости; равным образом, если бы нечто было сложным, но бесполезным, об этом не возникло бы науки, ибо [такая наука была бы] глупым и пустым занятием. Также, если бы наука не обладала большой полезностью и многими прекрасными истинами, то не было бы нужды учреждать ее как отдельную дисциплину: было бы достаточно, чтобы она содержалась в частной книге или главе общей науки вместе с прочим, [к этой общей науке относящимся]. Но философы учредили отдельную науку — оптику — только о зрении, но не о каком-либо еще чувстве. Поэтому надлежит, чтобы зрение представляло для мудрости особую полезность, каковая не обнаруживается в иных чувствах.

Et quod nunc in universali iam tetigi, volo in particular] exhibere revolvendo radices huius scientiae pulcherrimae. Potest vero aliqua scientia esse utilior, sed nulla tantam suavitatem et pulchritudinem utilitatis habet. […]

И то, что я уже затронул в общем, я хочу исследовать в частных аспектах, рассмотрев основы этой прекраснейшей науки. Ибо некая наука может быть более полезной, но никакая не имеет такой красоты и прелести в своей полезности. […]

Capitulum II. De virtutibus animae setisitivae interioribus, quae sunt imaginatio et sensus communis.

Глава II. О внутренних способностях чувственной души, каковыми являются воображение и общее чувство.

Quoniam vero nervi optici, id est, concavi facientes visum, oriuntur a cerebro, atque auctores perspectivae virtuti distinctivae mediante visu ascribunt iudicia facienda de viginti speciebus visibilium, quae postea tangentur, nec scitur utrum illa virtus distinctiva sit inter virtutes animae quarum organa sunt in cerebro distincta, multaque alia inferius tractanda supponunt certificationem virtutum animae sensitivae, ideo oportet a partibus cerebri et virtutibus animae inchoare, ut inveniamus ea quae ad visum sunt necessaria. Et auctores perspectivae dant nobis viam ad hoc, ostendentes quomodo a pelliculis cerebri et cute cranii descendunt nervi visuales; sed nullus explicat omnia necessaria in hac parte.

Поскольку же зрительные нервы, т. е. изогнутые нервы, производящие зрение, берут свое начало от мозга, и поскольку авторы [сочинений] по оптике приписывали различающей способности свойство при посредстве зрения выносить суждения о двадцати видах видимого, которые будут затронуты позднее, и поскольку неизвестно, находится ли эта различающая способность среди различных способностей души, определенные органы которых присутствуют в мозге, и поскольку многое иное, о чем пойдет речь далее, требует достоверного знания о способностях чувственной души, то для того, чтобы обрести необходимое для [познания] зрения, надлежит начать с [повествования] о частях мозга и способностях души. И авторы [сочинений] по оптике указывают нам путь к этому, разъясняя, каким образом от извилин мозга и от поверхности черепа исходят зрительные нервы, но никто не разъясняет все необходимое, к этому относящееся.

Dico ergo, sicut omnes naturales et medici et perspective concordant, quod cerebrum involvitur duplici pelle, quarum una vocatur pia mater, quae est immediate continens cerebrum; et altera vocatur dura mater, quae adhaeret concavitati ossis capitis, quod cranium vocatur. Nam haec durior est, ut resistat ossi, et alia est mollior et suavior propter mollitiem cerebri, cuius substantia est medullaris, et unctuosa, in qua phlegma dominatur, et habet tres distinctiones, quae vocantur thalami, et cellulae, et partes. Et divisiones in prima cellula sunt duae virtutes: et est una sensus communis in anteriori eius parte consistens, ut Avicenna dicit primo De anima, qui est sicut fons respectu sensuum particularium, et sicut centrum respectu linearum exeuntium ad eodem puncto ad circumferentiam secundum Aristotelem secundo De anima, qui iudicat de singulis sensibilibus particularibus. Nam non completur iudicium de visibili antequam species veniat ad sensum communem, et sic de audibili et aliis, ut patet ex fine De sensu et sensato, et secundo De anima, et iudicat de diversitate sensibilium ut quod in lacte sit album aliud a dulci, quod non potest facere visus, nec gustus, eo quod non discernunt extrema, ut Aristoteles vult secundo De anima. Et iudicat de operibus sensuum particularium, nam visus non sentit se videre, nec auditus percipit se audire, sed alia virtus quae est sensus communis, ut vult Aristoteles secundo De somno et vigilia. Eius autem operatio ultima est recipere species venientes a sensibus particularibus, et complere iudicium de eis. Sed non retinet eas propter nimiam lubricitatem instrumenti sui, secundum quod vult Avicenna primo De anima. Et ideo oportet quod sit alia virtus animae in ultima parte primae cellulae, cuius officium est retinere species venientes a sensibus particularibus propter sui temperatam humiditatem et siccitatem, quae vocatur imaginatio, et est area ac repositorium sensus communis, secundum Avicennam ponentem exemplum de sigillo, cuius speciem aqua bene recipit, sed non retinet propter sui superfluam humiditatem: cera vero bene retinet propter sui temperatam humiditatem cum siccitate. Unde dicit quod aliud est recipere et aliud retinere, sicut patet in his exemplis. Et sic est in organo sensus communis et imaginations. Et tamen tota virtus composita ex his duabus, scilicet, quae occupat totam cellulam primam, vocatur phantasia. Nam ex secundo De anima et De somno et vigilia et libro De sensu et sensato patet quod phantasia et sensus communis sunt idem secundum subiectum, differentes secundum esse, ut Aristoteles dicit, et quod phantasia et imaginatio sunt secundum subiectum, differentes secundum esse. Quapropter phantasia comprehendit utramque virtutem, et non differt ad eis nisi sicut totum a parte. Et ideo cum sensus communis recipiat speciem, et imaginatio retineat eam, sequitur iudicium completum de re, quod exercet phantasia.

Итак, я утверждаю (и в этом согласны все натурфилософы, медики и оптики), что мозг состоит из двух слоев, один из которых называется pia mater, т. е. мягкое вещество (подкорка) (этот слой непосредственно содержит мозг) а другой — dura mater, т. е. твердое вещество (кора) (этот слой непосредственно соприкасается с округлой костью головы, именуемой черепом). Вещество последнего — более грубое, поскольку защищает [мозг] от кости, а первого — более легкое и нежное вследствие мягкости мозга, субстанция которого желеобразная и неплотная, и в ней преобладает слизь. Она делится на три отдела, именуемых секциями, камерами или частями. И в первой камере различают две способности. Первая — общее чувство, находящееся, по словам Авиценны из I книги О душе {88}, в передней ее части; и оно есть источник по отношению к другим частным чувствам, и центр по отношению к линиям, исходящим из одной точки к окружности, как говорит Аристотель во II книге О душе; и общее чувство выносит суждения об отдельных частных чувствах. Ибо суждение о видимом не осуществляется до тех пор, пока species не достигнет общего чувства; и то же касается слышимого и прочего, как явствует из [заключительной части книги] О чувстве и чувственно воспринимаемом и II книги О душе. И общее чувство выносит суждение о различиях в чувственно воспринимаемых [объектах], например, что белизна в молоке отлична от сладости, чего не может сделать ни зрение, ни вкус, поскольку не различают пределы, как указывает Аристотель во II книге О душе. И оно [т. е. общее чувство] судит о действиях частных чувств, ибо зрение не ощущает то, что видит, и слух не ощущает то, что слышит, но, как говорит Аристотель во II книге О сне и бодрствовании, это делает иная способность — общее чувство. Его же предельное действие есть получение species, исходящих от частных чувств, и осуществление суждения о них. Но, как говорит Авиценна в I книге О душе, оно не сохраняет эти species вследствие того, что его орган весьма слизист; поэтому необходимо, чтобы у души имелась и другая способность, в задней части первой камеры, назначение которой заключается в том, чтобы сохранять species, исходящие от частных чувств, — [она может сохранять их] благодаря своей умеренной влажности и сухости, — и эта способность называется воображением, и она есть сокровищница и хранилище общего чувства. Так говорит Авиценна, приводя пример с печатью, чей оттиск вода вполне принимает, но не удерживает из-за своей текучей влажности; напротив, воск вполне сохраняет оттиск вследствие своей умеренной влажности, сочетающейся с сухостью. Поэтому он говорит, что одно — получение, а другое — сохранение, как очевидно из этого примера. И то же имеет место по отношению к органу общего чувства и воображения. Однако вся способность, которая составляется из этих двух и занимает всю первую камеру, называется фантазией. Ибо из II книги О душе, книг О сне и бодрствовании и О чувстве и чувственно воспринимаемом ясно, что фантазия и общее чувство суть одно и то же по субъекту, но различны по бытию, как говорит Аристотель, и что фантазия и воображение [также] суть одно и то же по субъекту, но различны по бытию. А потому фантазия объемлет обе способности и отличается от них только как целое от части. И поэтому когда общее чувство получает species, а воображение сохраняет его, следует полное суждение о вещи, которое осуществляет фантазия.

Capitulum III. De sensibilibus, quae sentiuntur propriis sensibus, et setisu communi, et imaginatione.

Глава III. О чувственно воспринимаемом, которое ощущается соответствующими чувствами, общим чувством и воображением

Sciendum est quod imaginatio et sensus communis et sensus particularis non iudicant per se nisi de viginti novem sensibilibus; ut visus de luce et colore; tactus de calido et frigido, humido et sicco; auditus de sono; olfactus de odore; gustus de sapore. Et haec sunt novem propria sensibilia, quae suis sensibus, ut nominavi, appropriantur, de quibus nullus alius sensus particularis potest iudicare. Sunt autem viginti alia sensibilia, scilicet remotio, situs, corporeitas, figura, magnitudo, continuatio, discretio vel separatio, numerus, motus, quies, asperitas, laevitas, diaphaneitas, spissitudo, umbra, obscuritas, pulchritudo, turpitudo, item similitudo et diversitas in omnibus his, et in omnibus compositis ex his. Et praeter haec sunt aliqua, quae collocantur sub aliqua vel aliquibus istarum, ut ordinatio sub situ, et scriptura et pictura sub figura et ordinatione; et sicut rectitudo et curvitas, et concavitas et convexum, quae collocantur sub figura; et multitudo et paucitas, quae collocantur sub numero; et sicut aequalitas, et augmentum, et diminutio, quae collocantur sub similitudine et diversitate; et sicut alacritas et risus et tristitia, quae comprehenduntur ex figura formaque faciei; et sicut fletus, qui comprehenditur ex figura faciei cum motu lachrymarum; et sicut humiditas et siccitas, quae collocantur sub motu et quiete, quoniam ex sensu visus non comprehenditur humiditas, nisi ex liquiditate corporis humidi, et ex motu unius partis illius ante aliam, et siccitas comprehenditur ex retentione partium sicci, et ex privatione liquiditatis. Hic tamen considerandum, quod Aristoteles vult secundo De Generatione quod humidum et siccum uno modo sunt qualitates primae, quae naturaliter elementis debentur, et per eas oriuntur inelementalis humiditas et siccitas, quae reducuntur ad primas, et causantur ab eis. De primis ergo dictum est, quod sunt sensibila propria, et solo tactu perceptibilia. De aliis fit hie mentio. Prima enim humiditas est, quae de facili transit in omnes figuras male terminabiles de se, et bene termino alieno, ut in aere maxime, et deinde in aqua. Siccum e contrario, et hoc maxime in terra, secundario in igne. Hic vero vocatur humiditas pro liquido et lubrico, et siccum vocatur aridum et coagulatum. Et est sic de multis aliis, quae reducuntur ad species et modos visibilium principales superius enumerates. Et haec omnia patent ex primo Ptolemaei De opticis et ex secundo Alhazen De aspectibus, et ex aliis auctoribus perspectivae. Et sunt sensibilia communia, de quorum aliquibus exemplificat Aristoteles secundo De anima et in principio De sensu et sensate, ut de magnitudine, et figura, motu, quiete et numero; sed non solum sunt ista sensibilia communia sed omnia praedicta, licet vulgus naturalium non consideret hoc, quia non est expertum per scientiam perspectivae. Nam sensibilia communis non sic dicuntur quia sentiantur a sensu communi, sed quia communiter ab omnibus sensibus particularibus vel a pluribus determinantur, et maxime a visu et tactu, quia Ptolemaeus dicit secundo Perspectivae, quod tactus et visus communicant in omnibus his viginti. Et haec viginti novem, cum eis quae reducuntur ad ea, sentiuntur a sensibus particularibus, et sensu communi, et imaginatione, et non possunt hae virtutes animae de aliis sensibilibus per se iudicare nisi per accidens. […]

Надлежит знать, что воображение, общее чувство и отдельные чувства сами по себе выносят суждения только о двадцати девяти [видах] чувственно воспринимаемого, например, зрение выносит суждение о свете и цвете; осязание — о холодном и горячем, влажном и сухом; слух — о звуке; обоняние — о запахе; чувство вкуса — о том, что обладает вкусом. И это — девять собственных чувственно воспринимаемых [свойств], которые принадлежат [каждый] своему из указанных мною чувств, и о каждом из них не может судить иное отдельное чувство. Есть и двадцать иных чувственно воспринимаемых [свойств]: удаленность, положение, телесность, внешняя форма, величина, протяженность, разделенность, или отделенность, число, движение, покой, шероховатость, гладкость, прозрачность, плотность, тень, темнота, красота, безобразие, а также подобие и различие во всем таковом, а также во всем, из такового образованного. Кроме указанных существуют и другие [свойства], которые собраны под одним или под несколькими из них, например, упорядоченность — под положением; письмо и изображение — под внешней формой и упорядоченностью; прямизна и изогнутость, вогнутость и выпуклость — под внешней формой; многое и малое — под числом; равенство, увеличение и умаление — под подобием и различием; веселость, смех и печаль, которые постигаются на основании внешнего вида и формы лица; плач, который познается на основании внешнего вида лица и движения слез; влажность и сухость, которые собраны под движением и покоем, поскольку влажность постигается чувством зрения разве что на основании текучести влажного тела и движения одной части после другой, а сухость постигается на основании устойчивости частей сухого [тела] и отсутствия текучести. Следует, однако, рассмотреть то обстоятельство, что Аристотель во II книге О возникновении и уничтожении утверждает, что влажное и сухое в одном смысле суть первичные качества, которые естественным образом присущи элементам, и благодаря которым возникает в элементах влажность и сухость, которые сводятся к первичным [качествам] и причиняются ими. И о первичных [качествах] следует сказать, что они суть собственные чувственно воспринимаемые [свойства] и воспринимаются только осязанием. О прочем же мы скажем здесь. И первое, [о чем мы поведем речь] — это влажность, которая легко образует фигуры, сами по себе плохо удерживающиеся в собственных границах, но легко ограничиваемые иным [телом]: прежде всего, это относится к воздуху, а затем — к воде. Противоположное обнаруживается в сухом, и, прежде всего, в земле, а затем — в огне. И [термин] «влажность» обозначает здесь текучее и подвижное, а «сухое» — ссохшееся и застывшее. И то же касается многого другого, которое сводится к видам и типам вышеперечисленных первичных видимых [свойств]. И все это явствует из I книги Оптики Птолемея, из II книги Алхазена Об аспектах и из [сочинений] по оптике иных авторов. И существуют общие чувственно воспринимаемые объекты; примеры некоторых из них приводит Аристотель во II книге О душе и в начале книге О чувстве и чувственно воспринимаемом, например, [он пишет] о величине, внешней форме, движении, покое и числе. Но общими чувственно воспринимаемыми [свойствами] является не только это, но и все указанное выше, хотя подавляющее большинство натурфилософов не имеют об этом никакого представления, поскольку не являются знатоками оптической науки. Ведь «общими» чувственно воспринимаемые [свойства] называются не потому, что воспринимаются общим чувством, а потому, что совместно определяются всеми или несколькими отдельными чувствами, и прежде всего — зрением и осязанием, поскольку Птолемей утверждает во II книге Оптики, что зрение и осязание совместно воспринимают все эти двадцать [видов] чувственно воспринимаемых [свойств]. И [все] эти двадцать девять [свойств], вместе с теми, которые сводятся к ним, воспринимаются отдельными чувствами, общим чувством и воображением, и указанные способности души не могут выносить суждения о других чувственно воспринимаемых [свойствах] per se, но только per accidens. […]

Distinctio VII.

Раздел VII

Capitulum II. In quo ostenditur, quod species seu virtus oculi fiat usque ad visibile propter actum videndi.

Глава II. В которой показывается, что для акта видения [требуется] распространение species, или силы глаза вплоть до наблюдаемого объекта]

Nunc considerandum est, an species visus exigatur ad actum videndi. Manifestum est autem, quod species fit a visu sicut ad aliis rebus, quia accidentia et substantiae viliores visu possunt facere suas virtutes, multo magis ergo potest visus. Et patet per hoc, quod oculus est visibilis a se, ut per speculum, et ab alio potest videri. Sed nihil videtur nisi per speciem venientem a re visa. Sed an species haec, seu virtus visiva, seu radii visuales fiant ab oculo usque ad rem visam, dubium fuit semper apud sapientes. Sed Aristoteles sua dissolvit auctoritate decimo nono De animalibus hanc quaestionem, dicens quod nihil aliud est videre, quam virtutem visivam fieri ad rem visam. […] Et si volumus per sanctos hoc confirmare, dicemus, quod ipsi concordant in hoc, et praecipue Augustinus; nam vult in sexto Musicae quod species visus veniat et vegetetur in aere usque ad rem. Unde sicut res inanimata facit suam speciem inanimatam, sic res animata facit speciem, quae habet quodammodo virtutem animae. Nam sicut se habet res inanimata ad suam speciem, quae similis est ei, sic se habet animata res ad speciem similem. Non tamen propter hoc medium quod est inanimatum erit animatum, sed assimilabitur animato per suam similitudinem iam receptam.

Теперь надлежит рассмотреть, требуется ли для акта видения speies глаза. Ясно, однако, что зрение производит species как и прочие вещи, ибо акциденции и субстанции, куда менее благородные, чем зрение, могут производить свои силы; следовательно, куда скорее на это способно зрение. И из этого ясно, что глаз видим сам для себя, например, с помощью зеркала, и может быть видим другим [глазом]. Но ничто не может быть видимо кроме как благодаря species, исходящему от видимой вещи. Но среди мудрецов всегда существовало сомнение, распространяются ли от глаза вплоть до наблюдаемого [объекта] этот species, или зрительная сила, или зрительные лучи. Аристотель решает этот вопрос своим авторитетом в XIX книге О животных, утверждая, что зрение есть не что иное, как распространение зрительной силы [от глаза] до видимой вещи. […] А если мы хотим подтвердить это с помощью [высказываний] святых, мы должны сказать, что и они согласны в этом [с Аристотелем], и, прежде всего, Августин. Ибо он говорит в VI книге О музыке, что зрительный species исходит [от глаза] и распространяется в воздухе вплоть до вещи. Поэтому как неодушевленная вещь производит свой неодушевленный species, так и одушевленная вещь производит species, который некоторым образом обладает способностью души. Ибо как неодушевленная вещь относится к своему species, ей подобному, так и одушевленная вещь — к подобному ей species. Однако вследствие этого неодушевленная среда, [в которой распространяется species], не становится одушевленной, но уподобляется одушевленному благодаря его подобию [т. е. зрительному species], уже ею воспринятому.

Capitulum III. In quo obiectiones solvuntur.

Глава III. В которой опровергаются возражения

Et si contra hoc allegentur Alhazen, et Avicenna tertio De anima, et Averroes in libello suo De sensu et sensato, respondeo quod non sunt contra generationem speciei visus, nec contra hoc quod faciat ad operationem visus, sed contra eos, qui posuerunt aliquod corpus ut speciem visibilem vel consimilem protendi a visu usque ad rem visam, per quod visus sentiret rem ipsam, et quod raperet speciem rei visae ac reportaret eam in visum. Haec enim fuit opinio aliquo rum antiquorum in hac parte, qui nondum fuerunt experti certitudinem visionis. Dicendum est ergo quod praedicti philosophi, scilicet, Alhazen et Avicenna et Averroes, nihil aliud impugnant, sicut patet ex eorum textu. Sed tamen vulgus imbuitur contrario propter exemplum Aristotelis in Topicis, quia quod quilibet audit a iuventute trahit in consuetudinem, ut aliud recipere non velit. Aristoteles enim in libro Topicorum, quia dat artem arguendi ad omne problema, ponit exempla, quae sunt positiones philosophorum de quibus fuit dubitatio et sermo communis inter eos, sicut manifestum est ex libro illo. Et ideo illud exemplum famosum, quod visus fiat intus suscipiendo et non extramittendo, recitat secundum opiniones famosas. Nam Stoici sic posuerunt. […] Non ergo asserit Aristoteles quod visus non fiat extramittendo, sed recitat secundum opinionem vulgatam, et pro exemplo non pro veritate. Quod etiam secundo De anima nitatur ostendere, quod universaliter sensus est de genere virtutum passivarum, et non docet sensum esse activum: dicendum est, quod hoc fuit necessarium propter positionem sui magistri Platonis, et multorum Platonicorum. Nam vulgatum fuit inter eos, quod visus tantummodo fuit activus, et quod emitteret speciem visibilem ad omnia visibilia contuenda, unde subito ad astra visus secundum eos mittit speciem visibilem qui contuetur ea et reddit visui species earum. Et ideo Aristoteles, qui voluit certificare de singulis secundum possibilitatem sui temporis, reprobavit utramque opinionem de visu, scilicet Stoicorum, qui posuerunt eum tantum esse passivum, et Platonicorum, qui voluerunt esse tantum vel principaliter activum. […] Sed unam scilicet Stoicorum libro De animalibus destruit, aliam Platonicorum libro De anima, sicut ei placuit. Exercitati vero in philosophia Aristotelis et praecipue in perspectiva aestimant quod visus est activus et passivus. Nam recipit speciem rei visae, et facit suam virtutem in medium usque ad visibile. Quoniam multiplicatio speciei ad omnem distantiam est in instanti, ut plures aestimant, vel magis in tempore sed tamen insensibili, et latet sensum hoc tempus propter sui parvitatem.

Если же против этого приводятся [высказывания] Алхазена, Авиценны (III книга О душе) и Аверроэса (комментарий к О чувстве и чувственно воспринимаемом), отвечаю: они направлены не против того факта, что имеет место возникновение зрительного species, и не против того, что он требуется для действия зрения, но против [мнения] тех, кто допускал наличие некоего тела, являющегося зрительным или подобным species, простирающегося от [органа] зрения вплоть до видимой вещи, благодаря которому зрение воспринимает саму вещь, и который схватывает species видимой вещи и доставляет его зрительному [органу]. И таково было по этому поводу мнение некоторых древних, которые ещё не знали достоверной истины относительно зрения. Итак, следует сказать, что вышеуказанные философы, а именно, Алхазен, Авиценна и Аверроэс, выступали именно против этого, как ясно из их текстов. Однако толпа приучена к противоположному [мнению] из-за примера, который Аристотель приводит в Топике, ибо всякий вводит в привычку то, что он слышал с юных лет и не желает воспринимать иное. В самом деле, Аристотель в книге Топика приводит примеры мнений философов о том, относительно чего у них были сомнения или же имелась общепризнанная позиция (ибо в Топике он излагает искусство аргументации по всем проблемам), что очевидно из его книги. Поэтому тот известный пример [т. е. мнение], что зрение имеет место за счёт восприятия [species чувственно воспринимаемой вещи], а не за счет распространения [species органа зрения], Аристотель упоминает среди прочих известных мнений. Ибо так считали стоики. […] Итак, Аристотель не утверждает, что зрение имеет место не за счет внешнего распространения [species органа зрения], но приводит общераспространенное мнение, и в качестве примера, а не как истину. Что же до того, что он и во II книге О душе также стремится доказать, что чувство вообще относится к роду пассивных способностей, и не учит, что чувство активно, то на это следует сказать, что [данное высказывание] Аристотель приводит из-за своего учителя Платона и многих платоников, ибо среди них было общераспространенным мнение, что зрение носит исключительно активный характер, и что оно посылает зрительный species ко всему обозримому видимому, поэтому, с их точки зрения, зрение наблюдает звезды благодаря тому, что посылает зрительный species, который достигает их и передает зрению их species. И потому Аристотель, который, сообразно возможностям своего времени, хотел достичь достоверной истины касательно частных вещей, опроверг оба мнения о зрении, а именно, мнение стоиков, которые полагали, что зрение исключительно пассивно, и платоников, которые считали его исключительно или по преимуществу активным. […] И одно мнение, а именно — стоиков, он опроверг в книге О животных, другое же, а именно — платоников, — в книге О душе: так ему было угодно. Но люди, опытные в философии Аристотеля, и прежде всего — в оптике, полагают, что зрение активно и пассивно. Ибо оно получает species видимой вещи и распространяет вплоть до видимого свою силу в среде. Поскольку же распространение species на любое расстояние происходит мгновенно, как считают многие, или же, скорее, во времени, но неощутимо, то чувство не воспринимает это время вследствие его незначительности.

Capitulum IV. In quo redditur ratio veritatis.

Глава IV. В которой представлены основания истины [относительно указанного вопроса].

Et ratio fit huius positionis, quod omnis res naturalis complet suam actionem per solam virtutem suam et speciem, ut sol et caetera coelestia per suas virtutes immisas in res mundi causant generationem et corruptionem rerum; et similiter res inferiores, ut ignis per suam virtutem exsiccat, et consumit, et multa facit. Et ideo oportet quod visus faciat operationem videndi per suam virtutem. Sed operatio videndi est certa cognitio visibilis distantis, et ideo visus cognoscit visibile per suam virtutem multiplicatam ad ipsum. Praeterea species rerum mundi non sunt natae statim de se agere ad plenam actionem in visu propter eius nobilitatem. Unde oportet quod iuventur et excitentur per speciem oculi, quae incedat in loco pyramidis visualis, et alteret medium ac nobilitet, et reddat ipsum proportionale visui, et sic praeparet incessum speciei ipsius rei visibilis, et insuper eam nobilitet, ut omnino sit conformis et proportionalis nobilitati corporis animati, quod est oculus. […]

И основание этой позиции состоит в том, что любая естественная вещь осуществляет свое действие посредством исключительно своей силы и species, например, Солнце и другие небесные тела, посылая свои силы к вещам мира, являются причиной возникновения и уничтожения вещей. Равным образом и вещи подлунного мира: огонь с помощью своей силы иссушает, поглощает [горючие материалы] и производит многое другое. И потому ясно, что зрение осуществляет акт видения посредством собственной силы. Но действие зрения есть достоверное познание удаленного видимого, а потому зрение постигает видимое, распространяя до него свою силу. Кроме того, species вещей мира не предназначены по природе для того, чтобы самим по себе тотчас осуществлять полное действие на зрение вследствие благородства последнего. Поэтому необходимо, чтобы им [т. е. species чувственно воспринимаемых вещей] оказал помощь и содействие species глаза, который распространяется по фигуре зрительной пирамиды, изменяя и облагораживая среду, делая ее пропорциональной зрению, и таким образом предуготовляет поступление species самой видимой вещи, и, сверх того, облагораживает его так, чтобы он был всецело соответствующим и соразмерным благородству одушевленного тела, которым является глаз. […]

Distinctio VIII. In qua proponitur quod praeter speciem exiguntur novem ad visum, habens tria capitula. In primo docetur, quod lux et distantia debita requiruntur ad visionem.

Раздел VIII. В котором указывается, что помимо species для акта видения требуются девять [условий]; и он имеет три главы. Первая учит, что для акта видения необходим свет и надлежащее расстояние.

Capitulum I.

Глава I

Post haec vero considerandum est, quod praeter speciem, novem requiruntur ad visum, sicut docent auctores perspectivae. Unum est lux, quia nihil videtur sine luce. Lux enim est primo visibile, deinde color et caetera viginti quae prius numeravi, et omnia alia mediantibus eis videntur, sed nullum videtur nisi luce perfundatur. Cuius causa aestimatur multis modis esse, scilicet aut quia color non habet esse verum in tenebris, secundum Avicennam tertio De anima, aui si habeat, non potest facere speciem in eis secundum Alhazen, aut si potest non operabitur in visum, nec immutabit ipsum ut fiat actus visionis, secundum eundem Alhazen. Primum destruit Ptolemaeus in secundo Perspectivae dicens: Si enim sic esset, tunc quaelibet res duae habentes situm eundem respectu lucis et visus viderentur similis coloris, eius contrarium videmus in diversis rebus quasi universaliter, et in eadem re in diversis temporibus, ut in chameleone, qui mutat colorem secundum diversitatem rerum quae appropinquant ei, et in eo qui rubescit ex verecundia et pallescit in timore; quamvis eundem situm habeat res semper respectu lucis. Secundum patet esse falsum per simile de omni re alia activa, quae speciem faciunt in tenebris et in luce. Tertium est verum, et causa, quia visibile primum et principale est lux, et ideo nihil potest videri nisi mediante ea; sicut in aliis sensibus, nihil olfacimus nisi mediante odore, nec tangimus nisi mediantibus quatuor qualitatibus primis, quae sunt calidum, frigidum, humidum, siccum.

После сказанного надлежит учесть, что, как учат авторы [сочинений] по оптике, помимо species для акта видения требуются девять [условий]. Одно из них — свет, поскольку ничто нельзя увидеть без света. Ибо свет есть первое видимое, а за ним следуют цвет и прочие двадцать вышеперечисленных [свойств]. И все прочее является видимым благодаря им, но ничего нельзя увидеть без света. Причин этому указывают много. Во-первых, [утверждают] что цвет не имеет истинного бытия в темноте: так говорит Авиценна в III книге О душе; а если и имеет, то, по утверждению Альгазена, не может произвести в ней species; а если и может, то, согласно тому же Альгазену, не воздействует на зрение и не изменяет его так, чтобы возник акт зрения. Первое утверждение опровергает Птолемей во II книге Оптики, говоря, что если бы дело обстояло так [т. е. если бы цвет имел подлинное бытие только и исключительно при свете], то любые две вещи, обладающие одним и тем же положением по отношению к свету и зрению, воспринимались бы как обладающие одинаковым цветом. Но мы видим противоположное этому в различных вещах, и в одной и той же вещи в различное время (например, в случае хамелеона, который меняет цвета в зависимости от различия вещей, которые находятся вблизи от него, или в случае того, кто краснеет от стыда или бледнеет от страха), хотя по отношению к свету вещь всегда имеет одно и то же положение. Второе очевидно ложно из подобия: всякая иная активная вещь производит species как в темноте, так и при свете. Третье истинно, и является [подлинной] причиной [того, что зрение не действует в темноте], поскольку свет является первым и основным видимым, а потому ничто не может быть увидено без него. Так обстоит дело и в случае других чувств: мы обоняем что-либо только посредством запаха, и осязаем что-либо только посредством четырех первичных качеств, а именно, горячего, холодного, влажного и сухого.

Secundum, quod ad visum exigitur, est distantia. Nam universaliter sensibile positum super sensum non sentitur, ut Aristoteles dicit secundo De anima: cuius causa est, quia omnis sensus fit extramittendo, id est, faciendo virtutem suam a se in medium, ut species sensibilis reddatur magis proportionalis sensui, et recipiat esse nobilius a specie sensus quatenus sit magis conformis sensui. Et hoc invenimus in omnibus sensibus. Nam de visu prius ostensum est: et similiter est in aliis duobus sensibus, qui habent medium extrinsecum, ut olfactus et auditus, quoniam Aristoteles dicit decimo nono De animalibus, quod virtutes fiunt ab olfactu et auditu, sicut aqua de canalibus. Et similiter de sensibus qui non habent medium extrinsecum sed intrinsecum, ut tactus et gustus. Nam de tactu dicit Aristoteles secundo De animalibus, quod eius medium est caro et eius instrumentum est nervus. Sed in duodecimo De animalibus vult quod caro sentiat in tactu, sicut oculus in visu. Et Avicenna primo et secundo et tertio De animalibus vult, quod cutis et caro sentiant. Ergo virtus sensitiva quae est in nervo, diffundit suam virtutem in medium tactus, quod est caro et cutis. Sed gustus est quidam tactus, ut Aristoteles dicit secundo De anima, et habet medium intrinsccum, sicut tactus. Et ideo virtus gustandi, quae est in nervo, suam facit speciem in carnem et cutem linguae, immo quod plus est, in palatum et oris partes reliquas, ut quodammodo illae partes videantur sentire saporem.

Второе, что требуется для акта вИдения — это расстояние. Ибо, по всеобщему правилу, чувственно воспринимаемое, расположенное непосредственно на органе чувства, не воспринимается, как говорит Аристотель во II книге О душе. Причиной тому является следующее обстоятельство: всякое чувство имеет место благодаря внешнему распространению [species], т. е. за счет произведения своей силы в среде, с тем, чтобы чувственно воспринимаемый species сделался более пропорциональным чувству, и получил от species чувства более благородное бытие, наиболее соответствующее чувству. И это мы обнаруживаем в случае всех чувств. Относительно зрения это показано ранее; то же самое имеет место и в случае иных чувств, обладающих внешней средой, а именно, обоняния и слуха, ибо Аристотель говорит в XIX книге О животных, что от обоняния и слуха распространяются силы как вода по каналам. И то же относится к чувствам, обладающим не внешней, но внутренней средой, т. е. осязанию и вкусу. Ибо во II книге О животных Аристотель говорит об осязании, что его средой является плоть, а его инструментом — нерв. Но в XII книге О животных он учит, что при осязании ощущает сама плоть, так же, как при зрении — глаз. И Авиценна в I, II и III книгах О животных утверждает, что ощущает кожа и плоть. Следовательно, чувственная способность, присутствующая в нерве, распространяет свою силу на среду осязания, которой является кожа и плоть. Но вкус есть некое осязание, как говорит Аристотель во II книге О душе, и имеет внутреннюю среду, как и осязание. А потому сила вкуса, присутствующая в нерве, производит свой species в коже и плоти языка, и даже более того — в небе и прочих частях рта, так, что эти части, как представляется, неким образом ощущают вкус.

Ad quantam vero distantiam possumus videre in planitie terrae et in montibus docet auctor De crepusculis, dicens, quod prope tria milliaria ad plus videmus in terra plana; et in altissimo monte, cuius altitudo maxima est octo milliaria, non videbimus adhuc in superficie terrae nisi circiter 250 milliaria: et hoc facit gibbositas terrae visui resistens.

А тому, на какое расстояние мы можем видеть, если находимся на ровной земле или в горах, учит автор трактата О сумерках [157], утверждающий, что находясь на ровной поверхности мы видим [объекты, находящиеся] на расстоянии около 3 миль, а находясь на высочайшей горе, чья высота составляет в высшей точке 8 миль, мы увидим [объекты, находящиеся] на поверхности земли на расстоянии до 250 миль, и это происходит потому, что зрению препятствует выпуклость [поверхности] Земли.

Capitulum II. De tertio, quod est oppositio visibilis respectu visus.

Глава II. О третьем [условии], которым является нахождение видимою непосредственно перед [органом] зрения

Tertium est oppositio visibilis respectu visus. Hoc enim exigitur in visu facto secundum lineas rectas, sicut hic est intentio, quamvis per reflexionem et fractionem possit res videri sine oppositione. Sed mirabile est hoc, cum nos audiamus undique et olfaciamus, et in fronte sentiamus calorem ignis retro positi, si multus sit et fortis; et visus, qui est sensus nobilior, non facit sic. Et causa huius rei est valde occulta et adhuc inaudita et invisa apud sapientes. […]

Третье [условие] есть нахождение [видимого] объекта непосредственно перед [органом] зрения. Это требуется для видения, осуществляемого по прямым линиям, о котором здесь идет речь, хотя это и не обязательно для видения вещи по отраженным и преломленным линиям. Но это удивительно, поскольку мы слышим звук и обоняем запах, [исходящие] с любой стороны, а также можем почувствовать тепло огня, расположенного сзади, если он силен и жарок. Зрение же, которое является более благородным чувством, на это не способно. А причина этого весьма темна и еще неизвестна мудрецам. […]

Capitulum III. De quantitate sensibili ipsius visibilis.

Глава III. О доступном чувству количестве самого видимого

Quatrum quod ad visionem exigitur est, ut res sit quantitatis sensibilis respectu sensus. Nam ita parvum potest esse visibile, quod non videbitur. Cuius causa est, quod species venientes a partibus visibilis debent ordinari distincte in superficie glacialis, et hoc sensibiliter respectu virtutis sentientis. Sed quando res est nimis parva, tunc species venientes a partibus visibilis singulis ad partes membri sentientis, licet secundum positionem quantitatis, ut est divisibilis in infinitum, distinguantur, tamen respectu sensus non distinguuntur. […]

Четвертое, что требуется для акта видения, это то, чтобы вещь обладала количеством, способным быть воспринятым [данным] чувством. Ибо видимое может быть столь небольшим, что не будет увидено. Причина этого в том, что species, исходящие от частей видимого, должны отчетливо упорядочиваться на поверхности хрусталика, будучи при этом воспринимаемыми чувством. Но когда вещь весьма мала, тогда species, исходящие от отдельных частей видимого к частям [зрительного] органа наблюдателя, хотя и различимы сообразно определению количества как того, что делимо до бесконечности, но не различимы чувством. […]

Distinctio IX.

Раздел IX

Capitulum I.

Глава I

Quintum est, quod oportet ut visibile, quod communiter vocamus obiectum visus, excedat densitatem aeris et coeli, ut docet Alhazen. Ideoque videmus aquam bene, quia densior est aere, et vapores, el nubes, et vitra et huiusmodi perspicua, quae parum habent de denso respectu eorum quae perfectam habent densitatem. Sed tamen sciendum est, quod Ptolemaeus dicit in secundo libro Perspectivae quod nos videmus aerem vel perspicuum coeleste a longe et in superflua distantia, quamvis non in propinqua: multum enim de perspicuo cumulantur in magna distantia et se habet ad visum sicut illud quod est perfecte densum in parva distantia. Multum ergo de perspicuo cumulatum in magna distantia fit umbrosum, sicut nos videmus in aqua profunda, per cuius medium non possumus videre terram sicut per aquam parum profundam. […]

Пятое, что требуется для [акта видения], это чтобы видимое, которое мы обычно называем объектом зрения, было более плотным, нежели воздух и небо, как учит Алхазен. И поэтому мы хорошо видим воду, ибо она плотнее воздуха, а также испарения, облака, стекло и тому подобные прозрачные [объекты], которые не столь плотны, если сравнивать их с тем, что обладает совершенной плотностью. Следует, однако, знать, что говорит Птолемей во II книге Оптики, а именно, что мы видим воздух или небесную прозрачность издали и со значительного расстояния, хотя и не видим вблизи. Ибо многочисленные [элементы] прозрачного [объекта] на большом расстоянии соединяются, и прозрачный объект предстает зрению так же, как и то, что является плотным на малом расстоянии. Следовательно, [указанные] многочисленные элементы прозрачного [объекта], будучи объединенными, становятся темными: это мы наблюдаем в случае глубокой воды, сквозь которую мы не можем видеть дно, но мы можем наблюдать его сквозь неглубокую воду. […]

Capitulum II.

Глава II

Sextum quod ad visum requiritur est raritas medii. Nam si densum ponatur inter visum et visibile, non potest species pertransire hinc inde, et sic abscindetur visus de necessitate. Sed aliqui, multa bene intelligentes in scientia perspectivae, obiiciunt de flamma interposita inter visum et visibile impediente visionem; et flamma, ut dicunt, est corpus rarissimum, propter quod Alhazen dicit libro tertio quod flammae raritas egreditur temperamentum. Ergo rarum magis impedit quam densum. Hic autem est magnus error, nam oportet de necessitate quod flamma sit densior aere, quia Aristoteles dicit secundo De generatione quod flamma est fumus terrestris ardens: et ideo egressus raritatis a temperamento potest intelligi, vel per declinatio nem ad extremum deficiens, vel ad extremum superabundans, quia temperamentum est medium utriusque, sicut largitas inter prodigalitatem et avaritiam. Et ideo sicut avaritia egreditur temperamentum largitatis per defectum eius, sic flamma egreditur temperamentum raritatis deficiendo ab ea non excellendo. Et hoc intendit Alhazen nam sic se exponit in sequentibus. Si vero obiiciatur de Lynce, qui videt per medium parietis, ut Boetius tertio De consolatione imponit Aristoteli, dicemus, etsi hoc sit verum de visu Lyncei, tamen non de visu humano de quo datur scientia perspectivae. De illo enim est hic sermo.

Шестое, что требуется для акта видения, — разреженность среды. Ибо если между [органом] зрения и наблюдаемым [объектом] располагается [нечто] плотное, то species не может пройти через него, и таким образом акт видения необходимо прерывается. Но некоторые, хорошо разбирающиеся в оптической науке, возражают, приводя пример с пламенем, которое, будучи расположено между [органом] зрения и наблюдаемым [объектом], препятствует акту видения. Но пламя, утверждают они, есть крайне разреженное тело, в связи с чем Алхазен утверждает в III книге, что разреженность пламени слишком велика. Следовательно, разреженное препятствует [акту видения] больше, чем плотное. Но здесь — значительная ошибка, ибо с необходимостью следует, что пламя плотнее воздуха, т. к. Аристотель говорит во II книге О возникновении и уничтожении, что пламя есть горящий земной дым, а потому превышение меры разреженности может пониматься или как отклонение в сторону недостатка, или как отклонение в сторону избытка, поскольку норма является серединой между тем и другим, как щедрость — середина между жадностью и расточительностью. И как жадность отклоняется от меры щедрости благодаря недостаточности, так и огонь отклоняется от меры разреженности, не превосходя ее, но не достигая ее. И это имеет в виду Алхазен, как он сам объясняет в дальнейшем. А если будут возражать, основываясь на примере Линкея, который видел сквозь стены (Боэций в III книге Утешения говорит, что этот пример приводится Аристотелем), мы скажем, что даже если в отношении зрения Линкея это и верно, это ложно по отношению к человеческому зрению, о котором трактует оптическая наука. Ибо речь здесь идет о нем [т. е. о человеческом зрении].

Sed si vacuum poneremus inter coelum et terram, nec esset densum nec rarum. Et tamen aestimavit Democritus oculum in terra posse videre formicam in coelo, ut Aristoteles dicit secundo De anima. Atque vacuum non habet aliquam naturam, unde impediat speciem, nec unde resistat speciei, quia nulla natura est ibi, ut Aristoteles dicit quarto Physicorum. Ergo species pertransiret a coelo ad oculum, et sic videremus stellas sine raro et denso. Dicendum est autem hic, quod non videremus aliquod, si vacuum esset. Sed hoc non esset propter aliquam naturam impedientem speciem et resistentem ei, sed propter defectum naturae convenientis multiplicatione speciei: species enim est res naturalis, et ideo indiget medio naturali, sed in vacuo nulla natura est. Nam vacuum recte imaginatum est sola quantitas mathematica externa secundum trinam dimensionem, stans per se sine calido et frigido, molli et duro, raro et denso, et sine omni passione naturali occupans locum, ut posuerunt philosophi ante Aristotelem tam infra coelum quam extra.

Если же мы допустим существование вакуума между небом и Землей, то он не будет ни плотным, ни разреженным. И, однако, Демокрит воображал, что глаз, расположенный на земле, может увидеть муравья на небе, как говорит Аристотель во II книге О душе. И [он утверждал также], что вакуум не имеет никакой природы, чтобы препятствовать и сопротивляться [распространению] species, ибо у вакуума нет [вообще] никакой природы, как говорит Аристотель в IV книге Физики. Следовательно, [по мнению Демокрита], species проходил бы от неба к глазу, и мы видели бы звезды без [необходимости допущения] разреженной или плотной [среды]. На это следует возразить, что если бы существовал вакуум, мы не увидели бы ничего. Но не потому, что имелась бы некая природа, препятствующая и сопротивляющаяся [прохождению] species, но из-за нехватки природы, подходящей для его распространения. В самом деле, species есть природная вещь, а поэтому нуждается в природной среде, но у вакуума нет никакой природы. Ибо правильно представленный в воображении вакуум есть лишь математическое количество, протяженное в трех измерениях, само по себе не имеющее [никаких физических качеств]: ни холодного, ни теплого, ни мягкости, ни твердости, ни плотности, ни разреженности, и занимающее место без всякого природного претерпевания, как до Аристотеля считали философы, допускавшие существование вакуума как под небом, так и за пределами неба.

Septimum vero quod exigitur ad visum est tempus sensibile. Nam Aristoteles dicit libro De memoria et reminiscentia, quod omnis intellectus noster est cum continuo et tempore: multo ergo magis sensus. Nam operatio intellectus est spiritualis, et operatio sensus est corporalis. Caeterum si repente ante oculos res deferatur, non videtur distincte et perfecte, et ideo ad sufficientem visum exigitur tempus sensibile, in quo fiat iudicium visus. […]

Седьмое, что требуется для акта видения, — воспринимаемый чувствами [промежуток] времени. Ибо Аристотель утверждает в книге О памяти и воспоминании, что любой наш акт мышления связан с протяженностью [в пространстве] и временем, следовательно, куда в большей степени это относится к чувству, ибо действие разума духовно, а действие чувства телесно. Также: если вещь непрерывно перемещается пред глазами [наблюдателя], он не может видеть ее отчетливо и совершенно, а потому для удовлетворительного акта видения требуется воспринимаемый чувствами [промежуток] времени, в который формируется суждение чувства зрения. […]

Capitulum IV.

Глава IV

Octavum quod exigitur ad visum est sanitas visus cum naturali sua dispositione: nam oculus erutus, vel caecus, vel multum laesus, vel turbatus ex aliquo humore fluente, vel ex resolutione vaporum con fundentium pupillam non potest iudicare de rebus, ut patet, et ideo non oportet hic immorari. Si enim oporteat dici aliquid, plus de hoc patebit in sequentibus.

Восьмое, что требуется для акта видения — здоровый [орган] зрения со своими естественными качествами, ибо выколотый, слепой или сильно поврежденный глаз, равно как и глаз, [нормальному функционированию которого] препятствует разлитие какой-либо влаги, или же глаз, зрачок которого затуманен испарениями, не может выносить суждения о вещах, что совершенно очевидно, а потому на этом не стоит задерживаться. Если же и нужно будет сказать что-либо еще, то таковое будет разъяснено далее.

De situ quidem, qui est ultimum in visu, non potest hic explicari, quia coincidit cum aliis de quibus postea dicendum est.

А о положении, что является последним [из того, что необходимо] для акта видения, мы не можем вести речь здесь, поскольку оно соотносится с тем, о чем будет сказано позже.

Distinctio X. Habens capitula tria. Primum docet expressius quam superius, quae sunt sensibilia per se et per accidens.

Раздел X. Имеющий три главы. В первой дано более развернутое, нежели ранее, объяснение того, что есть чувственно воспринимаемое per se и per accidens.

Capitulum I.

Глава I

Habitis his octo sine quibus non potest fieri visio, videndum est quae sunt cognoscenda per visum, et quibus modis cognoscantur et certificetur, et qualiter et quare errat visus in cognitione visibilium, cum fuerit visus per radios rectos factus. Sciendum ergo quod quando haec novem non egrediuntur temperamentum, scilicet nec excellunt nec diminuuntur, tunc fit visus certificatus. Quando ergo egrediuntur modum vel deficiendo vel excedendo, tunc fit error in visu. Sunt autem certificabilia per visum viginti duo prius enumerata, ut lux, color, remotio etc.; et praeter hoc visus percipit hominem et equum et caeteras res huius mundi. Nam per lucem et colorem illa viginti cognoscuntur. Deinde mediantibus luce et colore et illis viginti alia fiunt nota, ut est possibile sensui, nam sensus particulares non possunt de omnibus certificari: sed illa viginti duo sensus particularis et communis et imaginatio possunt comprehendere sine errore, dummodo octo praedicta non egrediantur temperamentum. Vocantur autem sensibilia per se de quibus possunt certificare, sed de quibus non possunt certificare sunt sensibilia per accidens.

Установив восемь [условий], без которых акт видения невозможен, надо рассмотреть то, что познается посредством зрения, а также то, сколькими способами оно познается и удостоверяется, а также как и почему зрение ошибается в познании видимого, когда акт видения осуществляется по прямым лучам. Итак, надо знать, что когда эти девять [условий] не отклоняются от нормы, как это бывает, когда норму превосходят или не достигают, тогда имеет место достоверный акт видения. Когда же такое отклонение происходит, тогда имеет место ошибка зрения. А достоверным образом зрением познаются двадцать два перечисленных выше [свойства], т. е. свет, цвет, удаленность и т. д.; кроме того, зрение воспринимает человека, лошадь и прочие вещи этого мира. В самом деле, те двадцать [свойств] познаются с помощью цвета и света, а затем при помощи цвета, света и этих двадцати [свойств] познается прочее, насколько это возможно для зрения, ибо отдельное чувство не может предоставлять достоверное знание обо всем. Но отдельное чувство, общее чувство и воображение могут безошибочно познавать эти двадцать два [свойства], если восемь вышеуказанных [условий] не отклоняются от нормы. А чувственно воспринимаемым per se называется то, о чем [указанные способности чувственной души] могут предоставлять достоверное знание; то же, о чем они знание предоставлять не могут, называется чувственно воспринимаемым per accidens.

Et licet prius tactum sit de his sensibilibus per se et per accidens, tamen ne aliquis error incurrat, necesse est ut uberius exponantur. Dico ergo quod sensibilia per accidens sunt dupliciter: quaedam possunt certificari ab aliis virtutibus animae sensitivae, ut ab aestimativa et memorativa, ut prius dictum est, quae tamen dicuntur sensibilia per accidens respectu sensuum particularium, et sensus communis et imaginationis, quoniam sensus tales non percipiunt huiusmodi secundum se et per se, sed quia reperiuntur in eisdem rebus cum suis sensibilibus per se; ut quia inimicitia respectu agni est simul cum figura et colore lupi, agnus in videndo lupum videt inimicum et coloratum, sed de inimico nihil iudicat oculus per se, sed solum quia invenitur cum colorato. Et quia sensus particularis et communis vulgariter vocantur sensus, ideo sensibilia de quibus illi certificant vocantur sensibilia per se, et de quibus illi non certificant vocantur sensibilia per accidens, quamvis aliqua illorum possint ab aliis virtutibus animae interioribus cognosci. Aestimativa enim, et cogitativa et memorativa non vocantur sensus vulgato nomine, quamvis sint partes animae sensitivae, et ideo sensibilia ab illis vocantur sensibilia per accidens, propter hoc quod sensibilia referuntur ad sensus particulares et communem.

И хотя прежде мы касались этого чувственно воспринимаемого per se и per accidens, тем не менее, чтобы не случилось ошибки, необходимо представить [эту тему] более подробно. Итак, я говорю, что чувственно воспринимаемое per accidens бывает двух видов. Чувственно воспринимаемое первого вида, как было сказано ранее, может познаваться с достоверностью иными способностями чувственной души, т. е. эстимативной способностью и памятью. Это чувственно воспринимаемое называется чувственно воспринимаемым per accidens по отношению к отдельным чувствам, общему чувству и воображению, поскольку эти чувства не воспринимают таковое сами по себе и per se, однако, оно [т. е. чувственно воспринимаемое per accidens] обнаруживается в тех же вещах, в которых присутствует чувственно воспринимаемое per se, [являющееся таковым] по отношению к указанным [способностям]. Так, поскольку враждебность по отношению к ягненку присутствует одновременно с внешней формой и цветом волка, то ягненок, видя волка, видит враждебное и имеющее цвет, но о «враждебном» глаз выносит суждение не сам по себе, а лишь в силу того, что «враждебное» обнаруживается наравне с «имеющим цвет». И поскольку отдельное чувство и общее чувство в просторечии называют просто чувством, то чувственно воспринимаемое, о котором они предоставляют достоверное знание, называется чувственно воспринимаемым per se, а то чувственно воспринимаемое, о котором они не предоставляют достоверное знание, называется чувственно воспринимаемым per accidens, хотя кое-что из такового может познаваться иными внутренними способностями души. Но способность оценки, способность рассуждения и память не называются чувствами в общепринятом смысле слова, хотя и являются частями чувственной души, а потому те чувственно воспринимаемые [свойства], которые ими постигаются, называются чувственно воспринимаемым per accidens — из-за того, что [познание] чувственно воспринимаемых [свойств обычно] относят [к сфере действия] отдельного и общего чувств.

Sed alia sunt sensibilia per accidens quam ea quae a virtutibus animae sensitivae cognoscuntur. Ut quando video hominem extraneum non possum per sensum percipere cuius sit filius, nec de qua regione sit, nec qua hora, nec quo loco fuerit natus, aut quomodo vocetur, an Petrus, an Robertus; et huiusmodi infinita sunt, quae accidunt cuilibet, de quibus nulla virtus animae sensitivae potest certificare, nec potest homo scire veritatem nisi per doctrinam. Et tamen in videndo illum hominem visus cadit super omnes eius proprietates. Nam si sit filius Roberti, et Gallicus, et prima hora noctis natus Parisiis, et vocetur Petrus, videns eum videt Petrum Parisiensem natum prima hora noctis filium Roberti, quia haec coincidunt cum colore et figura et caeteris visibilibus. Et similiter naturae substantiales rerum, tam in rebus animatis, quam in rebus inanimatis non sunt sensibiles ab aliqua virtute animae sensitivae nisi per accidens: exceptis illis quae sunt nocivae vel utiles, quas comprehendit aestimativa, et ita sensus cadit super hoc per accidens. Unde cum video hominem video substantiam et rem animatam, et ideo visus cadit quodammodo super naturam eius substantialem, et super animam etiam, quae est res spiritualis; sed hoc est valde per accidens. El iterum sensibilia propria unius sensus sunt sensibilia per accidens aliorum sensuum, unde calidum et frigidum, humidum et siccum, odor, sonus, sapor sunt sensibilia per accidens respectu visus, et sic quaelibet sensibilia propria unius sunt sensibilia per accidens respectu aliorum.

Но есть и иное чувственно воспринимаемое per accidens, отличное от того, что познается способностями чувственной души. Например, когда я вижу незнакомого человека, я не могу с помощью чувств постичь, чей он сын, из какой он страны, в какой час и в каком месте рожден, как его зовут — Петр или Роберт. И имеется бесчисленное количество таких [свойств], которые акцидентально присущи любому [человеку], о которых не может выносить суждение ни одна способность чувственной души, и о которых человек может познать истину только через обучение. И, тем не менее, при видении указанного [незнакомого] человека, зрение касается всех его особенностей. Ибо если он является сыном Роберта, французом, рожденным в первый час ночи в Париже, и зовется Петром, то видящий его видит Петра Парижского, сына Роберта, рожденного в первый час ночи, поскольку [все] это сочетается с цветом, внешней формой и прочим, что доступно зрению. И равным образом субстанциальные природы вещей, как в вещах одушевленных, так и в вещах неодушевленных, являются чувственно воспринимаемыми для той или иной способности чувственной души только per accidens, за исключением тех, которые являются враждебными или полезными, которые постигает способность оценки; и так вот чувство касается [всего] этого per accidens. Поэтому когда я вижу человека, я вижу субстанцию и одушевленную вещь, а потому зрение неким образом касается его субстанциальной природы, а также души, которая является духовной вещью; но это происходит исключительно per accidens. И, кроме того, собственное чувственно воспринимаемое одного чувства суть чувственно воспринимаемое per accidens для других чувств, поэтому теплое, холодное, влажное, сухое, запах, звук и вкус суть для зрения чувственно воспринимаемое per accidens. И, таким образом, собственное чувственно воспринимаемое любого чувства есть чувственно воспринимаемое per accidens для других чувств.

Sensibilia ergo per se, ut dictum est dupliciter sunt, quaedam sunt propria ut novem, et quaedam communia ut viginti, quia communiter possunt sentiri a sensibus pluribus, et maxime a visu et tactu. Nam ut Ptolemaeus dicit in secundo libro, omnia, quae visus percipit, tactus discernit, praeter lucem et colorem; et omnia, quae tactus certificat, visus potest certificare, praeter quatuor propria, scilicet calidum, frigidum, humidum et siccum.

А чувственно воспринимаемое per se, как сказано выше, [также] бывает двух видов. Одно — собственное, т. е. девять [указанных выше свойств], другое — общее, т. е. двадцать [свойств, которые также перечислены выше]. [Последнее называется так] потому, что может восприниматься многими чувствами, и прежде всего — зрением и осязанием. Ибо, как говорит Птолемей во II книге Оптики, все, что воспринимает зрение, различает и осязание, за исключением света и цвета, а все о чем предоставляет достоверное знание осязание, может быть достоверно познано и зрением, помимо четырех собственных [объектов осязания], а именно, горячего, холодного, влажного и сухого.

Capitulum II. De his quae faciunt speciem in visum.

Глава II. О том, что производит species в [органе] зрения.

Ad hoc autem ut sciamus, quomodo huiusmodi sensibilia per se cognoscantur, oportet primo scire an omnia faciant species suas in sensum. Cuius certificatio difficilis est, sed tamen Ptolemaeus in secundo libro Opticorum determinat hanc quaestionem, dicens, quod lux et color tantum faciunt suas species in visum. Et hoc vult Alhazen quarto libro; unde alia non sunt activa in sensum nec in medium. Et causa quare haec non sunt activa est, quia omnia vel sunt quantitates vel proprietates quantitatum, ut patet, et quantitatis non est agere, quia debetur materiae cui non competit actio sed passio, ut Aristoteles dicit primo De generatione, et Avicenna in secundo De anima concordat. Nam medium vel instrumentum susceptivum soni est absonum, et susceptivum coloris non coloratum, ut dicit. Et ideo eius sententia est, quod medium et sensus non debent habere naturas sensibilium quorum species debent suscipere, ut iudicent de sensibilibus per eas. Unde humor glacialis non habet naturam aliquam lucis vel coloris sub illo gradu quem habent res visibiles extra. Nam licet oculus habeat lucem, hoc est respectu coloris videndi, non respectu lucis, quia patiens non habet actu sed in potentia quo assimiletur agenti. Nec habet glacialis anterior aliquem gradum coloris, quo assimiletur vere coloratis extra de quibus habet iudicare; licet habeat oculus in suis humoribus et tunicis quoddam esse coloris debile, per quod colores phantastici aliquando appareant, ut patebit cum de iride fiet sermo. Sed bene habet figuram, et quantitatem, et corporeitatem, et alia sensibilia communia, quae ei competunt, et ideo non est natum recipere species horum, nec ipsa sunt activa. […]

Но для того, чтобы мы познали, каким образом постигается это чувственно воспринимаемое per se, надлежит сначала узнать, все ли производит свой species в [органе] зрения. И достичь достоверного знания здесь крайне затруднительно, тем не менее, Птолемей во II книге Оптики решает этот вопрос, говоря, что только цвет и свет производят свои species в [органе] зрения. И это же утверждает Алхазен в IV книге, а потому иные [чувственно воспринимаемые объекты] не являются активными по отношению к чувству и среде. А причиной этого является то, что все они являются либо количествами, либо свойствами количеств, что очевидно, а количеству не свойственно быть активным, поскольку оно должно относится к материи, которой подобает не действие, но претерпевание, как говорит Аристотель в I книге О возникновении и уничтожении, и с чем соглашается Авиценна во II книге О душе. В самом деле, как он утверждает, среда или орган, воспринимающие звук, лишены звука, а орган, воспринимающий цвет, лишен цвета. И его мысль заключается в том, что среда и чувство не должны иметь природу чувственно воспринимаемых [объектов], species которых им надлежит принимать, чтобы судить благодаря этим species об объектах. Поэтому влага хрусталика не обладает некоей природой света или цвета в той степени, в какой ею обладает внешний наблюдаемый объект. Ибо хотя глаз обладает светом, это относится к видению цвета, но не света, поскольку претерпевающее обладает не в действительности, но в возможности тем, благодаря чему уподобляется действующему. И хрусталик не обладает некоей [действительной] степенью цвета, посредством которой он уподоблялся бы действительно обладающим цветом внешним объектам, о которых зрение выносит суждение, хотя глаз и обладает в своих жидкостях и оболочках неким недостаточным бытием цвета, благодаря чему иногда зрению бывают явлены фантастические цвета, что станет ясно в разделе, посвященном радуге. Но глаз вполне обладает формой, количеством, телесностью и другими общими чувственно воспринимаемыми [характеристиками], которые ему подобают, а потому он не приспособлен по природе воспринимать их species, и они не являются активными. […]

Et cum superius dictum est, quod nos videmus aerem vel coelum a remotis, et certum est quod in aqua fluminis vel alia quae magnam habet latitudinem videtur coelum per reflexionem, sicut res in speculo; et res in speculo videtur per hoc, quod species sua reflectitur a speculo ad visum: tunc diceret aliquis, quod perspicuum coeleste vel aer remotus faciat speciem per quam in aqua videatur. Sed dicendum est, quod nulla rei visae species est ibi, sed species visus, quae in aere sine aqua multiplicatur secundum lineam rectam ad perspicuum coeleste distans, et apprehendit illud perspicuum cum adiutorio speciei lucis illuminantis illud perspicuum; et cum videtur per aquam reflexive, reflectitur species visus ab aqua usque aerem visum a remotis, et non species rei. Non ergo omne quod videtur per reflexionem, videtur per speciem suam. Sed hoc est ut in pluribus visibilibus consuetis, non tamen universaliter est hoc intelligendum, quia aquam videre possum per speculum, sed species aquae non fit ibi, sed species visus, et sic est hic. […]

Но поскольку ранее было сказано, что мы видим с большого расстояния воздух или небо, и, определенно, на поверхности реки или другого водоема, обладающего значительными размерами, мы видим небо посредством отражения, как вещь в зеркале, да и вещь в зеркале видима благодаря тому, что ее species отражается от зеркала к [органу] зрения, то некто может сказать, что небесная прозрачность или отдаленный воздух производят species, посредством которого они видны в воде. Но следует ответить, что там нет никакого species видимой вещи, но только species зрения, который в воздухе без воды распространяется по прямым линиям вплоть до удаленной небесной прозрачности и постигает эту прозрачность с помощью species света, освещающего эту прозрачность; когда же [небесная прозрачность] видится отраженной в воде, от воды вплоть до видимого на расстоянии воздуха отражается species зрения, а не вещи. Следовательно, не все, что видимо благодаря отражению, видимо благодаря своему species. И так обстоит дело при наблюдении большинства обычных видимых [объектов], но, тем не менее, не во всех случаях. И потому я могу с помощью зеркала видеть воду, однако там присутствует species не воды, но зрения; и в [указанной выше ситуации] имеет место то же самое [158]. […]

PARS SEXTA HUIUS PERSUASIONIS. De scientia experimentali.

Часть шестая данного увещевания об опытной науке

Capitulum I.

Глава I

Positis radicibus sapientiae Latinorum penes linguas et mathematicam et perspectivam, nunc volo revolvere radices a parte scientiae experimentalis, quia sine experientia nihil sufficienter sciri potest. Duo enim sunt modi cognoscendi, scilicet per argumentum et experimentum. Argumentum concludit et facit nos concedere conclusionem, sed non certificat neque removet dubitationem ut quiescat animus in intuitu veritatis, nisi eam inveniat via experientiae: quia multi habent argumenta ad scibilia, sed quia non habent experientiam, negligent ea, nec vitant nociva nec persequuntur bona. Si enim aliquis homo qui nunquam vidit ignem probavit per argumenta sufficientia quod ignis comburit et laedit res et destruit, nun quam propter hoc quiesceret animus audientis, nec ignem vitare antequam poneret manum vel rem combustibilem ad ignem, ut per experientiam probaret quod argumentum edocebat. Sed assumpta experientia combustionis certificatur animus et quiescit in fulgoire veritatis. Ergo argumentum non sufficit, sed experientia

Установив основания мудрости латинян в обладании [знанием] языков, математики и оптики, теперь я намереваюсь обратиться к основаниям опытной науки, поскольку без опыта ничто не может быть познано достаточным образом. В самом деле, имеются два вида познания: с помощью аргументации и с помощью опыта. Аргумент дает заключение и вынуждает нас соглашаться с заключением, но он не дает твердой уверенности и не устранит сомнения так, чтобы разум успокоился в созерцании истины, если он не обнаружит ее опытным путем, ибо многие обладают аргументами в отношении познаваемого, но поскольку не имеют о нем опыта, его отвергают, а потому не следуют благу и не избегают вреда. В самом деле, если некий человек, который никогда не видел огня, докажет посредством достаточных аргументов, что огонь воспламеняет, повреждает и уничтожает вещи, благодаря этому разум слушателя никогда не удовлетворится, и он не будет избегать огня до того, как поднесет к огню руку или воспламеняющуюся вещь, чтобы через опыт проверить то, чему научил аргумент. И обретя опыт воспламенения, разум обретет твердую уверенность и успокоится в сиянии истины. Следовательно, аргумент не достаточен, но [необходим] опыт.

Et hoc patet in mathematicis, ubi est potissima demonstratio. Qui vero habet demonstrationem potissimam de triangulo aequilatero sine experientia nunquam adhaerebit animus conclusioni, nec cui rabit, sed negliget, usquequo detur ei experientia per intersectionem duorum circulorum, a quorum alterutra sectione ducantur duae lineae ad extremitates lineae datae sed tunc recipit homo conclusionem cum omni quiete. Quod ergo dicit Aristoteles quod demonstratio syllogismus est faciens scire, intelligendum est si experientia comitetur, et non de nuda demonstratione. Quod etiam dicit primo Metaphysicae, quod habentes rationem et causam sunt sapientiores expertis, loquitur de expertis qui solum noscunt nudam veritatem sine causa. Sed hic loquor de experto, qui rationem et causam novit per experientiam. Et hi sunt perfecti in sapientia, ut Aristoteles vult sexto Ethicorum, quorum sermonibus simplicibus tunc credendum est ac si afferent demonstrationem, ut dicit ibidem.

И это очевидно из математики, где имеется demonstratio potissima, ибо разум того, кто обладает таким доказательством о равностороннем треугольнике, никогда бы не принял заключение [этого доказательства] без опыта и не соглашался бы с ним, но отвергал бы его до тех пор, пока ему не будет дан опыт через пересечение двух кругов, от одного из мест пересечения коих проводятся две линии к концам данной линии, [соединяющей центры этих кругов и являющейся основанием получившегося треугольника]. Но после этого человек принимает заключение с полным удовлетворением. Что же до того, что Аристотель говорит, что «доказательство есть силлогизм, дающий знание», то это надо понимать в том смысле, что ему доложен сопутствовать опыт, и [высказывание] не относится к чистому доказательству. А что касается его слов в I книге Метафизики, что обладающие [знанием] основания и причины мудрее людей опыта, то он говорит о тех людях опыта, которые знают только чистую истину, но не знают причины. А я говорю здесь о приобретшем опыт, знающем из опыта и основание, и причину. И такие совершенны в мудрости, как говорит Аристотель в VI книге Этики, и их простым словам надлежит при этом доверять так же, как, если бы они приводили доказательства, как он говорит там же.

Qui ergo vult sine demonstratione gaudere de veritatibus rerum, oportet quod experientiae sciat vacare; et hoc patet ex exemplis. Nam multa scribunt auctores, et vulgus tenet per argumenta quae fingit sine experientia, quae sunt omnino falsa. Vulgatum enim est apud omnes quod adamas non potest frangi nisi sanguine hircino, et philosophi et theologi hac sententia abutuntur. Sed nondum certificatum est de fractione per huiusmodi sanguinem, quanquam elaboratum est ad hoc; et sine illo sanguine potest frangi de facili. Hoc enim vidi oculis meis; et necesse est hoc, quia gemmae non possunt sculpi nisi per fragmenta huius lapidis. […] Deinde vulgatum est, quod aqua calida citius congelatur quam frigida in vasis, et arguitur ad hoc quod contrarium excitatur per contrarium, sicut inimici sibi obviantes. Sed certum est quod aqua frigida citius congelatur experienti. Et imponunt hoc Aristoteli secundo Meteorologicorum; sed pro certo non dicit hoc, sed simile affirmat quo decepti sunt, scilicet quod si aqua frigida et calida infundantur in locum frigidum, ut super glaciem, citius congelatur calida, et hoc est verum. Sed si in duobus vasis ponatur aqua calida et frigida, citius congelabitur frigida. Oportet ergo omnia certificari per viam experientiae.

Следовательно, тот, кто желает насладиться истинами вещей без доказательства, должен быть открыт опыту; и это очевидно из примеров. Ибо многое пишут авторы и многого придерживается толпа в силу аргументов, не основанных на опыте, что на деле оказывается всецело ложным. В самом деле, широко распространено мнение, согласно которому алмаз может быть расколот только с помощью крови козла, и данным суждением злоупотребляют как философы, так и богословы. Но нет достоверного подтверждения, что он может быть расколот таким образом, хотя это и пытались проверить. И алмаз может быть легко расколот и без этой крови: я видел это собственными глазами, и это необходимо, поскольку драгоценные камни могут обрабатываться только алмазными осколками. […] А еще распространено мнение, сообразно которому теплая вода в сосуде быстрее замерзает, нежели холодная, причем в пользу этого приводят аргумент, согласно которому противоположности, как противники, побуждают друг друга [к большей активности]. Но из опыта с достоверностью ясно, что холодная вода замерзает быстрее. И [указанное ложное мнение] приписывают Аристотелю, [основываясь на его словах] из II книги Метеорологики. Но он не утверждает там ничего такого определенно, а говорит нечто подобное, благодаря чему те, [кто приписывает ему это мнение], впадают в заблуждение, а именно, что если теплую и холодную воду вылить на холодную поверхность, например на лед, то быстрее замерзнет теплая; и это истинна. Но если в два сосуда налита теплая и холодная вода, то быстрее замерзнет холодная. Итак, следует, что все должно подтверждаться с помощью опыта.

Sed duplex est experientia; una est per sensus exteriores, et sic experimenta ea, quae in coelo sunt, per instrumenta ad haec facta, et haec inferiora per opera certificata ad visum experimur. Et quae non sunt praesentia in locis in quibus sumus, scimus per alios sapientes qui experti sunt. Sicut Aristoteles auctoritate Alexandri misit due millia hominum per diversa loca mundi ut experirentur omnia quae sunt in superficie terrae, sicut Plinius testatur in Naturalibus. Et haec experientia est humana et philosophica, quantum homo potest facere secundum gratiam ei datam; sed haec experientia non sufficit homini, quia non plene certificat de corporalibus propter sui difficultatem, et de spiritualibus nihil attingit. Ergo oportet quod intellectus hominis aliter iuvetur, et ideo sancti patriarchae et prophetae, qui primo de derunt scientias mundo, receperunt illuminationes interiores et non solum stabant in sensu. Et similiter multi post Christum fideles. Nam gratia fidei illuminat multum, et divinae inspirationes, non solum in spiritualibus, sed corporalibus et scientiis philosophiae; secundum quod Ptolemaeus dicit in Centilogio quod duplex est via deveniendi ad notitiam rerum, una per experientiam philosophiae, alia per divinam inspirationem, quae longe melior est, ut dicit.

Но опыт бывает двояким. Один приобретается с помощью внешних чувств: так мы познаем в опыте небесные явления с помощью изготовленных для этого инструментов, а явления подлунного мира — посредством зрения. А то, что не находится в местах, в которых пребываем мы, мы познаем благодаря другим мудрецам, обладающим опытом. Так, по свидетельству Плиния в Естественной истории, Аристотель от имени Александра послал в разные места мира две тысячи человек, чтобы они обрели опытное знание обо всем, что есть на поверхности Земли. И этот опыт — человеческий и философский, обретаемый человеком настолько, насколько это дано ему по милости [Божией]. Но этот опыт для человека недостаточен, поскольку он не дает полной достоверности относительно телесных вещей вследствие их сложности, и не достигает вещей духовных. Поэтому необходимо, чтобы человеческий разум получал и иную помощь, и поэтому святые патриархи и пророки, которые первые дали науки миру (и, равным образом, многие верные после [пришествия] Христа), не останавливались на чувственном восприятии, но получали внутренние озарения. Ибо благодать веры и Божественное вдохновение просвещают многих не только в вещах духовных, но и в вещах телесных и философских науках. В соответствии с этим Птолемей говорит в Стослове, что путь к знанию вещей двойственен: один — философский опыт, а другой — Божественное вдохновение, которое, по его словам, куда превосходнее.

Et sunt septem gradus huius scientiae interiores. Unus per illuminationes pure scientiales. Alius gradus consistit in virtutibus. Nam malus est ignorans, ut dicit Aristoteles secundo Ethicorum. Et Algazel in Logica dicit, quod anima deturpata peccatis est sicut speculum rubiginosum, in quo non possunt species rerum bene apparere; sed anima ornata virtutibus est sicut speculum bene politum, in quo formae rerum bene apparent. Et propter hoc philosophi veri plus laboraverunt in moralibus pro virtutis honestate, definientes apud se quod causas rerum videre non possunt nisi animas a peccatis mundas haberent. Sicut Augustinus recitat de Socrate in octavo De civitate Dei, capitulo tertio. Propter quod ait scriptura: in malevolam animam, etc. Nam impossible est quod anima quiescat in luce veritatis, dum est peccatis maculata, sed sicut psittacus vel pica recitabit verba aliena quae per longam meditationem didicit. Et experimenturn est, quod pulchritudo veritatis cognitae in suo fulgore allicit homines ad eius amorem, sed probatio amoris est exhibitio operis. Et ideo qui contra veritatem operatur, necesse est ut eam ignoret, licet sciat verba decoratissima componere, et alienas sententias recitare, sicut brutum animal, quod voces humanas imitatur, et velut simia quae opera hominum nititur peragere, quamvis non intelligat horum rationem.

Существуют семь внутренних степеней этой науки. Первая [обретается] посредством чисто научных озарений. Вторая степень состоит в добродетелях. Ибо злой человек невежествен, как говорит Аристотель во II книге Этики и аль-Газали в Логике утверждает, что душа, оскверненная грехами, подобна ржавому зеркалу, в котором не могут должным образом быть явлены образы вещей; но душа, украшенная добродетелями, есть все равно, что хорошо отполированное зеркало, в котором формы вещей явлены должным образом. И потому истинные философы в вопросах нравственности больше, чем [о чем-либо], заботились о красоте добродетели, определив, что нельзя увидеть причин вещей, если их души не будут очищены от греха. Так, Августин передает слова Сократа [об этом] в VIII книге О Граде Божием. Поэтому Писание утверждает, что в злоумышляющую душу [не войдет премудрость] и т. д. Ибо невозможно, чтобы душа, пока она запятнана грехом, успокоилась в свете истины, но, подобно попугаю или сороке будет лишь повторять чужие слова, которые выучила благодаря длительному упражнению. И из опыта мы знаем, что красота познанной истины своим сиянием вызывает у людей любовь к себе, но доказательство любви есть предъявление дела. Потому те, кто поступает против истины, необходимо ее не ведают, хотя и знают, как составлять красивейшие речи и воспроизводить чужие мысли — точно так же, как неразумные животные, которые подражают человеческим голосам, или как обезьяна, которая стремится подражать человеческим жестам, хотя и не понимает их смысла.

Virtus ergo clarificat mentem ut non solum moralia sed etiam scientialia homo facilius comprehendat. Et hoc probavi diligenter in multis iuvenibus mundis qui propter animae innocentiam profecerunt ultra id quod dici potest, quando habuerunt consilium sanum de doctrina. […]

Следовательно, добродетель проясняет ум так, что человек более легко постигает не только то, что связано с нравственностью, но и то, что имеет отношение к науке. И я основательно доказал это на [примере] многих чистых юношей, которые вследствие невинности души продвигались [в науке] за пределы того, что можно выразить словами, когда имели здравый совет в отношении учения. […]

Tertius gradus est in septem donis Spiritus Sancti, quae enumerat Isaias. Quartus est in beatudinibus, quas Dominus in Evangeliis determinat. Quintus est in sensibus spiritualibus. Sextus est in fructibus, de quibus est pax Domini quae exsuperat omnem sensum. Septimus consistit in raptibus et modis eorum secundum quod diversi diversimode capiuntur, ut videant multa, quae non licet homini loqui. Et qui in his experientiis vel in pluribus eorum est diligenter exercitatus, ipse potest certificare se et alios non solum de spiritualibus, sed omnibus scientiis humanis. Et ideo cum omnes partes philosophiae speculativae procedant per argumenta, quae vel fiunt per locum ab auctoritate vel per caeteros locos argumentandi praeter hanc quam nunc investigo, necessaria est nobis scientia, quae experimentalis vocatur. Et volo eam explanare, non solum ut utilis est philosophiae, sed sapientiae Dei, et totius mundi regimini; sicut in prioribus comparavi linguas et scientias ad suum finem, qui est divina sapientia qua omnia disponuntur.

Третья степень — семь даров Духа Святого, которые перечисляет Исайя [159]. Четвертая — блаженства, которые определяет в Евангелии Господь. Пятая заключается в чувствах духовных. Шестая — в плодах [Святого Духа], среди которых мир Господень, который превосходит всякое чувство. Седьмая — в восхищениях и их видах, сообразно которым разные люди по-разному восхищаемы, так что видят многое, о чем не подобает говорить человеку. И тот, кто тщательно испытал на опыте все или некоторые из них, может предоставить себе и другим достоверное знание не только о духовном, но и обо всех человеческих науках. Поэтому хотя все части теоретической философии, помимо той, которую я исследую ныне, исходят из аргументов, которые основаны или на авторитете, или на других способах аргументации, нам необходима наука, которую называют опытной. И я хочу изложить ее не только потому, что она полезна для философии, но и потому, что она полезна для Божественной мудрости и для управления всем миром; точно так же, как прежде я сопоставлял языки и науки с их целью, которая есть Божественная мудрость, все распределяющая.

Capitulum II.

Глава II

Et quia haec scientia experimentalis a vulgo studentium est penitus ignorata, ideo non possum persuadere de eius utilitate, nisi simul eius virtus et proprietas ostendantur. Haec ergo sola novit perfecte experiri quid potest fieri per naturam, quid per artis industriam, quid per fraudem, quid volunt et somniant carmina, coniurationes, invocationes, deprecationes, sacrificia, quae sunt magica, et quid fit in illis ut tollatur omnis falsitas et sola veritas artis teneatur. Haec sola docet considerare omnes insanias magicorum, non ut confirmentur sed ut vitentur, sicut logica considerat sophisticam artem.

И поскольку эта опытная наука совершенно неизвестна массе исследователей, то я могу убедить [других] в ее полезности только показав одновременно ее силу и ее особенности. Итак, она одна знает, как в совершенстве опытным путем установить, что может совершиться естественным путем, что — благодаря усердию искусства, а что — благодаря обману, и что желают и о чем бредят [верящие в] магию — жертвенные заклинания, заговоры, призывания [духов], проклятия, и что совершается благодаря им — чтобы была устранена всякая ложь и была удержана только истина искусства. И она одна учит тому, как следует рассматривать все безумия магов — не для того, чтобы их подтверждать, но для того, чтобы их избегать: так же, как логика рассматривает искусство софистов.

Et haec scientia habet tres magnas praerogativas respectu aliarum scientiarum. Una est quod omnium illarum conclusiones nobiles investigat per experientiam. Scientiae enim aliae sciunt sua principia invenire per experimenta, sed conclusiones per argumenta facta ex principiis inventis. Si vero debeant habere experientiam conclusionum suarum particularem et completam, tunc oportet quod habeant per adiutorium istius scientiae nobilis. Verum est enim quod mathematica habet experientias universales circa conclusiones suas in figurando et numerando, quae etiam applicantur ad omnes scientias et ad hanc experimentalem, quia nulla scientia potest sciri sine mathematica. Sed si attendamus ad experientias particulares et completas et omnino in propria disciplina certificatas, necessarium est ire per oonsiderationes istius scientiae, quae experimentalis auctoritate vocatur. […]

И эта наука обладает тремя великими преимуществами в сравнении с иными науками. Первое заключается в том, что она исследует с помощью опыта благородные выводы всех оных наук. Ибо прочие науки находят свои начала на основании опыта, а выводы [познают] на основании аргументов, составленных из найденных начал. И если они должны обладать опытом о своих частных и завершенных выводах, то они обладают ими благодаря помощи этой благородной науки. В самом деле, истинно, что математика обладает общими опытами о своих заключениях в построении фигур и счете, которые также приложимы ко всем наукам, включая опытную, поскольку без математики не может быть познана ни одна наука. Но когда мы достигаем частных и завершенных опытов, которые рассматриваются всецело в рамках определенной дисциплины, мы необходимо должны исходить из рассуждений той науки, которую авторитет называет опытной. […]

[Corollarium I] De secunda praerogativa scientiae experimentalis.

Королларий I. О втором преимуществе опытной науки.

Haec autem est quod veritates magnificas in terminis aliarum scientiarum, in quas per nullam viam possunt illae scientiae, haec sola scientiarum domina speculativarum potest dare; unde hae veritates non sunt de primarum substantia, sed penitus extra eas, licet sint in terminis earum, cum nec sint conclusiones ibi, nec principia. Et possunt poni exempla manifesta de his; sed in istis omnibus quae sequuntur, non oportet hominem inexpertum quaerere rationem ut primo intelligat, hanc enim nunquam habebit nisi prius habeat experientiam; unde oportet primo credulitatem fieri, donec secundo sequitur experientia, ut tertio ratio comitetur. Si enim inexpertus magnetem trahere ferrum, nec audiens ab aliis, quod trahat, quaerat rationem, ante experientiam nunquam inveniet. Et ideo in principio debet credere his qui experti sunt, vel qui ab expertis fideliter habuerunt, nec debet reprobare veritatem propter hoc, quod eam ignorat, et quia ad eam non habet argumentum. […]

Оно заключается том, что только эта госпожа теоретических наук может предоставить великие истины в рамках этих наук, каковых [истин] данные науки [сами по себе] никоим образом достичь не могут. Поэтому данные истины не относятся к сущности спекулятивных наук, но находятся всецело вне их, хотя формулируются в их рамках, поскольку не являются их началами и заключениями. И могут быть представлены очевидные примеры такового, но во всем, о чем мы далее будем говорить, не следует человеку, не имеющему опыта, искать доказательства, чтобы прежде обрести интеллектуальное знание, ибо он не получит доказательства до того, как обретет опыт. Поэтому он должен сперва поверить [тем, кто обладает этим опытом], потом обрести [сам] опыт, и только затем — доказательство. В самом деле, если человек, который не имеет опыта о том, что магнит притягивает железо, и не слышал об этом от других, будет искать рациональное объяснение [этого явления], то до обретения опыта он не найдет ничего. Поэтому вначале следует довериться тем, кто обладает опытом или тем, кто достоверно узнал это от них, и не отрицать истину на основании того, что она неизвестна, и на основании того, что для нее нет рационального объяснения. […]

[Corollarium II] De tertia praerogativa vel dignitate artis experimentalis.

Королларий II. О третьем преимуществе, или достоинстве, опытного искусства.

Tertia autem dignitas huius scientiae est. Et est ex propriis per quae non habet respectum ad alias scientias, sed sua potestate investigat secreta naturae. Et hoc in duobus consistit; scilicet in cognitione futurorum, praeteritorum et praesentium, et in operibus admirandis quibus excedit astronomiam iudiciariam vulgatam in potestate iudicandi. Nam Ptolemaeus in libro introductorio Almagesti dicit, quod alia est via quam per astronomiam vulgatam certior: et haec est via experimentalis, quae vadit secundum cursum naturae, ad quam intendunt multi fidelium philosophorum, sicut Aristoteles et turba multa auctorum iudiciorum astrorum, ut ipse dicit, et nos scimus per proprium exercitium, cui contradici non potest. Et haec sapientia inventa est in purum remedium humanae ignorantiae et imprudentiae; difficile enim est habere instrumenta astronomiae certa et sufficienter, et difficilius est habere tabulas verificatas, praecipue in quibus sit motus planetarum aequatus. Et difficilis est harum tabularum usus, sed difficilior usus instrumentorum. Haec autem scientia defmitiones et vias adinvenit, per quas expedite ad omnem quaestionem respondeat, quantum potest philosophiae singularis potestas, et per quas ostendat nobis figurationes coelestium virtutum; et impressiones coelestium in hoc mundo, sine dfficultate astronomiae vulgatae. […]

Третье достоинство этой науки заключено в ее особых свойствах, благодаря которым она своей собственной силой исследует тайны природы, не соотносясь с иными науками. И таковое состоит в двух вещах: в познании будущего, прошедшего и настоящего, а также в удивительных делах, в коих она превосходит в способности суждения мнения общепринятой астрономии. В самом деле, Птолемей во ведении к Альмагесту утверждает, что имеется и иной путь [познания небесных явлений], более надежный, нежели общепринятая астрономия. И это — путь опытной науки, который следует пути природы, и по которому шли многие достойные доверия философы, такие как Аристотель, и, как он сам говорит, многочисленные астрономы, и который мы знаем по собственному опыту, которому нельзя ничего противопоставить. И эта мудрость изобретена в качестве идеального лекарства против человеческого невежества и неблагоразумия: в самом деле, трудно обрести точные и удовлетворительные астрономические инструменты, и еще сложнее — достоверные таблицы, те, именно, в которых указаны уравненные движения планет. И сложно пользоваться этими таблицами, а еще сложнее — инструментами. Но эта [опытная] наука находит определения и пути, с помощью которых легко отвечает на любой вопрос, насколько это возможно для отдельной способности философии, и посредством коих показывает нам формы сил небесных тел и импрессии небесных тел в этом мире — без всяких трудностей, [присущих] общепринятой астрономии. […]

PARS SEPTIMA HUIUS PERSUASIONIS. Moralis philosophia.

Часть седьмая данного увещевания. Моральная философия

Pars prima.

Раздел I

Manifestavi in praecedentibus, quod cognitio linguarum et mathematica atque perspectiva, necnon scientia experimentalis sunt maxime utiles et principaliter necessariae in studio sapientiae, sine quibus nullus potest ut oportet in ea proficere; et non solum absolute sumpta, sed relate ad Dei Ecclesiam et caetera tria praenarrata. Nunc vero radices quartae scientiae volo revolvere quae melior est omnibus praedictis et nobilior; et haec est inter omnes practica, i.e. operativa, et de operibus nostris in hac vita et in alia constituta. Omnes enim aliae dicuntur esse speculativae. Nam licet quaedam sint activae, et operativae, tamen sunt de operibus artificialibus et naturalibus, non moralibus, et speculantur veritates rerum et operum scientialium quae referuntur ad intellectum speculativum et non sunt de eis quae pertinent ad intellectum practicum; qui ideo dicitur practicus quod praxim, i.e. operationem boni vel mali, exercet. Unde practica hic stricte sumitur, ad opera moris quibus boni vel mali sumus; licet largo modo sumendo practicam pro omni operativa scientia, multae aliae sunt practicae; sed antonomatice haec dicitur practica, propter principales operationes hominis, quae sunt circa virtutes et vitia, et felicitatem et miseriam alterius vitae.

В предшествующих частях я показал, что знание языков, математики, оптики и опытной науки имеет огромное значение и необходимо для изучения мудрости, и что без этого знания никто не может продвигаться [в обретении мудрости] должным образом, причем не только в мудрости самой по себе, но и в мудрости, соотнесенной с Церковью Божией и прочими тремя указанными вещами [160]. Теперь же я хочу рассмотреть основы четвертой науки, которая лучше и благороднее всех предшествующих, и она [одна] среди них является практической, т. е. действенной, и установлена для [исследования] наших деяний — в этой жизни и жизни грядущей. В самом деле, все прочие науки называются теоретическими, и хотя некоторые [из них] являются активными и действенными, они, тем не менее, суть науки о делах рукотворных и естественных, но не моральных, и рассматривают истины вещей и деяний наук, которые относятся к теоретическому разуму, и не рассматривают то, что относится к разуму практическому, который называется практическим потому, что занят практикой, т. е. действием по отношению к благу и злу. Поэтому практика понимается здесь узко, [т. е. как то, что связано] с нравственными действиями, благодаря которым мы становимся добрыми или злыми, хотя практика, понимаемая широко, тождественна любой действенной науке, и тогда многие другие науки суть практические. Но термин «практика» употребляется здесь в преимущественном смысле, поскольку [обозначает науку, исследующую] основные действия человека, связанные с добродетелями и пороками, а также счастьем и несчастьем грядущей жизни.

Haec vero practica vocatur moralis et civilis scientia quae ordinat hominem ad Deum et ad proximum et ad seipsum, et probat has ordinationes, et ad eas nos invitat et excitat efficaciter. Haec enim scientia est de salute hominis per virtutem et felicitatem complenda; et aspirat haec scientia ad illam salutem, quantum potest philosophia; ex quibus in universali patet, quod haec scientia est nobilior omnibus partibus philosophiae. Nam cum sit sapientiae humanae finis intendus, et finis est nobilissimum in re qualibet, oportet quod haec scientia sit nobilissima. Similiter de iisdem negotiatur haec sola scientia, vel maxime, de quibus theologia, quia theologia non considerat nisi quinque praedicta licet alio modo, scilicet in fide Christi. Et haec scientia multa praeclara testimonia de eadem fide continet; et a longe articulos principales olfacit in magnum adiutorium fidei Christianae ut sequentia declarabunt. Sed theologia est scientiarum nobilissima; ergo illa quae maxime convenit cum ea est nobilior inter caeteras.

И эта практическая наука называется моральной и гражданской, она упорядочивает [действия] человека по отношению к Богу, ближнему и себе самому, и доказывает [истинность] этого упорядочивания, и действенно побуждает и увлекает нас к нему. И эта наука повествует о спасении человека благодаря добродетели и об обретении счастья, и она содействует этому спасению, насколько это возможно для философии, из чего в целом ясно, что эта наука благороднее прочих частей философии. Ибо поскольку она есть желанная цель человеческой мудрости, а цель в любой вещи есть наиболее благородное, то надлежит, чтобы эта наука была наиблагороднейшей. Равным образом, только эта, или преимущественно эта наука имеет дело с тем же, что и богословие, поскольку богословие рассматривает пять вышеуказанных вещей, хотя и иначе, а именно, в соответствии с верой Христовой. И эта практическая наука содержит много прекрасных свидетельств об этой вере и, как мы покажем далее, издавна предвосхищала ее основные положения, [что стало] большой поддержкой христианской вере. Но богословие — благороднейшая из наук, следовательно, та наука, которая более всего с ней схожа, благороднее прочих.

Sed ut huius scientiae utilitas pateat maxima, oportet eius partes investigari, quatenus de partibus et toto quod volumus extrahatur. Et quoniam moralis philosophia est finis omnium partium philosophiae, necesse est ut conclusiones aliarum scientiarum sint principia in ea secundum formam praecedentium scientiarum ad sequentes; quia conclusiones praecedentium supponuntur in subsequentibus naturaliter. Et ideo conveniens est ut sint in praecedentibus bene probatae et certificatae, ut mereantur accipi in usu scientiarum sequentium secundum quod ex metaphysicis patens est. Et ideo principia moralis philosophiae certificantur in scientiis praecedentibus; et propter hoc debent haec principia extrahi ex aliis scientiis, non quia sunt illarum sed quia ea suae dominatrici praeparaverunt. Unde ubicunque inveniantur ascribenda sunt morali philosophiae, quoniam secundum substantiam suam sunt moralia. Et licet in aliis scientiis recitentur, hoc est propter gratiam philosophiae moralis. Quapropter omnia huiusmodi reputanda sunt de philosophia morali et ei ascribenda. Et ideo si volumus uti eis secundum ius suum, necesse est ut in scientia morali ab omnibus aliis colligantur. Nec mirum si philosophi per totam philosophiam speculativam sparserunt moralia: quia sciverunt ea esse de salute hominis; et ideo in omnibus scientiis sententias pulchras miscerunt ut semper homines excitarentur ad bonum salutis, ut sciretur ab omnibus quod non quaeruntur scientiae caeterae nisi propter istam quae est humanae sapientiae dominatrix. Et ideo si allegem auctoritates de aliis locis quam eas quae in libris moralibus continentur: considerari oportet quod hae in hac scientia debent proprie collocari; nec possumus negare esse scripta in libris huius scientiae: quia non nisi secundum partes in Latino habemus philosophiam Aristotelis, Avicennae, et Averrois, qui sunt auctores in ea principales. Sicut enim theologia veritates salutiferas esse suas intelligit, ubicunque eas invenit, ut a principio allegavi, et posterius tactum fuit; sic et moralis philosophia in suum ius vindicat quicquid de rebus sui generis reperit alias esse scriptum. Haec vero scientia moralis vocatur ab Aristotele et ab aliis civilis scientia, quia iura civium et civitatum demonstrat. Et quoniam solebant civitates dominari regionibus ut Roma imperabat mundo; ideo haec scientia civilis denominatur a civitate, iura tamen regni et imperii construendo.

Но для того, чтобы великая значимость этой науки стала очевидной, надлежит исследовать ее части, ибо из частей будет выведено и целое, которое мы желаем. И поскольку моральная философия есть цель всех частей философии, необходимо, чтобы заключения иных наук были ее началами, в соответствии с формой отношения между предшествующими и последующими науками, поскольку заключения предшествующих наук естественным образом предполагаются в последующих. И поэтому подобает, чтобы [начала последующих наук] доказывались и удостоверялись в предшествующих науках, так чтобы они заслуживали того, чтобы быть принятыми для использования последующими науками. И как это происходит, ясно на примере метафизики. И поэтому начала моральной философии удостоверяются в предшествующих науках, и вследствие этого эти начала должны извлекаться из иных наук не потому, что они принадлежат им, но потому, что они приготовляют их для своей госпожи. Поэтому где бы они ни обнаруживались, они должны приписываться моральной философии, поскольку являются по своей сущности относящимися к морали. И хотя [эти начала] провозглашаются в иных науках, все это — ради моральной философии. А потому все таковое должно считаться относящимся к моральной философии и ей приписываться. И поэтому, если мы хотим правильно пользоваться [этими началами], необходимо, чтобы они были собраны в моральную науку от всех прочих наук. И неудивительно, что философы включили вопросы, относящиеся к морали, во все теоретические разделы философии, ибо они знали, что таковое нужно для спасения человека, а потому ко всем наукам примешали прекрасные высказывания, чтобы люди всегда побуждались к спасительному благу, и чтобы все знали, что исследования всех прочих наук нужны только для этой науки, которая является госпожой человеческой мудрости. И поэтому, если я привожу авторитетные высказывания из иных мест, отличных от тех, которые содержатся в книгах по моральной философии, следует иметь в виду, что они должны быть отнесены собственно к этой науке, и мы не можем отрицать того, что они записаны в книгах этой науки: ибо мы имеем на латыни только часть философии Аристотеля, Авиценны и Аверроэса, которые были главными авторитетами в моральной философии. Ведь, как богословие рассматривает спасительные истины, как свои, обнаруживая их повсеместно (как я затронул в начале, и чего коснусь далее), так и моральная философия по своему усмотрению присваивает все, что находит в иных местах, [если это] написано о вещах ее рода. И эта моральная наука называется Аристотелем и другими гражданской наукой, поскольку обосновывает права городов и граждан. И так как бывало, что города правили царствами, как Рим правил миром, то эта гражданская наука получила свое название от города (civitas), устанавливая, однако, права и для королевства, и для империи.

Haec autem scientia primo docet componere leges et iura vivendi: secundo, docet ea credi et probari, et homines exhortari ad operandum et vivendum secundum illas leges. Prima pars dividitur in tres; nam primo naturaliter occurrit ordinatio hominis in Deum et respectu substantiarum angelicarum; secundo ad proximum; tertio ad se ipsum, sicut scriptura facit. Nam primo in libris Moysi sunt mandata et leges de Deo et cultu divino. Secundo de comparatione hominis ad proximum in eisdem libris et sequentibus. Tertio docetur de moribus, ut in libris Salomonis. Similiter in Novo Testamento, haec tria tantummodo continentur. Nam homo non potest alias recipere comparationes.

И эта наука, прежде всего, учит тому, как составлять законы и право для жизни. Во-вторых, она учит тому, как им доверять и их обосновывать, и побуждает людей к тому, чтобы они жили и действовали в соответствии с этими законами. Первая часть делится на три: первым по природе следует установление порядка действий человека по отношению к Богу и к ангелам. Во-вторых, устанавливается порядок действий человека по отношению к ближнему; в-третьих — по отношению к самому себе. И так же поступает Писание. Ибо сперва в книгах Моисея устанавливаются заветы и законы, касающиеся Бога и Божественного культа. А затем в этих же и последующих книгах [устанавливаются законы], касающиеся отношения человека к ближнему. И в-третьих, в книгах Соломона, дано учение о нравах. Равным образом, только эти три [основные части] содержатся и в Новом Завете: ведь человек не может характеризоваться иными отношениями [кроме этих трех].

Non solum vero propter primum sed propter omnia sequentia necesse est quod principia huius scientiae in principio praeponantur, per quae caetera verificantur. Horum autem principiorum quaedam sunt mere principia se solum metaphysice nata declarari. Alia licet sint principia, respectu sequentium, tamen vel sunt primae conclusiones huius scientiae, vel licet aliquo principii gaudent privilegio, tamen propter eorum maximam difficultatem, et quia eis minus contradicit, atque propter excellentem utilitatem respectu sequentium, debent sufficienter stabiliri. Secundum quod Aristoteles in principio Naturalis philosophiae probat primum principium illius scientiae, scilicet quod motus est, contra eos qui posuerunt tantum unum esse immobile. Sciendum autem quod metaphysica et moralis philosophia maxime conveniunt: nam utraque de Deo negotiatur et angelis et vita aeterna et huiusmodi veritatibus, licet diversimode. Nam metaphysica per communia omnium scientiarum investigat spiritualia: et per creata reperit Creatorem, et per vitam praesentem negotiatur circa futuram, et multa praeambula ad moralem philosophiam praemittit. Quae metaphysica propter scientiam civilem perquirit, ut secundum quod ius est coniungentis hanc scientiam cum metaphysica: quatenus hic supponantur quae in metaphysica habent declarari, ne scientias diversas ad invicem confundam si quae propria sunt metaphysicae hic intendam probare.

Но не только ради первого, но и ради всех прочих [отношений] необходимо, чтобы начала моральной науки, из которых доказывается истинность прочих наук, были подготовлены заранее. Но из этих начал некоторые являются простыми началами, и только метафизика предназначена для их разъяснения. Другие же, хотя и являются началами по отношению к последующим, суть или первые выводы этой науки, или, хотя и пользуются некоей привилегией начала, должны, однако, вследствие своей величайшей сложности и великой полезности по отношению к последующим, а также для того, чтобы им меньше противились, быть в достаточной степени обоснованы. Сообразно этому Аристотель в начале Физики доказывает первый принцип этой науки, а именно, что существует движение, [выступая] против тех, кто полагает, что есть только одно неподвижное [бытие]. И следует знать, что метафизика и моральная философия весьма сходны: ведь обе, хотя и по-разному, имеют дело с тем, что касается Бога, ангелов, вечной жизни и других подобных истин. В самом деле, метафизика через общее для всех наук исследует то, что является ее собственным объектом, и через телесное исследует духовное, и через тварное достигает Творца, и через настоящую жизнь исследуют будущую, и предпосылает многое, являющееся началом моральной философии. И метафизика проводит свои исследования ради гражданской науки, так что право является связующим звеном между этой наукой и метафизикой, так как в ней [т. е. гражданской науке] предполагается то, что доказывается в метафизике, так что я не смешаю друг с другом две различные науки, доказывая здесь то, что является собственным для метафизики.

Dico igitur quod Deum esse oportet sicut ibi debet ostendi: secundo quod Deum esse naturaliter cognoscitur ab omni homine; et tertio, quod Deus est potentiae et bonitatis infmitae, et simul cum hoc quod est substantiae et essentiae infmitae, ut sic sequatur quod sit optimus, sapientissimus, et potentissimus. Quarto, quod est unus Deus in essentia et non plures. Quinto, quod non solum est unus in essentia, sed alio modo trinus, qui modus a metaphysico in universali proferri habet, hic autem in propria disciplina explicandus. Sexto, quod omnia creavit et gubernat in esse naturae. Septimo, quod praeter corporalia formavit substantias spirituales, quos vocamus intelligentias et angelos; quia intelligentia est nomen materiae, angelus vero est nomen officii; et quot sunt, et quae sunt operationes earum, secundum quod ad metaphysicam pertinent, prout possibile est sciri per rationem humanam. Octavo, quod praeter angelos fecit alias substantias spirituales, quae sunt animae rationales in hominibus. Nono, quod fecit eas immortales. Decimo, quod felicitas alterius vitae est summum bonum. Undecimo, quod homo est capax illius felicitatis. Duodecimo, quod genus humanum Deus gubernat in via moris, sicut caetera in esse naturae. Decimo tertio, quod illis qui recte vivunt, secundum gubernationem Dei, Deus promittit futuram felicitatem, sicut Avicenna docet decimo Metaphysicae, et quod male viventibus debeatur infelicitas futura horribilis. Decimo quarto, quod Deo cultus cum omni reverentia et devotione debeatur. Decimo quinto, quod sicut homo ad Deum naturaliter ordinatur per debitam reverentiam sic ad proximum per iustitiam, et pacem, et ad se ipsum per vitae honestatem. Decimo sexto, quod non potest homo per propriam industriam scire qualiter Deo placeat cultu debito nec quomodo ad proximum, nec ad se ipsum se habere debeat, sed indiget in his revelanda veritate. Decimo septimo, quod uni tantum debet fieri revelatio; quod iste debet esse mediator Dei et hominum, et vicarius Dei in terra, cui subiiciatur totum genus humanum, et cui credere debet sine contradictione, quando probatum fuit certitudinaliter quod iste sit talis ut modo assignatum est; et est Legislator et summus sacerdos qui in temporalibus et spiritualibus habet plenitudinem potestatis tanquam Deus humanus, ut dicit Avicenna in decimo Metaphysicae, quem licet adorare post Deum.

Итак, я утверждаю, что [в первую очередь], как и там [т. е. в метафизике], надлежит доказать, что Бог есть. Во-вторых, [следует доказать], что бытие Божие естественным образом познается любым человеком. В-третьих, что Бог обладает бесконечным могуществом и благостью, и одновременно с этим — что Он бесконечен по субстанции и сущности: и из этого будет следовать, что Он наиблагой, мудрейший и могущественнейший. В-четвертых, что Бог един по сущности, и не [существует] многих [богов]. В-пятых, что Он не только един по сущности, но и иным образом троичен (то, как это возможно в общем, должен исследовать метафизик, а непосредственно и в частностях это должно быть разъяснено здесь [т. е. в моральной философии]). В-шестых, что Он все сотворил и правит в природном бытии [161]). В-седьмых, что помимо телесных Он сформировал и духовные субстанции, которые мы называем интеллигенциями и ангелами (поскольку «интеллигенция» есть имя по существу, а «ангел» есть имя должности), и то, сколько их существует, и каковы их действия (это настолько, насколько постижимо человеческим разумом, относится к метафизике). В-восьмых, что помимо ангелов Он создал и иные духовные субстанции, которые суть разумные души людей. В-девятых, что создал их бессмертными. В-десятых, что счастье жизни грядущей есть высшее благо. В-одиннадцатых, что человек способен обрести это счастье. В-двенадцатых, что Бог управляет человеческим родом через нравственные законы, так же как прочим — через природное бытие. В-тринадцатых, что тем, кто живет правильно, в соответствии с правлением Бога, Бог обещал будущее счастье, как учит Авиценна в VII книге Метафизики, а тем, кто живет дурно, в будущей [жизни] уготованы ужасные бедствия. В-четырнадцатых, что должно почитать Бога со всем благоговением и богобоязненностью. В-пятнадцатых, что точно так же, как человек по природе упорядочивает [свои действия] по отношению к Богу через должное благоговение, так же он, через справедливость и мир, упорядочивает [свои действия] по отношению к ближнему, и, через достойную жизнь, — в отношении самого себя. В-шестнадцатых, что человек, опираясь только на свои силы, не может знать, как должно почитать Бога, относиться к ближнему и самому себе, но нуждается для этого в истине откровения. В-семнадцатых, что откровение должно было быть дано только одному, и что он должен быть посредником между Богом и людьми, и наместником Бога на земле, которому подчинен весь род человеческий, и которому следует верить без противоречия, когда достоверно доказано, что он — таков, как только что сказано, и он есть Законодатель и высший священник, который имеет полноту власти над временным и духовным, будучи Богочеловеком, как говорит Авиценна в X книге Метафизики, и которому дозволено поклоняться после Бога.

Et per haec continuatur metaphysica cum morali philosophia, et descendit in eam sicut in finem suum, sicut Avicenna pulchre coniungit eas in fine Metaphysicae. Caetera vero sunt propria istius scientiae nec sunt in metaphysicis explicanda, quamvis Avicenna plura addat. Sed in principio sui voluminis dat causam huius quod non fecerat moralem philosophiam et nescivit an compleret eam; et ideo plura miscuit cum his quae tamen sunt propria morali philosophiae ut patet inquirenti. Et his consideratis tunc debet Legislator in principio descendere ad proprietates Dei in particulari, et angelorum, et ad felicitatem alterius vitae ac miseriam et ad immortalitatem corporum post resurrectionem, et huiusmodi ad quae metaphysicus non potuit aspirare. Nam ipse negotiatur in omnibus istis principaliter de quaestione an sit; quia eius proprium est quaestionem hanc declarare de omnibus, eo quod consideret ens et esse in sua communitate. Sed aliae scientiae descendunt ad caeteras quaestiones in rebus; scilicet quid est unumquodque, et quale, et quantum, et huiusmodi, secundum decem praedicamenta. Non tamen debet philosophus moralis omnia secreta Dei et angelorum et aliorum explicare; sed ea quae necessaria sunt multitudini in quibus convenire habent omnes, ne cadant in quaestiones et haereses, ut docet Avicenna in Radicibus moralis philosophiae.

И в этом метафизика связана с моральной философией и достигает ее как своей цели, и так Авиценна прекрасно соединяет их в конце [своей] Метафизики. А прочее суть собственные объекты моральной философии и не должны разъясняться в метафизике, хотя Авиценна и добавляет многое [к перечисленному выше]. Но в начале своей книги он указывает причину этого, а именно, что он не создал моральную философию и не постиг ее до конца, а потому примешал [к вышеуказанному] многое такое, что, как ясно для исследователя, является собственными объектами моральной философии. И при таком рассмотрении тогда в начале должен быть Законодатель, затем — особые свойства Бога и ангелов, затем — счастье и несчастье иной жизни, затем — бессмертие тела после воскресения и т. п., до чего метафизик дойти не может. Ибо он занимается во всем этом преимущественно вопросом «существует ли», ведь его задачей является решение этого вопроса применительно ко всему, поскольку он рассматривает сущее и бытие в его общности. Но прочие науки нисходят до других вопросов о вещах, а именно что есть та или иная [вещь], какова она по качеству и количеству и т. д. в соответствии с десятью категориями. Однако философ, занимающийся моральной наукой, не должен разъяснять все тайны Бога, ангелов и прочего, но только те, которые необходимы для людского множества и в которых все должны соглашаться, дабы они не впадали в сомнения и ереси, как говорит Авиценна, повествуя об основах моральной философии.

Dico igitur quod moralis philosophia primo explicat de Deo trinitatem, quam veritatem habet Legislator per revelationem magis quam per rationem. Ratio quidem unde philosophi multa locuti sunt de divinis in particulari, quae excedunt humanam rationem et cadunt sub revelatione, tacta est prius in mathematicis. Nam ibi ostensum est qualiter potuerunt habere multas nobiles veritates de Deo quae habitae sunt per revelationem factam eis secundum quod Apostolus dicit, Deus enim ilia revelavit. Sed magis patriarchis et prophetis de quibus constat quod revelationem habuerint a quibus philosophi omnia didicerunt, ut prius est evidenter probatum. Nam patriarchae et prophetae non solum divina tractabant theologice aut prophetice, sed philosophice, quia totam philosophiam adinvenerunt, sicut in secunda parte huius operis probatum est. Potuit autem metaphysicus satis docere quod Deus est, et quod naturaliter cognoscitur, et quod est trinus. Sed quomodo ibi sit trinitas non potuit ad plenum explicare; et ideo hic est hoc verificandum.

Итак, я утверждаю, что моральная философия прежде всего разъясняет троичность Бога, каковой истиной Законодатель обладает более в силу откровения, нежели посредством доводов разума. А причина, по которой философы много говорили о Божественном в частных аспектах, что превосходит человеческий разум и подпадает под компетенцию откровения, затронута ранее в разделе, посвященном математике. Ибо там показано, каким образом они могли обрести многие благородные истины о Боге — через откровение, им данное, в соответствии с высказыванием апостола (1 Кор 2,10): Бог открыл это. Но, впрочем, как ранее с очевидностью доказано, скорее откровение было дано патриархам и пророкам, которые по всеобщему признанию им обладали, а философы восприняли все это от них. В самом деле, патриархи и пророки толковали Божественное не только богословски или пророчески, но и философски, поскольку изобрели всю философию, как доказано во второй части этого труда. И метафизик может вполне может учить о том, что Бог существует, что Он познаваем естественным образом, что Он обладает бесконечным могуществом, что Он един и троичен. Но то, каким образом Он троичен, он в полном объеме разъяснить не может, а потому истина об этом должна быть достигнута здесь [т. е. в моральной философии].

Est igitur beata Trinitas, Pater et Filius, et Spiritus Sanctus. Nam Claudius, unus de expositoribus scripturae sacrae, in eo libro quo contra hanc heresim, Deus nihil sentit passionis sensu vel compassionis effectu, disputat, infert dicens: "Plato tres in Divinitate personas laudabili ausu mirabili ingenio quaesivit, invenit, prodidit: Patrem Deum, paternam quoque mentem artem sive consilium, et utriusque amorem mutuum". Unam summam aequitrinam indivisam Divinitatem non solum ita credi oportere docuit sed ita esse convicit. Haec ex libro suo De divinis rebus manifesta sunt. Et Porphyrins, ut Augustinus dicit, decimo De civitate Dei capitulo vigesimo nono, praedicavit Patrem et eius Filium quem vocavit patemum intellectum et mentem, et horum medium, quem, ut ait Augustinus, putamus ipsum dicere Spiritum Sanctum, et more suo appellans tres Deos, ubi etsi verbis utatur indisciplinatis, videt tamen quid tenendum sit. Et Augustinus eodem libro, capitulo trigesimo secundo, quendam Platonicum philosophum, cuius nomen tacet, recitat principium Evangelii secundum Ioannem dixisse, usque ad incarnationem Christi, in quo principio distinctio personarum divinarum evidenter habetur. Et Augustinus in decimo De civitate Dei capitulo trigesimo sexto, et trigesimo septimo, asserit Porphyrium dicentem in libro primo De regressu animae quod non possunt peccata purgari, nisi per Dei Filium. Et Aristoteles dicit in principio Coeli et mundi quod in cultu divino adhibemus nos magnificare Deum unum per numerum ternarium eminentem proprietatibus rerum quae creatae sunt. Et ideo cum omnis creatura, ut ex metaphysicis patet, est vestigium Trinitatis, oportet quod in Creatore sit Trinitas. Et cum Aristoteles compleverit philosophiam secundum possibilitatem sui temporis, longe certius sentire habuit de beata Trinitate personarum ut confiteretur Patrem et Filium et Spiritum Sanctum. Et propter hoc in lege Aristotelis fuerunt sacrificia tria, et orationes tres, sicut Averroes dicit super principium Coeli et mundi: et manifestum est hoc per Politicam Aristotelis quae est liber legum. Et Avicenna praecipuus Aristotelis expositor ponit Spiritum Sanctum in radicibus moralis philosophiae. Sed longe magis potuit veritatem de Patre et Filio sentire, quia difficilius est intelligere processionem Spiritus Sancti a duabus personis distinctis quam generationem unius earum ab alia. Propter quod philosophi magis deficiebant a comprehensione Spiritus Sancti quam a notitia Patris et Filii. Et ideo illi qui potuerunt habere notitiam Spiritus Sancti longe magis habuerunt de aliis personis. Et Ethicus philosophus in libro suo De divinis et humanis et naturalibus, quem Hebraeo sermone, Graeco et Latino, propter secretorum magnitudinem conscripsit, ponit in Deo Patrem et Verbum Patris, et Spiritum Sanctum; et quod sunt tres Personae, Pater scilicet et Filius et Spiritus Sanctus. Et hoc necesse est per rationem haberi. Quae tamen ratio non debuit poni ante ea, quae de Deo in particulari habent exprimi, nec ante philosophorum magnalium auctoritates, quae ad hoc idem introducuntur in hac scientia tanquam in loco eis appropriato.

Итак, есть Пресвятая Троица: Отец, Сын и Дух Святой. Клавдий [162], один из толкователей Священного Писания, в книге, где он полемизирует с ересью, согласно которой Бог бесчувственен и не испытывает сострадания, утверждает, что «Платон благодаря похвальному дерзновению и удивительному гению исследовал, нашел и описал три Лица Бога: Бога Отца, а также Ум, или Разумение Отца, и их взаимную Любовь». И он не только учил о том, что Бог в высшей степени един, троичен и неделим, но и доказывал, что это так. И это ясно из его книги О Божественных вещах. И Порфирий, как говорит Августин в 29-й главе X книги О Граде Божием, провозглашал, что есть Отец и его Сын, которого он именует Разумом и Умом Отца, и среднее между ними, которое, как говорит Августин, мы можем, по нашему мнению, назвать Святым Духом, хотя Порфирий по своему обыкновению называет их тремя богами, и далее если он использует неточные слова, видит, однако, чего следует держаться. И в той же книге, в 32-й главе, Августин говорит о некоем философе-платонике, чье имя он не сообщает, который признавал начало Евангелия от Иоанна вплоть до того места, где говорится о воплощении Христа, а в этом начале явно присутствует различие Божественных лиц. И Августин в 36-й и 37-й главе X книги О Граде Божием утверждает, что Порфирий говорил в I книге О возвращении души, что можно очиститься от грехов только через Сына Божия. И Аристотель утверждает в начале О небе и мире, что в Божественном культе мы привлечены к восхвалению единого Бога через число три, выявляющее свойства тварных вещей. И учитывая, что всякое творение, как ясно из метафизики, есть след Троицы, надлежит, чтобы в Творце была Троица. И поскольку Аристотель завершил философию сообразно возможностям своего времени, он определенно знал о блаженной Троице Лиц, так что признавал Отца, Сына и Духа Святого. А потому в законе Аристотеля было три жертвоприношения и три молитвы, [сопровождающие жертвоприношение], как говорит Аверроэс в начале комментария к О небе и мире [163], и это очевидно из Политики Аристотеля, которая есть книга законов. И Авиценна, выдающийся толкователь Аристотеля, полагал, что в основах моральной философии пребывает Дух Святой. Но куда скорее он мог достичь истины об Отце и Сыне, поскольку труднее помыслить исхождение Духа Святого от двух различных лиц, нежели рождение одного из них от другого. Поэтому философам недоставало понимания Духа Святого в большей степени, нежели знания об Отце и Сыне. И поэтому те из них, кто смог обрести знание о Духе Святом, имели большее знание и о других Лицах. И Этик в своей книге О Божественном, человеческом и природном, которую он написал на еврейском, греческом и латинском языках вследствие величия тайн, полагал в Боге Отца, Слово Отца и Духа Святого, и то что они, т. е Отец, Сын и Дух Святой, суть три Лица. И мы необходимо обладаем этим знанием благодаря разуму. Однако это доказательство не следует приводить до того как будет представлено то, что относится к Богу в частном [164], и до того как будут приведены авторитетные высказывания великих философов, которые с той же самой целью вводятся в этой [т. е. в моральной] науке как в месте, им соответствующем.

Dico igitur, quod Deus est infinitae potentiae; et potentia infinita potest in operationem infinitum; ergo potest fieri a Deo aliquid infinitum, sed non aliud per essentiam, quia tunc plures possent esse Dei: cuius contrarium ostensum est in mathematicis. Ergo oportet hoc quod est genitum a Deo Deus esse, cum habeat essentiam generantis: alterum tamen in persona. Et cum hoc genitum habeat potentiam infinitam, cum sit bonum infinitum, potest producere infinitum: ergo potest aliam personam. Aut tunc ergo eandem personam producit Pater; et erit tunc Spiritus Sanctus ab utroque procedens: aut solum a Filio producetur, et tunc non attinebit Patri, nec erit plena germanitas, et tunc non erit plena convenientia in Divinis, quod est contra rationem. Item nec paritas amoris potest esse, secundum hoc quia Pater plus diligeret Filium, quam Spiritum Sanctum, quia generat Filium, et non producit Spiritum Sanctum. Sed cum Spiritus Sanctus sit Deus, quia habet essentiam divinam, oportet quod ei debeatur amor infinitus; et ideo infinito amore Pater amabit ipsum sicut Filium. Et etiam quia amor Patris non potest esse nisi infinitus, quia eius amor est secundum suam potentiam, relinquitur ergo quod tantus erit amor Patris ad Spiritum Sanctum sicut Filii ad eundem. Quare oportet quod a Patre producatur tam Spiritus Sanctus quam Filius. Quod autem non sint nec possint esse plures personae non potest hie nec debet declarari, sed supponi, usque in quarta parte huius scientiae probetur, cui attribuetur plenitudo persuasionis. Trinitatem vero personarum, scilicet Patris et Filii et Spiritus Sancti necessarium fuit hic probari et exponi, quia est radicale fundamentum in hac scientia propter cultum divinum statuendum et propter alia multa. Nec oportet allegari in contrarium quod nulla scientia habet probare sua principia. Nam hoc quomodo est intelligendum patuit superius. Caetera vero quae possunt de Deo quaeri et in quibus debet esse dubitatio probabilis, sunt conclusiones patris quartae, et ideo ibi determinabuntur.

Итак, я утверждаю, что Бог обладает бесконечным могуществом, а бесконечное могущество способно к бесконечному действию, следовательно, от Бога может произойти нечто бесконечное, но не иное по сущности, поскольку в противном случае могло бы быть много богов, что противоречит показанному в разделе, посвященном математике, следовательно, надлежит, чтобы рожденное Богом было Богом (поскольку Бог имеет сущность порождающего), но отличным по Лицу. И поскольку это рожденное обладает бесконечным могуществом, поскольку есть бесконечное благо, то может произвести бесконечное. Следовательно, может произвести иное Лицо. Но тогда либо это же Лицо происходит и от Отца, и тогда Дух Святой исходит и от того, и от другого, либо Оно исходит только от Сына, и тогда Оно не достигает Отца, и в этом случае не будет тесной связи [между Отцом и Сыном], и в Божественном не будет полного согласия, что противоречит разуму. Также не сможет быть и равной любви, поскольку в этом случае Отец будет больше любить Сына, нежели Духа Святого, поскольку порождает Сына, но не производит Духа Святого. Но поскольку Дух Святой есть Бог, ибо Он имеет Божественную сущность, следует, что Ему полагается бесконечная любовь, а потому Отец будет любить Его бесконечной любовью, как и Сына. И также, поскольку любовь Отца может быть только бесконечной, поскольку Его любовь соответствует его могуществу, остается заключить, что любовь Отца к Духу Святому будет такой же, как и любовь к Нему Сына. Поэтому необходимо, чтобы Дух Святой исходил как от Отца, так и от Сына. А то, что не есть и не может быть большего числа лиц, здесь [т. е в этом разделе моральной философии] следует не доказывать, но принимать, поскольку это будет доказано в четвертой части этой науки, которой приписывается вся полнота убеждения. А троичность Лиц, а именно, Отца, Сына и Духа Святого, необходимо было доказать и разъяснить здесь, поскольку это является главным основанием этой науки, [ибо необходимо] для установления Божественно культа и много другого. И не следует утверждать в пользу противоположного то, что никакая наука не должна доказывать свои начала, ибо то, как надо это понимать, ясно из сказанного выше. Прочее же, относящееся к Богу, о чем возможно исследование и относительно чего должно возникнуть обоснованное сомнение, суть заключения четвертой части, и там будет определено о них.

Non solum vero locuti sunt philosophi de Deo absolute, sed de Deo incarnato qui est Dominus Iesus Christus, et de eis quae ad ipsum pertinent. Nam huiusmodi veritates sunt necessariae humano generi, et non est salus homini nisi per notitiam istarum veritatum. Et ideo oportuit quod omnibus salvandis a principio mundi essent huiusmodi veritates notae, quantum sufficit saluti. Hoc dico propter hoc quod quidam magis quidam minus noverunt huiusmodi veritates. Decuit etiam ut philosophi sapientiae dediti aliquid scirent de hac veritate, sive salvarentur sive non; quatenus mundus praepararetur et disponeretur ad hanc veritatem perfectam, ut facilius reciperetur quando tempus daretur. Et uberius persuasum est de hoc in superioribus, ideo quod sufficit persuasio universalis hic, quatenus per experientiam cognoscamus philosophos sensisse multa de Christo praeclara, necnon de Virgine gloriosa. Et prius in astronomicis recitata est sententia Albumazar in libro Maioris introductorii sexto, ubi confirmat per auctoritatem omnium a principio philosophiae quod Virgo pareret filium qui Christus Iesus vocaretur. Et in libro Coniunctionum similiter locutus est. Sed haec scientia, licet dicatur in astronomicis et verificetur ibi sicut conclusio, tamen est proprium principium in hac scientia. Unde haec scientia recipit hoc principium nobile probatum in astronomia; et in hoc deservit ei tanquam dominae ancilla, sicut in quibusdam aliis, ut innotescit ex praecedentibus, et inferius recitabitur. Et Porphyrius dixit non posse peccata tolli nisi per Dei Filium, ut superius dictum est. Et super illud verbum De disciplina scholarium "Platonis probata divinitas", dicit expositor quod in tumba Platonis aureis litteris quaedam scriptura inventa est super pectus eius continens haec verba: "Credo in Christum nasciturum de Virgine, passurum pro humano genere et tertia die ressurecturum". Sed et Ethicus philosophus libro supradicto ait: "Iusti merebuntur videre Dominum Iesum Christum Regemque suum et signa et figuras clavorum, Verbumque Patris atque principium, cum eo cuncta componens". […]

Но философы говорили не только о Боге самом по себе, но и о Боге Воплощенном, Который есть Господь Иисус Христос, и о том, что к Нему относится. Ибо такие истины необходимы роду человеческому, и спасение человека возможно только благодаря знанию этих истин. Поэтому необходимо, чтобы все спасенные от начала мира знали эти истины настолько, насколько это требуется для спасения. Это я говорю потому, что кто-то знает эти истины в большей степени, а кто-то — в меньшей. Подобало также, чтобы получившие мудрость философы знали нечто об этой истине вне зависимости от того, спасутся они или нет, так как они подготовили и расположили мир к этой совершенной истине: так, чтобы он легче воспринял ее, когда придет время. И более подробно об этом было сказано выше, а здесь достаточно и общих слов, так как из опыта мы знаем, что философы постигли много прекрасного о Христе и славной Деве Марии. И ранее в разделе, посвященном астрономии, было приведено высказывание Абу Машара из VI книги его Большого введения в котором он подтверждает авторитетными высказываниям всех [авторов] от начала философии, что от Девы родится Сын, которого назовут Иисусом Христом. И в книге Конъюнкций он говорит то же. Но это высказывание, хотя оно и относится к астрономии и доказывается там как ее заключение, относится к этой науке [т. е. к моральной философии] как ее начало. Потому эта наука получает это благородное начало доказанным в астрономии, и последняя прислуживает ей в этом, как и в кое-чем еще, как служанка госпоже, так что она [т. е моральная философия] познает таковое из предшествующих [ей наук], а затем использует [как собственные начала]. И, как уже сказано выше, Порфирий утверждает, что изгладить грехи можно только благодаря Сыну Божию. И комментируя слова из Школьной науки {89} «Платон доказал существование Бога», некий комментатор утверждает, что в гробнице Платона была обнаружена некая надпись, сделанная на его груди золотыми буквами, гласящая «Верую во Христа, который родится от Девы, будет страдать за род человеческий и воскреснет в третий день». Но и Этик в вышеуказанной книге говорит, что праведники удостоятся лицезрения Иисуса Христа, и Царя своего, и следов и ран от гвоздей, [ибо Он есть] Слово Отца и Начало, С Ним [Отцом] все сотворившее. […]

Et quia notitia Antichristi pertinet ad fidem de Christo, quia fides Christiana tenet Antichristum fore venturum, quem Christus destruet; ideo annexum est articulis fidei quod credatur Antichristus venturus; ideo unum principium istius scientiae est de adventu Antichristi in confirmationem eorum quae pertinent ad fidem Christi. Dicit igitur Ethicus philosophus quod circa tempora Antichristi erit una gens de stirpe Gog et Magog contra ubera Aquilonis circa portum Euxinum, pessima inter omnes nationes quae cum semine eorum pessimo recluso post portas Caspias facient multam huius mundi vastationem, et occurrent Antichristo et vocabunt eum Deum Deorum. Et Albumazar in libro Coniunctionum verificat similiter hoc principium, dicens et ostendens quod veniet princeps cum lege foeda et magica post legem Machometi, qui destruet alias leges ad tempus. Sed parum durabit propter malitiae magnitudinem; hoc superius expositum est.

И поскольку знание об Антихристе относится к христианской вере, ибо она учит о грядущем Антихристе, который будет уничтожен Христом, поэтому вера в грядущего Антихриста связана с [другими] положениями [христианской] веры. В силу этого одно из начал этой [т. е. моральной] науки относится к приходу Антихриста — в подтверждение того, что относится к вере Христовой. Итак, Этик говорит, что незадолго до времен Антихриста будет одно племя из рода Гога и Магога с севера, у врат Черноморских, злейшее из всех народов, которое вместе со своими злосчастными отпрысками [до того] запертыми за вратами Каспия, произведет грандиозное опустошение в мире, и встретит Антихриста, и назовет его богом богов, И Абу Машар в книге Конъюнкций равным образом доказывает это, утверждая, что после [установления] закона Магомета придет князь с законом гнусным и магическим, который на определенное время уничтожит все прочие законы. Но, как сказано ранее, он продержится недолго по причине грандиозности [своего] злодейства.

Et procul dubio multum considerandum est hoc principium huius scientiae. Nam gens Tartarica exivit de locis illis, ut certum est, quoniam habitabant post portas illas, inter aquilonem et orientem, inclusi in montibus Caucasi, et Caspii et secum ducunt populos qui iam a montibus dictis dominantur usque ad finem Poloniae, Boemiae et Hungariae quae sunt longe citra ubera Aquilonis. Verum enim est quod aliae exiverunt gentes de locis illis, et mundum invaserunt meridianum usque ad terram sanctam, sicut nunc Tartari faciunt, ut Hieronymus scribit in epistolis et historiae narrant. Atque gens Gothica et Vandalorum quae postea invasit meridiem sunt de finibus Aquilonis. Et ideo discursus Tartarorum non sufficit verificare tempus de adventu Antichristi, sed alia exiguntur ut se quentia explicabunt. […]

И, несомненно, это начало моральной науки должно быть тщательно рассмотрено. Ибо род татар определенно пришел из тех мест, поскольку они обитали за теми вратами, между севером и востоком, запертые горами Кавказа и Каспия, и они ведут с собой народы, которые получили свое имя от этих гор, и дошли вплоть до границ Польши, Богемии и Венгрии, которые далеко на юге. Но верно также, как следует из посланий Иеронима и повествований историков, что из этих мест вышли и другие народы, и наводнили юг, вплоть до Святой земли, как ныне делают татары. И племена готов и вандалов, которые после этого вторглись в южные земли, были также с севера. А потому походы татар не свидетельствуют в достаточной степени о наступлении времени Антихриста, но требуются и иные [знамения], как станет ясно из последующего. […]

De creatione vero est aliud principium, quod quia in mathematicis habet probari, notum est; ideo solum moraliter hic tangendum est. Aristoteles quidem in libro De regimine regnorum expresse ponitet nominat Adam et Enoch, et ideo primum hominem et principium mundi intellexerit. Quod si principium habuit, necesse est creatum fuisse, ut superius est edoctum. Et Albumazar in libro Coniunctionum egregie serviens morali philosophiae ponit primum hominem, scilicet Adam, et docet quantum fuit ab eo usque ad diluvium, et quantum a diluvio usque ad Christum, et quantum a Christo usque ad Machometum, et quantum ab eo usque ad legem foedam. Et Avicenna in Moralibus omnino ponit creationem. Et Ethicus philosophus dicit: "Primum omnium Deus omnes creaturas aedificavit, et summo opere unam molem instituit, atque ea quae ex nihilo fecit multipliciter dilatavit". Et Trismegistus in libro De divinitate ad Asclepium ait: "In Creatore sunt omnia antequam creasset ea"; ut concordat cum Ioanne Evangelista, qui dicit: Quod factum est in ipso vita erat; cum tamem hic Trismegistus fuit circiter tempus Moysi et Iosuae, ut habetur ab Augustino libro De civitate Dei.

Другое начало [моральной философии] относится к творению, и оно, как известно, должно доказываться в математике, а потому мы затронем его только в моральном аспекте. Аристотель в книге О правлении царствами ясно упоминает и называет Адама и Еноха, а потому он ясно понимал, что был первый человек и начало мира [165]. А если мир имел начало, то ему необходимо было быть сотворенным, как мы учим выше. И Абу Машар в книге Коньюнкций изрядно потрудился на благо моральной философии, полагая существование первого человека, а именно Адама, и он учит, сколько [у него было потомков] вплоть до потопа, и сколько после потопа, вплоть до пришествия Христа, и сколько от Христа до Магомета, и сколько от него до гнусного закона. И Авиценна в Моральной философии безусловно допускает творение. И Этик говорит, что Бог, Первый из всего, создал все творения, и высочайшим трудом установил единую громаду [мироздания], и многообразно умножил то, что сотворил из ничего. И Трисмегист в книге К Асклепию о Божестве пишет «В Творце было все до того, как Он сотворил это», — и [его слова] согласуются [со словами] Иоанна Евангелиста, который говорит: В Нем была жизнь того, что сотворено [166]. Однако этот Трисмегист был ближе к временам Моисея и Иисуса Навина, как говорит Августин в книге О Граде Божием.

Circa vero primo creata, invenitur principium huius scientiae huiusmodi autem sunt angeli boni et mali. Primo igitur per motus corporum mundi, quos invenerunt cirtiter sexaginta, posuerunt angelos bonos tot esse, quia illi motus sunt voluntarii et ideo fiunt per angelos. Et istud patet ex metaphysicis Aristotelis et Avicennае. Deinde extenderunt se ad ulteriorem considerationem, invenientes quasi numerum infinitum correspondentem nobis, sicut multiplicantur individua in hoc mundo inferiori sub una specie, et distinguuntur ab invicem numero, sicut individua sensibilia, sicut in libro De causis scribitur; differenter tamen, quia angeli ita separantur ab invicem quod non corrumpuntur, sed manent in esse stabili. Haec autem individua nota separantur ab invicem ita quod aliquando corrumpuntur. Et si volumus ulterius admirari verba Ethici, possumus dicere, sicut ipse dicit in libro suo, viginti ordines angelorum sunt. […]

А касательно первого сотворенного, каковым являются ангелы, добрые и злые, начало моральной науки обнаруживается [следующим образом]. Прежде всего, на основании движения тел этого мира, которых насчитывают около шестидесяти, полагают, что столько же имеется и добрых ангелов, поскольку эти движения суть добровольные, а потому осуществляются ангелами. И это ясно из метафизики Аристотеля и Авиценны. И затем они переходят к дальнейшему исследованию, обнаруживая, что имеется почти бесчисленное множество [ангелов], соответствующее числу людей, [и число ангелов умножается так же], как в этом мире умножаются индивиды одного вида, и они отличны друг от друга по числу, так же, как чувственно воспринимаемые индивиды, как написано в книге О причинах. Но ангелы отличаются от чувственно воспринимаемых индивидов тем, что отличны друг от друга таким образом, что не подвержены уничтожению, но пребывают в постоянном бытии, а те индивиды, как известно, отличны друг от друга таким образом, что иногда уничтожаются. И если мы желаем дальше восторгаться словами Этика, то можем добавить, что он в своей книге утверждает, что существует двадцать чинов ангельских. […]

Sed longe magis admirandus est Apuleus Mandarensis, in libro De deo Socratis, in quo multa mirabilia edisserens de angelica natura transfert scientiam Platonis in Symposio, videlicet quod cuilibet uni homini deputatur unus angelus ad custodiam contra mala omnia, et ad promovendum et excitandum ad bona. Et postquam anima separata est, bonorum et malorum omnium quae gessit illa in corpore fit testis coram Deo iudice. Atque asserit angelos deferre petitiones hominum ad coelestia et reportare dona ab eis ad homines; et aliquis praeest uni provinciae et alius alii. […]

Но куда большее удивление вызывает Апулей, который пишет в книге О боге Сократа о многочисленных удивительных вещах, относящихся к природе ангелов, передает слова Платона из Пира о том, что ко всякому человеку приставлен один ангел для того, чтобы охранять его от всякого зла и побуждать и направлять к благу. А после того как душа отделяется, этот ангел свидетельствует на Божием суде о всем добре и зле, которое душа совершила, находясь в теле. И кроме того Апулей утверждает, что ангелы доносят до небес прошения людей и доставляют людям то, что даровано им небесами. И что у одной провинции — один ангел, а у другой — другой. […]

Mira enim haec sententia et omnino favorabilis Christiano, nec in littera nec in sensu aliquid indignum continet; immo valde dignoscitur praeclaros fidei annexos habere articulos; nec oportet philosophum hic interpretari in peius, cum nihil nisi consentaneum veritati mirabiliter pateat continere. Hoc dico quia aliquando nituntur alii obscurare sententias Catholicas in libris philosophorum repertas; sed gaudenter debemus eas recipere in testimonium nostrae fidei; et quia certum est eos haec habuisse per revelationem factam eis et sanctis patriarchis et prophetis, sicut prius est ostensum.

И удивительна эта его мысль, и всецело приятна христианину, и ни в букве, ни в смысле не содержит ничего недостойного, более того, в ней усматривается связь со славными положениями веры. И не следует выставлять этого философа в невыгодном свете, поскольку, как очевидно, [его слова] не содержат ничего, кроме того, что удивительным образом соответствует истине. А говорю я это потому, что некоторые иногда стремятся утаить католические суждения, которые обнаруживаются в книгах философов. Но мы с радостью должны воспринимать их как свидетельства нашей веры. И поскольку они, как показано раньше, определенно получили их через откровение, данное им, а также святым патриархам и пророкам.

Et Porphyrius, sicut recitat Augustinus decimo De civitate Dei, dixit angelos [esse] qui deorsum descendentes hominibus divina pronuntiant, et alios qui in terris ea quae Patris sunt et altitudinem eius et profunditatem declarant. Et de diabolo et angelis eius multa locuti sunt. Nam Ethicus philosophus de eo sententiam fidelem expressit, tam ad creationem quam de peccato et damnatione sua primordiali et finali post iudicium. […] Et Apuleus et Plato et alii distinguunt duo genera daemonum, quia "daemon" graece idem est quod "sciens" latine. Ideo quoque sunt calodaemones et cacodaemones, id est boni et mail "Calon" enim est "bonum" et "cacon" est "malum". De bonis vero intelligendum est quae dicta sunt de custodia hominum. Mali vero sunt diaboli nomine et hi passionibus animi irrationabiliter cedunt secundum Apuleium; unde indignari et angi et laetari de malo et irasci, et caeteros malignos motus habent. Et ii sunt de quibus loquuntur poetae, ut dicit Apuleius, et quos fingunt esse deos et amatores quorundam, et odiosos aliis; et quidam sunt incubi, et ducunt homines ad peccata et vitia, et postea ad poenam inferni, de qua loquuntur Hermes Trismegistus et Ethicus philosophus.

И Порфирий, как передает Августин в X книге О Граде Божием {90}, говорит, что есть ангелы, которые нисходят с небес и сообщают людям Божественное, и другие, которые на Земле открывают то, что относится к Отцу: Его высоту и глубину. И философы много говорят о дьяволе и его ангелах. Ибо Этик высказывает о нем верную мысль, как о его сотворении, так и грехе и осуждении: первичном и окончательном после Суда. […] И Апулей, и Платон, и другие различают два вида демонов, поскольку «демон» по-гречески то же, что по-латыни «знающий». И потому есть «калодемоны» и «какодемоны», т. е. благие и злые. Ведь calon значит «благой», а сасon — «злой». К [деятельности] благих надо относить то, что сказано об охране людей [от зла]. А злые именуются дьяволами и, согласно Апулею, подчиняются неразумным страстям души. Поэтому они раздражены, беспокойны, гневны, радуются злу и движимы другими гибельными страстями. И они те, о ком говорят поэты, как утверждает Апулей, измышляющие, что они суть боги, любимые одними и ненавидимые другими. А некоторые суть инкубы, о которых говорят Гермес Трисмегист и Этик, и они ведут человека к греху и пороку, а затем к наказанию в аду.

De immortalitate animae in metaphysicis est tactum. Sed hic moraliter et praecipue de corporis ressurectione est dicendum, de qua non potuit metaphysicus dare sententiam nec universalem, nec particularem. Non solum autem Aristoteles et Avicenna dederunt vias utiles ad immortalitatem animarum de quibus prius dictum est, sed philosophi in moralibus sunt locuti. Nam primo De quaestionibus Tusculanis Cicero sententiat immortalitatem animae, et per totum librum istum investigat, et persuasiones varias ad hoc revolvit, quae ex libro illo patent, nec possunt hic poni propter prolixitatem. Et similiter in libro De senectute eadem immortalitas a Marco Tullio determinatur. Et in libro De natura divina Hermes Mercurius pulchre dicit: "Deus et pater omnium et dominus, et is qui solus est omnia in omnibus, se libenter ostendit: non ubi sit loco, nec qualis sit qualitate nec quantus sit quantitate; sed hominem sola intelligentia mentis illuminans qui discussis ab animo errorum tenebris et veritatis claritate percepta, toto se sensui divinae intelligentiae commiscet, cuius amore a parte naturae, qua mortalis est, liberatus immortalitatis futurae concipit fiduciam". Et dicit Avicenna in Moralibus quod Machometus solum locutus est de gloria corporis; sed nos scimus, ut ait, quod maior est gloria animarum, quia non sumus asini reputantes tantum corporis delicias; et ideo suum legislatorem Avicenna comprehendit, et vult alium investigare qui non solum corporum promittit gloriam, sed magis animarum. Et in hoc consentit Seneca per totum, et Socrates et Plato, ut patet in Phaedone. Et Avicenna in Moralibus dicit quod ponenda est corporum resurrectio, ut totus homo in anima et corpore glorificetur, si Dei mandatis obediat. Et hoc non solum Avicenna et caeteri de domo Aristotelis senserunt, sed Democritus antiquior et philosophus magnae auctoritatis, sicut Plinius refert in Naturalibus, libro septimo. Et etiam ipse Plato dixit sine corporibus animas in aeternum esse non posse, sed ad ea redire, sicut Augustinus docet vicesimo secundo De civitate Dei. Et Varro in libro De gente populi Romani refert multos philosophantes dixisse ad eadem, anima in idem corpus numero aliquando redibit. Si ergo Plato voluit animas redire ad corpora, et Varro ad idem corpus et Porphyrius, philosophorum maximus, secundum Augustinum, vult quod anima purgata nunquam ad malum, neque ad hunc mundum, sed ad Deum patrem itura est; tunc oportet quod ex dictis philosophorum sequatur ressurectio.

Вопрос о бессмертии души затронут в метафизике. Но здесь следует рассмотреть его в моральном аспекте, и, прежде всего, сказать о воскресении тела, о котором метафизик не может представить ни универсального, ни частного суждения. И не только Аристотель и Авиценна представили [весьма] полезные способы [доказательства] бессмертия души, о которых сказано выше, но и философы говорили об этом в сочинениях, посвященных моральной философии. Ибо в книге Тускуланских бесед Цицерон утверждает бессмертие души, и исследует это на протяжении всей книги, и приводит различные убеждающие аргументы в пользу этого, которые становятся очевидными из его книги, но не могут быть приведены здесь по причине того, что они весьма пространны. И, равным образом, в книге О старости Марк Туллий также говорит о бессмертии души. А в книге О природе Божества Гермес Трисмегист прекрасно говорит: «Бог и отец, и господин всего, и Он один есть все во всем, охотно себя являет, но Он не есть «где-то» в смысле «места», и не есть «какой-то» в смысле качества, и не есть «какой-то» в смысле количества; но Он просвещает человека исключительно мыслью [Своего] разума, и тот, когда вокруг его души рассеивается тьма заблуждения, и когда ею обретается ясность истины, присоединяется к мысли Божественного разума, благодаря любви к которому он становится свободным от природного естества, из-за которого он смертен, и обретает надежду на будущее бессмертие». И Авиценна в моральной философии говорит, что Магомет только говорил о прославлении тела; «но мы знаем, — говорит он, — что большая слава — слава духа, поскольку мы не ослы, помышляющие только о телесных удовольствиях». Поэтому Авиценна порицает своего законодателя и желает найти иного, который сулит славу не только телам, но и — прежде всего — душам. И с этим во всех своих сочинениях соглашается Сенека, а также Сократ и Платон, как ясно из Федона. И Авиценна в моральной философии говорит, что следует допускать воскресение тел, так что прославлен будет весь человек — и душа и тело, если только он исполняет заповеди Божьи. И такого мнения придерживается не только Авиценна и другие последователи Аристотеля, но древний философ Демокрит и пользующийся большим авторитетом Плиний ([это ясно из его слов] в седьмой книге Естественной истории). И то же говорит сам Платон (по словам Августина из XXII книги О Граде Божием): души не могут быть без тел, но возвращаются в них. И Варрон в книге О римском народе указывает, что многие философы говорили о том же, а именно, что душа некогда возвратится в то же тело. Если, следовательно, Платон считал, что души возвращаются в тела, и Варрон [полагал, что душа возвращается] в то же тело, и Порфирий, который, с точки зрения Августина, был величайшим из философов, придерживался мнения о том, что очищенная душа движется не ко злу и не к этому миру, но к Богу Отцу. И тогда надлежит [признать], что из высказываний философов следует учение о воскресении.

Et hoc necesse est, quoniam ex fonte philosophiae eruerunt quod virtus est totius coniuncti ex anima et corpore, i.e. hominis, non animae tantum nec animae in homine, sed hominis per animam, sicut intelligere et aedificare, ut dicit Aristoteles primo De anima. Et ideo felicitatem posuerunt totius coniuncti esse, unde non posuerunt hominem esse animam in corpore ita quod essentia hominis sit constituta ex anima et corpore, et non quod sua essentia sit sola anima in corpore. Illid enim quod est nobilius a parte hominis posuerunt subiectum praecisum virtutis et felicitatis, hoc autem est coniunctum in quantum huiusmodi, quia ipse qui est compositus ex anima et corpore est nobilis substantia. Et quamvis felicitas spiritualis et virtus insint homini ratione animae, tamen non sunt animae, ut ibi sit status, sed propter hominem ipsum coniunctum; et ideo posuerunt felicitatem, quae est finis hominis, complere hominem totum, tam a parte corporis, ut debetur ei, quam a parte animae. Et ideo posuerunt corpus aliquando coniungi cum anima, ut utrumque perficeretur secundum sui proprietatem. Sciebant autem per rationem, quod forma appropriatur materiae suae et e contrario. Et ideo forma incorruptibilis appropriat materiam incorruptibilem, et e contrario. Sciebant autem, quod appetitus formae non completur nisi in sua materia. Et posuerunt appetitum animae totaliter compleri per felicitatem. Quapropter posuerunt quod foret in corpore.

И это необходимо, поскольку из источников философии они вывели, что [та или иная] способность есть [способность] всего [творения], состоящего из души и тела, т. е. человека, а не только души или души в человеке, но человека [действующего] с помощью души, например [способность] мыслить и строить, как говорит Аристотель в I книге О душе. И поэтому философы считали, что [грядущее] счастье ожидает все соединение [тела и души], а потому не думали, что человек есть душа в теле и что его сущностью является только душа пребывающая в теле, но [они полагали], что человек есть составленное из души и тела. Ибо они считали, что то, что является более благородным a parte человека, есть определенный субъект способности и счастья [167], но это есть соединение [души и тела] как таковое, поскольку то, что составлено из души и тела, есть более благородная субстанция. И хотя духовное счастье и способность присущи человеку благодаря душе, они [существуют] не для души, так, чтобы пребывать в ней, но для всего человека, который есть соединение [души и тела]. И потому философы считали, что счастье, которое есть цель человека, исполняет всего человека, как a parte тела, насколько это ему полагается, так и a parte души. И поэтому они придерживались мнения, что тело некогда соединится с душой таким образом, что и то и другое достигнет совершенства в соответствии со своими особенностями. Ибо они знали, — на основании доказательств, — что форма приобретает свою материю и наоборот. И поэтому нетленная форма приобретает нетленную материю и наоборот. И они знали, что устремление формы находит завершение только в своей материи. И они считали, что устремление души находит свое полное завершение благодаря счастью. А потому они полагали, что душа пребудет в теле.

Rationes vero et persuasiones philosophorum ad hoc sunt huiusmodi. Sciverunt enim quod potentia Dei infinita est, et ideo potest facere quod idem corpus redeat. Et agens potentiae finitae potest facere idem specie, ut natura de grano corrupto facit alia grana eiusdem speciei. Quare multo fortius agens infinitae potentiae poterit facere idem numero. Nam potentia infinita excedit finitam in infinitum. Sed productio eiusdem secundum numerum excedit in infinitum productionem eiusdem secundum speciem. Caeterum Aristoteles dicit nono Metaphysicae, quod ex mortuo fit vivum si fiat resolutio ad materiam primam. Cum ergo Deus potest facere hanc resolutionem, ut planum est, potest fieri ressurectio. Item magna persuasio est nobis de phoenice quo resoluto in pulveres suos iterum reviviscit, et fit phoenix. Sed maior est de verme qui natus cito post moritur; et iterum reviviscens, remanet immortalis, ut philosophi et sancti narrant, sicut ex libris Hexaemeron qui determinant opera sex dierum, demonstratur.

А доказательства и убеждающие доводы философов в пользу этого были таковы. Они знали, что могущество Бога бесконечно, а потому Он может сделать так, что душа вернется в то же тело. И действующее, обладающее конечным могуществом, может произвести одно и то же по виду, как природа из одного зерна, сгнившего [в земле], производит иные зерна того же вида. А потому Тот, Кто обладает бесконечным могуществом, может куда скорее произвести одно и то же по числу, ибо бесконечное могущество бесконечно превосходит конечное. Но произведение одного и того же по числу бесконечно превосходит произведение одного и того же по виду. Кроме того, Аристотель говорит в X книге Метафизики, что [нечто] может стать живым из мертвого, если произойдет возвращение к первой материи. Но поскольку Бог может произвести это возвращение, то ясно, что воскресение возможно. Также большой убедительностью обладает [пример] о фениксе, который, обратившись в пепел, затем вновь оживает, и возникает [тот же по числу] феникс. Но еще больше [убеждает пример] с червем, который рождается сразу после смерти: он вновь оживает и пребывает бессмертным, как рассказывают философы и святые, и что показывается в Шестодневах, описывающих шесть дней творения.

De felicitate quidem alterius vitae, et de miseria malis praeparata oportet mortalem philosophiam ponere principia propter hoc quod tactum est in metaphysicis. Nam ibi in universali, hic in particulari habent ista tractari. Pulchre enim determinant philosophi causas, quibus impedimur a cognitione vitae aeternae; et sunt quatuor peccatum, occupatio circa corpus, mundi sensibilis amplexus; et defectus revelationis. Nam revelatio non est in potestate nostra. Sed de quaestione, an sit promissio aeterna, potuerunt habere cognitionem, ut dixi, et in universali, quantum ad quaestionem quid sit haec et quae et qualis. Non tamen in particulari et in propria disciplina; et hoc praecipue propter quatuor causas nunc dictas. Unde Avicenna in Radicibus moralis philosophiae post multa concludit: "Nostra dispositio erga illa est sicut dispositio surdi qui nunquam audivit in sua privatione imaginandi delectationem harmonicam, cum ipse sit certus de amoenitate eius, an sit, seu quid sit". Et non solum intellectus se habet in cognoscendo, sed affectus et voluntas in desiderando, et amando et sapiendo seu gustando dulcedinem vitae aeternae, ut Avicennae utar eloquio. Comparat enim nos paralytico, cui apponatur cibus delectabilis; non sentit eius suavitatem, donec curetur eius paralysis, et auferatur mala dispositio. Sic quae dicit esse in nobis respectu dulcedinis vitae aeternae, et propter peccata, et propter communionem corporis mortalis; peccata enim inficiunt appetitum animae rationalis, et moles corporis aggravat. Unde dicit Avicenna eleganter, quod nos "in saeculo nostro et hoc corpore, demersi sumus in multa turpia, et ideo non sentimus illam delectationem, cum tamen apud nos fuerit aliquid de causis eius. Et ideo non inquirimus eam, nec allicimur ad eam, nisi prius deposuerimus a cervicibus nostris iugum voluptatis et irae, et sorores earum, et sic degustemus aliquid delectationis illius; et sic fortassis imaginabimur de illa parum, tanquam per interpositum, quia adhuc revelatio necessaria est". Et ideo dicit, quod tunc verius sentiemus, praecipue cum solutae fuerint quaestiones de Deo et felicitate et immortalitate animarum et ressurectione corporum; et revelata fuerint huiusmodi quaesita nobilia. Tunc, ut Avicenna dicit, "Comparatio istius nostrae delectationis sensibilis, quae est odorandi odores gustatorum delectabilium, ad delectationem comedendi ea".

А касательно того, что о счастье будущей жизни и о погибели, предуготованной злым, должна представить начала моральная философия, говорится в метафизике. Ибо там они должны трактоваться в общем, а здесь — в частном. В самом деле, философы превосходно определили причины, препятствующие познанию вечной жизни, которых четыре: грех, озабоченность телесными нуждами, обольщения чувственного мира и отсутствие откровения. Ведь откровение не в нашей власти. Но, как я уже сказал, они могли обладать знанием в вопросе, обещана ли нам вечная жизнь, однако в общем: что она есть и какова она. Но не в частном и не как предмет особой науки — в силу указанных ныне причин. Поэтому Авиценна в Основах моральной философии после долгих рассуждений заключает: «Наше состояние по отношению к ней [т. е. к вечной жизни] напоминает состояние глухого от рождения, который лишен возможности наслаждаться музыкой, хотя ему достоверно известно о ее прелести: что она есть или что она есть». И не только разум таким образом относится к познанию, но и хотение и воля — к желанию, любви и, как выражается Авиценна, вкушению и наслаждению сладостью вечной жизни. И он сравнивает нас с расслабленным, которому предлагают изысканную пищу: он не распробует ее вкуса до тех пор, пока не излечится и не будет устранено его болезненное состояние. И это отношение к сладости вечной жизни, говорит он, имеет место в нас из-за грехов и соединенности со смертным телом: грехи заражают стремления разумной души, а бремя тела отягощает. Поэтому Авиценна весьма изящно утверждает, что мы «в нашей земной жизни и в этом теле погружены во многие скверны и поэтому не ощущаем этой сладости, хотя бы у нас и было нечто от ее причин. И поэтому мы не сможем исследовать ее и стремиться к ней, если прежде не снимем с наших плеч ярмо вожделения, и гнева, и их сестер, и лишь тогда вкусим нечто от ее наслаждения: и так, быть может, немного представим себе ее, однако опосредованно, поскольку еще необходимо и откровение». И поэтому он говорит, что тогда мы больше приблизимся к истине, главным образом потому, что тогда будут разрешены вопросы о Боге, счастье, и бессмертии души, и воскресении тела, и полученное нами откровение поведает нам о всех этих благородных вопросах. Тогда, как говорит Авиценна, «сравнивать это наслаждение чувственным будет все равно, что наслаждение от запаха изысканных блюд с наслаждением от их вкушения».

Sed et animae occupatio cum corpore, ut infert, facit eam oblivisci sui ipsius et eius quod amare debet. […] Substantiam enim animae, ut ipse dicit, corpus occupat et reddit eam stultam, et facit eam oblivisci sui proprii desiderii, et inquirendi perfectionem quae sibi competit, et percipiendi delectationem perfectionis suae. Non quod anima sit impressa corpori, et immersa; sed quia ligatio est inter illa duo, quod est desiderium naturale gubernandi corpus et agitandi affectiones eius.

Но и озабоченность души телесными нуждами, как он утверждает, приводит к тому, что она забывает сама себя и то, что она должна любить. […] Ибо тело, по его словам, овладевает сущностью души, отупляет ее и заставляет ее забыть собственные желания, и она перестает искать совершенств, которые ей подобают, и делается неспособной получать наслаждение от своих совершенств. Не то чтобы душа была подавлена телом и погружена в него, но между ними имеется связь, которая проявляется в естественном стремлении души управлять телом и возбуждаться его эмоциями.

Et quartum impedimentum est occupatio hominis cum isto mundo sensibili, quamvis homo non peccaret nec de corpore curaret. Quia enim sumus dediti mundo sensibili, ideo negligimus insensibilem et spiritualem, secundum quod edocet Avicenna. In quibus evidenter et magnifice tangit causas impedientes nos a consideratione et amore felicitatis.

И четвертое препятствие есть озабоченность человека этим чувственным миром, хотя бы человек и не грешил, и не заботился о теле. Ибо, как учит Авиценна, поскольку мы отданы чувственно воспринимаемому миру, мы пренебрегаем духовным, не воспринимаемым чувствами миром. И [в своих трудах] он ясно и великолепно пишет о причинах, удерживающих нас от исследования счастья и любви к нему.

Et per contrarium ostendunt nobis sua verba, quae sunt adiutoria cognoscendi et amandi et gustandi delectationem futurae felicitatis. Quorum unum est mundificatio animae a peccatis; et aliud est subtractio animi a naturali suo desiderio regendi corpus. Et iterum est suspensio mentis ab hoc mundo sensibili, ut adhaereat saeculo intelligibili. Et quartum est, certificatio per revelationem et prophetiam de eis, de quibus mens humana non potest praesumere, sicut sunt quaesita nobilia de quibus loquitur; nam in huiusmodi, ut dicit, credimus testimonio prophetae et Legislatoris, qui recepit legem a Deo. Qui vero haec quatuor haberet non poneret felicitatem in hoc mundo, sed miseriam et mortem, sicut satis exponetur inferius; et cum Aristotele et cum Theophrasto, et Avicenna, et aliis vere philosophantibus, vacaret contemplationi felicitatis futurae, quantum homini ex potestate sua est possibile; quatenus pius et misericors Deus pleniorem revelaret veritatem, sicut probatum est ipsum revelasse aliis quam eis qui in lege veteri vel nova nati sunt et educati, ut in metaphysicis habet declarari. Et quoniam perceperunt quod ad cognitionem felicitatis necesse fuit eis separare se a peccatis et a corporali amore superfluo et a mundo, ut quartum possent a Deo recipere, scilicet illuminationem interiorem, quatenus articulos veritatum fidelium perciperent, omnibus abiectis vacabant contemplationi sapientiali futurae felicitatis. […]

И, с другой стороны, его слова показывают нам, каковы средства, могущие помочь нам в познании, любви и вкушении наслаждения будущего счастья. Первое из них есть очищение души от грехов, второе — отвлечение души от ее естественного желания повелевать телом, третье — возвышение ума над этим чувственным миром и устремление его к миру умопостигаемому. А четвертое — удостоверение через откровение и пророчества в том, что человеческий ум не может [сам по себе] заранее постигнуть, каковы суть благородные вопрошания, о которых говорится, ибо в то, что относится к таковому, как говорит Авиценна, мы верим на основании свидетельств пророка и Законодателя, который получил закон от Бога. И тот, кто обладает таковыми четырьмя [средствами], не будет считать, что счастье доступно в этом мире, но [знает, что в нем может быть] только бедствие и смерть (как будет в достаточной мере показано далее), но вместе с Аристотелем, Теофрастом, Авиценной и другими истинными философами будет пребывать в созерцании грядущего счастья, насколько это возможно для человека в силу его [естественных] способностей до тех пор, пока благой и милосердный Бог не откроет ему более полной истины, ибо, как провозглашено в метафизике, Он открыл ее не только тем, кто был рожден и воспитан в ветхом и новом законе, но и другим. И поскольку [вышеуказанные философы] понимали, что для познания счастья [будущей жизни] им необходимо было освободиться от грехов, излишней любви к телу и от мира, чтобы получить от Бога четвертое средство, а именно, внутреннее просвещение, то до тех пор, пока они не восприняли положения истин веры, они, отринув все прочее, пребывали в мудром созерцании будущего счастья. […]

Postquam vero fuerunt praeparati ad illuminationes divinas recipientes eas, posuerunt quod felicitas haec est totius hominis, tam in corpore quam in anima, beatitudo, quam oculus non vidit nec audivit, ut dicit Avicenna. Quae felicitas est status omnium bonorum aggregatione perfectus, sicut docet Philosophia Boethii, in tertio Consolationum libro. Et ibidem probat, quod non potest esse, nisi participatione summi boni, quod est Deus, quia completa boni participatio non est nisi in participatione Dei qui est bonum perfectum. Et ideo beati et felices non possunt esse nisi fruendo Dei bonitate. Et ideo Philosophia nobile concludit corollarium, scilicet quod beati sunt dii; sed unus est Deus natura, participatione deitatis multi, scilicet omnes beati. Et Aristoteles primo Moralis philosophiae docet quod appetitus humanus non potest terminari in aliquo bono nisi in summo quo clauditur; quia desiderium animae rationalis transcendit omne bonum finitum et vadit in infinitum. Et ideo oportet quod bono summo et infinito, quod est Deus, participet si eius appetitus debet compleri. Sed constat per felicitatem complendus, quare oportet quod Deo fruatur in aeternum. Et tunc quantum ad intellectum speculativum fiet anima, secundum Avicennam, saeculum intelligibile, et describetur in ea forma totius universi et ordo omnis a primo, scilicet Deo, et per omnes substantias spirituales et coelos, etc., […] cernens id quod est pulchritudo absoluta et deconverus. Et quantum ad intellectum practicum, dicit quod perficietum bonitate pura, et erit sua delectatio non de genere delectationis sensibilis, quae solum est per coniunctionem superficierum corporium sensibilium immutantium sensus nostras; immo intrat animam, et infunditur in substantiam eius, et est delectatio conveniens dispositioni naturali quae est in substantiis vivis et puris et spiritualibus. Et est excellentior et nobilior omni delectatione; et haec est delectatio felicitatis, ut affirmat.

А после того, соделавшись подготовленными к тому, чтобы воспринять Божественное просвещение и приняв его, они пришли к выводу, что будущее счастье, — блаженство, которое, по словам Авиценны, не видит глаз и не слышит ухо, — относится ко всему человеку, как к его душе, так и к его телу. И это счастье есть совершенное состояние обладания всеми благами в их совокупности, как Философия учит Боэция в III книге Утешения философией {91}. И там же доказывается, что оно возможно только благодаря причастности высшему благу, которое есть Бог, поскольку полное приобщение к благу возможно только в причастности Богу, Который есть совершенное благо. Поэтому они не могут быть блаженными и счастливыми, иначе как наслаждаясь благостью Божией. И потому философия делает благородный вывод, а именно, что блаженные суть боги: хотя по природе Бог один, но по причастности Божественности богов много, а именно — все блаженные. И Аристотель в I книге Этики учит, что желание человека не может остановиться ни на каком благе, кроме высшего, коим оно завершается, поскольку устремление разумной души превосходит все конечное благо и восходит к бесконечному. И поэтому надлежит, чтобы душа, если ее желание должно быть исполнено, была причастна высшему и бесконечному благу, которое есть Бог. Но ясно, что оно должно быть исполнено через счастье, а потому надлежит, чтобы душа наслаждалась [лицезрением] Бога вечно. И тогда, согласно Авиценне, душа, в том что касается теоретического разума, станет умопостигаемым миром, и в ней будет начертана форма всего универсума и весь порядок [вещей, исходящий] от Первого, т. е. Бога — через все духовные субстанции и небеса и т. д. […] И душа узрит то, что является совершенной красотой и истинно прекрасным. А в том, что касается разума практического, душа, по словам Авиценны, будет приведена к совершенству чистой благостью, и ее наслаждение будет не из рода чувственного наслаждения, которое достигается лишь в результате соединения поверхностей чувственно воспринимаемых тел, воздействующих на наши чувства. Более того, это наслаждение проникнет в душу и укоренится в ее субстанции. И это есть наслаждение, подобающее естественной расположенности живых, чистых и духовных субстанций. И оно выше и благороднее любого наслаждения, и это, как утверждает Авиценна, есть наслаждение счастьем.

Et non solum de felicitate locuti sunt, sed de miseria alterius vitae quae malis reservatur. Unde posuerunt quod Deus obedientibus sibi preparavit promissionem felicem quam oculus non vidit nec in cor hominis ascendit; et inobedientibus promissionem terribilem, sicut Avicenna dicit Et Tullius et Trismegistus et Socrates et multi alii locuti sunt expresse de eis promissionibus. Unde Tullius ait primo De Tusculanis quaestionibus duas vias duplicesque cursus hominum: qui autem integros castosque se servassent quibusque fuisset minima cum corporibus contagio, essentque in corporibus humanis vitam imitati divinam, iis ad eum, a quo erant profecti, scilicet ad Deum, reditum facilem patere. Qui autem se vitiis humanis contaminassent iis demum iter seclusum a consiliis Dei. Et Hermes Mercurius in libro De divina natura sic ait: "Cum fuerit animae a corpore facta discessio tunc arbitrium examenque meriti eius transit in summam potestatem, quae eam cum piam iustamque perviderit, in sibi competentibus locis manere permittit. Sin autem delictorum illitam maculis vitiisque oblitam viderit, desuper ad ima deturbans tradit aeternis poenis agitandam". […] Et Ethicus philosophus, et Alchimus, in libris suis docent quod mali passuri sunt in inferno cum diabolo, ut cernant impii truculentissimum ac furibundum mortis auctorem quem secuti fuerunt in desideria multa et inutilia et nociva. Et iusti merebuntur videre Dominum Deum suum, sicut expositum est superius.

И философы говорили не только о счастье, но и о несчастии иной жизни, которое уготовано для злых людей. Поэтому они считали, что Бог дал тем, кто послушен Ему, обетование счастья, которое не видел глаз и которое не приходило на сердце человеку, а тем, кто не подчиняется [Его воле], обетование ужасное, как говорит Авиценна. И Туллий, и Трисмегист, и Сократ, и многие другие ясно говорили об этих обещаниях. Поэтому Туллий в I книге Тускуланских бесед говорит, что у человека есть два пути и два направления. Тот, кто сохранил себя безупречным и непорочным, и был наименее подвержен влиянию телесного, и, пребывая в человеческом теле, подражал Божественной жизни, без труда вернется к своему источнику, а именно — к Богу. А тем, кто запятнал себя человеческими пороками, путь к Богу закрыт. И Гермес Трисмегист в книге О Божественной природе говорит так: «Когда происходит отделение души от тела, тогда суд и рассмотрение ее заслуг переходит к Высшему Могуществу, Которое, если находит ее благочестивой и праведной, допускает, чтобы она осталась в соответствующих ей местах. А если видит душу, покрытую позором преступлений и запятнанную пороками, то, низвергая ее с вершин в бездну, предает вечным мукам». […] И Этик Философ, и Алхимус [168] в своих книгах учат, что злые понесут наказание в аду вместе с дьяволом, так что нечестивые увидят самого злобного и неистового родителя смерти, которому они следовали во многих бесполезных и вредоносных желаниях. А праведники будут награждены лицезрением Господа Бога своего, как было разъяснено ранее.

Positis principiis respectu subsequentium, quamvis sint conclusiones respectu suarum declarationum praetactarum, et huiusmodi aliarum, nunc accedendum est ad leges cultus divini, prius quam ad alia iura inter homines publica vel privata. Et patet, quod propter reverentiam Dei infinitus debetur ei cultus debitus, et propter beneficium creationis, quod est potentiae infinitae effectus, et propter futuram felicitatem. Propter primum dicit Avicenna in Moralibus radicibus quod de iure eius est ut obediatur eius praeceptis; propter secundum vero dicit, quod oportet ut eius mandatis obediatur cuius est creatura. Propter tertium dicit quod obedientibus sibi preparavit promissionem felicem et inobedientibus promissionem terribilem. Et propter purgationem humani generis a peccatis per Filium Dei, de qua Porphyrius locutus est, debetur ei cultus; quia plus est hoc quam creare. Et propter acceptionem humanitatis nostrae in unitate Divinae Personae de qua Albumazar, Plato et Ethicus locuti sunt; nam hoc debet esse gaudium infinitum; atque propter fixuras сlavorum, et passionem et redemptionem quas Plato et Ethicus firmaverunt. Et non solum hoc, sed totum quod praedictum est excitat homines ad cultum divinum; et concludit hunc fieri debere.

Итак, когда представлены начала последующего (хотя они и суть заключения по отношению к тому, что было разъяснено ранее и прочему таковому), теперь, прежде [чем мы перейдем] к общественному или частному человеческому праву, следует обратиться к законам Божественного культа. И ясно, что по причине благоговения перед Богом, и по причине Его благости по отношению к творению, которое является следствием Его бесконечного могущества, и ради будущего счастья, надлежит выказывать Богу бесконечное почтение. О первом Авиценна говорит в Основах моральной философии, что Бог вправе требовать подчинения своим заповедям, о втором он говорит, что Его творение должно подчиняться этим заповедям, о третьем он говорит, что подчиняющимся обетовано счастье, а не подчиняющимся — ужасная мука. [Кроме того], почитать Бога должно за очищение рода человеческого от грехов через Сына Божия, о котором говорит Порфирий, ибо это больше, чем сотворение. И мы должны бесконечно чтить Бога из-за принятия нашей человечности в единстве Божественного Лица, о чем говорили Абу Машар, Платон и Этик, ибо это должно быть [для нас источником] бесконечной радости; и из-за распятия, страстей и искупления, о которых говорят Платон и Этик. И не только это, но и все вышесказанное побуждает человека к служению Богу; и Авиценна заключает, что оно должно иметь место.

Propter quod Marcus Tullius dicit primo De quaestionibus Tusculanis: "Philosophia omnium artium mater [quid est aliud] nisi, ut Plato, donum, ut ego, inventum Dei? Haec nos primum ad eius cultum deinde ad ius hominum, quod situm est in generis humani societate, erudivit". Et idem in secundo De natura divina ait "Cultus Dei est optimus idemque sanctissimus castissimus plenissimusque pietatis, ut eum semper pura, integra, incorrupta mente et voce veneremur. Non enim philosophi solum, sed maiores nostri superstitionem a religione separaverunt. Nam qui totos dies precabantur, et immolabant ut ipsi et sui liberi superstates essent, superstitiosi sunt appellati, quod nomen patuit postea latius. Qui autem omnia quae ad Dei cultum pertinent diligenter curabant et tanquam relegentes, sunt dicti religiosi ex relegendo. […] Alterum nomen vitii est, alterum laudis". Nam Augustinus quarto De civitate Dei sententiam hanc Tullii de superstitione et vera religione, necnon, octavo eiusdem, de religione et religiosis, accipit et exponit; volens quod religiosi dicti sunt quod Deum eligant et relegant relegentes, et iterum et iterum eligentes per verum cultum et continuum.

И потому Марк Туллий говорит в I книге Тускуланских бесед. «Чем является философия, мать всех искусств, иначе как даром Божьим, как говорит Платон, или Его изобретением, как говорю я? И это сперва научает нас служению Богу, а затем — людскому закону, который имеет место в человеческом сообществе». И во II книге О природе богов он говорит: «А самая лучшая, самая святая, самая светлая и полная благочестия форма почитания Бога [169] состоит в том, чтобы всегда в мыслях и на словах искренне чтить Его чисто, свято и непорочно. Не только философы, но и предки наши делали различие между религией и суеверием. Ибо те, которые целыми днями молились и приносили жертвы, чтобы они и их дети остались в живых (superstates essent), те были названы суеверными (superstitiosi), позже это название приобрело более широкий смысл. А те, которые над всем, что относится к почитанию богов, усердно размышляли и как бы перечитывали, были названы религиозными (religiosi) от relegendo. […] Первое стало обозначать порицание, а второе — похвалу» [170]. И Августин в IV книге О Граде Божием принимает {92} и разъясняет это изречение Туллия о суеверии и истинной религии, а в VIII книге — о религии и религиозных людях, утверждая, что они называются религиозными потому, что избирают Бога и, перечитывая, перечитывают и избирают Его снова и снова, воздавая Ему истинное и непрерывное почитание.

In isto autem cultu, secundum Avicennam et alios, habent ordinari templa, et orationes, et oblationes, et sacrificia, et ieiunia, et peregrinationes maximae ad locum Legislatoris ut habeatur in memoria et veneratione. […] Et ideo dicit Avicenna: "Oportet ut doctor doceat oratorem dispositiones quibus praeparetur ad orandum, quemadmodum homo consuevit praeparare se ad occurrendum regi humano in munditia et decore, et ut faciat assuescere munditiae et decori firma consuetudine; et instituat eum ad modum hominis preparantis se ad occursum regis cum humilitate et vultu demisso compressis membris, cessans a revolutione et ab omni perturbatione". […]

И в этом богослужении религиозные люди, согласно Авиценне и другим, устроили храмы и установили молитвы, дары, жертвы, посты и великие паломничества к местам, [связанным с именем] законодателя, дабы он сохранился в памяти людей и был почитаем. […] И поэтому говорит Авиценна: «Надлежит, чтобы учитель обучал молящегося тому, как подготовить себя к молитве, точно так же, как человек имеет обычай готовиться к тому, чтобы предстать пред царем человеческим, украшая себя и одеваясь должным образом. И учитель должен научить молящегося, чтобы [он возносил молитву] подобно тому, как человек предстает перед царем: со смирением, опущенным лицом, сдержанно, прекращая поворачиваться и беспокойно двигаться». […]

De sacrifices vero eorum, oblationibus, et caeremoniis non est opus sermonem texere, quia superstitiosa fuerunt et inutilia pro maiori parte, nisi in quantum aliqua absumpserunt a sacerdotibus legis Hebraeorum. Unde etiam ipsi philosophi talibus vacabant propter statua civilia et propter multitudinem non propter veritatem, sicut Seneca dicit in libro quem composuit contra superstitiones. Nam licet, quia senator erat, statuta publica oportuit eum non dissimulare, tamen dicit huiusmodi caeremonias non ad rem pertinere, sed ad consuetudinem vulgi. […] Et sic terminantur radices primae partis philosophiae moralis.

А о жертвах, дарах, богослужениях [древних людей] нет нужды вести речь, поскольку они представляют собой суеверия и по большей части были бесполезны, разве что нечто было перенято ими от священников иудейского закона. Поэтому, как говорит Сенека в книге, написанной против суеверий, сами философы принимали в них участие в связи с гражданским установлением и [обычаем] большинства, а не из-за их истинности. Ибо хотя, будучи сенатором, Сенека не мог игнорировать общественные установления, он, тем не менее, утверждает, что такие богослужения имеют место не в силу действительного положения вещей, но в силу обычая толпы. […] И на этом завершается [обзор] основ первой части моральной философии.

Pars secunda.

Раздел II

Capitulum I. De lege matrimonii et reipublicae servanda.

Глава I. О соблюдении законов государственных и брачных.

Secunda pars descendit ad leges et statuta hominum inter se. Et consideratur primo salus humanae speciei secundum lineam generationis. […] Et ideo dantur leges coniugii et statuunt quomodo habent fieri et qualiter impedimenta amoveantur. Et praecipue quod a civitatibus excludantur fornicatores et sodomitae, qui inducunt contrarium constructioni civitatis, quoniam retrahunt homines ab eo quod melius est in civitate, scilicet coniugio, ut Avicenna et alii volunt.

Вторая часть касается законов и установлений людей по отношению друг к другу. И прежде всего рассматривается сохранение человеческого вида через линию рождений. […] И поэтому даются законы о супружестве, устанавливающие, как это должно иметь место и как надлежит устранять то, что препятствует этому — в особенности это касается изгнания из государства развратников и содомитов, которые вносят противоречащее устроению общества, ибо они, как говорит Авиценна и другие, отвлекают людей от того, что является для государства лучшим, а именно от супружества.

Deinde dantur leges secundum quas ordinantur subditi ad praelatos et principes, et e contrario, et servi ad dominos secundum omne genus servitii et dominii, et secundum quas paterfamilias debet vivere in regimine prolis et familiae, et magister ad discipulos. Deinde statuuntur doctores et artifices in singulis scientiis et artibus: et eliguntur ex iuvenibus instruendis ad huiusmodi studia et officia exercenda aptiores iuxta consilia sapientum; et reliqui ad officium militare deputantur pro iustitia exsequenda et malefactoribus compescendis. Et oportet ut dicit Avicenna, ut instituendo legem, sit haec prima intentio, scilicet ordinare civitatem in tres partes scilicet in dispositores, ministros, et legis peritos, et quod in unoquoque eorum ordinetur aliquis praelatus. Post quem ordinentur alii praelati inferiores eo, et post hos iterum alii ordinentur, quousque perveniant ad paucos; ad hoc ut nullus sit in civitate inutilis quin habeat aliquem statum laudabilem, et ut ab unoquoque proveniat utilitas civitati. Unde apud Platonem illa civitas iustissime ordinata traditur in qua quisque proprios noscit affectus. Et ideo, ut Avicenna dicit, prohibere debet princeps civitatis otiositatem et vacationem. Qui autem non possunt compesci debent expelli a civitate, nisi causa huius sit infirmitas vel senectus; et tunc instituendus est locus in quo permaneant huiusmodi et deputetur eis procurator. Oportet autem quod in civitate sit quidam locus reipublicae pecuniariae quae partim ex calumniis quae pro poena infliguntur, partim ex praediis rebellium, partim ex aliis, et ut haec respublica sit partim praeparata illis qui non possunt lucrari propter infirmitatem et senectutem, et partim legis et medicinae doctoribus, et partim communibus usibus.

Далее даются законы, сообразно которым упорядочивается отношение подданных к прелатам и князьям, и слуг — к господам, в соответствии со всеми видами служения и господства, согласно которым отец семейства должен жить, управляя детьми и семейством, а также [эти законы упорядочивают] отношения учителя и учеников. Далее устанавливаются [должности] преподавателей и магистров в отдельных науках и искусствах, и из юношей избираются по совету мудрецов те, кто подходит для обучения с целью [последующего] занятия этих должностей и ведения такого рода деятельности. А другие направляются на военную службу для поддержания правосудия и обуздания злодеев. И, как говорит Авиценна, при установлении закона первое намерение [законодателя] должно быть таким: [ему следует позаботиться] о трехчастном устроении государства, т. е. в государстве должны быть распорядители, слуги и законники. И во главе каждой из этих [групп] должен быть поставлен один начальствующий, а затем должны быть учреждены [должности] других начальников, подчиненных этому, а после этих — другие, так, чтобы начальники могли иметь дело с небольшим числом людей: для того, чтобы в государстве не было бесполезных людей, и чтобы каждый занимал какую-либо нужную [государству] должность, и чтобы каждый приносил государству пользу. Поэтому Платон и говорит о государстве, устроенном справедливейшим образом, в котором каждый знает свое собственное положение. И поэтому, как говорит Авиценна, правитель государства должен запретить безделье и праздность. А те, кого нельзя привлечь [к трудам на благо государства], — за исключением стариков и больных, — должны быть изгнаны из государства. Для тех же, кто болен или не может трудиться по возрасту, должно быть установлено специальное место пребывания и назначен попечитель. Надлежит также, чтобы в государстве имелось некое место, где содержалось бы общественное имущество, складывающееся частью из доходов от торговых сделок, частью — из штрафов, налагающихся в качестве наказания, частью — из имущества мятежников, частью — из иных источников. И это имущество должно расходоваться частью на тех, кто не может трудиться по старости или болезни, частью — на учителей закона и медицины, частью — на общественные нужды.

Et deinde docet Legislator statuere patrimonia et haereditates et testamenta: quia dicit Avicenna quod substantia necessaria vitae partim est ramus, partim est radix. Sed radix est patrimonium et aliquid quod est ex testamento legatum et datum, ex quibus tribus radicibus firmius est patrimonium. Ramus autem substantiae venit ex acquisitione per species negotiationis. Deinde debent ostendi leges circa contractus omnium specierum negotiationis in emendo, venendo, locando, conducendo, mutuando, commendando, expendendo, servando et huiusmodi, ut removeatur in contractibus quicquid potest nocere, sicut dicit Avicenna.

И далее Законодатель учит устанавливать право, относящееся к владению имуществом, передаче его по завещанию и его наследованию, ибо Авиценна утверждает, что часть средств, необходимых для жизни, есть корни, а часть — ветви. И корнями является собственное имущество, а также то, что получено по завещанию и передано в дар. И из этих трех корней наиболее сильным является собственное имущество. А ветвями средств, необходимых для жизни, является то, что приобретено с помощью [различных] видов приносящей денежный доход деятельности. И затем, как говорит Авиценна, должны быть установлены законы относительно договоров, касающихся всех видов такой деятельности (покупка, продажа, сдача внаем, аренда, заем, передача во временное пользование, оценка, наемный труд, его оплата и т. п.), чтобы устранить из договоров все, что может быть основой для злоупотреблений.

Deinde iura habent statui secundum quae in omnibus causis et casibus ostendatur quid iuris sit et secundum quae causae possint terminari, ut pax et iustitia foveantur inter cives. Postea ut dicit Avicenna, prohiberi debent studia propter quae amittuntur hereditates et census, et pax et concordia civium turbantur; et artifices horum studiorum sunt qui cupiunt vincere causa lucri alicuius, ut luctator, aleator, et huiusmodi. Similiter debent prohiberi studia quae inducunt contraria utilitatibus, sicut exemplificat in doctrina furandi et rapiendi et in caeteris hiusmodi.

Затем должны быть установлены законы, которые — во всех возможных судебных тяжбах и делах — показывали бы, что законно, и в соответствии с которыми могли бы прекращаться тяжбы, чтобы среди граждан сохранялся мир и справедливость. А после этого, как говорит Авиценна, должны быть запрещены занятия, из-за которых проматываются состояния и наследства и нарушается мир и согласие между гражданами; а знатоки этих занятий суть те, кто стремится к победе ради некой наживы, как барышники, игроки в кости и т. п. Равным образом должна быть запрещена деятельность, которая предполагает общественный вред, например, обучение воровству, разбою и т. п.

Et ulterius debent fieri ordinationes sicut dicit Avicenna, ut homines se adiuvent mutuo et defendant, et contra inimicos legis sint unanimes etiam ad expugnandum eos. Si autem alia civitas vel regimen sit bonarum constitutionum et legum, hoc non adversatur ei nisi tempus fuerit debere non esse aliam legem, cuius institutio, quoniam optima est, tunc dilatanda est per totum mundum. Et in hoc verbo lex Christiana innuitur, ut inferius exponetur. Si autem aliqui sint inter eos qui a lege discordant, prius corrigantur ut respiciant; quod si facere noluerint, occidantur.

И затем, как говорит Авиценна, должны быть устроены [особые] организации, чтобы люди могли оказывать друг другу взаимную помощь и защиту, и чтобы они могли совместно выступить против врагов закона и вести с ними войну. А если другие государства и царства обладают хорошим устройством и законами, то к ним не следует относиться враждебно, разве что настанут времена, когда должен будет существовать только один закон, установления которого, поскольку они являются наилучшими, должно будет распространить по всему миру. И сими словами указывают на христианский закон. А если среди граждан будут несогласные с законом, то их сперва надо будет попытаться исправить и образумить; а если они этого не пожелают, казнить.

Capitulum II.

Глава II

Et ultimum quod hic exigitur est quod Legislator sibi constituat suecessorem. Et hoc fit secundum Avicennam per hunc modum. Debet enim hoc facere cum consensu maiorum et vulgi; et talem eligat qui bene regere possit et sit prudens et honestorum morum; audax, mansuetus, peritus gubernandi, et peritus legis, quo nullus sit peritior, et hoc sit manifestum omnibus. Si autem post hoc discordaverint ut alium velint eligere, iam negaverunt Deum, et ideo debet interponere iudicia in lege sua ut quisquis se intrudere voluerit potentia vel pecunia, tota civitas unanimiter irruat in eum et occidat. Quod si potuerint facere et non fecerint, iam contradixerunt Deo, nec est reus sanguinis qui interfecerit huiusmodi, ita tamen ut prius populo innotescat. Si autem ille qui debet institui non sit dignus et probatum fuerit, alius instituatur.

И последнее, что здесь требуется — это чтобы Законодатель определил себе наследника. И, согласно Авиценне, это происходит так. Делать это должно с согласия знатных людей и народа, и избираем должен быть тот, кто может быть хорошим правителем, обладает достоинством, благонравен, отважен, кроток, опытен в делах управления и законах, и опытнее кого нет, и это очевидно всем. Если же после этого возникнет раздор и будут желать избрания иного, то они уже отступят от Бога, а потому законодатель должен внести в свой закон отдельное положение, согласно которому любой, кто бы ни попытался навязать себя [в качестве правителя], опираясь на свое могущество или состояние, должен быть с единодушного одобрения всех граждан схвачен и казнен. А если граждане могут это сделать и не делают, то они тоже противятся Богу, и тот, кто убьет такого [узурпатора] не будет повинен в кровопролитии: при том условии, что народ должен быть ранее поставлен в известность. А если тот, кто должен стать преемником, недостоин, и это доказано, то пусть назначат преемником другого.

Est sic terminatur intentio radicum secundae partis cum consequentibus ad radices in summa. Et sub hac parte comprehenditur ius civile quod nunc est in usu Latinorum; ut manifestum est ex radicibus huius partis. Et certum est quod Latini a Graecis habuerunt iura et leges; scilicet a libris Aristotelis ac Theophrasti eius successoris, praeter leges duodecim tabularum quas primo transtulerunt de legibus Solonis Atheniensis.

И на этом заканчивается изложение основ второй части вместе с выводами из этих основ. И под этой частью подразумевается гражданское право, ныне используемое латинянами, что очевидно из основ этой части. И ясно, что латиняне переняли право и законы у греков, а именно, из книг Аристотеля и его преемника Теофраста, помимо законов двенадцати таблиц, которые ранее были списаны с законов Солона Афинского.

Pars tertia.

Раздел III

Capitulum I. De regimine hominis in comparatione ad se ipsum.

Глава I. О том, как человеку [надлежит] управлять самим собой.

Tertia vero pars scientiae moralis et civilis est de moribus cuiuslibet personae secundum se, ut honestas vitae in quolibet habeatur, et turpitudo vitiorum relinquatur propter futuram felicitatem et horrorem aeternae poenae. Et quod haec debet esse tertia pars patet evidenter, quoniam quod illa pars quae continet cultum Dei sit prima planum est, sicut declaratum est. Bonum autem commune praeponitur bono privato, ut Aristoteles dicit primo Metaphysicae. Sed pars praecedens bonum habet commune; pars ista bonum exhortatur privatum. Caritas enim maxima virtus est, et haec ordinatur ad bonum commune, et pax et iustitia eam comitantur; quae virtutes excedunt mores singularum personarum. Nam homo est animal sociale, et de sua proprietate est, ut dicit Avicenna quinto De animo, ut non vivat solus sicut brutum animal quod sibi soli in vita sua sufficit. Et ideo leges quae ordinant hominem ad proximum sunt maiores.

Третья часть моральной и гражданской науки повествует о нравах отдельной личности самой по себе, чтобы в каждом имелась красота благонравия и было оставлено уродство порока — ради будущего счастья и страха перед вечным наказанием. И ясно, что это должна быть третья часть, поскольку очевидно, что та часть, которая повествует о Божественном культе, является первой, как уже разъяснено. А общественное благо предуготовляет благо частное, как Аристотель говорит в I книге Метафизики. Но предшествующая часть трактует об общественном благе, а эта — о благе частном. В самом деле, любовь есть высшая добродетель, и она направлена на общественное благо, и ей сопутствуют мир и справедливость — добродетели, превосходящие нравы отдельных лиц. Ибо человек есть общественное животное, и это — его собственный признак, как говорит Авиценна в V книге О душе, и человек не живет один, как неразумное животное, которому в своей жизни достаточно себя самого. И потому законы, которые упорядочивают отношение человека к ближнему — наиболее важны.

Et secundum Aristotelem et Averroem, decimo Metaphysicae, vir eremita qui non est pars civitatis, sed sibi soli vacat, non est bonus neque malus. Et Tullius in libro De officiis verba Platonis recitans dicit: "Praeclare scriptum esse a Platone quod nobis solis nati non sumus. Ortus nostri partim patria vindicat, partim amici". […] Quoniam ipse Tullius quinto Academicorum libro dicit "Nihil est tam illustre, quam communicatio utilitatum. Innatum est enim homini ut habeat quiddam civile et populare, quod Graeci "politicon" vocant". […] Quapropter oportet quod secunda pars principalis philosophiae moralis sit de legibus communibus, ut assignatum est; et tertia erit de vita et honestate quam quilibet debet sectari. Et hoc est verum secundum ordinem dignitatis naturae, et simpliciter loquendo, licet Aristoteles hunc modum non teneat in libris suis: quia procedit secundum viam inquisitionis, et ideo ab eis quae notiora sunt nobis non naturae. Sed quoniam iam sumus certificati per eum et alios quid requirat potestas huius scientiae, ideo possumus partes eius collocare secundum ordinem quem naturae dignitas exposcit.

И, согласно Аристотелю и Аверроэсу в X книге Метафизики, отшельник, который не является частью общества, но предоставлен сам себе, ни добр, ни зол. И Туллий в книге Об обязанностях приводит слова Платона, говоря: «Прекрасно пишет Платон, что нам по природе не предназначено быть одним. Уже в самом начале своей жизни мы частично связаны с родиной, а частично — с друзьями». […] И сам Туллий в V книге Академик говорит: «Ничто не является более прекрасным, нежели разделение полезного [с другими]. В самом деле, человек от рождения наделен общественным и гражданским чувством, которое греки называют гражданским (politicon)». […] Поэтому надлежит, чтобы вторая основная часть моральной философии трактовала, как предписано, об общих законах, а третья должна быть посвящена жизни [каждого человека] и красоте [добродетелей], которым должен следовать любой. И это истинно сообразно порядку достоинства природы и безусловно, хотя Аристотель и не придерживается такого способа [изложения моральной философии] в своих книгах, поскольку идет путем исследования, и соответственно, [начинает] с того, что наиболее очевидно для нас, а не с того, что [более очевидно] по природе. Но так как мы уже со всей достоверностью доказали (основываясь на [сочинениях] Аристотеля и других), что того требует специфика данной науки, то мы можем сочетать ее части в соответствии с порядком, которого требует достоинство природы.

Et hi philosophi mira locuti sunt circa virtutes et vitia; ut omnis Christianus confundi possit, quando infideles homines tam sublimia virtutes habuisse coneipimus, et nos turpiter a virtutum gloria cadere videmur. Caeterum multum animari debemus ut ad virtutis culmen aspiremus, et exemplis nobilibus excitati nobiliores fructus virtutum producamus, quoniam maius iuvamen in vita habemus quam isti philosophi, et sine comparatione maiora auxilia per Dei gratiam reeipere comprobamur. Et primo in universali recitabo quaedam circa virtutes et vitia; secundo ad particularia declinabo.

И здесь философы говорят [много] удивительного о добродетелях и пороках, так что любой христианин может постыдиться когда мы понимаем, что неверные обладали столь тонкими [познаниями] в добродетелях, а мы представляемся постыдно отпадающими от славы добродетелей. Кроме того, [слова философов] могут весьма вдохновить нас к тому, чтобы мы возжелали высшей степени добродетели, и, воодушевленные благородными примерами, взрастили более благородные плоды добродетелей, ибо в нашей жизни мы имеем большую поддержку, нежели оные философы, и несравнимо большую помощь [в обретении добродетелей] мы получаем через благодать Божию. И прежде всего я приведу некоторые [высказывания] относительно добродетели и пороков в общем, а затем перейду к частностям.

Capitulum II.

Глава II

Ostendit autem Aristoteles in primo Ethicorum quod virtus est duplex: una est secundum ipsum in parte animae sensitiva, in quantum obedit rationi, vel in ratione dominante super partes animae sensitivae, et sic regulante eas ut eius obediant imperio. Et huiusmodi virtus moralis vocatur, et consuetudinalis, qua homines consuescunt mores honestos. Et docet secundo Ethicorum quod sunt duodecim, et de eis tractat in quarto, et vocat eas medietates, quia quaelibet earum est medium inter duo vitia contraria ad invicem. Nam unum extremum deficit a Iargitate, et de prodigalitate quae superabundar. Nam Iargus dat solum quae dare debet, avarus nihil dat vel parum; prodigus omnia effundit. Et sic de vitiis circumstantibus alias medietates. […]

Итак, Аристотель показывает в I книге Этики, что добродетель бывает двоякой: одна, согласно ему, обитает в чувственной части души, насколько она подчиняется разуму, а вторая — в разуме, повелевающем частями чувственной души, и управляющем ими таким образом, чтобы они подчинялись его власти. И такого рода добродетели называются моральными и порождаемыми привычкой, поскольку люди обретают благонравие тогда, когда оно входит в привычку. И во II книге Этики он учит, что таковых добродетелей двенадцать и трактует о них в IV книге, и называет их «серединами», поскольку любая из них является серединой между двумя пороками, противоположными друг другу. Ибо одна крайность есть нехватка [того, что необходимо] для добродетели, а другая — избыточна [по сравнению с добродетелью]. Таковое имеет место, например, в случае скупости, которая есть нехватка щедрости, и расточительности, которая есть избыток щедрости. В самом деле, щедрый дает только то, что должен дать, скупой не дает ничего или мало, а расточительный раздает все. И то же касается других пороков, которые являются крайностями по отношению к другим добродетелям. […]

Et omne bonum hominis in hac vita et solum ponunt virtutem, secundum quod Seneca in libro De beata vita per totam docet, et Tullius in quinto De quaestionibus Tusculanis ubique. Atque ipsimet in libro De paradoxis iureiurando confirmat quod nunquam aliquid ducet in bonis nisi virtutem. Quod et auctoritate unius de septem sapientibus confirmat. Qui cum omnes de Iocis suis fugerent propter expugnantes eos, dicebant ei: "Quare non res suas secum transferres sicut caeteri?" — dixit: "Omnia mea mecum porto"; nihil suum definiens, nisi virtutem. Et hie fuit Bias Prieneus, secundum quod Valerius Maximus libro quarto docet. Et Seneca, in libro Ad Serenum: "Quomodo in sapientem nec iniura, nec contumelia cadit", refert etiam quod Stilbon philosophus cum suam civitatem et omnia bona temporalia tyrannus occupaverat et invaserat, quaesitus a tyranno si aliquid perdidisset, "Nihil", inquit, "Omnia enim mea mecum sunt", et se non invictum tantum sed indemnem testatus est. Habebat enim vera secum bona, in quae non est manus interiectio. At quae dissipata et direpta ferebantur non iudicabat esse sua, sed adventita fortunae nutum fortunae sequentia.

И всяким благом человека, притом единственным в этой жизни, [философы] считают добродетель. Этому учит Сенека в книге О блаженной жизни повсеместно, и [то же можно найти] в любом месте V книги Тускуланских бесед Туллия. И он же в книге О парадоксах клятвенно заверяет, что никто никогда не достигнет блага иначе, как с помощью добродетели. И это подтверждает авторитетное высказывание одного из семи мудрецов, которого во время бегства всех сограждан, спасавшихся от войска противника, спросили: «Почему не берешь с собой свое имущество как другие?», — на что он ответил: «Все свое ношу с собой», — он считал своей только добродетель. И это был Биант Приенский, как учит Валерий Максим в IV книге. И Сенека в книге К Серену, [отвечая на вопрос] почему мудрецу не грозит ни несправедливость, ни бесчестие, привел [историю] о философе Стильпоне, который, будучи спрошенный тираном, который захватил его родной город и присвоил себе все имущество граждан, лишился ли он чего-нибудь, ответил: «Ничего, ведь все мое со мною», — показав себя не только непобежденным, но и не претерпевшим ущерба, ибо он обладал истинными благами, которые нельзя отобрать силой. А то, что рассматривалось [другими] как уничтоженное и разграбленное, он не считал своим, но дарами судьбы, подвластными ее прихоти.

Et etiam virtus vita hominis est. Quia Seneca dicit in Primis epistolis quod homines prius moriuntur quam incipiant vivere; loquens de iis qui in peccatis se occupant usque ad mortem naturalem. […]

Добродетель также — источник жизни человека. Сенека говорит в I книге Писем, что человек умирает раньше, чем начинает жить, имея в виду тех, кои погрязли в грехе и грешат до своей естественной смерти. […]

Caeterum omnes philosophi volunt quod virtutis honestas sua miranda pulchritudine quemlibet debet invitare, quoniam honestum est, ut ait Tullius in libro De officiis, quod sua vi nos trahit et sua dignitate nos allicit. Apuleus etiam in libro tertio De dogmate Platonis dicit virtutem esse animi pulchritudinem. Et Tullius quarto De quaestionibus Tusculanis, dicit: "Ut corporis est quaedam apta figura membrorum cum colorum quadam suavitate eaque pulchritudo vocatur, sic in animo opinionum iudiciorumque aequalitas et constantia cum firmitate quadam et stabilitate virtutem subsequens aut virtutem ipsam antecedens pulchritudo vocatur". Et Apuleus [dicit] virtutem non solum esse pulchritudinem animi sed sanitatem et vires. Et sic Cicero, ut ex secundo et tertio et quarto et quinto De quaestionibus Tusculanis multipliciter manifestum est.

Кроме того, все философы считали, что слава добродетели своей удивительной красотой должна привлекать всякого, ибо как великолепно говорит Туллий в книге Об обязанностях, добродетель притягивает нас своей силой и привлекает своим достоинством. Также Апулей в III книге Обучении Платона утверждает, что добродетель есть красота души. И Туллий в IV книге Тускуланских бесед говорит, что «как в случае тела имеет место соответствующая форма членов вкупе с некоей приятностью цветов, которую называют красотой, так и в душе соразмерность и неизменность в суждениях и мнениях вкупе с некоей стойкостью и постоянством, следующих за добродетелью или самой добродетели предшествующих, называется красотой». И Апулей называет добродетель не только красотой души, но и ее здоровьем и силой. То же думает и Цицерон, что очевидно из многих мест II, III, IV и V книг Тускуланских бесед.

Et licet impossibile aut difficile sit eum qui induratus est in moribus antiquis tempore longo mutari ad virtutes, ut Aristoteles dicit in fine Ethicae, tamen Seneca dicit libro secundo De ira: "Nihil est tam difficile et arduum quod non humana mens vincat et in familiaritatem perducat assidua meditatio." […]

И хотя невозможно или трудно тому, кто в течении длительного времени закосневал в своих старых нравах, обратиться к добродетелям, как говорит Аристотель в конце Этики, Сенека, тем не менее, говорит во II книге О гневе: «Нет ничего столь трудного и тяжелого, что человеческий ум не смог бы победить и что упорное размышление не смогло бы соделать привычным». […]

Capitulum III.

Глава III

De peccato vero sermocinantur in communi sicut de virtute. Nam Tullius quinto De quaestionibus [Tusculanis] dicit, quod "peccare nemini licet", quia peccata impediunt totam animi perfectionem et adquisitionem felicitatis aeternae. Quoniam Algazel dicit in Logica quod haec felicitas est ex perfectione animae. Perfectio autem eius consistit in duobus, in munditia et ornatu. Munditia est ut expurgetur a sordidis moribus et sanctificetur a fantasiis turpibus; ornatus ut depingatur in ea certitudo veritatis divinae, et esse totius universi secundum speciem eius, revelatione, in qua non sit error nec occultatio; verbi gratia sicut speculum, cui non est perfectio nisi cum omnino tersum fuerit a sorde et rubigine et postea apponantur ei formae pulchrae. Anima igitur est sicut speculum; nam depinguntur in ea formae totius universi cum mundata et tersa fuerit a sordidis moribus. Haec Algazel. Et ideo peccata excaecant hominem, quia omnis malus est ignorans ut Aristoteles dicit, secundo Ethicorum. Et Socrates ait quod non est possibile ut quis faciat factum pravum nisi propter ignorantiam: quoniam quando venerit ad passionem desiderii peccandi, amittit scientiam et absorbetur intellectus. […]

О грехе мы поведем речь, как и о добродетели, в общем. Ибо Туллий говорит в V книге Тускуланских бесед, что «грешить непозволительно никому», поскольку грехи препятствуют полному совершенству души и стяжанию будущего счастья, ибо аль-Газали говорит в Логике, что это счастье происходит от совершенства души. А совершенство заключается в двух вещах: в чистоте и красоте. Чистота — это очищение от низменных нравов и излечение от постыдных помыслов. Красота же состоит в том, чтобы в душе была запечатлена очевидность Божественной истины и бытие всей вселенной в соответствии с ее образом — посредством откровения, в котором нет заблуждения и неясности: так, чтобы душа была, например, как зеркало, которое совершенно только в том случае, если оно всецело очищено от грязи и ржавчины, и [лишь] затем к ней будут поднесены прекрасные формы. Итак, душа подобна зеркалу, ведь в ней будут запечатлены формы всей вселенной, если она будет очищена от дурных нравов. Так говорит аль-Газали. И поэтому грехи ослепляют человека, ибо, как утверждает Аристотель во II книге Этики, всякий злой человек — невежда. И Сократ говорит, что тот, кто совершает дурное деяние, может поступать так только в силу невежества, поскольку когда в нем возникает желание греха, он теряет знание и разум. […]

Peccatum autem non solum excaecat, nec foedat nec debilitat animam rationalem, sed convertit in vitam bestialem, sicut philosophi ostendunt in multis locis. Undi Seneca in libro De vita beata ait: "Eodem loco pono homines in numerum pecorum et animalium redegit hebes natura et ignorantia sui. Nihil interest inter hos et illa, quoniam illis nulla ratio est, his prava et malo suo atque in perversum solers". Et Philosophia probat, quarto Consolationum, quod mali non sunt quia idem est quod ordinem retinet servatque naturam. Sed peccatum est contra ordinem naturae, ergo mali esse desistunt. Et ideo necesse est ut quos ab humana conditione deiecit improbitas infra hominum meritum detrudat. Evenit ergo ut quem transformatum vitiis videas hominem aestimare non possis. Et infert: "Avaritia fervet alienarum opum violentus ereptor? Lupi similem dixeris. Ferox et qui linguam litigiis exercet? Cani comparabis. Insidiator occultis surripuisse fraudibus gaudet? Vulpeculis exaequetur. Irae intemperans fremit? Leonis animum gestare credatur. Pavidus ac fugax non metuenda formidat? Cervis similis habeatur. Segnis, ac stupidus torpet? Asinum vivit. Levis atque inconstans studia permutat? Nihil ab avibus differt. Foedis immundisque libidinibus immergitur? Sordidae suis voluptate detinetur. Itaque fit, ut qui, probitate deserta, homo esse desierit, vertatur in beluam".

Но грех не только ослепляет, пятнает и ослабляет разумную душу, но и обращает ее к животной жизни, как показывают философы во многих местах [своих сочинений]. Поэтому Сенека в книге О блаженной жизни говорит {93}: «Туда же я помещаю людей, которых ленивая природа и незнание себя низводит в число скотов и диких животных. Между ними и теми нет никакой разницы, поскольку у тех нет никакого разума, а у этих он испорчен и искусен во зле и извращении». И Философия доказывает в IV книге Утешения, что злые не существуют [171], поскольку сохранение порядка есть то же самое, что сохранение природы. Но грех — против природного порядка, следовательно, злые утрачивают бытие. Из этого с необходимостью вытекает, что отвергших условия человеческого существования порочность по справедливости столкнет ниже человеческого рода. Следовательно, если видишь кого-либо обезображенного пороками, то не можешь считать его человеком {94}. И Философия добавляет. «Томится ли жаждой чужого богатства алчный грабитель? — Скажешь, что он подобен волку. Нагло нарывается на ссору? — Сравнишь с собакой. Замышляет в тайне худое, злорадствует незаметно для других? — Подобен лисице. Бушует в неукротимом гневе? — Думаю, что уподобился льву. Труслив и бежит от того, чего не следует бояться? — Похож на оленя. Прозябает в нерадивости и тупости? — Живет как осел. Кто легко и беспечно меняет желания? — Ничем не отличается от птиц. Кто погружен в грязные и суетные страсти? — Пал в своей похоти до уровня свиньи. Итак, всякий, кто, лишившись добрых нравов, перестает быть человеком, превращается в скота» [172].

Et quia libente excusamus nostra peccata quantacunque, parva vel magna, multa vel pauca, Seneca libro secundo De ira quaerit: "Cui tandem vitio advocatus defuit? Sed aliorum non sic excusamus vitia". Nam in eodem dicit "Aliena vitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt". Et quia cum sancto sanctus eris et cum viro innocente innocens eris, ideo dicit Seneca libro Secundarum epistolarum. "Nulla res animis adeo honesta induit dubiosque et in malum inclinabiles revocat ad rectum quam bonorum conversatio". […]

И поскольку мы охотно оправдываем наши прегрешения, сколь бы они ни были велики или малы, многочисленны или незначительны по числу, то Сенека во II книге О гневе спрашивает. «В самом деле, какому пороку недостает защитника?» {95} Но пороки других мы оправдываем не столь охотно. Ибо там же Сенека говорит: «Пороки других у нас перед глазами, а к своим мы поворачиваемся спиной». И поскольку с благочестивым будешь благочестивым, а с невинным — невинным, то Сенека говорит во II книге Писем: «Никакая вещь не внушает столь сильно душам благочестие и не обращает к правильному [пути] колеблющихся и склоняющихся ко злу, как общение с добрыми [людьми]». […]

Pars quarta.

Раздел IV

Capitulum I.

Глава I

Protraxi hanc partem tertiam philosophiae moralis gratis propter pulchritudinem et utilitatem sententiarum moralium, et propter hoc quod libri raro inveniuntur a quibus erui has morum radices, flores et fructus. Nunc autem volo accedere ad partem quartam huius scientiae, quae licet non sit tam copiosa et tam praegnans sicut tertia, est tamen mirabilior et dignior non solum ea parte sed omnibus: quoniam consistit in persuasione sectae fidelis credendae et amandae et operibus comprobandae, quam debet humanum genus recipere. Nec est aliquid de philosophia magis necessarium homini, nec tantae utilitatis, nec tantae dignitatis. Nam maxime propter hanc partem verum est quod morali philosophiae subiiciuntur omnes scientiae. Tota enim sapientia ordinatur ad salutem humani generis cognoscendam; et haec salus consistit in perceptione eorum quae ducunt hominem in felicitatem alterius vitae. De qua dicit Avicenna quod ipsa est quam oculus non vidit nec auris audivit, ut prius tactum est. Et cum haec pars quarta philosophiae intendit hanc salutem investigare, et ad eam allicere homines, ideo omnes scientiae, artes et officia, et quicquid cadit in consideratione hominis, obligatur huic parti nobilissimae civilis scientiae; et hic est finis humanae considerationis.

Я сделал третью часть моральной философии столь объемной, чтобы показать красоту и полезность наук о нравственности, а также из-за того, что редко встречаются книги, из которых я извлек сии корни, цветы и плоды благонравия. Теперь же я хочу обратиться к четвертой части этой науки, которая, хотя и не столь обильна и велика, как третья, но куда более удивительна и обладает большим достоинством не только сравнительно с той [третьей] частью, но и со всем прочим, ибо она убеждает в том, что надлежит верить истинному учению, которое должен принять род человеческий, любить его и удостоверять делами. И из всей философии нет ничего более необходимого человеку, более полезного и благородного. Ибо [положение, согласно которому] моральной философии подчинены прочие науки, истинно прежде всего благодаря этой части. Ибо вся мудрость направлена на постижение того, как спастись роду человеческому, а это спасение заключается в принятии того, что ведет человека к счастью будущей жизни, о которой Авиценна, как было сказано ранее, говорит, что ее глаз не видел и ухо не слышало. И поскольку эта четвертая часть стремится к постижению этого спасения, и увлекает к нему людей, то все науки, искусства и занятия, да и все, что может быть рассмотрено человеком, обязано [служить] этой благороднейшей части гражданской философии; и в ней положен предел человеческому познанию.

Propter quod utilissimum est considerare intentionem huius partis; et cuilibet Christiano competi propter suae professionis confirmationem, et quatenus habeat unde corrigat oberrantes. Nunquam vero Deus potest denegare humano generi cognitionem viae salutis, cum omnes homines velit salvos fieri secundum Apostolum. Et sua bonitas infinita est, propter quod reliquit semper hominibus modos per quos illuminentur ad cognoscendum vias veritatis. Aristoteles quidem in sua Politica, descendit ad species sectarum, et dicit quod ipse vult considerare de sectis et legibus civitatum quatuor vel quinque simplicibus, et videre quae leges corrumpant civitates et regna, et quae non. Dicitque quatuor vel quinque simplices esse sectas corruptas, intendens quod secta vel lex dicitur simplex propter finem simplicem, et composita propter finem compositum, quia omnis secta variatur secundum conditionem finis, ut docet Alpharabius in libro De scientiis exponens sententiam Aristotelis circa sectas. Istique fines simplices secundum Alpharabium, evidentius tamen secundum Boethium, tertio De consolatione Philosophiae, sunt: voluptas, divitiae, honor, potentia, fama seu gloria nominis.

Поэтому полезно рассмотреть основные идеи этой части, и любому христианину подобает сделать это для подтверждения своих убеждений, и в ней он обретет [знание] того, как исправить [ошибки] заблуждающихся. И Бог никогда не мог отказать человеческому роду в познании пути к спасению, ибо, согласно Апостолу, Он желает, чтобы все люди спаслись. И Его благость бесконечна, а потому Он всегда предоставлял людям способы, благодаря которым они просвещались бы в познании путей истины. Аристотель же в своей Политике нисходит до рассмотрения видов учений, и говорит, что собирается исследовать четыре или пять простых видов учений и законов государств, и постигнуть, какие законы губительны для городов и государств, а какие — нет. И он говорит, что существуют четыре или пять простых учений, являющихся губительными, имея в виду то, что учение или закон называется простым из-за простоты цели, а составным — из-за сложности цели, ибо учения различаются по своей цели, как говорит аль-Фараби в книге О разделении наук, разъясняя высказывание Аристотеля об учениях. И эти простые цели, о которых упоминает аль-Фараби, более четко перечислены Боэцием в III книге Утешения философией, и они суть: плотское наслаждение, богатство, могущество и известность, т. е. слава имени.

Et nunc recitabo principales nationes apud quas variantur sectae per mundum quae modo currunt ut sunt: Saraceni, Tartari, Pagani, Idololatrae, Iudaei, Christiani. Non enim sunt plures sectae principales, nec possunt esse usque ad sectam Antichristi. Sectae autem compositae sunt ex omnibus istis, vel quatuor quibusque, vel tribus, vel duobus, secundum diversas combinationes.

А теперь я укажу главные народности, у которых различаются [религиозные] учения, существующие ныне в мире. И это: сарацины, татары, язычники, идолопоклонники, иудеи, христиане. И большего числа основных учений нет и быть не может — вплоть до появления учения Антихриста. А составные учения формируются различными сочетаниями [элементов] всех этих [учений], или пяти, или четырех, или трех, или двух.

Sed praeter hos fines est alius, scilicet felicitas alterius vitae, quam diversi diversimode quaerunt et intendunt. Quia quidam ponunt hanc in deliciis corporis, quidam in deliciis animae, quidam in deliciis utriusque. Adhuc sunt sectae compositae ex hac felicitate, et aliis finibus omnibus vel pluribus, et hoc diversis modis. Nam licet futuram felicitatem intendant, tamen multi dant se voluptatibus, et alii ad divitias anhelant, et quidam ad honores aspirant, et quidam ad potentiam dominandi, et quidam ad gloriam famae. Tangam autem primo tres divisiones sectarum ut pateat ad quid tendatur. Deinde negotiabor circa electionem sectae fidelium quae sola debet mundo communicari.

Но помимо указанных имеется и еще одна цель, а именно счастье в иной жизни, которую различные [люди] ищут различными способами и к которой по-разному стремятся. Ибо одни рассматривают [это счастье] как удовольствие телесное, другие — как наслаждение духовное, а третьи — как то и другое. А есть еще учения, которые сочетают это счастье с иными целями — всеми или несколькими, и различным образом. Ибо хотя они стремятся к будущему счастью, многие, тем не менее, позволяют себе вожделение, другие стремятся к богатству, третьи желают почестей, четвертые — могущества и господства, пятые — славы. И я в первую очередь затрону первые три учения, чтобы было ясно, к чему они стремятся. А затем поведу речь о [необходимости] избрания учения верных, которое одно должно быть сообщено миру.

Quidam autem volunt istos fines vitae praesentis habere, non aestimantes se deficere a futura felicitate qualitercunque abutantur bonis temporalibus, et immergant se illecebris voluptatum, ut Saraceni qui uxores multiplicant quantum volunt, secundum legem suam.

Некоторые же хотят обладать этими целями настоящей жизни, не считая, что они при этом отдаляются от будущего счастья, как бы они ни злоупотребляли временными благами и ни погружались в соблазны вожделения, как сарацины, которые, в соответствии со своим законом, имеют столько жен, сколько хотят.

Quidam vero ardent libidine dominandi, ut Tartari secundum quod imperator eorum dicit unum dominum debere esse in terra sicut unus Deus in coelo, et ille dominus debet ipse esse et constitui, ut patet in epistola quam misit domino Ludovico regi Franciae, in qua petit ab eo tributum, sicut in libro fratris Gulielmi De moribis Tartarorum continetur, quem librum scripsit praedicto regi Franciae. Et patet ex operibus eorum quomodo iam regna Orientis possederunt, de nullis deliciis curantes: sed magis inhumani in hac parte lacte equino abutentes pro potu, et cibos immundos et immunde soliti sunt percipere, ut ex libro praedicto, et fratris Ioannis De vita Tartarorum, et ex Cosmographia Ethici philosophi manifestum est. Nam ille philosophus et illi libri de moribus Tartarorum describunt hanc gentem pessimam et immundissimam, ut patuit in parte mathematicae de gentibus et locis huius mundi.

А другие горят желанием повелевать, как татары, поскольку их правитель говорит, что должен быть один господин на земле, так же, как на небе есть только один Бог, и этим господином должен быть провозглашен он сам, как ясно из письма, которое он послал королю Франции господину Людовику, в котором он требует от последнего дани. Об этом говорится в книге брата Гильома О нравах татар, которую он написал для вышеупомянутого короля Франции. И это явствует также из их деяний: уже захватив восточные царства, они не помышляют ни о каких сладостях жизни, но ведут себя, с этой точки зрения, не по-человечески: употребляют в питье молоко кобылиц, нечистую пищу и нечистым образом, что вошло у них в обычай. Это явствует из вышеназванной книги, а также из книги брата Иоанна О жизни татар [173], а также из Космографии философа Этика. И этот философ и те книги о нравах татар описывают их как нечестивейший и зловреднейший род, что явствует из математической части, где повествуется о народах и местах этого мира.

Pagani vero puri qui consuetudine vivendi pro ratione legum utentes, ut Praceni et nationes confines eis, deliciis, divitiis et honore istius vitae detinentur, cum intentione alterius, ut qualis fuerit hic et quantus, talis et tantus aestimatur fore in vita futura. Unde in morte faciunt se comburi publice cum lapidibus pretiosis et auro et argento et dextrariis et familia et amicis et omnibus divitiis et bonis, sperantes quod post mortem omnibus his gaudebunt.

Чистыми язычниками являются те, у кого, как у пруссов и сопредельных им народов, место закона занимает обычай. Они считают, что удовольствия от богатства и славы в этой жизни имеют значение для жизни будущей, веря, что каков был человек здесь, таков он будет и там, и тем, чем он обладал здесь, он будет обладать и в будущей жизни. Поэтому они [имеют обычай] публичного сожжения мертвых вместе с драгоценными камнями, золотом, серебром, помощниками, семьей, друзьями, всеми богатствами и благами, надеясь, что те будут наслаждаться всем этим после смерти.

Similiter idololatrae cum bonis istius mundi credunt possidere futura, excepto quod sacerdotes eorum castitatem vovent, et a delectatione luxuriae gaudent abstinere, sicut patet ex regionibus Orientis in parte Aquilonari, ut prius tactum est in locis mundi. Et omnes isti expectant bona corporalia alterius vitae, nihil de spiritualibus sapientes. […]

Равным образом и идолопоклонники надеются достичь благ будущей жизни с помощью благ этого мира, но с одним исключением — их жрецы дают обет чистоты и воздерживаются от плотских наслаждений. Это, как было сказано выше в разделе, посвященном местам мира, известно на примере стран, расположенных на северо-востоке. И все они ожидают в будущей жизни благ телесных, не помышляя о благах духовных. […]

Sed Iudaei bona temporalia et aeterna sperabant: diversimode tamen, quia spiritualiter sapientes virtute legis aspirabant ad bona non solum corporis, sed animae. Litteraliter vero considerantes legem expectant bona alterius vitae tantum corporalia. Similiter nec per fas et nefas secundum legem eorum quaerunt temporalia, sed auctoritate Dei et secundum iura. Licet enim spoliaverint multas nationes et subiugaverint, hoc fecerunt secundum iustitiam. Nam eis debebatur de iure haereditario Terrae Promissionis, eo quod fuerunt de stirpe filii Noe; et filii Cham invaserunt illas regiones iniuste, cum non fuerunt datae in sortem eorum a principio. Nam Aegyptus, et Africa et Aethiopia fuerunt datae filiis Cham, ut patet ex scriptura, et per sanctos, et per historias; et prius tactum est de hoc.

Иудеи же стремятся как к временным, так и к вечным благам, но по-разному, поскольку мудрецы, помышлявшие о духовном, исполняя закон, стремились не только к телесным, но и к духовным благам. Однако те, кто толкует закон буквально, ожидают в иной жизни только телесных благ. Опять же, они ищут временных благ не в соответствии с дозволенным и недозволенным, но сообразно с их законом, в согласии с Божественным авторитетом и правом. Ибо хотя они овладели имуществом и подчинили себе многие народы, тем не менее, они сделали это по справедливости. Ибо им по праву наследования должна была достаться Земля Обетованная, ибо они происходили из рода сынов Ноя, а сыны Хама захватили эти земли не по праву, поскольку изначально они не были даны им в удел. Ибо сынам Хама были даны Египет, Африка и Эфиопия, как явствует из Писания, [трудов] святых и исторических сочинений (и это уже было затронуто прежде).

Christiani vero spiritualibus spiritualia comparantes secundum legem suam, possunt temporalia habere propter humanam fragilitatem ut exerceant spiritualia in hac vita, quatenus tandem perveniant ad aeternam tam corporaliter quam spiritualiter. Et tamen in illa vivent sine rebus extrinsecis quibus in hac vita praesenti utuntur homines. Nam corpus animale fiet spirituale, et totus homo glorificabitur, et vivet cum Deo et angelis.

Христиане же, в соответствии со своим законом сообразуя духовное с духовным (1 Кор 2, 13), могут обладать временным, по причине человеческой немощи, ради того чтобы практиковать духовное в этой жизни, пока не придут к вечной жизни как духовно, так и телесно. Но в той жизни они будут жить без внешних вещей, которыми человек пользуется в этой, ибо животное тело станет духовным и будет прославлен весь человек, и он будет жить с Богом и ангелами.

Principales igitur sectae sunt hae. Paganorum prima est, minus de Deo scientium; nec habent sacerdotium, sed quilibet pro voluntate sua fingit sibi deum et colit quod vult, et sacrificiat ut sibi placet. Deinde sunt idololatrae, qui sacerdotes habent et synagogas et campanas magnas, sicut Christiani, quibus vocantur ad suum officium, et orationes certas et sacrificia determinata, et ponunt plures deos, nullum autem omnipotentem. In tertio gradu sunt Tartari, qui unum Deum adorant omnipotentem et colunt. Sed nihilominus ignem venerantur et limen domus. Nam omnia transducunt per ignem; unde res mortuorum ut expiari et nuntios ducunt inter ignes et alia, ut purificentur. Nam lex eorum dicit omnia expiari per ignem. Quicunque etiam calcat super limen domus damnatur ad mortem. Et in his duobus et quibusdam aliis sunt brutales multum. In quarto gradu sunt Iudaei, qui plus secundum suam legem deberent sentire de Deo, et veraciter aspirare ad Messiam, qui est Christus. Et sic fecerunt illi qui spiritualiter legem sciebant, ut sancti patriarchae et prophetae. Quinto loco sunt Christiani, qui legem Iudaeorum spiritualiter peragunt, et addunt ad eius complementum fidem Christi. Postremo veniet lex Antichristi, qui subvertet alias leges ad tempus, nisi quod electi in fide Christiana stabunt, licet cum difficultate propter furorem persecutionis. Sex igitur sunt leges secundum hanc divisionem et sex secundum priorem penes voluptatem, divitias, honorem, potentiam, famam, ac felicitatem alterius vitae neglectis his bonis temporalibus.

Итак, таковы основные религиозные учения. Первое — учение язычников, менее всего знающих о Боге. Они не имеют священнослужителей, но кто угодно по своей собственной воле может измыслить себе бога и поклоняться ему и приносить жертвы так, как ему вздумается. Далее следуют идолопоклонники, у которых есть священнослужители и общие места для молитв; и, как у христиан, у них есть большие колокола, которыми они пользуются во время служб, а также определенные молитвы и жертвоприношения. И они полагают, что существует много богов, но никто из них не всемогущ. На третьей ступени находятся татары, которые поклоняются и почитают единого всемогущего Бога. Но, тем не менее, они чтут огонь и домашний порог. Ведь они проносят и проводят через огонь вещи умерших, посланцев и другое, чтобы они очистились. Ибо их закон учит, что все очищается огнем. А тот, кто наступает на порог дома, осуждается на смерть. И в этих двух вещах, а также в некоторых других они являются весьма жестокими. На четвертой ступени находятся иудеи, которые должны, в соответствии со своим законом, больше знать о Боге и искренне ожидать Мессию, который есть Христос. И так поступали те, кто познал закон духовно, а именно, святые патриархи и пророки. На пятой ступени находятся христиане, которые постигают иудейский закон духовно и добавляют к нему как завершение веру Христову. А затем придет закон Антихриста, который на время уничтожит прочие законы, разве что устоят избранные в вере христианской, пусть даже и с [большим] трудом по причине сильнейших гонений. Итак, сообразно этому делению имеется шесть законов и шесть — сообразно предшествующему: плотское наслаждение, богатство, почести, могущество, слава, счастье будущей жизни вкупе с презрением к временным благам.

DE SECRETIS OPERIBUS ARTIS ET NATURAE ET DE NULLITATE MAGIAE.

Epistola fratris Rogeri Bacon.

О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии.

Послание брата Роджера Бэкона [Гийому Парижскому].

Capitulum I. De et contra apparentias fictas, et de et contra invocationes spirituum.

Глава I. О ложных явлениях и призывании духов, а также против того и другого.

Vestrae petitioni respondeo diligenter. Nam licet natura potens sit et mirabilis, tamen ars utens natura pro instrumento potentior est virtute naturali, sicut videmus in multis. Quicquid autem est praeter operationem naturae vel artis, aut non est humanum, aut est fictum et fraudibus occupatum. Nam sunt qui motu veloci membrorum apparentia fingentes aut vocum diversitate, aut instrumentorum subtilitate, aut tenebris, aut consensu, multa mortalibus proponunt miranda, quae non habent existentiae veritatem. His mundus plenus est, sicut manifestum est inquirenti. Nam ioculatores multa manuum velocitate mentiuntur, et Phytonissae vocum varietatem in ventre et gutture fingentes et ore, formant voces humanas a longe vel prope, prout volunt, ac si spiritus cum homine loqueretur; et ut sonos brutorum configurant. Cannae vero gramini subditae, et in latebris terrae conditae, ostendunt nobis quod vox humana est, non spirituum, quae magno fingitur mendacio. Cum vero in tenebris crepusculi matutinis vel nocturnis res inanimatae moventur velociter, non est veritas, sed fraus et dolus. Consensus vero omnia fingit quae volunt homines, prout adinvicem disponunt.

Подробно отвечаю на ваш вопрос. Ибо хотя [дела] природы могущественны и удивительны, тем не менее, искусство, использующее природу как инструмент, могущественнее, чем естественная сила, что мы обнаруживаем во многом. А все, что за пределами действия природы или искусства, или вне человеческой власти, или же выдумка и обман. Ибо есть такие люди, которые создают [ложные] явления благодаря ловкости рук, различию голосов, хитрым инструментам, темноте, или заранее сговорившись; и они показывают смертным много удивительного, каковое не существует на самом деле. И исследователю ясно, что мир полон таких людей. Ибо фокусники часто вводят в заблуждение благодаря быстрым движениям рук, а чревовещатели добиваются различия утробных, гортанных и ротовых звуков, создавая, когда захотят, человеческие голоса, которые [как бы вещают] издалека или с близкого расстояния, как если бы с человеком разговаривал дух, или же производят звуки, характерные для неразумных животных. [А если говорить о хитроумных инструментах, то иногда обманщики вводят в заблуждение], передавая звук по скрытым в траве или каком-либо укромном месте трубкам, но [их наличие] показывает нам, что это — голос человека, а не духа, созданный с помощью большого обмана. А когда в темное время суток — в сумерках, ранним утром или ночью быстро передвигают неодушевленную вещь, то это не истина, а обман и лукавство. А по сговору люди делают все, что захотят, в зависимости от того, как договорятся между собой.

In his vero omnibus, nec philosophica consideratio considerat, nec ars, nec potestas naturae consistit. Sed propter haec est nequior occupatio, quando homines contra leges philosophias, et contra omnem rationem spiritus invocant nefarios, ut per eos suam compleant voluntatem. Et in hoc est error, quod credunt sibi subiici spiritus, ut ipsos cogant humana virtute; hoc enim est impossible, quia vis humana longe inferior est quam spirituum. Atque in hoc magis oberrant huiusmodi homines, quod per aliquas res naturales quibus utuntur, credunt vel advocare vel fugare spiritus. Et adhuc errantur, quando per invocationes, et deprecationes, et sacrificia nituntur homines eos placare, et adducere pro utilitate vocantium; facilius enim sine comparatione a Deo deprecandum esset, vel a bonis spiritibus, quicquid homo debet utile reputare. Cum nec in rebus inutilibus favorabiles existunt spiritus maligni, nisi in quantum propter hominum peccata a Deo permittuntur, qui humanum genus regit et gubernat. Et ideo istae viae sunt praeter sapientiae documenta, immo potius in contrarium operantur, nec unquam vere philosophantes de his sex modis curaverunt.

И все это не подлежит рассмотрению философии, и здесь не действуют силы ни природы, ни искусства. Но из-за этого занимаются и еще более негодными вещами, когда люди вопреки всем законам философии и против всякого разумения вызывают нечестивых духов, чтобы с их помощью осуществить свои желания. Но уже в этом имеется заблуждение, а именно в том, что они верят, что смогут подчинить себе духа, так что он будет управляться человеческой силой. Но это невозможно, потому что сила человека куда слабее, чем сила духа. И эти люди ошибаются еще и в том, что считают, что с помощью неких естественных вещей, которыми они пользуются, можно призвать или изгнать духа. И еще они заблуждаются в том, что с помощью призываний, воззваний и жертвоприношений стремятся умилостивить их и побудить к совершению полезного для вызывающего: ведь несравненно легче им было бы просить у Бога или благого духа все то, что человек должен считать полезным. Хотя и в вещах вредоносных злых духов нельзя считать предпочтительными, разве что в случае, когда по причине человеческих грехов попускает [вмешательство злых духов] Бог, Который есть Царь и Правитель рода человеческого. И поэтому эти пути вне свидетельств мудрости, более того, скорее против них, и истинные философы никогда не имели дела с этими шестью видами [обмана].

Capitulum II. De characterihus, carminihus et eorum usu.

Глава II. О магических формулах, заклятиях и их использовании

Quid vero de carminibus, et characteribus, et huiusmodi aliis sit tenendum, considero per hunc modum. Nam proculdubio omnia huiusmodi nunc temporis sunt falsa, et dubia: nam quaedam sunt omnino irrationabilia quae philosophi adinvenerunt in operibus naturae et artis, ut secreta occultarent ab indignis. Sicut si omnino esset ignotum quod magnes traheret ferrum, et aliquis volens hoc opus perficere coram populo, faceret characteres et carmina proferret, ne perciperetur quod totum opus attractionis esset naturale. Hoc totum opus esset error. Sic igitur quam plurima in verbis philosophorum occultantur multis modis, in quibus sapiens debet hanc habere prudentiam, ut carmina et characteres negligat, et opus naturae et artis probet; et sic tam res animatas quam inanimatas videbit adinvicem concurrere, propter naturae conformitatem, non propter virtutem characterum vel carminis. Et sic multa secreta naturae et artis aestimantur ab indoctis magica et magici confidunt stulte characteribus et carminibus, quod eis praebeant virtutem; et per secutiones eorum relinquunt opus naturae vel artis propter errorem carminum et characterum. Et sic utrumque genus hominum istorum privatur utilitate sapientali, sua stultitia cogente. […]

Чего же следует держаться в отношении заклинаний, заговоров и т. п., рассматривается следующим способом. Вне сомнения, все таковое в настоящее время следует признать ложным и сомнительным, ибо кое-что из такового совершенно неразумно, и это, относящееся к деяниям природы и искусства, изобрели философы, чтобы скрыть тайны от недостойных. Так, если было бы совершенно неизвестно, что магнит притягивает железо, и некто пожелал бы показать это деяние [природы] простому народу, то он произнес бы магические формулы и заклятия для того, чтобы не было заметно, что все это действие притяжения носит естественный характер. Но все то, что [связано с магическими формулами и заклятиями] было бы заблуждением. Так в словах философов многое сокрыто различными способами, и мудрый должен быть в них столь сведущ, чтобы отвергнуть магические формулы и заклятия и объяснять деяния природы и искусства [надлежащим образом], понимая, что как одушевленные, так и неодушевленные вещи стремятся друг к другу по причине сходства природ, а не благодаря магическим формулам и заклятиям. Но именно так тайны природы и искусства воспринимаются теми, кто не обучен магии, а маги напрасно надеются, что они посредством магических формул и заклятий дают силу [этим природным явлениям]. И следуя этому, они оставляют деяния природы и искусства ради заблуждения магических формул и заклятий. И так оба рода этих людей, движимые своей глупостью, испытывают нехватку в пользе, приносимой мудростью. […]

Sed quae in libris magicorum continentur omnia sunt iure arcenda, quamvis aliquid veri contineant; quia tot falsis abutuntur, quod non potest discerni inter verum et falsum. Unde quicquid dicunt quod Salomon composuit hoc vel illud, aut alii sapientes, negandum est; quia non recipiuntur huiusmodi libri auctoritate Ecclesiae, nec a sapientibus, sed a seductoribus, qui mundum decipiunt. Nam et ipsi novos libros componunt, et novas adinventiones multiplicant sicut scimus per experientiam; et tunc ut vehementius homines alliciant, praeponunt titulos famosos suis operibus, et eos magnis auctoribus ascribunt impudenter; ac ut nihil omittant de contingentibus, stilum grandisonum faciunt, et sub forma textus mendacia confingunt.

Но все то, что содержится в магических книгах, должно быть запрещено по закону, пусть [даже кое-что из этого] и сохраняет нечто от истины, поскольку ложь в них столь изобильна, что невозможно отличить истинное от ложного. Поэтому когда говорят, что ту или эту [магическую книгу] составил Соломон или другой мудрец, то это следует отрицать, ибо эти книги получили признание не от Церкви и мудрецов, но от совратителей, которые обманывают [весь] мир. Ибо, как мы знаем из опыта, они составляют и новые книги, и умножают новые измышления, и чтобы сильнее привлекать людей, придают своим сочинениям громкие названия и недостойно приписывают их великим авторитетам, и чтобы не упустить ничего из того, что имеет отношение [к трудам авторитетов], пишут их высоким стилем, скрывая [свои] заблуждения под [внешней] формой текста.

Characteres vero aut sunt verba figuris literatis compositi, continentes sensum orationis adinventas, vel sunt facti ad vultus stellarum in temporibus electis. De characteribus igitur primo iudicandum sicut de orationibus dictum est. De secundis autem si non fiant temporibus electis, nullam penitus efficaciam habere noscuntur. Et ideo qui facit ea sicut in libris formantur, non respiciens nisi solam figuram quam repraesentat ad exemplar, nihil facere ab omni sapiente iudicatur. Qui autem sciunt in constellationibus debita opera facere ad vultus coelorum, illi non solum characteres, sed omnia opera sua possunt disponere, tam artis, quam naturae, secundum coeli virtutem. Sed quia difficile est certitudinem coelestium percipere, ideo in his multus est error apud multos, et pauci sunt qui aliquid utiliter et veraciter sciant ordinare. Et propterea vulgus mathematicorum iudicantium et operantium per stellas magnas, non multum proficiunt, aut aliquid utile faciunt; quamvis peritissimi, et artem sufficienter habentes, possent multas utilitates facere, tam per iudicia quam per opera in temporibus electis.

А магические формулы суть в соответствии с требованиями языка соединенные слова, содержащие смысл искомой молитвы, или сотворяемые пред лицом звезд в особое время. Касательно первого вида магических формул следует придерживаться того же, что ранее было сказано о молитвах. А о втором [следует сказать], что если они не были произнесены в определенное время, то они, как известно, не имеют никакой действенности. И поэтому, по мнению всех мудрецов, тот, кто произносит магические формулы сообразно книгам, соприкасается только со [словесной] формулой, которую воспроизводит сообразно образцу, [представленному в книге], и не производит ничего. Но те, кто знает, как совершать дела при должных констелляциях пред лицом небес, те могут упорядочить в соответствии с силами неба не только магические формулы, но и все свои дела, как связанные с природой, так и связанные с искусством. Но поскольку трудно обладать достоверным знанием о небесном, то у многих часто случаются ошибки в отношении вышеуказанного, и только немногие знают как истинно и с пользой упорядочить нечто [сообразно силам небесных тел]. И потому подавляющая часть математиков, выносящих суждения и действующих на основании [положений] больших звезд [174], достигли немногого и произвели мало полезного. Однако наиболее опытные и достаточно знающие искусство [т. е. астрономию], смогли бы произвести много полезного как своими суждениями, так и своими действиями, осуществленными в определенное время.

Considerandum est tamen, quod medicus peritus, et quicunque alius qui habet animam excitare, per carmina et characteres licet fictos, utiliter (secundum Constantinum medicum) potest adhibere; non quia ipsi characteres et carmina aliquid operentur, sed ut devotius et avidius medicina recipiatur, et animus patientis excitetur, et confidat uberius, et speret, et congaudeat; quoniam anima excitata potest in corpore proprio multa renovare, ut de infirmitate ad sanitatem convalescat, ex gaudio et confidentia. Si igitur medicus ad magnificandum opus suum, ut patiens excitetur ad spem et confidentiam sanitatis, aliquid huiusmodi faciat, non propter fraudem, nec propter hoc, quod de se valeat (si credimus medico Constantino) non est abhorrendum. Nam ipse in Epistola de his, quae suspenduntur ad collum, sic concedit ad collum carmina et characteres, et eos in hoc casu defendit. Nam anima multum potest super corpus suum, per suas affectiones fortes, ut docet Avicenna in quarto De anima et octavo De animalibus; et omnes sapientes concordant. Et ideo fiunt coram infirmis ludi, et res delectabiles afferuntur. Immo aliquando appetitui multa conceduntur contraria; quia vincit affectus, et desiderium animae super morbum.

Однако следует учесть и то, что опытный врач, да и любой, кто должен воодушевить [другого], может с пользой употреблять заклинания и заговоры, пусть даже и пустые (так считает Константин Медик). И это не потому, что сами магические формулы и заклятия делают нечто, но для того, чтобы пациент воодушевился, более охотно и с большим желанием принимал лекарство, больше уповал, надеялся [на выздоровление] и пребывал в хорошем расположении духа, поскольку когда он воодушевлен, его душа может многое восстановить в своем теле, так что он выздоровеет благодаря доверию и хорошему расположению духа. Итак, если врач делает нечто подобное для усиления своих действий, чтобы пациент был воодушевлен надеждой и уверенностью в выздоровлении, то он делает это не ради обмана и не потому, что они [т. е. магические формулы и заклятия] значимы сами по себе, [и в связи с этим] (если мы поверим Константину Медику) этого не следует отвергать. Ибо он сам советует это в [своем] Послании о [магических формулах и заклятиях], которые вешают на шею, и в указанном случае оправдывает и дозволяет их. Ибо душа способна на многое по отношению к своему телу благодаря своим сильным желаниям: так учит Авиценна в IV книге О душе и VIII книге О животных, и в этом соглашаются все мудрецы. И поэтому больных развлекают играми и доставляют им желаемые вещи. И более того, иногда больному [наоборот] предлагается многое такое, что противно его желанию [чтобы желание усилилось], поскольку желание и устремление души берет верх над болезнью.

Capitulum III. De virtute sermonis et redargutione magiae.

Глава III. О силе слова и опровержении магии.

Quoniam vero in nullo laedenda est veritas, oportet diligentius considerare, quod agens omne facit virtutem et speciem a se in materiam extrinsecam; non solum substantiae, sed accidentia activa de tertia specie qualitatis; et fiunt virtutes a rebus, aliquae sensibiles, aliquae insensibiles. Et ideo homo potest facere virtutem et speciem extra se, maxime cum sit nobilior omnibus rebus corporalibus, et praecipue propter virtutem animae rationalis, nihilominus exeunt spiritus et calores ab eo, sicut ab aliis animalibus. Et nos videmus quod alia animalia immutant et alterant res eis obiectas, ut basiliscus interficit solo visu, et lupus reddit hominum raucum si prius viderit hominem, et hyaena intra umbram suam non permittet canem latrare, sicut Solinus [in] De mirabilibus mundi narrat, et alii auctores. Et Aristoteles in libro De vegetabilibis dicit, palmarum foeminearum fructus maturescere per odorem masculinarum, et equae impregnantur in aliquibus regionibus per odorem equorum, ut Solinus narrat; et multa talia contingunt, per species et virtutes animalium et plantarum, multaque mirabiliora, sicut docet Aristoteles in libro Secretorum. Cum ergo plantae et animalia non possint attingere ad dignitatem naturae hominis, homo multo magis poterit fecere virtutes et species, et calores emittere ad alterationes corporum extra se; propter quod Aristoteles dicit secundo De somno et vigilia, quod mulier menstruosa si inspiciat speculum, inficit ipsum, et apparet in eo nubes sanguinea. Et Solinus narrat quod in Scythia regione sunt mulieres geminas pupillas habentes in uno oculo. Unde Ovidius: "Nocet pupilla duplex", quae cum irascuntur interficiunt homines solo visu. Et nos scimus, quod homo malae complexionis, habens infirmitatem contagiosam, ut lepram, vel morbum caducum, vel febrem acutam, vel oculos multum infirmos, vel huiusmodi, quod inficit alios praesentes et contaminat. Et e converso homines bonae complexionis et sani, et maxime iuvenes, confortant alios, et homines gaudent de eorum praesentia; et hoc est propter spiritus suaves, et vapores salubres et delectabiles, et naturalem calorem bonum, et propter species et virtutes quae fiunt ab eis, sicut Galenus docet in Techni. Et augetur malum si anima sit peccatis magnis et multis corrupta, habens corpus infirmum, et malae complexionis, et sit cogitatio fortis, et desiderium vehemens ad nocendum et malignum. Nam tunc natura complexionis et infirmitatis obedit cogitationibus animae et desideriis, et fortius agit. Unde leprosus qui ex desiderio forti et cogitatione, et sollicitudine vehementi, intenderet alium praesentem inficere, et citius et fortius ipsum inficeret, quam si non ad hoc cogitaret, nec desideraret, nec intenderet. Natura enim corporis (ut Avicenna docet locis praedictis) obedit cogitationibus et vehementibus desideriis animae; immo nulla operatio hominis fit, nisi per hoc quod virtus naturalis in membris obedit cogitationibus et desideriis animae. Nam (sicut Avicenna docet tertio Metaphysicae) primum movens est cogitatio, deinde desiderium conformatum cogitationi, postea virtus naturalis in membris, quae obedit cogitationi et desiderio; et hoc in malo (ut dictum est) et in bono similiter. Unde quando in homine inveniuntur haec, scilicet bona complexio, et sanitas corporis, et iuventus, et pulchritudo, et elegantia membrorum, et anima munda a peccatis, et cogitatio fortis, et desiderium vehemens ad aliquod opus magnum; tum quicquid fieri potest per virtutem et speciem hominis, et spiritus, et calorem naturalem, necesse est quod fortius et vehementius fiat per huiusmodi species, et spiritus, et vapores, et influentias quam si aliquod istorum deficiat; et praecipue si desiderium forte et intentio valida non desit. Et ideo per verba et opera hominis possunt aliqua fieri, quando omnes dictae causae concurrunt. Verba enim fiunt ab interius per cogitationes animae, et desideria, et per motum spirituum, et calorem naturalem, et vocalem arteriam; et eorum generatio habet vias apertas, per quas est magnus exitus spirituum, et caloris, et evaporationum, et virtutum, et specierum quae possunt fieri ab anima et a corde. Et ideo alterationes ex caeteris partibus spiritualibus fiunt per verba, secundum quod eis debetur ex potestate naturae. Videmus enim quod propter huiusmodi vias apertas a corde et interioribus, anhelitus, et oscitationes, et multae resolutiones spirituum et caloris fiunt, quae aliquando nocent, cum ab infirmo et malae complexionis corpore proveniunt; et prosunt et confortant, cum a corpore mundo, et sano, et bonae complexionis producuntur. Et ideo similiter aliquae operationes magnae naturales possunt fieri in verborum generatione et prolatione, cum intentione et desiderio operandi. Unde non immerito dicitur, quod vox viva magnam habet virtutem; non quia habeat illam potestatem, quam magici fingunt, necnon similiter ad faciendum et alterandum (ut aestimant), sed sicut dictum, secundum quod natura ordinavit. Et ideo valde caute in his sentiendum est; nam de facili potest homo errare, et multi errant in utramque partem; quia aliqui omnem operationem negant, et alii superfluunt, et ad magica declinant.

И поскольку истина ни в чем не может навредить, следует со всем тщанием рассмотреть то обстоятельство, что любое действующее производит от себя во внешнюю материю силу и species; и не только субстанция, но и действующая акциденция из третьего вида качества. И вещами производятся силы, одни из которых чувственно воспринимаемы, а другие — нет. И поэтому человек может производить вне себя силу и species, прежде всего потому, что он благороднее всех телесных вещей (преимущественно благодаря силе разумной души); тем не менее, от человека, как и от прочих животных, исходят запахи и тепло. И мы видим, что прочие животные изменяют вещи, которые им попадаются, например, василиск убивает одним взглядом, волк делает голос человека хриплым, если ранее видел человека, а гиена не позволяет собаке лаять в своей тени, как рассказывает Солин в Чудесах мира, а также другие авторы. И Аристотель в книге О растениях утверждает, что плоды женских особей финиковых пальм завязываются благодаря запаху мужских особей, а Солин рассказывает, что в некоторых регионах кобылицы беременеют от запаха жеребцов. И многое таковое, и даже более удивительное, происходит благодаря силе и species животных и растений, как говорит Аристотель в книге Тайная тайных. Но поскольку растения и животные обладают меньшим достоинством сравнительно с человеком, то человек куда более способен производить силы и species, и испускать тепло для изменения тел, находящихся вовне, вследствие чего Аристотель говорит во II книге О сне и бодрствовании, что если женщина во время месячных посмотрит в зеркало, то заразит его и в зеркале появятся пятна крови. И Солин рассказывает, что в Скифии есть женщины, имеющие два зрачка в одном глазу, которые могут, находясь в гневе, убить человека одним взглядом (отсюда слова Овидия «вредит двойной зрачок»). И мы знаем, что человек с меланхолическим темпераментом и больной заразной болезнью, например, проказой, эпилепсией, лихорадкой, глазными недугами и т. п., заражает других, находящихся рядом. И наоборот, люди с сангвиническим темпераментом, здоровые, а особенно юные, воздействуют на окружающих благотворно, и они радуются их присутствию. И это, как говорит Гален в своем Искусстве, происходит по причине приятного дыхания, благотворных и приятных испарений и естественному хорошему теплу, а также благодаря силам и species, от них исходящих. А зло умножается в том случае, если душа повреждена значительными и многочисленными грехами, имеет нездоровое тело и меланхолический темперамент, помышляет и страстно желает зла и вреда. Ибо тогда природа темперамента и болезни подчиняется помышлениям и желаниям души, и действует более сильно. Поэтому прокаженный, который имеет сильное желание, намерение и заботу о том, чтобы заразить того, кто находится рядом, заразит его скорее и сильнее, нежели в случае, если бы он не имел таких мыслей, желаний и намерений. Ибо природа тела, как учит Авиценна в указанном выше месте, подчиняется сильным помышлениям и желаниям души; более того, любое действие человека совершается только благодаря тому, что естественная сила в членах [тела] подчиняется помышлениям и желаниям души. Ибо, как Авиценна учит в III книге Метафизики, первое движущее есть мысль, затем соответствующее мысли желание, затем естественная сила в членах [тела], которая подчиняется мысли и желанию. И это, как было сказано, относится как ко злу, так, равным образом, и к добру. Поэтому когда в человеке обнаруживается сангвинический темперамент, здоровое тело, юность, красота и изящество членов, душа, чистая от грехов, сильное помышление и стойкое желание какого-либо великого дела, тогда все, что может быть сделано благодаря силе и species человека, дыхания, естественного тепла, необходимо будет осуществляться благодаря такого рода species, дыханию, испарениям и воздействиям, с большей силой и энергией, нежели при отсутствии чего-либо из этого, и прежде всего, если имеет место стойкое желание и твердое намерение. А потому, когда соучаствуют все вышеназванные причины, с помощью слов и действий человека может осуществиться нечто. Ибо слова возникают изнутри — благодаря помышлениям и желаниям души, а также благодаря движениям дыхания, естественному теплу и гортани. И их возникновение происходит по открытым путям, по которым осуществляется значительное исхождение дыхания, тепла, испарений, сил и species, которые могут возникнуть, исходя из души и сердца. И потому благодаря словам происходят изменения, касающиеся прочих духовных аспектов — в соответствии с тем, что полагается сообразно возможностям природы. Ибо мы видим, что по этим открытым путям, [берущим начало] от сердца и [прочих] внутренних органов, осуществляются выдыхание, зевота и многое другое, связанное с исхождением дыхания и тепла; и таковое может иногда быть вредоносным, когда исходит от больного и обладающего меланхолическим темпераментом, а может быть и благотворным, когда производится чистым и здоровым телом, обладающим сангвиническим темпераментом. Поэтому равным образом благодаря произведению и произнесению слов могут осуществляться некие значительные природные действия при [соответствующем] желании и намерении действовать. Поэтому правильно говориться, что живое слово обладает большой силой. Оно, однако, не обладает теми возможностями, которые измышляют маги, и, равным образом, не [может употребляться] для тех действий и изменений, о которых они воображают, но, как сказано, [слово действует] сообразно порядку природы. И поэтому к данному вопросу следует относиться с большой осторожностью: ибо человек может легко ошибиться, и многие заблуждаются, впадая в крайности, ибо одни отрицают всякое действие [слова], а другие его преувеличивают и склоняются к магии.

Multi igitur libri cavendi sunt propter carmina, et characteres, et orationes, et coniurationes, et sacrificia, et huiusmodi, quia pure magici sunt. Ut liber De officiis spirituum, et liber De morte animae, et liber De arte notoria, et huiusmodi infiniti; qui nec artis, nec naturae continent potestatem, sed figmenta magicorum. Considerandum est tamen, quia multi libri reputantur inter magicos qui non sunt tales, sed continent sapientiae dignitatem; qui igitur sunt suspecti, et qui non, experientia cuiuslibet sapientis docebit. Nam si quis in aliquo illorum opus naturae vel artis inveniat, illud accipiat; si non, relinquat velut suspectum; et sicut indignum est sapienti et illicitum magica pertractare, sic superfluum est, nec est necessarium. Nam, ut sentit Isaac in libro De febribus, anima rationalis non impeditur in suis operationibus, nisi detineatur ignorantia. Et Aristoteles vult in libro Secretorum, quod intellectus sanus et bonus potest im omnia quae homini necessaria sunt, cum influentia tamen divinae virtutis; quia tertio Meteororum dicit, quod non est virtus nisi per Deum; et in fine Ethicorum dicit, quod nulla virtus, nec moralis nec naturalis, est sine influentia divina. Unde cum loquimur de potestate agentium particularium, non excludimus regimen agentis universalis et primae causae. Nam omnis causa primitiva plus influit in causatum quam secunda, ut prima propositio de causis proponit.

Итак, многих книг следует избегать из-за [включенных в них] заклятий, магических формул, воззваний, заклинаний, жертвоприношений и т. п., что является чисто магическим. Таковы книги О служении духов, О смерти души, Об искусстве наведения порчи и бесчисленное число других, которые не содержат ни силу искусства, ни силу природы, но только измышления магов. Следует, однако, рассмотреть то, что многие книги, считающиеся магическими, не являются таковыми, но содержат достоинство мудрости; а какие из них являются подозрительными, а какие — нет, тому научит опыт всякого мудреца. Ибо если некто обнаружит в какой-либо из них дела природы или искусства, тогда эта книга должна быть им принята, а если нет, то отвергнута как подозрительная. Ибо как недостойно и непозволительно мудрецу заниматься магией, то эта книга является излишней, а не необходимой. Ведь, как полагает Исаак [175] в книге О лихорадках, разумной душе в ее действиях может воспрепятствовать только невежество. И Аристотель утверждает в книге Тайная тайных, что здоровый и благой разум способен ко всему, что является необходимым для человека при влиянии, однако, Божественной силы, ибо в III книге Метеорологики он говорит, что сила — только от Бога, а в конце Этики указывает, что никакая сила, ни моральная, ни естественная, не имеет места без Божественного влияния. Поэтому когда мы говорим о возможностях отдельных действующих, мы не исключаем начальствования всеобщего действующего и первой причины. Ибо любая первичная причина оказывает на причиненное большее воздействие, нежели вторичная, как гласит первое положение Книги о причинах.

Capitulum IV. De instrumentis artificiosis mirabilibus.

Глава IV. Об удивительных рукотворных инструментах.

Narrabo igitur nunc primo opera artis et naturae miranda, ut postea causas et modum eorum assignem; in quibus nihil magicum est; ut videatur quod omnis magica potestas sit inferior his operibus et indigna. Et primo per figuram et rationem solius artis. Nam instrumenta navigandi possunt fieri sine hominibus remigantibus, ut naves maximae, fluviales et marinae, ferantur unico homine regente, maiori velocitate quam si plenas essent hominibus. Item currus possunt fieri ut sine animali moveantur cum impetu inaestimabili; ut aestimamus currus falcati fuisse, quibus antiquitus pugnabatur. Item possunt fieri instrumenta volandi, ut homo sedeat in medio instrumenti revolvens aliquod ingenium, per quod alae artificialiter compositae aerem verberent, ad modum avis volantis. Item instrumentum, parvum in quantitate, ad elevandum et deprimendum pondera quasi infinita, quo nihil utilius est in casu. Nam per instrumentum altitudinis trium digitorum, et latitudinis eorumdem, et minoris quantitatis, posset homo seipsum et socios suos ab omni periculo carceris eripere, et elevare, et descendere. Posset etiam de facili fieri instrumentum quo unus homo traheret ad se mille homines per violentiam, mala eorum voluntate; et sic de rebus aliis attrahendis. Possunt etiam instrumenta fieri ambulandi in mari, vel fluminibus, usque ad fundum absque periculo corporali. Nam Alexander Magnus his usus est, ut secreta maris videret, secundum quod Ethicus narrat astronomus. Haec autem facta sunt antiquitus, et nostris temporibus facta sunt, ut certum est; nisi sit instrumentum volandi, quod non vidi, nec hominem qui vidisset cognovi; sed sapientem qui hoc artificium excogitavit explere cognosco. Et infinita quasi talia fieri possunt; ut pontes ultra flumina sine columna, vel aliquo sustentaculo, et machinationes, et ingenia inaudita.

Итак, теперь я поведу речь во-первых об удивительных делах искусства и природы, чтобы затем указать их причины и способы [осуществления], в которых нет ничего магического, для того чтобы стало ясно, что любые возможности магии ниже этих дел и недостойны. И прежде всего — с помощью характера и методов одного только искусства. В самом деле, могут быть созданы такие орудия мореплавания, чтобы большие корабли без гребцов пересекали реки и моря, управляемые одним человеком, и с большей скоростью, чем если бы они были наполнены гребцами. Также могут быть созданы повозки, которые двигались бы без тягловых животных с невообразимой стремительностью, каковы, как мы представляем, были вооруженные серпами боевые колесницы, на которых сражались древние. Также могут быть созданы инструменты для полета: чтобы в середине инструмента сидел человек, вращая некое изобретение, с помощью которого [двигались бы], ударяя по воздуху, искусственно созданные крылья, на манер летящей птицы. Также [может быть создан] небольшой по величине инструмент, который поднимал бы и опускал немыслимые тяжести (нет ничего полезнее такого инструмента в определенной ситуации). Ибо с помощью инструмента высотой в три пальца и такой же ширины и даже меньшего размера, человек мог бы избавить себя и своих близких от всякой опасности заточения, и подняться, и спуститься. Также можно легко создать инструмент с помощью которого один человек сможет насильственно притянуть к себе тысячу людей вопреки их воле. И то же касается прочих вещей, необходимых для принуждения. Могут быть также созданы инструменты для путешествий под водой морей и рек — вплоть до достижения дна, и без всякой телесной опасности. Ибо Александр Великий использовал такие инструменты для того, чтобы разведать тайны моря, как рассказывает астроном Этик. И [все] это было создано в древности и, определенно, создано в наше время, — исключая разве что инструмент для полета, который я не видел, и не знал человека, который бы его видел. Но я знаю мудреца, который придумал, как его изготовить. И может быть создано несчетное число такового, например, мосты через реки без опор или какой-либо поддержки, и неслыханные механизмы и изобретения.

Capitulum V. De experientiis perspective artificialibus.

Глава V. Об оптических рукотворных опытах.

Sed magis philosophicae figurationes inveniuntur. Nam sic possunt figurari perspicua specula, ut unum appareat multa, et unus homo exercitus, et plures et quot volumus soles et lunae appareant. Nam natura sic aliquando figuravit vapores, ut soles duo et duae lunae, et tres simul apparuerint in aere, sicut Plinius recitat in secundo Naturalis historiae. Et qua ratione plures et infinitae possunt in aere apparere; quia postquam suam excedit unitatem, nullus numerus est ei determinatus; sicut arguit Aristoteles in capitulo De vacuo. Et sic omni civitati, et exercitui contrario, possent fieri terrores infiniti; ut vel propter multiplicationem apparitionum stellarum, vel hominum super ipsos congregatorum penitus desperarent; praecipue si sequens documentum cum illo habeatur primo.

Но скорее можно обрести то, чем занимается оптика. Ибо можно так сформировать прозрачные зеркала [176], что одно будет казаться многим, один человек — войском, и будет казаться, что [на небе] много Солнц и Лун, даже столько, сколько захотим. Ибо природа иногда так сочетает испарения, что кажется, что в воздухе одновременно присутствуют два или три Солнца и Луны, как рассказывает Плиний во II книге Естественной истории. И этим методом можно добиться того, что в воздухе будет явлено несколько или бесчисленное количество [объектов], поскольку после того, как [нечто] оставляет свое единство, то никакое число не является для него ограничением, как доказывает Аристотель в главе О вакууме. И так всякое вражеское государство и войско может быть ввергнуто в панический ужас — так, чтобы оно пришло в полное расстройство из-за увеличения числа либо явлений звезд, либо людей, собирающихся ему противостоять (особенно, если вслед за первым последует второе явление).

Possunt enim sic figurari perspicua ut longissime posita appareant propinquissima, et e converso; ita quod ex incredibili distantia legeremus minutissimas litteras, et numeraremus res quaecunque parvas, et stellas faceremus apparere quo vellemus. Sic enim aestimatur Iulius Caesar super littus maris in Galliis, deprehendisse per ingentia specula dispositionem et situm castrorum et civitatum Britanniae maioris.

И можно так сформировать прозрачные зеркала, чтобы наиболее удаленное казалось наиболее близким и наоборот, так, чтобы на невероятном расстоянии мы смогли прочесть крошечные буквы и сосчитать сколь угодно малые вещи, и сделать так, чтобы звезды казались нам такого размера, какого захотим. И представляется, что таким вот образом Юлий Цезарь с побережья Галлии разузнал с помощью мощных зеркал расположение и местонахождение лагерей и городов в Великой Британии.

Possunt etiam sic figurari corpora, ut maxima appareant minima, et e converso; et alta appareant ima et infima, et e converso; et occulta videantur manifesta. Nam sic Socrates draconem, corrumpentem civitatem et regionem suo anhelitu pestilentiali, deprehendit residere intra montium latibula; sic etiam omnia quae essent in civitatibus et exercitibus contrariis possent ab inimicis deprehendi. Possent etiam sic figurari corpora, ut species et influenzae venenosae et infectivae ducerentur quo vellet homo; nam sic Aristoteles fertur docuisse Alexandrum; quo documento venenum basilisci, erecti super murum civitatis contra exercitum, deduxit in ipsam civitatem. Possent etiam sic figurari perspicua, ut omnis homo videret aurum, et argentum, etc lapides pretiosos, et quicquid homo vellet; et quicunque festinaret ad loca visionis nihil inveniret. Non igitur oportet nos uti magicis illusionibus cum potestas philosophiae doceat operari quod sufficit.

Можно также сформировать тела таким образом, чтобы наибольшее казалось наименьшим и наоборот, и чтобы высокое казалось низким и наоборот, и чтобы сокрытое было явлено со всей очевидностью. Ведь так Сократ распознал, что дракон, опустошавший город и страну своим ядовитым дыханием, обитает в убежище, сокрытом в горах. И таким же образом все, что имеется во вражеских городах и войсках, может быть узнано противником. Можно также так сформировать тела, чтобы ядовитые и заразные species и испарения были направлены туда, куда пожелает человек. Ибо сообщают, что так Аристотель научил Александра: по этому свидетельству, он сумел направить яд василиска, поднятого на городской стене против [нападавшего на город] войска, на сам город. Можно также сформировать прозрачные зеркала таким образом, чтобы любой человек видел золото, серебро, драгоценные камни, и все, что бы ни пожелал, но всякий, поспешивший добраться до того места, где он это видел, не нашел бы ничего. Итак, нам не требуется использовать магические иллюзии, если возможности философии учат делать то, что достаточно [для человека].

Sed de sublimioribus potestatibus figurandi est, quod ducantur et congregentur radii per varias figurationes et reflexiones, in omni distantia qua volumus, quatenus comburatur quicquid sit obiectum; nam hoc testantur perspicua comburentia ante et retro, sicut auctores certi docent in suis libris. Et maius omnium figurationum et rerum figuratarum est, ut coelestia describerentur, secundum suas longitudines et latitudines in figura corporali, qua moventur motu diurno, et haec valerent regnum unum homini sapienti. Haec igitur sufficiant pro exemplo figurationum, quamvis infinita alia miranda proponi possent in medium.

Но [одной] из наиболее возвышенных возможностей формирования [зеркал] является способность с помощью различных форм [зеркал] и отражений [лучей] собирать и концентрировать лучи на любом расстоянии, на каком захотим, до тех пор, пока не воспламенится все то, на что они направлены. И это подтверждают прозрачные [линзы], воспламеняющие то, что находится перед ними и позади них, как учат в своих книгах достойные доверия авторитеты. Но наибольшим из всех вещей, которых можно достичь с помощью формирования [зеркал] является описание небесных [тел] сообразно их широте и долготе, [так, чтобы можно было воспроизвести] их траекторию, т. е. фигуру, которую они образуют, двигаясь суточным обращением. И таковое для мудреца обладает ценностью целого королевства. Итак, этого достаточно для примеров о формировании [зеркал], хотя среди них можно привести и другие бесчисленные достойные удивления вещи.

Capitulum VI. De experimentis mirabilibus.

Глава VI. Об удивительных опытах.

His vero sunt quaedam annexa super figurationibus, nam in omni distantia quam volumus, possumus artificialiter componere ignem comburentem scilicet ex sale petrae et aliis. Item ex oleo petroleo rubra et aliis. Item ex malta, et naptha, et consimilibus; secundum quod Plinius in II libro dicit civitatem quandam se defendisse ab exercitu Romano; nam malta proiecta militem armatum combussit. His vicinus est ignis Graecus, et multa comburentia. Praeterea possunt fieri luminaria perpetua et balnea ardentia sine fine. Nam multa cognovimus quae non consumuntur in flamma; ut pelles salamandrae, et thale, et huiusmodi; quae adiuncto aliquo inflammantur et lucent, sed non comburuntur, immo purificantur.

Помимо формирования [зеркал] с этим связано и кое-что еще, ибо на любом расстоянии, на каком захотим, мы можем создать рукотворный воспламеняющий огонь, образованный из селитры и прочего. А также из нефти и прочего. А также из мальты, нафты [177] и т. п. В соответствии с этим Плиний рассказывает во II книге Естественной истории о некоем городе, который защищался от римского войска: выстреливая мальту, [защитники города] поджигали одетых в доспехи воинов. Близок к этому и греческий огонь и многие [другие] зажигательные [смеси]. Кроме того, может быть создано постоянное освещение и неостывающие горячие ванны. Ведь мы знаем о многом, что не сгорает в огне, например, кожа саламандры, таль [178] и т. п., что при соединении с определенными [веществами] горит и светит, но не сгорает, а, напротив, очищается.

Praeter vero haec sunt alia stupenda naturae. Nam soni velut tonitrua possunt fieri et coruscationes in aere, immo maiori horrore quam illa quae fiunt per naturam. Nam modica materia adaptata, scilicet ad quantitatem unius pollicis, sonum facit horribilem et соruscationem ostendit vehementem. Et hoc fit multis modis; quibus omnis civitas et exercitus destruatur, ad modum artificii Gedeonis, qui lagunculis fractis, et lampadibus, igne exsiliente cum fragore inaestimabili, infinitum Midianitarum destruxit exercitum cum trecentis hominibus. Mira sunt haec, si quis sciret uti ad plenum, in debita quantitate et materia.

Помимо этого имеются и другие поразительные [дела] природы. Можно создать в воздухе звуки, подобные раскатам грома, и вспышки, подобные молниям, и даже более устрашающие, чем те, которые возникают естественным путем. Ибо небольшое количество — не более пальца — соответствующего вещества производит устрашающий звук и яркую вспышку. И это может иметь место многими способами, посредством коих может быть разрушен любой город и уничтожено любая армия, [например], тем способом, который применил Гедеон: [он использовал] кувшины и светильники, [наполненные определенной смесью], и когда они разбивались, возникал огонь, сопровождаемый невообразимым грохотом, и так он с тремя сотнями людей уничтожил неисчислимое войско мадиамское [179]. И все это удивительно, если кто-нибудь знает как использовать таковое во всей полноте, в должном количестве и составе.

De alio vero genere sunt multa miracula; quas licet non multam habeant utilitatem habent tamen spectaculum sapientiae ineffabile; et possunt applicari ad probationem omnium occultorum, quibus vulgus inexpertum contradicit; et sunt similia attractioni ferri per adamantem. Nam quis crederet huiusmodi attractionem fieri nisi videret? Et multa miracula naturae sunt in hac ferri attractione, quae non sciuntur a vulgo, sicut experientia docet sollicitum. Sed plura sunt haec et maiora. Nam similiter est per lapidem auri attractio, et argenti, et omnium metallorum. Item lapis cadens currit ad acervum, et plantae adinvicem, et partes animalium divisae localiter, motu naturali concurrunt. Et postquam huiusmodi perspexi, nihil mihi est difficile ad credendum, quando bene considero, nec in divinis, sicut nec in humanis.

Но многие удивительные вещи относятся к иному роду; они хотя и не имеют большой пользы, но, тем не менее, демонстрируют невыразимое чудо мудрости, и могут употребляться для доказательства всего тайного, которое не искушенная в опыте толпа отрицает. Таковое сходно с притяжением магнитом железа: ибо кто поверил бы, что такое притяжение возможно, если бы не увидел его? И многие чудеса природы, неизвестные толпе, заключены в этом притяжении, как учит опыт того, кто интересуется [таковыми явлениями]. Такового много, но есть и более значительные [вещи]. Ибо равным образом [некий] камень притягивает золото, серебро и все металлы. Также, брошенный камень отклоняется в сторону кучи [камней], деревья тянутся друг к другу, а части животного, отделенные друг от друга по месту, объединяются в естественном движении. И после того, как я сам видел таковое, мне не трудно поверить [чему-либо], относится ли оно к Божественному или человеческому, если я рассмотрю это должным образом.

Sed maiora his sunt; nam tota potestas mathematicae non potest nisi in instrumentum sphaericum iuxta artificium Ptolomaei scilicet Almagesti, in quo omnia quae sunt in coelo suis longitudinibus et latitudinibus sunt descripta veraciter; quod autem moveretur naturaliter motu diurno non est in mathematici potestate. Experimentator tamen fidelis et magnificus ad hoc anhelat, ut ex tali materia fieret, et tanto artificio, quod naturaliter coelum motu diurno volveretur; quod videretur fieri posse quoniam multa motu coelestium deferuntur, ut cometae, et mare in fluxu, et alia in toto, vel in partibus suis; quod esset maius miraculum quam omnia antedicta, et utilitatis quasi infinitae. Nam tunc omnia instrumenta astronomiae cessarent, tam specialia quam vulgata: nec thesauro unius regis posset comparari.

Но имеется и то, что больше этого, ибо все возможности математики ограничиваются сферическим инструментом [180], описанным Птолемеем в Альмагесте, с помощью какового инструмента истинно описывается долгота и широта всего, что имеется в небе; однако то, что по природе движется суточным движением, математик описать не может. Однако верный и великий экспериментатор стремится к тому, чтобы [этот инструмент] был создан из такой материи и с таким искусством, что [демонстрировал] бы обращение неба в соответствии с естественным суточным движением, и, как представляется, таковое может быть создано. [А нужно это] потому, что многое находится в зависимости от суточного движения небесных тел, например, кометы, морские приливы и прочее, как в целом, так и в отношении своих частей. И создание этого инструмента было бы большим чудом, чем все то, о чем говорилось выше, а полезность его была бы неизмеримой. Ибо тогда отпала бы необходимость во всех астрономических инструментах, как общераспространенных, так и специальных. [И ценность этого инструмента] нельзя сравнить даже с сокровищами целого царства.

Et licet non quantum ad miraculum, tamen quantum ad utilitatem publicam et privatam, maiora possunt fieri; scilicet ut auri copia et argenti deducatur in medium, quantum placet homini, et non solum secundum naturae possibilitatem, sed secundum artis complementum. […]

И может быть создано [много] значительного, относящегося, правда, не столько к чудесам [природы], сколько важного для общественной и частной пользы. А именно, можно сделать так, чтобы в обращение поступило несметное количество серебра и золота, столько, сколько нужно человеку, и [это имело бы место] не только в соответствии с возможностями природы, но и сообразно дополняющему [природу] искусству. […]

Sed praecedentibus maius est, quod tamen anima rationalis cogi non poterit, eo quod libertate gaudeat arbitrii; potest tamen efficaciter disponi, et excitari, et induci, ut gratis velit suos mores mutare, et affectiones, et voluntates, secundum arbitrium alterius; et non solum singularis persona, sed totus exercitus, et civitas, et totus populus regionis. Et huiusmodi exempla docet Aristoteles in libro Secretorum tam de regione, quam de exercitu, et persona singulari. Et in his est fere finis naturae et artis.

Но куда более значительным, нежели все предшествующее, является то, что разумная душа, хотя она и не может быть с необходимостью принуждаема [к чему-либо], поскольку наделена способностью свободного выбора, может, тем не менее, по выбору другого действенным образом быть располагаема, побуждаема и влекома к тому, чтобы охотно изменить свои нравы, аффекты и желания. И это относится не только к отдельной личности, но и к целому войску, городу и народу [определенной] области. И примеры такого рода приводит Аристотель в книге Тайная тайных, как в отношении области, так и в отношении войска и отдельной личности. И здесь находится почти что предел [возможностей] природы и искусства.

Capitulum VII. De retardatione accidentium senectutis, et de prolongatione vitae humanae.

Глава VII. Об устранении акцидентальных причин старости и о продлении человеческой жизни.

Sed ultimus gradus in quem potest artis complementum, cum omni naturae potestate, est prolongatio vitae humanae usque ad magnum tempus; quod autem hoc sit possibile, multa experimenta docuerunt. Nam Plinius XXII libro recitat, militem strenuum corpore et animo ultra aetatem hominis consuetam durasse in sua probitate cui cum Octavianus Augustus diceret, quid fecisset ut sic viveret, respondit in aenigmate, quod oleum posuit exterius et mulsum interius. [Mulsum autem habet octo partes aquae et novem mellis secundum auctores.] Sed postea similia multa contigerunt. Nam rusticus effodiens in campis cum aratro, vas aureum cum liquore nobili invenit, et aestimans rorem coeli lavit faciem et bibit; et corpore, et spiritu, et bonitate sapientiae renovatus, de bubulco factus est baiulus regis Siciliae; quod accidit tempore regis Wilhelmi; et probatum est testimonio papalium litterarum, quod Alemannus quidam captivatus inter Saracenos recepit medicinam, qua usque ad quingentos annos vita sua prolongate est. Nam rex qui eum habuerat captivum, recepit regis magni nuntios cum hac medicina; sed quia eam suspectam habuerat, voluit probare in captivo quod fuerat ei delatum. Similiter domina de Nemore in Britannia Maiori, quaerens cervam albam, invenit unguentum, quo custos nemoris se perunxerat in toto corpore, praeterquam in plantis; qui vixit trecentis annis sine corruptione, exceptis pedum passionibus. Et pluries experti sumus nostris temporibus, quod homines rurales sine consilio medicorum vixerunt centum et LX annis vel circiter. Haec etiam confirmantur per opera animalium; ut cervi, et aquilae, et serpentes, et multa alia, quae per virtutes herbarum et lapidum suam renovant iuventutem. Et ideo sapientes dederunt se ad huiusmodi secretum, excitati exemplis brutorum, aestimantes quod possibile fuit homini, quod brutis animalibus est concessum. Propter quod Artephius, in sua sapientia secretas vires animalium, et lapidum, et herbarum, et caeterarum rerum scrutatus, ob secreta naturae scienda, et maxime propter vitae longitudinem, gloriatur se vixisse mille et viginti quinque annis.

Но последняя степень всех возможностей искусства и природы заключается в продлении человеческой жизни до значительного времени. А о том, что это возможно, свидетельствуют многочисленные свидетельства. Ибо Плиний в XXII книге Естественной истории передает, что крепкий телом и духом и при этом скромный воин прожил срок, превышающий обычный для человека. Когда же Октавиан Август спросил его о том, благодаря чему он прожил столько лет, тот ответил ему загадкой: «Наружно принимал масло, а внутрь — медовый напиток» (этот напиток, по свидетельству авторитетов, состоит из восьми частей воды и девяти частей меда). Но и позднее имели место многие подобные случаи. Крестьянин, вспахивая поле, обнаружил золотой сосуд с благородной жидкостью, и, посчитав, что это небесная роса, омыл лицо и испил, после чего помолодел телесно и духовно, обрел благодать мудрости, а из крестьянина стал слугой правителя Сицилии (это случилось во времена короля Вильгельма). Также доказано на основании свидетельств [неких известных нам] папских посланий, что некий немец, захваченный в плен сарацинами, раздобыл снадобье, благодаря коему продлил свою жизнь до пятисот лет. [А дело было так]: правитель, который захватил его в плен, получил это снадобье от послов великого царя, но, сомневаясь в нем, решил опробовать на пленнике то, что было ему доставлено. Равным образом, госпожа де Немор из Великой Британии преследуя [на охоте] белую самку оленя, нашла мазь, которой один из стражников, [находившихся на службе у семьи] Немор натер все тело, за исключением стоп; он прожил триста лет и не страдал никакими заболеваниями, кроме болезни ног. И в наше время имеется много свидетельств, что деревенские жители без всяких советов медиков живут по сто или сто десять лет или около того. И это также подтверждается на примере животных: вороны, орлы, змеи и многие другие омолаживаются благодаря силе трав и камней. Поэтому мудрецы посвящают себя [исследованию] этой тайны, вдохновленные примерами неразумных животных, и уверенные в том, что то, что дано им, возможно и для человека. Поэтому Артезий [181], изучивший в своей мудрости все тайные силы животных, камней, растений и прочих вещей, исследуя тайны природы прежде всего ради продления жизни, гордился тем, что прожил тысячу двадцать пять лет.

Et possibilitas prolongations vitae probatur per hoc, quod homo est naturaliter immortalis, et potens non mori, atque etiam post peccatum potuit vivere circiter mille annos; et deinceps paulatim abbreviate est vitae longitudo. Ergo oportet quod huiusmodi abbreviatio sit accidentalis; quare potent in toto vel in parte reparari. Sed si nos volumus causam accidentalem huius corruptionis investigare, inveniemus quod non est a coelo, neque ab alio, quam a defectu regiminis sanitatis. Nam in hoc quod patres corrupti sunt, generant filios corruptae complexionis et compositionis; et filii ex eadem causa se corrumpunt; et sic devenit corruptio a patribus in filios, donec invalescat continue abbreviatio vitae, sicut est die ista. Non tamen propter hoc sequitur quod abbreviabitur semper in minus, quia terminus in specie humana positus est, ut in pluribus vivant homines LXXX annis, "sed amplior est eorum labor et dolor". Remedium vero esset contra corruptionem propriam cuiuslibet, si quilibet exerceat regimen completum sanitatis a iuventute; quod consistit in his quae sunt cibus, potus, somnus, vigilia, motus, quies, evacuatio, constrictio, aer, passio animi. Nam si quis hoc regimen conservaret a nativitate, viveret quantum natura assumpta a parentibus permitteret, et duceretur ad ultimum terminum istius naturae lapsae ab originali iustitia; quem tamen praeterire non posset; quia hoc regimen non habet remedium contra corruptionem antiquam parentum. Sed impossibile est, quod homo sic regatur in omni mediocritate istorum, sicut exigit regimen sanitatis; et ideo oportet, quod abbrevatio vitae contingat ex hac causa, non solum ex corruptione parentum. Ars vero medicinae determinat hoc regimen sufficienter. Sed nec dives, nec pauper, nec sapiens, nec insipiens, nec ipsi medici quantumcunque periti, possunt hoc regimen in se, nec in aliis perficere, ut patet cuilibet. Sed natura non deficit in necessariis, nec ars completa; immo valet insurgere et irrumpere contra accidentales passiones, ut in parte vel in toto deleantur. Et a principio, cum incepit aetas hominum declinare, facile fuisset remedium; sed nunc, a sex millibus annorum et amplius, difficile est remedium apponi. Sapientes tamen moti considerationibus antedictis, nisi sciunt vias excogitare, non solum contra defectum proprii regiminis cuiuslibet, sed contra corruptionem parentum; non quia reducatur homo ad vitam Adae, vel Artephii propter corruptionem tam invalescentem; sed ut in centenarium annorum, vel plures, vita prolongetur ultra communem aetatem hominum nunc viventium; quatenus passiones senectutis retardentur, et cum prohiberi non possint, mitigentur, usquequo ultra aestimationem humanam vita prolongetur utiliter; semper tamen citra ultimum terminum naturae. Nam ultimus est terminus, qui in primis hominibus positus est post peccatum; et alius terminus est cuilibet ex propria et parentum corruptione. Ultra istos ambos non contingit transire, sed bene terminum propriae corruptionis; nec tamen usque ad terminum primum, credo quod aliquis, quantumcunque sapiens his temporibus, posset attingere; licet possibilitas sit, et aptitudo naturae humanae ad illum terminum secundum quod fuit in primis hominibus.

И возможность продления жизни доказывается тем, что по природе человек бессмертен и может не умирать, а также тем, что даже после [первородного] греха мог жить около тысячи лет, и лишь затем человеческая жизнь постепенно сократилась. Следовательно, необходимо, чтобы такое сокращение было акцидентальным, а потому [исходная продолжительность] человеческой жизни может быть частично или полностью восстановлена. Но если мы захотим исследовать акцидентальную причину этой порчи, то мы обнаружим, что она исходит не от неба и не от чего-либо иного, но от отсутствия режима, необходимого для здоровья. Ибо больные родители рождают больных детей с плохим телосложением, и дети болеют по этой же самой причине. И так порча переходит от отцов к сыновьям, пока продолжительность жизни не сократится, что мы и наблюдаем в наши дни. Однако из этого не следует, что продолжительность жизни будет сокращаться и более, поскольку возрасту человека положен предел, чтобы в большинстве своем люди жили по восемьдесят лет, но большая часть их — труд и болезнь (Пс 89, 10). А средство от этой самой порчи для кого угодно одно: с малолетства соблюдать режим необходимый для здоровья, а именно, в том, что касается еды, питья, сна, бодрствования, движения, покоя, опорожнения, удерживания, дыхания и душевных страстей. Ибо тот, кто с рождения соблюдает этот режим, будет жить столько, сколько позволит природа, воспринятая от родителей, и дойдет до последнего предела этой природы, отпавшей от изначальной праведности; этот предел он, однако, преодолеть не сможет, поскольку этот режим не является средством против последствий грехопадения праотцев. Невозможно, тем не менее, чтобы человек добился умеренности во всем указанном, как того требует режим, необходимый для здоровья. Поэтому необходимо, чтобы сокращение жизни происходило и по этой причине, а не только вследствие грехопадения праотцев. Но искусство медицины достаточным образом определяет этот режим. Однако, как ясно всякому, ни богатый, ни бедный, ни мудрый, ни глупец, ни сами медики, сколь бы опытны они ни были, не могут довести этот режим до совершенства ни для себя, ни для других. Но природа не испытывает недостатка в необходимом, равно как и полное искусство, более того, имеет смысл трудиться и бороться с акцидентальными свойствами, [являющимися причинами старения], дабы они были устранены частично или полностью. И изначально, когда сокращение века людского только началось, было легко найти средство [против этого], но теперь, спустя более шести тысяч лет, трудно представить такое средство. Однако мудрецы, движимые вышеуказанными рассуждениями, если не знают, [то пытаются] найти способы борьбы не только с недостатками режима, но и с последствиями грехопадения праотцев; не потому, что они хотят довести [продолжительность жизни] человека до продолжительности жизни Адама или Артезия — [это невозможно] в силу столь усилившейся порчи, но для того, чтобы жизнь была продлена сверх обычного для ныне живущих людей срока на сто или более лет, чтобы причины старости были устранены насколько это возможно, а если не устранены полностью, то умерены — до тех пор, пока жизнь не будет продлена сверх всякого человеческого разумения и с великой пользой; но при этом [срок человеческой жизни] никогда не преодолеет последнего предела природы. Ибо последним является предел, установленный для первого человека после греха, а другой предел, — для кого угодно, — зависит от собственной испорченности и испорченности родителей. Оба этих предела преодолеть нельзя, но вполне возможно преодолеть предел, полагаемый собственной испорченностью; однако, я не думаю, что некто, сколь бы мудрым они ни был в свое время, смог достичь первого предела. Однако такая возможность имеется, равно как существует и соразмерность человеческой природы данному пределу — сообразно тому, что [мы наблюдаем] в случае первых людей.

Nec mirum cum aptitudo ista se extendit ad immortalitatem, sicut fuit ante peccatum, et erit post resurrectionem. Sed si tu dicas quod nec Aristoteles, nec Plato, nec Ypocras, nec Galienus, ad huius vitae prolongationem venerunt; respondeo tibi, quod nec ad multas veritates mediocres, quae postea scitae sunt per alios studiosos; et ideo haec maxima potuerunt ignorare, quanquam ad haec laboraverunt. Sed nimis se in aliis occupaverunt, et citius perducti sunt ad senectutem, consumentes vitam in peioribus et vulgaris, quamvis vias ad haec secreta perceperunt. Scimus enim quod Aristoteles dicit in Praedicamentis, quod quadratura circuli scibilis est, et sic fatetur se et omnes ignorasse usque ad tempus suum. Sed nos scimus his diebus quod scitur haec veritas, et ideo longe magis potuit Aristoteles ulteriora naturae secreta ignorare. Multa etiam modo ignorant sapientes quae vulgus studentium sciet in temporibus futuris. Unde haec obiectio vana est per omnem modum.

И неудивительно, если эта соразмерность [первому пределу] распространится вплоть до бессмертия, — так, как было до греха, — и это произойдет после воскресения. А если ты скажешь, что ни Аристотель, ни Платон, ни Гиппократ, ни Гален не достигли увеличения продолжительности этой жизни, то я отвечу, что они не достигли и многих весьма скромных истин, которые впоследствии были открыты другими исследователями, а потому они могли не знать и этих великих [истин, связанных с увеличением продолжительности жизни], хотя и работали над ними; но они были слишком заняты другим и быстрее постарели, посвятив свою жизнь менее важному и общедоступному, хотя и видели пути к этим тайнам. Ибо мы знаем, что Аристотель говорит в Категориях, что квадратура круга может быть познана, и так он признает, что она неведома ни ему, ни всем его современникам. Но в наши дни мы знаем, что эта истина известна, а потому [мы можем заключить], что Аристотель тем более мог не знать более высокие тайны природы. Также многое то, что неизвестно современным мудрецам, станет общеизвестным в будущем. Поэтому данное возражение бессмысленно во всех отношениях.

Capitulum VIII. De occultando secreta naturae et artis.

Глава VIII. О сокрытии тайн природы и искусства.

Enumeratis quibusdam exemplis circa naturae et artis potestatem, ut ex paucis multa colligamus, et ex partibus tota, ex particularibus universalia, quatenus videamus quod non est necesse nobis aspirare ad magica, cum ars et natura sufficiant; volo modo singula per ordinem prosequi, et causas, et modum dare in particulari. Sed considero quod in pellibus caprarum et ovium non traduntur secreta naturae, ut a quolibet intelligantur, sicut volunt Socrates et Aristoteles. Atque ipsemet Aristoteles dicit in libro Secretorum, quod esset fractor sigilli coelestis, si communicaret secreta naturae et artis; adiungens quod multa mala sequuntur eum qui revelat secreta. Caeterum in hoc casu dicit A. Gellius in libro Noctium Atticarum de collatione sapientum, quod stultum est asino praebere lactucas, cum ei sufficiant cardui. Atque in libro Lapidum scribitur, quod rerum minuit maiestatem qui divulgat mystica; nec manent secreta quorum turba est conscia. Ex divisione probabili potest vulgus dividi in oppositum contra sapientes. Nam quod videtur omnibus est verum, et quod sapientibus similiter, et maxime notis. Ergo quod pluribus, hoc est vulgo, in quantum huiusmodi videtur, oportet quod sit falsum de vulgo loquor, quod contra sapientes in hac divisione probabili distinguitur. Nam in communibus conceptibus animi concordat cum sapientibus, sed in principiis propriis et conclusionibus artium et scientiarum a sapientibus discordat, laborans circa apparentias in sophismatibus, et inutilibus, de quibus sapientes non curant. In propriis igitur vel secretis vulgus errat; et sic dividitur contra sapientes; sed in communibus animi conceptionibus, sub lege omnium continetur, et cum sapientibus concordat. Sed communia parvi sunt valoris, nec propter se quaerenda, sed propter particularia et propria. Sed causa huius latentiae vulgi apud omnes sapientes fuit, quia vulgus deridet sapientes, et negligit secreta sapientiae, et nescit uti rebus dignissimis, atque si aliquid magnificum in eius notitiam cadat a fortuna, illud perdit, et eo abutitur in damnum multiplex personarum et communitatis.

Итак, после того как были приведены некоторые примеры, касающиеся возможностей природы и искусства, — с тем, чтобы из малого мы собрали многое, из частей — целое, из частного — общее, и чтобы нам стало ясно, что нам нет нужды стремиться к магии, поскольку достаточно искусства и природы, — теперь я хочу по порядку рассмотреть отдельные [аспекты искусства], причины и метод в частном. Но я обращаю внимание на то, что тайны наук не записываются на пергаменте, чтобы они были доступны пониманию кого угодно, как говорят Сократ и Аристотель. Кроме того, сам Аристотель говорит в книге Тайная Тайн, что «тот, кто сделает общедоступными тайны природы и искусства, нарушит небесную печать», и добавляет, что того, кто откроет тайны, ждут многочисленные беды. Кроме того, по этому поводу высказывается и Авл Геллий в книге Аттические ночи, [где повествует] о встречах мудрецов, [утверждая], что «глупо давать ослу салат, если ему довольно и чертополоха». Также в книге Драгоценных камней написано, что тот, кто распространяет тайное среди толпы, принижает величие [великих] вещей, и не остается тайн, если о них знает толпа. И когда [Аристотель] подразделяет «возможное», он отделяет толпу от мудрых. И [он утверждает], что истинным является то, что представляется таковым всем, в том числе и мудрецам и наиболее [среди них] знаменитым. Следовательно, то, что признается истинным [только] большинством, т. е. толпой, необходимо должно быть ложным: я говорю о толпе, которую Аристотель отделяет в этом делении «возможного» от мудрых. Ибо толпа соглашается с мудрыми в отношении общих понятий души [182], но в отношении собственных начал и заключений искусств и наук она с ними расходится, занятая кажущимися [истинами] софизмов и бесполезными [вещами], до которых мудрецам дела нет. Итак, в отношении собственных [начал] и тайн [природы и искусства] толпа заблуждается, и на этом основании ее отличают от мудрых, однако в том, что касается общих понятий души, она подчинена общему закону и согласна с мудрецами. Но у общих понятий незначительная ценность, и ими занимаются не ради их самих, но ради частного и особенного. А причина этого неведения толпы, по мнению всех мудрых, такова: толпа высмеивает мудрецов, с презрением относится к тайнам мудрости, не знает, как использовать достойнейшие вещи, и даже если по случаю она и узнает нечто значительное, то тут же его портит и пользуется им неправильно — на многоразличную погибель людей и сообществ.

Sic enim cucurrit tota sapientum multitudo de principio, et multis modis occultaverunt a vulgo sapientiae secreta. Nam aliqui per characteres et carmina occultaverunt multa, alii vero per verba aenigmatica et figurativa, ut Aristoteles in libro Secretorum dicens Alexandro: "O Alexander, volo tibi ostendere secretorum secretum maximum, et divina potentia iuvet te ad celandum arcanum, et ad faciendum propositum. Accipe igitur lapidem qui non est lapis, et est in quolibet homine, et in quolibet loco, et in quolibet tempore; et vocatur ovum philosophorum, et terminus ovi". Et sic inveniuntur in libris multis et scientiis diversis innumerabilia, talibus sermonibus obscurata, ut nullo modo intelligantur sine doctore. Tertio modo occultaverunt per modos scribendi, scilicet per consonantes tantum, ut nemo posset legere nisi sciat signilicata dictionum, sicut Hebraei, et Chaldaei, et Syri, et Arabes scribunt secreta; immo quasi omnia pro maiori parte sic scribunt; et ideo est magna sapientia occultata apud eos, et maxime apud Hebraeos; quoniam Aristoteles dicit libro memorato, quod Deus dederit eis omnem sapientiam antequam fuerunt philosophi; et ab Hebraeis omnes nationes habuerunt philosophiae principium. Et Albumasar in libro [De] introductorio maiori, et alii philosophi, et Iosephus primo et octavo Antiquitatum libris haec manifeste docent. Quarto accidit occultatio per mixtionem litterarum diversi generis. Nam sic Ethicus astronomus suam occultavit sapientiam, eo quod litteris Hebraeis, et Graecis, et Latinis eam conscripsit in eadem serie scripturae. Quinto occultabant quidam per alias litteras, sicut nec apud gentem suam, nec apud alias nationes, sed fingunt eas pro voluntate sua; et hoc est maximum impedimentum, quo usus est Artephius in suo libro De secretis naturae. Sexto fiunt non figurae litterarum, sed aliae figurae geometricae, quae secundum diversitatem punctorum et notarum habent litterarum potestatem, et his similiter usus est Artephius in sua scientia. Septimo est maius artificium occultandi, quod datur in arte notatoria, quae est ars notandi et scribendi ea brevitate qua volumus, et ea velocitate qua desideramus. Et sic multa secreta scripta sunt in libris Latinorum. Necessarium vero aestimavi has occultationes tangere; quia forsan propter secretorum magnitudinem aliquibus his utar modis, ut sic te saltem iuvem ut possum. […]

И так изначально поступало все множество мудрых, разными способами скрывая тайны мудрости от толпы. Ибо одни скрыли многое с помощью магических формул и заклинаний, другие — с помощью загадок и иносказаний: так Аристотель в книге Тайная Тайн говорит Александру: «О, Александр, я желаю показать тебе величайшую тайну тайн, и пусть Божественное могущество поможет тебе в сокрытии тайны и в нахождении искомого. Итак, прими камень, который не есть камень, и существует в любом человеке, и в любом месте, и в любом времени; и он называется яйцом философов и пределом яйца». И во многих книгах и различных науках обнаруживается неисчислимое множество [сходных истин], сокрытых такими словами, что никоим образом не может быть понято без учителя. В-третьих, [тайны природы и искусства] скрываются благодаря особому способу письма, т. е. с помощью одних согласных, чтобы никто, кроме тех, кто знает значения слов, не мог это прочесть. Так записывали тайны иудеи, халдеи, сирийцы и арабы; более того, по большей части они записали так почти все. А потому у них была сокрыта великая мудрость, и прежде всего — у иудеев, поскольку Аристотель говорит в упомянутой книге, что Бог дал им всю мудрость, прежде чем появились философы; и от иудеев все народы получили начала философии. И этому ясно учат Абу Машар в Большом введении, и другие философы, и Иосиф в I и VIII книгах [Иудейских] древностей. Четвертый способ сокрытия [тайн природы и искусства] осуществляется с помощью смешения букв различного рода. Так скрыл свою науку астроном Этик, записывая [слова] одного и того же предложения с помощью иудейских, греческих и латинских букв. В-пятых некоторые скрывают [тайны природы и искусства] с помощью иных букв, которые не употребляются ни в языке самого [автора], ни в языках иных народов, но он изобретает их по собственному желанию. И это — наибольшее препятствие [для непосвященных], и этим пользовался Артезий в своей книге О тайнах природы. В-шестых, используются не буквы, но геометрические фигуры, которые обладают смыслом букв благодаря различию точек и знаков. И этим также пользовался Артезий в своей науке. Седьмое, и наибольшее искусство сокрытия — это искусство сокращенного письма, которая заключается в том, что мы сокращаем при письме слова так, как захотим, и пишем с той скоростью, с которой пожелаем. И этим способом записаны многие тайны в книгах латинян. И я счел, что затронуть эти способы сокрытия [тайн природы и искусства] необходимо, поскольку я, возможно, воспользуюсь некоторыми из них, [по причине] величия тайн, и таким образом я, во всяком случае, помогу тебе настолько, насколько смогу. […]

Примечания

1

К этому можно добавить, что Бэкон в своих сочинениях, говоря об университете, использует термин universitas (см, например, Opus minus // Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactemis inedita / Ed.J.S. Brewer. London, 1859, p. 326; Opus tertium // Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita / Ed.J.S. Brewer. London, 1859, p. 74), а слово studium употребляет для обозначения «научных занятий», «образования» и т. д.

2

Ш. Журдэн пытался отстаивать экстравагантное предположение о том, что родиной Роджера Бэкона является Франция, а точнее — Нормандия. Однако после выхода в свет публикации Ф.А. Гаскета уже не осталось никаких сомнений в том, что родиной Бэкона является Англия. И вот что пишет Роджер в опубликованном Гаскетом фрагменте: «Мои родители и друзья, которые поддерживали господина короля Англии, были разорены… я послал в Англию за деньгами, однако по сей день не имею ответа, потому что изгнанники и враги короля захватили землю моего рождения». Gasquet F.A. An Unpublished Fragment of a Work by Roger Bacon // English Historical Review, XII (1897), p. 500.

3

Моральная философия (лат. philosophia moralis) по-русски обычно называется этикой (от греч. etike — нравственная [наука]).

4

Т.е. видами оружия, создание которого основано на научном знании: таковы, например, оптические приборы, которые позволяют фокусировать солнечные лучи на вражеской армии.

5

Позиция самого Бэкона в этом вопросе восходит к Аристотелю и может быть охарактеризована как умеренно реалистическая: Бэкон считал, что универсалии существуют лишь в самих вещах. При этом, как многие другие францисканцы, Бэкон не согласен с точкой зрения Фомы Аквинского о материи как принципе индивидуации: эта точка зрения, как казалось им, в какой-то степени противоречила жизни индивидуальной души после смерти тела. По мнению Бэкона, в замысле Бога индивидуумы первичнее, нежели универсалии. «Бог создал этот мир не ради универсального человека, но ради единичных лиц… и искупление имело место не ради универсального человека, но ради отдельных лиц». Позиция Бэкона, считавшего индивидуальное бытие более совершенным, нежели универсальное, предвосхищает дальнейшее развитие философии францисканских школ вплоть до номинализма Уильяма Оккама.

6

Эта концепция (с современной точки зрения, необоснованная) имеет долгую историю. Сами древние греки нередко считали, что их философы почерпнули свои знания в более древних традициях мудрости Востока (см. рассказы о путешествиях Фалеса, Пифагора, Демокрита и др. в такие страны, как Египет, Палестина, Междуречье, Индия). Впоследствии мыслители Востока, в т. ч. иудеи (Филон Александрийский), защищали эту идею из соображений национального престижа. Отцы Церкви (начиная с Юстина Философа) использовали концепцию заимствования греками философии у ветхозаветных патриархов и пророков для легитимизации христианства как «истинной философии» в глазах представителей эллинистической культуры

7

«[…] прежде всего рассматривается сохранение человеческого вида через непрерывную цепь рождений […]. И поэтому даются законы о супружестве, устанавливающие, как это должно иметь место и как надлежит устранять то, что препятствует этому — в особенности это касается изгнания из государства развратников и содомитов, которые вносят противное государственному строительству, ибо они […] отвлекают людей от того, что является для государства лучшим, а именно от супружества»).

8

Отличие между идолопоклонниками и язычниками заключается в том, что у первых «есть священнослужители и общие места для молитв […], а также определенные молитвы и жертвоприношения. И они полагают, что существует много богов, но никто из них не всемогущ». Язычники же «не имеют священнослужителей, но кто угодно по своей собственной воле может измыслить себе бога и поклоняться ему и приносить жертвы так, как ему вздумается». В качестве примера язычников указываются пруссы, обращать которых должен был Тевтонский орден. По мнению Бэкона, язычники, в частности, пруссы, благодаря отсутствию у них самих четких религиозных концепций, в принципе легко поддаются убеждению со стороны христианских проповедников, «Но христианские правители, которые заняты их обращением, и, прежде всего, братья из Тевтонского ордена хотят их подчинить, что очевидно для всех немецких и польских братьев проповедников и миноритов, а также прочих добрых людей. И потому они [пруссы] оказывают вооруженное сопротивление, выступая не против принципов лучшего учения, но против насилия»).

9

Сведения о татарах Бэкон черпал в основном в книгах своих собратьев по ордену — путешественников Иоанна Плано Карпини и Гильома Рубрука. В отличие от многих современников, Бэкон не рассматривал нашествие татар как знак прихода Антихриста и в явной форме опровергал такие представления.

10

Бэкон полагал, что на основании тщательного изучения Священного Писания, книг святых и философов, пророчеств Сибиллы, Мерлина, Иоахима Флорского и др., а также с помощью астрологии Церковь могла бы определить с достаточной вероятностью время прихода Антихриста.

11

Совершенным называется число, равное сумме своих делителей, кроме него самого, например, 6 = 1+2+3. Среди первых десяти тысяч чисел всего четыре совершенных: это 6, 28, 496 и 8128.

12

Некоторые из них оказались достаточно серьезными и наложили определенный отпечаток на его философию. Так, например, важное для томизма учение о Боге как esse ipsum (самом бытии) трактовалось Аквинатом как аристотелевское, поскольку было воспринято из переведенной с арабского Liber de causis (Книги о причинах), приписываемой Аристотелю, в то время как в действительности греческий оригинал этой книги принадлежал неоплатонику Проклу. Фома Аквинский об этом узнал уже в конце жизни.

13

Сохранившиеся Библии XIII в. полностью подтверждают наблюдения Бэкона.

14

Их различие восходит к Аристотелю: доказательные аргументы исходят из достоверных посылок, диалектические — из вероятных.

15

В XIII в. астрологические представления, касающиеся влияния светил на землю, не были чем-то исключительным даже для крупных ученых и церковных деятелей (например, астрологией занимался Альберт Великий).

16

Бэкон придерживался теории, согласно которой зрительное восприятие является следствием распространения species не только от наблюдаемого предмета до глаза, но и от глаза до наблюдаемого предмета.

17

Вся эта концепция напоминает так называемый принцип вторичных источников Юнга-Френеля, используемый в волновой физике для описания распространения света.

18

При этом Бэкон ошибочно полагал, что преломление происходит лишь на границе двух разных сред, но не в одной и той же среде при изменении ее плотности.

19

Persuasio — увещевание, убеждение и т. д. Бэкон обращается к Папе Клименту IV с целью убедить его принять программу, изложенную в Opus maius: отсюда и часто употребляющийся Бэконом термин «увещевание».

20

Собственно содержание письма следующее: «Возлюбленному сыну, брату Ордена Миноритов Роджеру, именуемому Бэконом. Мы с благодарностью приняли послание твоего благочестия, впрочем мы с усердием приняли во внимание и слова, которые для разъяснения послания возлюбленный сын, рыцарь Уильям Бонекур изложил нам устно, столь же добросовестно сколь и вразумительно. Дабы нам лучше стали ясны твои замыслы, мы очень хотим и апостольским предписанием поручаем тебе, по возможности не пренебрегая противоположными предписаниями какого бы то ни было прелата или каким бы то ни было постановлением твоего Ордена, выслать нам как можно скорее, не откладывая, то сочинение, что мы просили тебя передать возлюбленному сыну, Раймунду Ланскому, написанное хорошим почерком. В своем послании разъясни нам, какие средства, как тебе кажется, следует применить в связи с теми [вопросами] столь большого значения, о которых ты недавно сообщил. Сделай это как можно более тайно и неотложно. Витербо, 22 июня 1266 г.» (пер. К.П. Виноградова).

21

Философ — так средневековые ученые называли Аристотеля.

22

Вероятная отсылка к Книге Иова (Иов 34. 29–30): Ut per venire facerent ad eum clamorem egeni et audiret vocem pauperum ipso enim concedente pacem quis est qui condemnet ex quo absconderit vultum quis est qui contempletur eum et super gentem et super omnes homines qui regnare facit hominem hypocritam propter peccata populi. В Синодальном Переводе: Так что дошел до Него вопль бедных и Он услышал стенание угнетенных. Дарует ли Он тишину, кто может возмутить? Скрывает ли Он лице Свое, кто может увидеть Его? Будет ли это для народа, или для одного человека, чтобы не царствовал лицемер к соблазну народа. Надо сказать, что смысл заключительной части фрагмента (qui regnare facit hominem hypocritam propter peccata populi) несколько темен, однако если мы, как и Бэкон, будем руководствоваться исключительно текстом Вульгаты, то ее перевод должен быть, вероятно, таким: Кто делает так, чтобы вследствие грехов народа правил лицемер.

23

Условно, или (в дословном переводе) эквивокально — в несобственном смысле слова. Различие между эквивокальными (aequivoca) и унивокальными (univoca) терминами восходит к Аристотелю, который пишет, что «одноименными (в лат. переводе — aequivoca) называются те предметы, у которых только имя общее, а соответствующая этому имени речь о сущности разная, как, например, «животное» обозначает и человека, и изображение… Соименными (в лат. переводе — univoca) называются те предметы, у которых и имя общее, и соответствующая этому имени речь о сущности одна и та же, так, например, «живое существо» — и человек, и бык (Aristot., Cat., 1, (1a 1—10).

24

Речь идет об Аделяре Батском, философе первой половины XII в, преподававшем в Париже и Лане. Аделяр был первым переводчиком Евклида на латынь. Известен своими сочинениями Естественные вопросы и О тождественном и различном.

25

Неясно, о каком сочинении идет речь; возможно, так назывался некий ныне утерянный трактат Аделяра Батского.

26

Hier. Strid. Comm. in Jerem, V. — Святой Иероним Стридонский (340/350—420), Учитель Церкви, автор латинского перевода Библии, который лег в основу Вульгаты, а также многочисленных толкований на Св. Писание.

27

Иоанн Златоуст (ок. 344–407) — Учитель Церкви, богослов и проповедник, архиепископ Константинопольский с 398 г.

28

Problemata — сочинение неизвестного автора, в эпоху Бэкона приписывавшееся Аристотелю.

29

Иер 13, 23: Может ли Ефиоплянин переменить кожу свою и барс — пятна свои?

30

Тайная тайных — псевдоаристотелевское сочинение, автором которого, возможно, был Юханна ибн Эль-Батрик (ум. ок. 815 г.), христианин сирийского или греческого происхождения, переводчик и врач при дворе халифа аль-Мамуна. Трактат, полностью переведенный на латынь в начале XIII в. (первые попытки перевода были осуществлены еще в XII в.) Филиппом из Триполи, представляет собой наставление для правителя (его подзаголовок — «Руководство государю править и господствовать», а содержание заключается в том, что Аристотель дает полезные советы Александру Великому относительно управления государством, попутно разъясняя ему основные принципы своего философского учения). Бэкон высоко ценил этот трактат и написал к нему обстоятельный комментарий, а также издал текст в новой редакции (См. Opera hactenus inedita Rogeri Baconi, fasc. V, Oxonii, MCMX, ed. R. Steele). Бэкон, впрочем, рассматривал Тайную тайных не как политико-дидактическое сочинение, но скорее как мистико-оккультное произведение, где в скрытом виде представлены глубочайшие тайны природы и науки. Во введении к трактату (имеется русский перевод А.В. Вашестова: Герметизм. Магия. Натурфилософия в европейской культуре XIII–XIX вв., М, 1999, 41–69) Бэкон пишет: «С помощью этого трактата, если знающие будут внимательны и все хорошо осмыслят, вместе с замечаниями, которые брат Роджер сделал во многих и различных местах текста, им будут открыты глубочайшие законы природы, какие только человек и человеческая изобретательность может постичь в этой жизни и что может быть названо истинными началами мира. Не отчаивайтесь перед трудностями, ибо для познавшего природу вещей, науку перспективы и астрономию, эти тайны не могут быть скрыты» (указ. соч., стр. 44).

31

См. в наст. изд. «О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии», гл. VIII.

32

Бэкон вслед за Аристотелем проводит различие между доказательством quia (доказательство «того, что») и propter quid (доказательство «потому, что»). Первое, по сути дела, индуктивное доказательство, второе — дедуктивное. Классическим примером индуктивного доказательства является следующее доказательство, приводимое Аристотелем во Второй аналитике (78а 30): Планеты (в отличие от звезд) не светятся // не светящиеся небесные тела ближе к Земле // следовательно, планеты ближе к Земле, (нежели звезды). При этом исходное положение известно по индукции, а в качестве средней посылки используется следствие (отсутствие свечения) причины (близость к Земле), которая является большой посылкой. В доказательстве propter quid, напротив, в качестве средней посылки используется причина, а следствие становится большой посылкой. Поэтому вышеприведенный силлогизм можно обратить в доказательство propter quid, переставив посылки так: те небесные тела, которые ближе к Земле, не светятся // планеты ближе к Земле // следовательно, планеты не светятся. В связи с указанными обстоятельствами доказательство quia часто именуется доказательством от следствий (ex effectibus), а доказательство propter quid — доказательством от причин (ex causis).

33

Комментатор — так в Средние века называли Аверроэса.

34

О чем конкретно идет речь, не вполне понятно; можно предположить, тем не менее, что речь идет не о «книге», а о «книгах» (косвенно это подтверждают дальнейшие слова Бэкона). В этом случае под «общепринятую философию» попадают все известные в эпоху Бэкона сочинения Аристотеля, которые изучались и комментировались в университетах, за исключением разве что таких «эзотерических» псевдо-аристотелевских сочинений, как Тайная тайных и др.

35

Т.е. в силу своей неизменности.

36

С точки зрения Авиценны, причиной творения мира является Божественное познание. Бог, абсолютное единство, познавая Сам Себя, актом познания производит из Себя первую интеллигенцию (Бэкон называет ее первым ангелом), чистый разум, в котором уже некоторым образом присутствует множественность, поскольку сам по себе он только возможен; этой интеллигенции соответствует первая мировая сфера (первое небо у Бэкона) и душа данной небесной сферы. Первая интеллигенция познает, с одной стороны, Бога, а с другой стороны — самое себя как в отношении потенциальности, так и в отношении актуальности. Результат первого — вторая интеллигенция, второго — мировая сфера, движимая второй интеллигенцией, третьего — мировая душа второй интеллигенции и т. д.

37

Речь идет о сочинении Августина, которое так и называется — Пересмотры (Retractationes).

38

Ориген (185–253/254) — видный раннехристианский богослов. Главное богословско-философское произведение Оригена О началах еще при его жизни вызвало бурную полемику: отдельные положения, в нем представленные (предсуществование душ, вечность мира, всеобщее спасение), были несовместимы с христианством. Окончательно учение Оригена было осуждено на V Вселенском Соборе в 553 г.

39

Перевод Семидесяти Толковников, или Септуагинта — греческий перевод Ветхого Завета. Назван так по числу толкователей, которые, согласно преданию, осуществили данный перевод по указанию египетского царя Птолемея Филадельфа в III в. до Р.Х. Однако на самом деле окончательный текст перевода Семидесяти Толковников складывался, по всей видимости, в течение нескольких столетий, с III в. до Р.Х. по I в. после РХ.

40

Речь идет, по всей видимости, о неоднократных запретах на преподавание философии Аристотеля в Парижском университете. Первый запрет — запрет Парижского Собора 1210 г. подтвержденный в 1215 г. Затем последовал запрет 1231 г, осуществленный по прямому указанию Папы Григория IX, который распорядился также создать комиссию по «очищению» сочинений Аристотеля от сомнительных с точки зрения ортодоксии положений. Ко времени начала преподавательской деятельности Бэкона (в т. ч. в Париже) этот запрет уже не соблюдался, хотя, насколько мы можем судить, официально отменен не был.

41

Ср. 2 Кор 12, 4.

42

Т.е. пока не обретет непосредственное знание Божественной Сущности, которое будет доступно праведникам в Раю; когда это произойдет, человек обретет совершенное знание обо всех тварных вещах, поскольку будет лицезреть Бога, который знает все.

43

Т.е. с устроением Церкви и государства верных, обращением неверных и изгнанием упорствующих в неверии.

44

На самом деле перевод Категорий Аристотеля, традиционно приписывавшийся Августину, осуществлен неизвестным автором. Сам Августин греческий знал плохо и читал Категории в латинском переводе.

45

Алкуин (730–804) — философ и богослов, советник Карла Великого, видный деятель Каролингского Возрождения; с 796 — аббат монастыря в Туре. Известен своими сочинениями по наукам тривия (логике, грамматике и риторике), а также трактатами О вере в Троицу и О понятии души.

46

Фрагментами дан в переводе В.В. Петрова («Философия природы в Античности и в Средние века», М. 2000, с. 579).

47

Амвросий Медиоланский (ок. 340–397) — богослов, Отец Церкви, учитель Августина. Основные сочинения: Об обязанностях слуг Божиих, Гексамерон, О вере. Амвросий является также автором многочисленных посланий и проповедей.

48

Рабан Мавр (776–856) — философ и богослов, архиепископ Майнцский, ученик Алкуина. Автор энциклопедического труда О вселенной.

49

Сочинение, приписывавшееся Рабану Мавру, в действительности было написано Аттоном Верчелльским (X в.).

50

Евсевий Кесарийский (ок. 260–340) — первый историк Церкви, автор Церковной истории в 10 книгах.

51

Кирилл Александрийский (ум 444) — Отец Церкви, епископ Александрии с 412 г. активный борец с несторианской ересью. Автор трактатов Против Юлиана, Свод о Святой и Единосущной Троице, О Святой и Единосущной Троице, а также значительного числа проповедей, посланий и экзегетических сочинений.

52

Марий Викторин (середина IV в.), — философ, богослов и полемист. Является первым переводчиком на латынь Категорий Аристотеля и Введения в «Категории» Аристотеля Порфирия.

53

Дионисий Малый (ум. ок. 540) — монах, канонист. Известен тем, что издал в двух редакциях собрание апостольских и соборных правил, а также папских декреталий от Сириция до Анастасия II (оба этих собрания составили позже т. н. collectio Dionysiana). Кроме того, Дионисий проводил исчисление времени празднования Пасхи, о чем Бэкон упоминает далее.

54

Грациан (XII в.) — монах, автор труда Согласование расхождений в канонах, легшего в основу канонического права. В указанное сочинение вошли апостольские каноны, папские декреталии, постановления Вселенских Соборов и т. д., приведенные в систему и связанные воедино комментариями самого Грациана. Впоследствии труд Грациана, дополненный другими богословами, получил название Декрет Грациана (Decretum Gratiani).

55

Петр Ломбардский (нач. XII в. — 1164) — философ и богослов, с 1159 по 1160— епископ Парижский. Автор знаменитых Сентенций, книги, бывшей основным учебником богословия вплоть до XIV в. Собственно Сентенции представляют собой компиляцию из сочинений Отцов Церкви (прежде всего Августина) и более поздних богословов, таких как Ансельм Кентерберийский.

56

Гуго Сен-Викторский (ок 1096–1141) — богослов и философ, возглавлял школу монастыря Св. Виктора в Париже. Основные сочинения: Дидаскалион, О таинствах христианской веры, Комментарий к «Небесной иерархии» св. Дионисия Ареопагита и др. Ришар Сен-Викторский (ум. 1173) — ученик и преемник Гуго Сен-Викторского, автор сочинений О Троице, О предуготовлении к созерцанию, О созерцании и др. Гуго и Ришар органично сочетали в своих сочинениях спекулятивные и мистические элементы; их творчество оказало определенное влияние на св. Бонавентуру и на францисканскую философско-богословскую традицию вообще.

57

Аль-Фараби (870–950) (полное имя Абу Наср Мухаммед ибн Мухаммед бен Тархан бен Азелаг аль Фараби) — мусульманский мыслитель. Родился в г. Фарабе, учился в Багдаде и Харране, затем длительное время жил в Дамаске и Алеппо. На Латинском западе аль-Фараби был известен прежде всего своими работами О разделении наук (переведена на латынь Домиником Гундисальви в середине XII в.) и Об уме и умопостигаемом (оба эти трактата часто цитируются Бэконом в Opus maius). Кроме того, аль-Фараби был видным комментатором и переводчиком логических сочинений Аристотеля; благодаря ему арабский, а затем и западный мир познакомился с Риторикой Стагирита (именно о ней и упоминает Бэкон).

58

August, De doct. Christ., II, 40. В оригинале фраза Августина выглядит следующим образом: «Enim Aegyptii non solum idola habebant et onera gravia, quae populus Israel detestaretur et fugeret, sed etiam vasa atque ornamenta de auro et argento, et vestem, quae ille populus exiens de Aegypto, sibi potius tanquam ad usum meliorem clanculo vindicavit», т. е. «У египтян были не только идолы и тяжелые бремена, которых народ Израиля гнушался и которых избегал, но также сосуды и украшения из золота и серебра, которые этот народ, уходя из Египта, тайно присвоил себе как бы с целью лучшего использования».

59

Имеются в виду науки тривия (грамматика, риторика, диалектика) и квадривия (арифметика, геометрия, астрономия, музыка), составлявшие в Поздней Античности и Средние Века основу начального образования.

60

August, De doct. Christ., II, 30. Бэкон цитирует Августина неточно и фрагментарно. Смысл фразы восстановлен по тексту Августина, который выглядит следующим образом: «Artium etiam caeterarum, quibus aliquid fabricatur, vel quod remaneat post operationem artificis ab illo effectum, sicut domus, et scamnum, et vas aliquod, atque alia hujuscemodi; vel quae ministerium quoddam…, sicut medicina, et agricultura, et gubernatio; vel quarum omnis effectus est actio, sicut saltationum et cursionum et luctaminum… Harum autem cognition… usurpanda est, non ad operandum, nisi forte officium aliquod cogat, de quo nunc non agimus; sed ad judicandum, ne omnino nesciamus quid Scriptura velit insinuare, cum de his artibus aliquas figuratas locutiones inserit». т. е. «Знание прочих наук, благодаря коим создается нечто, будь то изделие, которое остается после действия мастера, например, дом, скамья, какой-нибудь сосуд и прочие вещи такого рода, или же некое служение…, как, например, медицина, агрикультура, управление, или же знание тех искусств, результатом коих является всякое действие [совершаемое человеком], например, танец, бег, борьба…, это знание… не для действия, — разве что речь идет о тех, кто занимается таковым в силу своих обязанностей, о чем мы в данный момент не говорим, — но для выявления [смысла Писания]: — для того, чтобы смысл Писания не был от нас сокрыт, — ибо в Писании имеются иносказательные выражения, в которых используется [терминология] этих наук».

61

Cass, De inst. div. lit., XVI. Кассиодор Флавий Магн Аврелий (ок. 490–585) — государственный деятель, историк, философ и богослов, монах-бенедиктинец, основатель обители Виварий. Известен, прежде всего, своими историческими сочинениями (История готов, Всемирная хроника и др.); кроме того, Кассиодор сделал многое для передачи христианскому миру античного философского наследия: его трактат Institutiones divinarum et saecidarium litterarum стал в раннесредневековых школах основой для курса «свободных наук».

62

Беда Достопочтенный (672/673—735) — историк, философ и богослов, монах-бенедиктинец. Автор Церковной истории англов, известен также многочисленными экзегетическими сочинениями и работами по астрономии. Сочинения Беды были достаточно хорошо известны Бэкону, особенно часто он цитирует трактат Об исчислении времени, посвященный отдельным астрономическим и хронологическим проблемам.

63

Имеется в виду Псевдо-Дионисий Ареопагит.

64

Иначе говоря, активность возможностного разума заключается в том, что благодаря действующему он обретает актуальное знание: знание в возможности становится знанием в действительности. При этом, тем не менее, он остается пассивным по отношению к действующему разуму и сам по себе знание обретать не может.

65

Alfarabi, De intell., 10. «Поэтому действующая интеллигенция, о которой говорит Аристотель в III книге О душе, есть отделенная форма, которая никогда не была и не будет находиться в материи».

66

Бэкон, похоже, ссылается на следующие высказывания Аристотеля: «И поскольку ум может мыслить все, ему необходимо быть несмешанным, чтобы, как сказал Анаксагор, властвовать над всем, т. е. чтобы [все] познавать. Ведь чужое, являясь рядом с умом, мешает ему и заслоняет его… Поэтому нет разумного основания считать, что разум смешан с телом» (Aristot., De an., 111, 4 (429a 22–25)) и «Ум существует отдельно, он ни с чем не смешан, будучи по своей сущности деятельностью» (Ibid., 5 (430а 16)). Однако в первом случае речь идет не о разделении действующего и возможностного разума и отделенности первого от второго, а об отделенности разума от материи и отсутствии у него телесного органа. Фома Аквинский, например, считает, что речь в этом фрагменте идет вообще не о действующем, но о возможностном разуме: «Во-первых, Аристотель говорит здесь не о разуме, являющемся некоей отделенной субстанцией, но о разуме, который он назвал выше способностью и частью души, благодаря коему душа мыслит, во-вторых, посредством вышесказанного Аристотель доказал, что разум не имеет актуальной природы… [Разум] не смешивается с телом, поскольку если бы он смешивался с телом, он обладал бы какой-либо из телесных природ. И это то, что Аристотель добавляет. «Ибо иначе, если бы он имел какой-либо орган, как чувственная [часть], он стал бы каким-либо, например, холодным или горячим». В самом деле, чувство пропорционально своему органу и некоторым образом разделяет его природу, поэтому в соответствии с изменением органа изменяется и действие чувства. И так, следовательно, надлежит понимать это [высказывание] — «не смешивается с телом»: в том смысле, что не имеет органа как чувство… Итак, из слов Аристотеля с очевидностью следует, что его мнение о возможностном разуме было таково: разум есть некая [часть] души, являющейся актом тела, так, однако, что разум души не имеет телесного органа, как имеют его прочие способности души» (Thomas Aquinas, De un. Intell., 23–26). Второе высказывание Аристотеля по поводу несмешанности разума куда более подходит для Бэкона, во-первых потому, что здесь речь несомненно идет о действующем разуме, во-вторых, потому, что, по словам Аристотеля, «этот ум не таков, что он иногда мыслит, а иногда не мыслит; только существуя отдельно он есть то, что есть, и только это бессмертно и вечно». Однако и в данном случае могут иметь место определенные возражения. Как пишет Фома, «Он [т. е. Аристотель] утверждает, что «[разум], существующий подлинно, один только отделен и один только бессмертен и вечен». Этот довод, как представляется, указывает, почему он [т. е. разум] один, по всей видимости, является бессмертным и вечным: потому, что он один отделен. Но может возникнуть сомнение, о чем здесь идет речь: некоторые считают, что [это сказано] о возможностном разуме, некоторые — что о действующем. Однако, эти [мнения] ложны, что станет ясно, если внимательно рассмотреть слова Аристотеля, ведь он сказал, что отделен и тот и другой [разум]. Следовательно, остается, что речь идет обо всей разумной части [души], которая называется отделенной, конечно же, потому, что у нее нет никакого органа, как явствует из слов Аристотеля» (Thomas Aquinas, De un. Intell., 34).

67

Схоласты традиционно различали два вида получения знания — нахождение (т. е. обретение доселе неизвестного знания) и обучение (т. е. получение знания от учителя).

68

Аристотель в трактате О душе высказывается весьма уклончиво: «Неясно, есть ли душа энтелехия тела в том смысле, в каком корабельщик есть энтелехия судна» (Aristot, De an., II. 1 (413а 7)). Данное обстоятельство позволяло некоторым комментаторам Аристотеля предполагать, что Стагирит приводит эту платоническую по своей сути теорию не как истинную, но как сомнительную или даже ложную. Так, Фома Аквинский пишет: «И главным образом [Аристотель затрагивает эту проблему] потому, что Платон полагал, что душа соединяется с телом не как форма, но скорее как двигатель и управитель (это явствует из [сочинений] Плотина и Григория Нисского…». Итак, именно это сомнение допускает Философ, когда после предпосланного добавляет: «Далее, однако, неясно, является ли душа актом тела в том же смысле, в каком мореплаватель есть акт судна»… Итак, «установив, что душа характеризуется [своими] растительной, чувственной и разумной [частями] и движением, Аристотель далее желает показать, что насколько это касается всех этих частей, душа соединяется с телом не как мореплаватель с кораблем, но как форма [с материей]» (Thomas Aquinas, De un. Intell., 5-10).

69

Данные слова приписываются Аристотелю вполне справедливо. Он и в самом деле пишет, что «так как повсюду в природе имеется, с одной стороны, то, что есть материя для каждого рода (и в возможности оно содержит все существующее), с другой же — причина и действующее [начало] для созидания всего, как, например, искусство по отношению к материалу, подвергающемуся воздействию, то необходимо, чтобы и душе были присущи эти различия» (Aristot, De an., III, 5 (430a 10 sqq.)).

70

Перевод, которым пользуется Бэкон, действительно неверен. На самом деле Аристотель пишет, что «среди плоских фигур способны заполнять пространство, по общему мнению, три: треугольник, квадрат и шестиугольник; среди телесных только две: пирамида и куб» (Aristot, De caelo, III, 8 (306b 5)).

71

Бэкон поясняет, что имеется в виду в Opus tertium: «Явным образом и в третьей книге Метеорологики содержится [мнение], что радуга возникает от лунных лучей только дважды в пятьдесят лет, и мы знаем, что это ложно, ведь [радуга] может случиться в любое полнолуние, если идет дождь и луна не закрыта тучами. И так во многих местах» (Opus tertium, XXII). В переводе Метеорологики, которым пользуется Бэкон, действительно имеется ошибка. «Радуга бывает днем, а ночью от луны ее не бывает — так полагали древние. Такое [мнение] сложилось из-за редкости [этого явления], ибо оно осталось незамеченным. Однако [радуга ночью] редко, но бывает. Дело, [во-первых], в том, что в темноте неразличимы краски, и, [во-вторых], в том, что необходимо совпадение многих [условий], и все это в один-единственный день месяца, так как это обязательно должно произойти на восходе или на закате полной Луны. Вот почему более чем за пятьдесят лет только дважды удалось [заметить ночную радугу] (Aristot, Meteor., III, 2 (372а 22 sqq.)).

72

См. прим. 69.

73

Бэкон имеет в виду знаменитую «теорию четырех причин», принадлежащую Аристотелю и общепринятую в Средние века. Причин, в силу которых существует каждая вещь (по крайней мере, вещь подлунного мира), четыре. Производящая (действующая) причина (causa efficiens) — причина, которая является началом движения или покоя (например, в случае постройки дома таковой причиной является строитель). Целевая причина (causa finalis) — «то, ради чего» производится действие, а также благо, поскольку «благо есть цель всякого возникновения и движения». В случае постройки дома таковой причиной является замысел строителя, а также определенное благо, ради которого возводится дом. Формальная причина (causa formalis) — причина, которая является формой или «сутью бытия»: она делает данную конкретную вещь тем, чем она является. В случае постройки дома таковой причиной является собственно форма дома как дома: не только его внешний вид, но и та его «сущность» (наличие стен и крыши, например), которая делает дом домом. Материальная причина (causa materialis) — материл, из которой образована вещь. В случае постройки дома — это тот материал, из которого он создан. Первые две причины являются внешними причинами (causae extrinsecae), а две вторые — внутренними (causae intrinsecae). Говоря о том, что «материя не совпадает с другими причинами в одном и том же по числу», Бэкон имеет в виду, прежде всего, что никакая вещь не является целевой и действующей причиной по отношению к самой себе.

74

Regidae aeternae или rationes aeternae — образцы тварных вещей в Божественном уме, в соответствии с которыми Бог творит эти вещи.

75

Имеется в виду проблема онтологического статуса универсалий (т. е. общего, от лат. universale — общее). Хотя данная проблема была поставлена еще Платоном и Аристотелем, в западноевропейскую средневековую философию она вошла через сочинение Введение в «Категории» Аристотеля позднеантичного философа Порфирия (ок. 233—ок. 304), которое было переведено на латынь Марием Викторином, а позже — Боэцием. Сам Порфирий, хотя и поставил указанную проблему, ясного решения не представил: «Далее: я не стану говорить относительно родов и видов, существуют ли они самостоятельно, или же находятся в одних только мыслях, и если они существуют, то тела ли это, или бестелесные вещи, обладают ли они отдельным бытием, или же существуют в чувственных предметах и опираясь на них: ведь такая постановка вопроса заводит очень глубоко и требует долгого, более обширного исследования» (цитируется по изд.: Боэций. Утешение философией и другие трактаты, М, 1990, стр. 23) Средневековые авторы предложили разнообразные варианты решения этой проблемы, основные варианты которых Бэкон перечисляет далее.

76

Средний путь допускает, по всей видимости, существование универсалий как в душе, так и вне души.

77

Т.е. является следствием целевой причины.

78

Согласно восходящей к Аристотелю традиции, вселенная шарообразна и разделена на несколько концентрических сфер. Низшие сферы — сферы элементов: в центре вселенной находится шарообразная Земля, образующая сферу элемента «земля», далее находится сфера элемента «вода», далее — сфера элемента «воздух», затем — сфера элемента «огонь». Элементы различаются своими качествами, которые Бэкон именует «основными» (qualitates principales). Это — «сухое», «влажное», «холодное», «горячее», которые в различных комбинация свойственны элементам (огонь сух и горяч, вода влажна и холодна и т. д.). Элементы различаются также по своей тяжести. Земля — самый тяжелый из элементов, а поэтому Земля находится в центре вселенной. Как пишет Бэкон, «Земля по своей природе сферична, с одной стороны выпукла, а с другой — вогнута. Расположена она в центре мира в вогнутой сфере, от природы заполненной водой, как было в начале мира и будет в конце. Впрочем, места обитания людей освобождаются от большей части воды, которая заключается в глубинах Земли или ниже вогнутости Земли, постоянно, до конца мира, и согласно четвертой книге Ездры, шесть частей Земли свободны от воды, а седьмая связана с водой… Сферическая выпуклость воды располагается в вогнутости сферы воздуха, выпуклость воздуха в вогнутости огня, а выпуклость огня — в вогнутости орбиты или сферы Луны» (Р. Бэкон. Введение к трактату псевдо-Аристотеля // Герметизм. Магия. Натурфилософия в европейской культуре XIII–XIX вв., М., 1999, стр. 57). Все неодушевленные вещи, находящиеся в сфере элементов, образуются в результате их смешения. Бэкон описывает это так: «[Существует] наука обо всех неодушевленных вещах, которые образуются первично из элементов, и это — алхимия, которая учит, каким образом имеет место 140 [видов] смеси элементов, и каким образом первично образуются жидкости, испарения и тела и все неодушевленное, включая части животных и растений» (Comm. nat. I, 2). Сферы элементов образуют подлунный мир, в котором имеют место все виды движения (субстанциальное, качественное, количественное и локальное). Сферы элементов (кроме сферы земли) вращаются сообразно обращению небесных сфер. Как пишет сам Бэкон, «Поистине, элементов четыре — это сфера земли, сфера воды, сфера воздуха, сфера огня. Сфера огня обращается движением Луны, сфера же воздуха обращается медленнее, еще медленнее сфера воды, а сфера земли не обращается вовсе; она — неподвижный центр всех сфер мира, вокруг которого обращается все прочее» (Р. Бэкон, Введение к трактату псевдо-Аристотеля, 59). За сферой огня следует ряд небесных сфер. Как пишет Бэкон, «Выпуклость сферы Луны располагается в вогнутости орбиты, или сферы, Меркурия, а выпуклость сферы Меркурия в вогнутости сферы Венеры, а выпуклость сферы Венеры располагается в вогнутости сферы Солнца, а выпуклость сферы Солнца в вогнутости сферы Марса, в выпуклость сферы Марса в вогнутости сферы Юпитера. А выпуклость сферы Юпитера располагается в вогнутости сферы Сатурна, а выпуклость сферы Сатурна в вогнутости сферы неподвижных звезд, в большом теле, где имеются согласно нашему восприятию, бесчисленное количество малых звезд, называющихся неподвижными. Выпуклость же этой сферы, т. е. неподвижных звезд, располагается в вогнутости неба вод, а выпуклость этого неба вод в вогнутости неба эмпирея, высшего неба. И в этой совокупности небес каждое облегает другое как оболочки луковицы. Чем тело более внешнее, тем оно больше… и имеется десять небес и четыре элемента» (там же, стр. 57–58). При этом «имеются семь небес звезд, которые называются планетами; греческое «планес» по-латыни означает «блуждающее», ибо они движутся то к северу, то к югу и в зависимости от расстояния изменяют свой вид. Истинные звезды восьмого неба называются неподвижными; ведь если три звезды образуют углы треугольника, они всегда сохраняют тот же вид и определенное расстояние» (там же, стр. 59). Любопытно, что данная картина вселенной несколько отличается от античных представлений. Так, учение о небе вод явно имеет библейские истоки и основано, прежде всего, на текстах Книги Бытия (Быт 1, 6–9) и псалмов (Пс 135, 6; 148,4). В сочинениях некоторых из Отцов Церкви также говорится о небе вод. Например, Иоанн Златоуст пишет, что «Хребет видимого неба со всех сторон окружают воды — и не стекают и не спадают, хотя не таково свойство вод: напротив, они легко стекают во впадины, если же тело будет выпуклое, они со всех сторон сбегают, и ни малая часть их не устоит на такой форме. Но вот это чудо случилось с небесами… И вода не погасила Солнце, и Солнце, столько времени ходя внизу, не высушило лежащей наверху воды» (Творения Иоанна Златоуста. Архиепископа Константинопольского, СПб, 1898, т. 2, кн. 1, стр. 115). Если вещи подлунного мира образуются в результате смешения четырех элементов, то небеса образуются из пятого элемента, или эфира. Эта пятая сущность не терпит перемен ни в отношении субстанции, ни в отношении количества, ни в отношении качества. Единственный вид движения, который имеет место на небе — перемещение, или локальное движение (motus localis), то есть перемена в отношении места. В связи с этим надлунные сферы и заполняющий их пятый элемент, по воззрениям античных и средневековых ученых и философов, занимают более высокое положение в иерархической структуре Вселенной и имеют более высокую (более благородную, как часто пишет Бэкон) природу, нежели тела подлунного мира. Обращение небесных сфер оказывает непосредственное влияние на то, что происходит в подлунном мире.

79

Бэкон употребляет термин radii infiniti, т. е. бесконечное число лучей, однако вопрос о том, допускал ли Бэкон возможность существования актуальной бесконечности применительно к лучам света, является спорным, поскольку неясно, должны ли мы понимать эти лучи как математические или физические сущности. Если мы будем рассматривать лучи как математические сущности, а оптику вообще как некую математическую модель, то мы можем допустить, что число лучей бесконечно, точно так же, как мы можем допустить, что математическая линия содержит бесконечное число точек. С другой стороны, существование физической актуальной бесконечности невозможно (применительно к материи Бэкон доказывает это в Opus maius, см. наст, издание). Вопрос, следовательно, состоит в том, какова природа света. В пользу того, что лучи света имеют физическую природу, обладают определенными количественными измерениями и занимают определенное место в среде, в которой распространяются, говорит, например, следующее высказывание Бэкона: «Надлежит знать, что линии, по которым происходит распространение species [о распространении species см. наст, изд.; лучи света являются такими species] обладают не только длиной на расстоянии между двумя точками, но и шириной и высотой… и мы знаем, что луч распространяется только в некоей части среды; но любая часть среды обладает тремя измерениями» (De mult. Spec., II, 1). Более того, Бэкон настаивает на том, что свет обладает материальной природой («Доказано, что свет обладает подлинным материальным бытием» (Ibid., III, 3)). Таким образом, неясно, как может существовать бесконечное число лучей как материальных и физических сущностей. Бэкон еще больше усложняет ситуацию, говоря иногда не о бесконечном, но о «как бы бесконечном» (quasi infinitum) числе лучей. Поскольку полной ясности в данном вопросе нет, а также учитывая, что английский философ явно склонен к преувеличениям и использует термин infinitum достаточно вольно (например, он говорит о «как бы бесконечном числе заблуждений» и т. д.), мы переводим infinitum не как «бесконечное», но как «бесчисленное» или «неисчислимое».).

80

Веселиил, главный строитель скинии, см. Исх 31, 1—11; 25, 30–35.

81

По-видимому, имеется в виду Аголиав, помощник Веселиила.

82

Бэкон относит металлы к минералам по той причине, что и те и другие являются ископаемыми: «… как, например, металлы, камни, соли, разновидности серы, разновидности атраментума, а также красители, такие как сурик, белый свинец, лазурит, каковой является азуриумом, греческая зелень, и прочее тому подобное, что возникает в недрах земли» (Comm. not., I, 1).

83

Речь идет об историке Иосифе Флавии (ок. 37—нач. II в.), авторе Иудейских древностей в 20 книгах, сочинении, в котором представлена история иудейского народа от сотворения мира до эпохи римского владычества.

84

Абу Машар Джафар ибн Мухаллмад ибн Умар ал Балхи (786–886) — крупный мусульманский астролог, родом из Балха (находится на территории современного Афганистана). Провел большую часть своей активной жизни в Багдаде. Автор многих астрологических сочинений, в числе которых Книга зиджа тысяч, Книга о науках о звездах (другое название — Введение в науку о звездах), Краткое о науке о звездах, Малый зидж (другое название — Зидж соединений и проникновений), а также многие другие. В числе сочинений Абу Машара, известных на христианском Западе в XIII в., были Liber conjunctionum (Книга коньюнкций) и переведенное в XII в. Аделяром Батским на латынь Introductorium in astronomiam (Введение в астрономию). Абу Машар — один из наиболее часто цитируемых Бэконом авторов.

85

Исидор Севильский (ок. 570–636) — философ и богослов, автор энциклопедического сочинения Этимологии в 20 книгах. В данный труд входят разделы, посвященные грамматике, диалектике, логике, истории, праву, медицине и т. д.

86

Сведения о т. н. «огигиевом потопе» Бэкон явно почерпнул у Августина, который пишет в О Граде Божием: «Впрочем, когда жил сам Огигий, во времена которого был великий потоп, — не тот всемирный потоп, от которого не спасся никто из людей, за исключением находившихся в ковчеге, и о котором не знает ни греческая, ни латинская история народов, но потоп все же гораздо больший, чем какой был позднее во время Девкалиона — относительно этого исторические писатели говорят разное» (August. De civ. Dei, XVIII, 8.).

87

Гай Юлий Солин — римский писатель, автор Собрания достопамятных сведений, представляющего собой компиляцию из различных исторических, географических и др. сочинений. Главный источник сочинения Солина — Естественная история Плиния Старшего.

88

Фалес Милетский (ок 625–547 до Р.Х.) — древнегреческий философ. Один из семи мудрецов. Согласно учению Фалеса, первоначалом, от которого происходит все сущее, является вода.

89

Семь мудрецов — греческие мыслители и государственные деятели VII–VI вв. до Р.Х. Различные авторы называют различные имена, но чаще всего в числе семи мудрецов упоминаются Фалес, Биант Приенский, Солон и Питтак из Митилены. Сам Бэкон вслед за Августином (см. August., De civ. Dei XVIII, 25) называет в числе семи мудрецов Фалеса, Солона, Питтака, Хилона Лакедемонского, Периандра Коринфского, Клеобула Лидийского, Бианта Приенского.

90

Пифагор Самосский (VI в. до Р.Х.) — древнегреческий мыслитель, основатель религиозно-философской школы, получившей название от его имени. Достоверных сведений о жизни и творчестве Пифагора не сохранилось.

91

Возможно, речь идет о Бардии, младшем брате Камбиза, возглавлявшем одно время персидское войско, и Гаумате, поднявшем мятеж после смерти Камбиза.

92

Бэкон имеет в виду воссоздание Храма в Иерусалиме после вавилонского пленения иудеев.

93

Ферекид Сиросский (VI в. до Р.Х.) — древнегреческий мыслитель, автор космологических произведений с мифологической окраской.

94

Архит из Тарента (ок. 400–365 до Р.Х.) — древнегреческий философ-пифагореец, математик, политический деятель, друг Платона. Автор сохранившихся в отрывках трактатов О математических науках и Диатрибы.

95

Тимей из Локр Эпизефирских — древнегреческий философ-пифагореец. Его именем Платон назвал один из своих диалогов. Автор несохранившихся трактатов Математика и О природе.

96

Анаксимандр (611–546 до Р.Х.) — древнегреческий философ. Автор несохранившихся сочинений О природе, Землеописание и др. Согласно Анаксимандру, все существующее имеет своим началом некое первовещество, называемое им «беспредельное».

97

Анаксимен (585–525 до Р.Х.) — древнегреческий философ. В его учении первоначалом всего сущего признается воздух.

98

Диоген из Аполлонии (499/498—428/427 до Р.Х.) — древнегреческий философ, последователь Анаксимена. Сочинения Диогена не сохранились.

99

Анаксагор (ок. 500–428 до Р.Х.) — древнегреческий философ. Согласно учению Анаксагора, началом всего сущего является ум.

100

Архелай — древнегреческий философ; родом, вероятно, из Милета; ученик Анаксагора. По некоторым сведениям (Диоген Лаэртский), был учителем Сократа. Сочинения Архелая не сохранились.

101

Демокрит (ок. 460—ок. 370 до Р.Х.) — древнегреческий философ. Автор учения об атомах — невидимых и неделимых элементах, благодаря сочетанию которых образуются все вещи.

102

Эмпедокл (495–435 в. до Р.Х.) — древнегреческий философ. Учил о том, что все вещи сводимы к четырем элементам — огню, воздуху, воде, земле, причиной соединения которых является Вражда и Любовь. Автор философских поэм О природе и Очищения.

103

Парменид (ок. 540–480 до РХ.) — древнегреческий философ. Автор учения о неподвижном и едином бытии, в котором невозможна никакая множественность. Сохранились отрывки его философской поэмы О природе.

104

Августин, на которого ссылается Бэкон, куда более критически, нежели английский философ, относился к идее о том, что Платон ознакомился с переводом Семидесяти толковников. В своем трактате О Граде Божием он прямо указывает, что «тщательное вычисление времени, составляющее предмет исторической хроники, показывает, что Платон родился почти сто лет спустя после того времени, когда пророчествовал Иеремия. Затем, хотя Платон прожил восемьдесят один год, от года его смерти до того времени, когда Птолемей, царь Египетский, выпросил из Иудеи пророческие книги еврейского народа и позаботился об их переводе и переписке при помощи 70 мужей еврейских, знавших и язык греческий, прошло, как оказывается, почти шестьдесят лет. Поэтому во время того путешествия [т. е. путешествия в Египет] Платон не мог ни видеть Иеремию, за столько лет прежде умершего, ни читать эти писания, еще не переведенные в то время на греческий язык, в котором он был силен. Возможно, впрочем, что в своей пламенной любознательности он как с этими писаниями, так и с египетскими познакомился через переводчика, — не в том смысле, чтобы делал из них письменный перевод, но в том смысле, что мог из разговора узнать, насколько в состоянии был то понять, их содержание» (De civ. Dei, VIII, 11).

105

Михаил Скот (1175–1235) — известный переводчик Аристотеля. Скот перевел 19 книг О животных в переработке Авиценны, О небе и О душе с комментариями Аверроэса, а также, возможно, вместе с Феодором Антиохийским, Физику, опять-таки с комментариями Аверроэса.

106

Речь, по всей видимости, идет не столько о конкретных книгах, сколько о собрании книг.

107

Упоминание о Платоне в данном контексте содержится в De civ. Dei, VIII, 11.

108

Данное пророчество было широко известно в Средние века, однако цитируется оно Бэконом неточно. Полный его текст такой: «ludicii signum tellus sudore madescet, / e caelo rex adueniet per saecla futurus, / scilicet ut carnem praesens, ut iudicet orbem, / unde deum cernent incredulus atque fidelis / celsum cum sanctis aeui iam termino in ipso, / sic animae cum carne aderunt, quas iudicat ipse, / cum iacet incultus densis in uepribus orbis, / reicient simulacra uiri, cunctam quoque gazam, / exuret terras ignis pontum que polum que / inquirens, taetri portas effringet auerni, / sanctorum sed enim cunctae lux libera carni / tradetur, sontes aeterna flamma cremabit, / occultos actus retegens tunc quisque loquetur / secreta, atque deus reserabit pectora luci, / tunc erit et luctus, stridebunt dentibus omnes, / eripitur solis iubar et chorus interit astris, / uoluetur caelum, lunaris splendor obibit; / deiciet colles, ualles extollet ab imo, / non erit in rebus hominum sublime uel altum, / iam aequantur campis montes et caerula ponti / omnia cessabunt, tellus confracta peribit / sic pariter fontes torrentur flumina que igni, / sed tuba tum sonitum tristem demittet ab alto / orbe, gemens facinus miserum uarios que labores, / tartareum que chaos monstrabit terra dehiscens, / et coram hie domino reges sistentur ad unum, / reccidet e caelo ignis que et sulphuris amnis», т. е. «Сигнал суда — увлажнится земля потом, / С неба придет Царь, имеющий царствовать во веки, / Чтобы, присутствуя во плоти, судить мир. / Тогда узрят Бога неверный и верный / Превознесенного со святыми, в самом конце уже века. / На суд к Нему предстанут души с плотию: он будет судить их. / Ибо мир лежит невозделанный под густыми терниями. / Мужи побросают кумиры и все богатство. / Пожрет огонь землю и море к полюсу, / Пробираясь, сокрушит врата мрачного ада. / Всякой плоти святых открыт будет свет, / А преступников будет жечь вечное пламя, / Открывая тайные деяния, каждый тогда будет говорить / Сокровенное, и Бог откроет свету помышления сердца. / Тогда будет плач и скрежет зубов. / Сияние Солнца померкнет и мерцание звезд прекратиться, / Небо совьется и свет луны исчезнет. / Опустятся холмы и поднимутся долы, / В делах человеческих не окажется великого или высокого. / И горы и моря уравняются с полями. / Прекратится все, сокрушенная земля погибнет. / Иссушатся огнем одинаково источники и реки, / Тогда с горнего мира раздастся печальный звук трубы, / Оплакивающий злодейство и разные бедствия несчастных, / Земля, разверзшись, откроет хаос тартара, / Пред Господом предстанут все цари вместе, / С неба польется поток огня и серы». Августин, приводящий это пророчество в своем сочинении О Граде Божием, делает некоторые важные пояснения, которые мы считаем нелишним привести здесь. «Сивилла эритрейская написала нечто, явно касающееся Христа, что прежде читали и мы на латинском языке, изложенное в плохих латинских, теперь уже не существующих стихах каким-то, как впоследствии мы узнали, неискусным переводчиком. Ибо Флакциан, муж знаменитейший, бывший даже проконсулом, человек весьма красноречивый и многоученый, когда мы разговаривали с ним о Христе, показал нам греческий кодекс, говоря, что это — предсказание сивиллы эритрейской, и указал в нем одно такое место, в котором начальные буквы стихов расположены в таком порядке что из них составляется фраза IHƩOYƩ XPIƩTOƩ ƟEOY YIOƩ ƩOTHP, т. е. по-латыни: Jesus Christus Dei Filius Salvator [т. е. Иисус Христос Сын Божий, Спаситель]» (August, De civ. Dei, XV111,23).

109

Феодотион и Акила — еврейские переводчики книг Ветхого Завета на греческий язык.

110

Habitus — один из видов качества. Как пишет Боэций, «обладание (habitus) и расположенность (dispositio) — разновидности качества. Обладание отличается от расположенности тем, что оно более прочное и дольше сохраняется. Таковы знания (scientiae) и достоинства (virtutes); ибо знание, если только оно усвоено прочно, относится к тому, что более постоянно и трудно отделимо, разве что — в результате серьезнейшего изменения по причине болезни или чего-то подобного. Равным образом и достоинство, например, справедливость и умеренность: как представляется, ничто таковое не может с легкостью быть устранено или изменено. Расположенностями же называется то, что легко устранимо и быстро изменяется, например, тепло и холод, здоровье и болезнь, и прочее в том же роде. Ведь человек в известной мере испытывает их воздействия и скоро изменяется, становясь из горячего холодным и из больного — здоровым. То же и в других случаях, разве что случилось так, что по причине длительного времени нечто такое, например, нездоровье, перешло в чью-то природу, или имеет место трудно устранимый аффект, который уже называют обладанием… ведь обладание есть твердая расположенность, а расположенность — нетвердое обладание… и между обладанием и расположенностью нет никакого иного различия». (Boeth., In Cat., III (PL 64,240D-242A)).

111

Demonstratio — в строгом смысле слова — правильно построенный силлогизм, вывод которого является необходимым.

112

Фома Уэльсский — богослов и философ. В период с 1240 по 1247 преподавал во францисканской школе в Оксфорде. С 1247 — епископ Уэльса.

113

Адам Марш (ум. 1259) — богослов и философ, монах-францисканец, близкий друг и сподвижник Роберта Гроссетеста; Роджер Бэкон, по всей видимости, также был с ним знаком. Между 1247 и 1250 Адам Марш преподавал в Оксфорде.

114

Герман Аллеман (ум. 1272) — известный переводчик. Перевел с арабского комментарии Аверроэса к Этике, Риторике и Политике Аристотеля. Был знаком с Бэконом.

115

Присциан (V в н. э.) — создатель Грамматики латинского языка.

116

Как пишет Аристотель, «четвертый вид качества — это очертания и имеющийся у каждой [вещи] внешний облик и, кроме того, прямизна, кривизна и т. п. В самом деле, ведь по ним в каждом случае называют что-то таким-то и таким-то, ибо вещь называют такой-то и такой-то благодаря тому, что она треугольная, или благодаря тому, что она прямая или кривая, и равным образом по внешнему облику что-то называют таким-то и таким-то» (Aristot., Cat., 8 (10а 10 sqq.)).

117

Возникновение и уничтожение — виды движения. Бэкон, следуя Аристотелю, выделяет следующие виды движения: «[Существует] локальное движение и другие виды движения: возникновение и уничтожение, качественное изменение, увеличение и уменьшение. Возникновение имеет место, например, когда вещь переходит от небытия к бытию, например, когда из дерева и огня возникает уголь, а уничтожение — когда вещь из сущего становится несущим, как в том же примере дерево уничтожается при возникновении угля. Качественное изменение имеет место когда вещь, оставаясь неизменной по своей субстанции, изменяется, тем не менее, в отношении акциденций, например, когда Сократ становится здоровым или больным, или из теплого — холодным. Увеличение — когда мальчик вырастает в мужчину…, а уменьшение — наоборот, когда рост [человека] уменьшается в старости» (Comm. Nat. 1, 1).

118

Латинское слово impressio (вдавление, тиснение, впечатление) мы предпочли при переводе транслитерировать, поскольку, на наш взгляд, ему трудно подыскать соответствующий эквивалент в русском языке, который бы однозначно и ясно отражал тот смысл, в котором оно здесь употребляется, соответствуя при этом словарным значениям. Бэкон указывает, что impressio в широком смысле обозначает «вообще всякое изменение претерпевающего под воздействием действующего» (De mult. spec., 1, 3). В средневековой астрономии термином impressio обозначаются, как правило, все те атмосферные метеорологические изменения и явления, которые обусловлены разнообразным влиянием небесных тел на подлунный мир, такие как северные сияния, гало, радуга, а еще для обозначения комет, метеоров и тому подобного.

119

Понятие «климата» (от греч. κλιμα — наклон) появилось в античной географии в связи с традицией деления обитаемой части Земли на зоны по астрономо-географическому принципу в соответствии с продолжительностью самого длинного дня или изменением высоты Солнца в дни солнцестояний и равноденствий. Собственно «климат» представляет собой пояс, или зону, ограниченную двумя географическими параллелями. Число «климатов» различалось у разных авторов, однако наибольшее распространение получила традиция семи климатов.

120

Имеется в виду различие светового дня в зависимости от времени года.

121

В астрономическом смысле аспектом называется разность долгот планет. Различают пять основных аспектов: соединение или конъюнкция (разность долгот равна 0°); противостояние, или оппозиция (разность долгот составляет 180°, или 1/2 круга), трин, или тригон (разность долгот составляет 120°, или 1/3 круга), квартиль, или квадратура (разность долгот составляет 90°, или 1/4 круга), секстиль, или гексагональный аспект (разность долгот составляет 60°, или 1/6 круга). Помимо указанных главных аспектов, различают малые, или вспомогательные, аспекты.

122

Совокупное положение всех звезд (включая планеты) на тот или иной момент времени.

123

Под «возобновляющимися в небе» имеются в виду циклические движения планет, смена фаз луны и т. д. кометы же не относятся к небесным явлениям. По словам Роберта Гроссетеста, с которым Бэкон в данном вопросе солидарен, «поскольку в надлунном мире не возобновляется ничего, кроме положения [планет] и того, что происходит благодаря обновлению положения, например, затмения… или смена фаз луны, ясно, что комета не является новой звездой, и не является чем-то новым в надлунном мире» (De comet.).

124

Бэкон употребляет различные термины для обозначения этой «силы»: similitudo agentis, imago, passio, impressio, simulacrum, phantasmatum и т. д. Большинство этих терминов адекватного перевода на русский язык не имеют, равно как не имеет его species, поскольку в данном случае, и Бэкон это особо оговаривает, под species понимается не «вид», одна из универсалий Порфирия, и не «образ» в смысле внешнего вида. Во избежание путаницы, которая могла бы возникнуть при переводе species как «вид», мы предпочли оставить термин species без перевода.

125

См. рис 1.

126

Линкей — персонаж греческой мифологии, один из аргонавтов, согласно легенде, обладал крайне острым зрением.

127

См. рис. 2.

128

Речь, судя по всему, идет о Петре из Марикура (Petrus de Maharancuria Picardus), которого Бэкон неоднократно упоминает как выдающегося ученого. Однако неясно, действительно ли Петр работал над изготовлением такого зеркала.

129

См. рис 3.

130

См. рис. 4.

131

См. рис. 5.

132

Равноденственный круг — небесный экватор.

133

Алхазен (Ибн-аль-Хайсам) — арабский ученый, математик, астроном, оптик.

134

Альфагран — арабский астроном, живший в первой половине IX в.

135

Имеются в виду Сентенции Петра Ломбардского.

136

Суммы — средневековый теолого-философский жанр; наиболее известное произведение этого жанра — Сумма теологии Фомы Аквинского.

137

В русском Синодальном переводе: Арфаксад жил тридцать пять лет и родил Каинана. По рождении Каиана Арфаксад жил триста тридцать лет и родил сынов и дочерей и умер. Каинан жил сто тридцать лет, и родил Салу.

138

В современном издании Вульгаты — 32 года. То же и в русском Синодальном переводе.

139

В современном понимании, речь идет об астрологических предсказаниях, однако Бэкон не различает терминов «астрономия» и «астрология», причем считает соответствующую науку частью математики.

140

Позднее Бэкон пересмотрел свое мнение: в своей Математике он пишет: «Оно [т. е. название истинной математики] пишется со [знаком, обозначающим] придыхание, и она [т. е. истинная математика] именуется от [слова] Mathesis… со средним долгим слогом».

141

Мессахала, или Машаллах — арабский астролог и астроном (втор. пол. VIII в.). В XII в. Герардом Кремонским были переведены на латынь некоторые его сочинения, включая De orbe, De scientia motus orbis, De elementis et orbibus coelestibus и др.

142

Т.е. эти суждения относятся к контингентным вещам и событиям, которые могут как существовать, так и не существовать.

143

Т.е. как к существованию, так и к несуществованию.

144

Среди безусловно подлинных работ Кассиодора такого послания нет.

145

Второе звезд — наука о вторичных побочных действиях звезд. Бэкон пишет во Введении к Тайная тайных: «Рассмотрение затмения возможно с двух сторон: или через место Солнца, Луны и звезд в системе знаков — это астрономическое рассмотрение затмения; или как затмение и помеха свету, в результате чего низший мир лишается милостей света и происходит затмение, в этом случае рассматриваемое опытной наукой. Тогда во всем мире происходит невыразимое изменение, особенно когда случается полное затмение, т. е. когда затмевается все тело Солнца или Луны, и в высшей степени, когда затмевается все Солнце. Тогда днем наступает ночь и на небе появляются звезды, а испуганные овцы мечутся туда и сюда, пугаются звери и особенно люди душой и сердцем, как свидетельствуют испытавшие это, и оно может произойти быстрее, чем его предскажут знающие в этой науке. Все это и подобное суть действия планет и звезд и называется Птолемеем и другими «второе звезд», то есть действие это по отношению к главному занимает второе место» (Р. Бэкон. Введение к трактату псевдо-Аристотеля…, стр. 56).

146

Большинство средневековых философов было убеждено, что черви, мухи и другие мелкие живые существа самозарождаются в результате воздействия Солнца на грязь, гниющую материю и т. п.

147

По мнению Аристотеля, отец сообщает через семя «движение», т. е. способность воздействовать на женские выделения и производить себе подобных.

148

Об участии Солнца в процессе порождения человека см. Aristot., Phys., II, 2 (194b 13), Metaph., XII, 5 (1071a 13–17). Вообще, по Аристотелю, любое возникновение и уничтожение так или иначе связано с движением Солнца по эклиптике (см. De gener., II, 10, passim).

149

Кем именно является этот автор, часто цитируемый Бэконом, неизвестно. В Средние века была достаточно хорошо известна его Космография (Cosmographia Aethici Istrici), сочинение, написанное на варварской латыни и содержащее преимущественно легендарные и полулегендарные сведения.

150

Гильом Рубрук (1215/1220—1293) — монах-францисканец, миссионер. В 1253 г. посетил двор монгольского хана в Каракоруме.

151

Совр. Судак (Украина).

152

Дон.

153

Совр. станица Таманская.

154

Азовское море.

155

В античности так иногда называли Уральские горы.

156

Литва (?).

157

В Средние века этот трактат обычно атрибутировался Алхазену.

158

Несмотря на то что Бэкон сильно зависит в своей оптике от Алхазена, в данном вопросе он с ним существенно расходится. Алхазен (да и большинство арабских оптиков также) придерживается экстериорной теории зрения, согласно которой зрение носит пассивный характер и обусловлено исключительно species, исходящими от предмета. Экстериорно-интериорная теория Бэкона находится под значительным влиянием теории зрения Гроссетеста, восходящей в конечном счете к платонизму.

159

Ср. Ис 11,2–3.

160

Т.е. устроением государства верных, обращению неверных и защите от тех, кого обратить невозможно.

161

Бэкон различает природное бытие и бытие в благодати.

162

Речь идет, возможно, о Клавдии, епископе Туринском (IX в.).

163

Averroes, De caelo, I, с. 3: «Говорит и по иной славной причине, что она была для него основанием и законом творить три просьбы или молитвы, иначе, жертвы. И говорит, что законодатель не откроет людям это число, если не будет следовать природе, ибо этот закон есть уподобление природе. И в соответствии с этим числом держится величие творца в его удалении от сотворенных формою. Да будем молиться и приносить жертвы, ибо все это служит не иному как величию Творца».

164

Т.е. частные аспекты Божественного бытия, такие как единство и троичность и т. д.

165

Книга О правлении царствами Аристотелю не принадлежит. Сам Аристотель ясно придерживался учения о вечности мира. См. VIII книгу его Физики.

166

Ин, 1, 4, согласно традиции, распространенной в Средние века (Petrus Abaelardus, Introd. ad theolog., I, IX).

167

Т.е. счастья будущей жизни.

168

Возможно, речь идет об Авите (ок. 450—ок. 518), епископе Виеннском (совр. Вьен, Франция), авторе цикла поэм О начале мира. Его имя несколько раз упоминается в Космографии Этика.

169

Бэкон неточно цитирует Цицерона, заменяя «богов» на «Бога».

170

Перевод дан по тексту: Цицерон. Философские трактаты, М. 1997, стр. 95–96.

171

Ср. IV, prosa 2: «[Если злые люди] по своей воле избегают блага и устремляются к пороку… они не только не обладают большим могуществом, но вообще перестают существовать. Ибо люди, устремляющиеся прочь от общей для всех цели [т. е. блага], тотчас утрачивают свое бытие» и prosa 3: «Все, имеющее бытие, как кажется, есть благо. Таким образом, уклоняющееся от блага перестает существовать — поэтому злые люди перестают быть теми, кем были прежде. О том, что они были людьми, свидетельствует лишь сохранившийся у них облик человеческого тела. Но поскольку они погрязли в пороке, их человеческая природа утрачена».

172

Фрагменты Утешения Философией даны в переводе В.И. Уколовой и М.Н. Цейтлина (Боэций. Утешение философией и другие трактаты, М., 1990, стр. 254–258).

173

Речь идет о францисканце Иоанне де Плано Карпини.

174

Речь идет о планетах.

175

Исаак бен Соломон (X в.) — еврейский ученый.

176

Зеркала, которые не только отражают, но и преломляют свет.

177

Мальта и нафта — горючие смеси, применявшиеся в военном деле.

178

Неясно, о каком материале идет речь.

179

См. Суд 7–8.

180

Речь идет об армилярной сфере.

181

Артезий — полумифический алхимик и астролог. В Средние века имело хождение несколько сочинений под его именем.

182

Т.е. высказываний типа: «Всякое целое больше своей части».

Комментарии

1

Opus tertium // Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita / Ed.J.S. Brewer, London, 1859, p. 65.

2

См. Charles Е. Roger Bacon, sa vie, ses ouvrages, et ses doctrines. Paris, 1861, pp. 4–5.

3

См. Crowley T. Roger Bacon: The Problem of the Soul in his Philosophical Commentaries. Louvain and Dublin, 1950, pp. 17–18.

4

См. Lindberg D.C. Roger Bacon's Philosophy of Nature. Oxford, 1983, pp. XV–XVI.

5

Об этом подробнее см.: Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita / Ed. J.S. Brewer. London, 1859, p. LXXXV; Little A.G. Roger Bacon's Life and Works // Roger Bacon: Essays Contributed by Various Authors on Occasion of the Commemoration of the Seventh Centenary of His Birth. Oxford, 1914, p. 1; Crowley T. Roger Bacon: The Problem of the Soul in his Philosophical Commentaries. Louvain and Dublin, 1950, p. 18.

6

См. Little A.G. Roger Bacon's Life and Works // Roger Bacon: Essays contributed by Various Authors on Occasion of the Commemoration of the Seventh Centenary of His Birth. Oxford, 1914, p.2.

7

Opus tertium // Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita / Ed.J.S. Brewer. London, 1859, p. 65.

8

Fratris Rogeri Bacon compendium studii theologiae / Ed.H. Rashdall. Aberdeen, 1912, p. 34.

9

См. Charles Е. Roger Bacon, sa vie, ses ouvrages, et ses doctrines. Paris, 1861, pp. 9—11; Roger Bacon. Opus maius / Ed. J.H. Bridges. Oxford, 1900, Vol I, p. XXVII; Glorieux P. Répertoire des maîtres de thèologie de Paris au XIII siècle // Etudes de philosophie mediévale (1934), II, p. 60.

10

См. Little A.G. Roger Bacon's Life and Works // Roger Bacon: Essays contributed by Various Authors on Occasion of the Commemoration of the Seventh Centenary of His Birth. Oxford, 1914, p. 6; Easton S.C. Roger Bacon and His Search for a Universal Science. Oxford, 1952, pp. 19–21; Lindberg D.C. Roger Bacon's Philosophy of Nature. Oxford, 1983, p. XXV.

11

См. Little A.G. Studies in English Franciscan History. Manchester, 1917, p. 197.

12

См. Dales R.C. Robert Grosseteste’s Scientific Works // Isis LII (1962), pp. 381–402.

13

Opus tertium // Fr. Rogeri Bacon opera quaedam hactenus inedita / Ed.J.S. Brewer. London, 1859, p. 9.

14

Thorndike L., History of Magic and Experimental Science, N.Y., 1924, II, p. 624–626.

15

Mandonne P., Roger Bacon et la composition des trois «Opus» // Revue néo-scolastique de philosophie (Louvain, 1913), pp. 52–68,164–180.

16

Easton S.C. Roger Bacon and His Search for a Universal Science. Oxford, 1952, p, 149.

17

Gasquet, р. 500.

18

Opus tertium, р. 15.

19

Ibid, p. XCIV.

20

Ср. Aristot., Metaph., II, 1 (993b 9-11).

21

Seneca, De benef., VII, 1.

22

Aristot., Metaph., II, 1 (993b 9-11).

23

Seneca, Ер. mor., ер. 123, 7.

24

Ср. Aristot, Metaph., II, 3 (995a 1 sqq.).

25

Seneca, Dialogi, VII, 2.

26

Seneca, Dialogi, IV, 18.

27

Seneca, Dialogi, VII. 1–2.

28

Ibid.

29

Ibid.

30

Cic., Tusc. Disp., III, 1.

31

Cic., Lucul, 8.

32

Cic., De nat. deor., 1, 83.

33

Cic., Tusc. disp., II, 4

34

Ibid., 64.

35

Quaest. nat., 6.

36

Aristot. Ethic. ad Nic., IV, 2 (1120b 12 sqq.).

37

Aristot. De mem., 2.

38

Sallust., Bellum Jugurth., 85, 41.

39

Ср. Aristot, Тор., II, 2 (110а 14 sqq).

40

August, De bapt., III, 3, 6.

41

Cic, Tusc. disp., I, 38.

42

Aristot. Soph. Elench., 34 (184b 7).

43

Seneca, Quaest. nat., VI, 5.

44

Ibid.

45

Ibid.

46

Ibid., VII, 25.

47

Hier. Strid., Quaest. Hebr. in Gen., cap. XXXII, vers. 27–28.

48

Boeth., De disc. schol., 5.

49

August, De anima, IV, 1.

50

August. De Trin., III, proem.

51

August, Epist., CXLVIII, IV, 15.

52

Aristot, Ethic. ad Nic., IV, 2 (1120b 12 sqq.).

53

Aristot, De sensu, 1.

54

См. Hier. Strid, Epist., СII, 2.

55

August., De civ. Dei, VIII, 12.

56

August, De doct. Christ., II, 30.

57

August, De doct. Christ., II, 39.

58

August, Deord., II, 16.

59

August, De doct. Christ., II, 40.

60

Hier. Strid, Epist. IXX.

61

August. De doct. christ., II, 16.

62

August, De civ. Dei, XVIII, 3.

63

Ibid., 7.

64

August. De civ. Dei, XVIII, 3.

65

Ibid.

66

См. Быт 9, 1–7.

67

См. Быт 23, 14–20.

68

Ibid.

69

Ibid., VIII, 26.

70

Ibid., XVIII, 22.

71

Ibid., 23.

72

Ibid., 19.

73

August., De civ. Dei, XVIII, 24.

74

August., De civ. Dei, XVIII, 23.

75

August, De civ. Dei, XVIII, 25.

76

Hier. Strid, Ер., LIII, 1.

77

August, De civ. Dei, VIII, 11.

78

August, Confess., V, 3.

79

August, De civ. Dei, XVIII, 23. Цитата приведена неточно.

80

Boeth., De Arithm., 1, 1.

81

Boeth., De Arithm., 1, 45.

82

Aristot., De generate, 1,10 (328а 15).

83

Boeth., De cons. phil., III, prosa VIII.

84

August. De doct. Christ., II. 29.

85

Aristot. De caelo, II, 14 (298a 10 sqq.).

86

Seneca, Nat. quaest., I, prol.

87

Plin. Nat. hist., II, 67.

88

Avicenna, De an., 1, 5.

89

Boeth., De disc. School., IV.

90

August, De civ. Dei, X, 26.

91

Boeth., De cons., III, prosa 10.

92

August, De civ. Dei, IV, 30.

93

Seneca, Dialogi, VII, 5.

94

Ibid., prosa 3.

95

Dialogi, IV, 3.

Content

Роджер БЭКОН. ИЗБРАННОЕ
© Издательство Францисканцев

К.П. Виноградов. ROGER BACON VITA ET OPERA. (Жизнь и творчество Роджера Бэкона)

Сочинения Роджера Бэкона в хронологическом порядке (по С. Истону)

А.С. Горелов. PHILOSOPHIA ROGERI BACON ET DE EJUS IMPORTANTIA IN HISTORIA CULTURAE EUROPEAE. Философия Роджера Бэкона и ее место в истории европейской культуры

Введение

Единство знания и практическая цель философии.

Причины невежества

Опытная наука

Науки о языке

Математика и науки о природе

Заключение

OPUS MAIUS. Большое сочинение.

OPUS MAIUS FRATRIS ROGERI BACON ORDINIS MINORUM. Большое сочинение брата ордена францисканцев (ордена миноритов) Роджера Бэкона

PARS PRIMA HUIUS PERSUASIONIS. In qua excluduntur quatuor universales causae totius ignorantiae humanae, habens quatuor distinctiones. In prima sunt quatuor capitula. In primo data totius persuasionis intentione reprobantur illae quatuor causae universali sermone. Часть первая данного увещевания . В которой исключаются четыре общие причины всего человеческого невежества и которая состоит из четырех разделов. В первом имеются четыре главы. В первой, после разъяснения основной цели всего увещевания, в общем рассуждении отвергаются те четыре причины.

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. Глава II

Capitulum III. Глава III

Capitulum IV. Глава IV

Capitulum V. Глава V

Capitulum VI. Глава VI

Capitulum VII. Глава VII

Capitulum VIII. Глава VIII

Capitulum IX. Глава IX

Capitulum X. Глава Х

Capitulum XI. Глава XI

Capitulum XII. Глава XII

Capitulum XIII. Глава XIII

Capitulum XIV. Глава XIV

Capitulum XV. Глава XV

Capitulum XVI. Глава XVI

PARS SECUNDA HUIUS PERSUASIONIS. Часть вторая данного увещевания

Capitulum I. Глава I

Capitulum III. Глава III

Capitulum IV. Глава IV

Capitulum V. Глава V

Capitulum VI. Глава VI

Capitulum VII. Глава VII

Capitulum VIII. Глава VIII

Capitulum IX. Глава IX

Capitulum X. Глава X

Capitulum XI. Глава XI

Capitulum XII. Глава XII

Capitulum XIII. Глава XIII

Capitulum XIV. Глава XIV

Capitulum XV. Глава XV

Capitulum XVI. Глава XVI

Capitulum XVII. Глава XVII

Capitulum XVIII. Глава XVIII

PARS TERTIA HUIUS PERSUASIONIS. De utilitate grammaticae. Часть третья данного увещевания. О пользе грамматики

PARS QUARTA HUIUS PERSUASIONIS. In qua ostenditur potestas mathematicae in scientiis, et rebus, et occupationibus huius mundi. Часть четвертая данного увещевания. В которой показывается могущество математики в науках, вещах и занятиях этого мира.

Distinctio prima habens capitula tria. Раздел I имеющий три главы.

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. In quo probatur per auctoritatem, quod omnis scientia requirit mathematicam. Глава II. В которой с помощью авторитетных высказываний доказывается, что всякая наука требует математики

Capitulum III. In quo probatur per rationem quod omnis scientia requirit mathematicam. Глава III. В которой на основании умозаключений доказывается, что всякая наука требует математики.

Distinctio secunda. In qua ostenditur, quod res huius mundi requirunt mathematicam, habens capitula tria. Раздел II. В котором показывается, что для математики; и он имеет три главы.

Capitulum I. In primo docetur in universali quod coelestia et inferiora requirunt mathematicam. Глава I. В ней говорится (в целом) о том, что для математики.

Capitulum II. In quo canones multiplicationis virtutum agentium secundum lineas et angulos explicatur. Глава II. В которой разъясняются правила распространения сил действующего сообразно линиям и углам.

Capitulum III. In quo datur multiplicatio secundum figuras. Глава III. В которой представлено распространение сообразно фигурам.

Distinctio quarta. Раздел IV

Capitulum I. In quo canones dicti applicantur ad lucem stellarum. Глава I. В которой указанные правила прилагаются к свету звезд.

Capitulum II. In quo canones supradicti applicantur ad totum mundum. Глава II. В которой указанные каноны прилагаются ко всему миру.

Capitulum XIII. An possint esse plures mundi… Глава XIII. Может ли существовать много миров…

Mathematicae in divinis utilitas. Божественного.

Iudicia astronomiae. . Астрономические предсказания

Geographia. География.

PARS QUINTA HUIUS PERSUASIONIS. De scientia perspectiva. Часть пятая данного увещевания, посвященная оптической науке

Distinctio Prima. Раздел I

Capitulum I. De proprietatibus huius scientiae. Глава I. О свойствах этой науки.

Capitulum II. De virtutibus animae setisitivae interioribus, quae sunt imaginatio et sensus communis. Глава II. О внутренних способностях чувственной души, каковыми являются воображение и общее чувство.

Capitulum III. De sensibilibus, quae sentiuntur propriis sensibus, et setisu communi, et imaginatione. Глава III. О чувственно воспринимаемом, которое ощущается соответствующими чувствами, общим чувством и воображением

Distinctio VII. Раздел VII

Capitulum II. In quo ostenditur, quod species seu virtus oculi fiat usque ad visibile propter actum videndi. Глава II. В которой показывается, что для акта видения

Capitulum III. In quo obiectiones solvuntur. Глава III. В которой опровергаются возражения

Capitulum IV. In quo redditur ratio veritatis. Глава IV. В которой представлены основания истины .

Distinctio VIII. In qua proponitur quod praeter speciem exiguntur novem ad visum, habens tria capitula. In primo docetur, quod lux et distantia debita requiruntur ad visionem. Раздел VIII. В котором указывается, что помимо species для акта видения требуются девять ; и он имеет три главы. Первая учит, что для акта видения необходим свет и надлежащее расстояние.

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. De tertio, quod est oppositio visibilis respectu visus. Глава II. О третьем зрения

Capitulum III. De quantitate sensibili ipsius visibilis. Глава III. О доступном чувству количестве самого видимого

Distinctio IX. Раздел IX

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. Глава II

Capitulum IV. Глава IV

Distinctio X. Habens capitula tria. Primum docet expressius quam superius, quae sunt sensibilia per se et per accidens. Раздел X. Имеющий три главы. В первой дано более развернутое, нежели ранее, объяснение того, что есть чувственно воспринимаемое per se и per accidens.

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. De his quae faciunt speciem in visum. Глава II. О том, что производит species в зрения.

PARS SEXTA HUIUS PERSUASIONIS. De scientia experimentali. Часть шестая данного увещевания об опытной науке

Capitulum I. Глава I

Capitulum II. Глава II

De secunda praerogativa scientiae experimentalis. Королларий I. О втором преимуществе опытной науки.

De tertia praerogativa vel dignitate artis experimentalis. Королларий II. О третьем преимуществе, или достоинстве, опытного искусства.

PARS SEPTIMA HUIUS PERSUASIONIS. Moralis philosophia. Часть седьмая данного увещевания. Моральная философия

Pars prima. Раздел I

Pars secunda. Раздел II

Capitulum I. De lege matrimonii et reipublicae servanda. Глава I. О соблюдении законов государственных и брачных.

Capitulum II. Глава II

Pars tertia. Раздел III

Capitulum I. De regimine hominis in comparatione ad se ipsum. Глава I. О том, как человеку управлять самим собой.

Capitulum II. Глава II

Capitulum III. Глава III

Pars quarta. Раздел IV

Capitulum I. Глава I

DE SECRETIS OPERIBUS ARTIS ET NATURAE ET DE NULLITATE MAGIAE. Epistola fratris Rogeri Bacon. О тайных деяниях искусства и природы и о ничтожности магии. Послание брата Роджера Бэкона .

Capitulum I. De et contra apparentias fictas, et de et contra invocationes spirituum. Глава I. О ложных явлениях и призывании духов, а также против того и другого.

Capitulum II. De characterihus, carminihus et eorum usu. Глава II. О магических формулах, заклятиях и их использовании

Capitulum III. De virtute sermonis et redargutione magiae. Глава III. О силе слова и опровержении магии.

Capitulum IV. De instrumentis artificiosis mirabilibus. Глава IV. Об удивительных рукотворных инструментах.

Capitulum V. De experientiis perspective artificialibus. Глава V. Об оптических рукотворных опытах.

Capitulum VI. De experimentis mirabilibus. Глава VI. Об удивительных опытах.

Capitulum VII. De retardatione accidentium senectutis, et de prolongatione vitae humanae. Глава VII. Об устранении акцидентальных причин старости и о продлении человеческой жизни.

Capitulum VIII. De occultando secreta naturae et artis. Глава VIII. О сокрытии тайн природы и искусства.

Примечания

Комментарии