Владимир Павлович Максимов

Не оглядывайся назад!..

© Максимов В.П., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

«…Наша постоянная ошибка в том, что мы не принимаем всерьёз данный, протекающий час нашей жизни, что мы живём прошлым или будущим, что мы всё ждём какого-то особенного часа, когда наша жизнь развернётся во всей своей значительности, и не замечаем, что она утекает, как вода между пальцами, как драгоценное зерно из дырявого мешка, не понимая, что самым драгоценным является нынешний день… Прав был Конфуций: «Прошлого – уже нет. Будущего – ещё нет. Есть только настоящее».

Остров Медный. Курилы, 1970 г.»

Этот дневник – толстую общую тетрадь, с кое-где выдранными страницами, в коленкоровой обложке синего цвета, исписанную красивым ровным почерком, я нашёл на чердаке в доме деда Нормайкина, у которого мы – двое студентов-охотоведов, жили некоторое время после выхода из тайги, ожидая обратного вертолета в Совгавань, откуда я и мой напарник Юрка Банных прибыли сюда, в небольшую деревеньку Гроссевичи, – притулившуюся на берегу Татарского пролива, у мыса Крестовоздвиженский, – почти два месяца назад для прохождения производственно-промысловой практики…

Порою, углубляясь в чтение чужого дневника, я находил в нём явную параллельность событий, происходящих со мной и неведомым мне Олегом Саниным – автором этих записок. Хотя параллели эти пролегали в разных временных отрезках, но места и обстоятельства, выстраиваемые Судьбой, бывали иногда так схожи…

* * *

Из Хабаровска в районный центр Советская Гавань (бывшая Императорская бухта) мы с Юркой летели на небольшом самолётике местных авиалиний. Его нещадно болтало в воздухе из стороны в сторону и сверху вниз. Иногда начинало казаться, что от постоянного дрожания фюзеляжа (словно наш «небесный тихоход» страдал тропической лихорадкой) он весь, до последней заклёпки, вот-вот рассыплется прямо в полёте.

Опасения вызывали также не только «воздушные ямы», что-то уж больно часто встречающиеся в этом рейсе, но и натужно-надсадный рёв двигателя, работающего словно на последнем пределе своих сил, будто ему, как хроническому астматику, воздуха не хватало даже в небесах. Приземление поэтому, – а вернее – приснежение, поскольку сверху совгаванский аэропорт представлял собой идеально ровное белое поле, с небольшим деревянным домиком аэропорта сбоку, – было воспринято всеми пассажирами сего летающего вентилятора как событие весьма отрадное. И даже наш, неразумный ещё, щей Шарик, прилетевший вместе с нами и успевший не раз облеваться за время полёта, теперь, радостно виляя хвостом и хватая на ходу красной пастью пушистый нетронутый снег, носился кругами, оставляя на чистой его «странице» свои следы. Он весело взвизгивал и, похоже, искренне радовался тому, что наконец-то выбрался из этой ненадёжной тарантайки на надёжную, никуда не уплывающую из-под ног земную твердь.

* * *

«…Я помню тот Ванинский порт,

И вид пароходов угрюмый,

Как шли мы по трапу на борт

В холодные мрачные трюмы.

Я в Ванино на борт не поднимался, а наоборот – спускался по трапу на причал. А вот вид, не у парохода, а у меня, точно был угрюмый…

Дело в том, что перед самым рейсом меня обокрали и я со всем своим, правда, немногочисленным, хозяйством – двумя превосходными лайками, с таким трудом добытыми мною на севере Камчатки, остался почти без денег и продуктов для собак.

Капитан посудины, на которой я добирался до материка, распорядился «за отработку» – когда надо было чем-нибудь помогать команде, кормить меня и мою беспокойную братию. Кое-какой припас в последние часы перед приходом в «порт приписки» выделил мне и боцман. Да ещё ссудил «в долг» деньжат, сказав, что вернуть их, может, и с процентами, – если разбогатею, я должен буду не ему, а любому человеку, который так же, как и я сейчас, окажется в стеснённых обстоятельствах. Получится этакая эстафета добра с передачей некой «палочки-выручалочки».

– С тобой-то, Олег, – сказал он на прощание, – мы вряд ли ещё где пересечёмся. Нам скоро снова в рейс. Тебе – на промысел, так что «действуй, как я»…

Боцман – широкий, сильный, в расстёгнутом нараспашку стареньком, когда-то чёрном, а теперь почти сером кителе, из-под которого выпирала обтянутая, также видавшей виды тельняшкой, могучая грудь и не менее могучий живот, – ещё немного постоял, пораскачивался на своих устойчивых к любой качке ногах, держась двумя руками за леер и глядя в море, а потом будто нехотя, словно он уже израсходовал отпущенный ему на сегодняшний день запас слов, продолжил:

– Сухой паёк, считай, ты отработал. О долге, как я тебе уже сказал, тоже не озабочивайся… – из уст обычно угрюмоватого, немногословного «морского волка»-бобыля слова эти звучали как доброе отеческое наставление. – По идее-то, за твоих собачек мы тебе ещё и зарплату должны были начислить. Сколько они крыс успели на нашей калоше изничтожить, когда совсем оголодали. По их голодному скулежу, кстати, пока они вольным промыслом не занялись, мы и поняли, что что-то у вас не так… Одним словом, и нам они помогли, и тебе. А то сидел бы весь рейс голодный, но гордый. Вы, молодые, на просьбы-то шибко не охочие… Ну, ничего, жизнь – она гордыню быстро пригнёт… До Совгавани из Ванино рейсовый автобус ходит – так что доберёшься… – он снова немного помолчал, а потом уже с небрежной улыбкой, словно устыдившись своей размягчённости, бросил, уходя: – Ну, ладно – прощевай! Будь здоров!..

В Совгавани мне надо было объявиться в госпромхозе, с которым имелась предварительная письменная договорённость о работе штатным охотником. С обустройством нового, ещё никем не освоенного, участка, расположенного где-то в среднем течении реки Ботчи. По моим «разведданным», места там «кормные» и по пушнине и по зверю…»

* * *

По улицам Совгавани, небольшому городку из трех главных улиц, преобладающими строениями на которых были двух- и трёхэтажные кирпичные и деревянные двухподъездные дома, носилась озорная позёмка…

Автобус добродушно пофыркивал и, словно играя с ней в догонялки, сворачивал то вправо, то влево, забираясь всё выше и выше по полого тянущемуся затяжному склону.

Из-за близости моря, видимого внизу, мороз здесь был не так свиреп, как в покрытом куржаком Хабаровске или у нас – в Иркутске, – откуда мы с Юркой вылетели два дня назад на очередную производственную практику, почти сразу после зимней сессии, на сутки задержавшись в Хабаровске.

Наши однокурсники и друзья тоже разъехались кто куда: в Карелию, Среднюю Азию, Приморье, на Чукотку, Камчатку, Командорские острова…

Факультет охотоведения – единственный на всю страну! И семьдесят пять крепких парней – один курс, на двести пятьдесят миллионов человек её населения – это не так уж много для одной шестой части суши, именуемой СССР. Так что места для промысла, в том числе и морского, вполне хватит всем.

Двухэтажное, из не очень толстых, ровных длинных брёвен, здание госпромхоза, обнесённое высоким глухим деревянным забором из струганых досок, почерневших от времени и солнца, находилось на тихой городской окраине, к домам которой вплотную подступал красивый, стройный сосновый лес.

Нашему фырчуну-автобусу понадобилось примерно полчаса, чтобы, просквозив весь город, доставить нас сюда из аэропорта. И пока – это был на какое-то время конечный пункт нашего маршрута: Иркутск (-42°), Хабаровск (-38°), Советская Гавань (-12°). Дальше, получив под будущую, еще не добытую потенциальную пушнину, всё необходимое, в том числе и оружие, мы, уже вертолётом, отправимся на Север, где в бывшем леспромхозовском посёлке-селе нас должен будет встретить местный егерь Нормайкин, который и доставит меня с Юркой на отведённый нам участок, расположенный где-то в среднем течении реки Ботчи.

– Он из семьи бывших староверов, так что мужик в хозяйстве крепкий, да и сам ещё не хилый, хоть и в годах, – просвещал нас на следующий день с утра директор госпромхоза. – Всё, что необходимо, он вам организует… А пока поднимитесь наверх, в нашу бильярдную, там вас пограничник ожидает. После его инструктажа – получите оружие. Кстати, здесь-то вас нормально вчера сторож встретил и разместил?.. Ну, тогда лады, – отреагировал он на наши энергичные кивки.

В просторной мансарде со скошенными потолками и прекрасным бильярдным столом посредине, похожим на небольшой английский газон, ярко освещённый светом ламп над ним, нас встретил молодой, стройный, розовощёкий лейтенант пограничных войск с зелёными погонами. В его задачу входило разъяснить нам с Юркой, как надо вести себя «в пограничной зоне». Хотя, если судить по карте, граница в тех местах не так уж и близка.

Лейтенант, прохаживаясь с кием в руке вокруг бильярдного стола и словно вбивая каблуки сапог в пол, объяснял, что нужно делать, если мы «вдруг» встретим в тайге «незнакомого или незнакомых подозрительных людей». По каким признакам конкретно определяется подозрительный тип, лейтенант не уточнил. О том же, что в тайге, за десятки километров от ближайшего жилья, практически любой человек является подозрительным незнакомцем, пограничник будто бы и не догадывался.

За время инструктажа, порою прерывая его, он сделал несколько точных ударов, что доставило ему явное удовольствие. Во всём же остальном чувствовалось, что этого щеголеватого офицера, с зелёным околышем фуражки, в начищенных до солнечных зайчиков хромовых сапогах и ладно сидящем на нём кителе, тяготит служба в крохотном гарнизоне «на краю географии». Может быть, именно поэтому даже во время своего занудного инструктажа он не столько рассказывал, сколько расспрашивал: об Иркутске, учёбе, о том, где мы уже успели побывать на практиках до нынешнего чётвертого курса…

Вывод из наших ответов он сделал всё же неожиданный.

– Семьдесят пять человек на весь Союз?! Здорово! Но учиться без девчонок – наверняка скучно. Это всё равно, что в военном училище.

Сняв фуражку и положив её на тумбочку, стоящую рядом со скошенным большим окном мансарды, он вдруг открыто улыбнулся и, поскольку официальная часть была закончена, предложил сыграть пару партий.

Потом в этом просторном промхозовском помещении мы не однажды играли с ним в бильярд, коротая время, потому что из-за непогоды вылет вертолёта задерживался. Правда, выиграть у лейтенанта никому из нас так и не удалось.

Обычно он задумчиво, молча, словно заранее вычерчивая в уме весь причудливый рисунок игры, намеливал тонкий конец полированного кия. Проверял – хорошо ли, удобно ли тот скользит по большому пальцу левой опорной руки… От этого пробного движения кия вперёд-назад мел очень мелким «снегопадом» осыпался на зелень сукна. Затем, не спеша, прикрыв левый глаз, лейтенант прицеливался… После чего раздавался короткий, как выстрел, удар. Шар стукался о шар и, провалившись в сетку лузы, замирал там очередной «добычей»…

Почти после каждого удачного «щелчка» пограничник задавал нам с Юркой какой-нибудь вопрос. Например, много ли кинотеатров в нашем городе? Ходит ли по улицам троллейбус? Хороша ли архитектура? Сколько в нём ресторанов? Где мы развлекаемся? Ходим ли на танцы? Красивы ли в Сибири девушки?

Наши ответы он слушал внимательно, не перебивая. Потом снова подходил к столу и производил точный удар. Делая это с таким решительным видом, будто в этот момент заставлял Судьбу следовать по избранному не ей, а им курсу.

А иногда наш бравый лейтенант сам ударялся в воспоминания, из коих мы узнали, что родился он в крохотной деревеньке на Урале и прожил там безвыездно до окончания школы, в последних классах которой училось лишь по нескольку человек.

В семнадцать лет, впервые покинув родной порог, Андрей поступил учиться в высшее пограничное училище, располагающееся в большом красивом приволжском городе. С прекрасной набережной, освещаемой тёплыми летними вечерами множеством ярких огней. И по этой набережной неспешно прогуливались ещё более яркие, весёлые и какие-то весенние девушки, явно выделяющие нашего героя среди его товарищей-курсантов, тоже получивших увольнительную…

Собственно, разговоры об обитательницах городка: от шестнадцати и старше – и составляли основную канву воспоминаний… И чувствовалось, что на этом «фронте» у нашего лейтенанта было немало блестящих побед. Может быть, не таких быстрых, как с нами, на бильярде, – потому что игроки мы с Юркой были, прямо говоря, – никакие, от нечего делать, – но зато куда более приятных.

После особо трудного, но красивого («Девятый от борта, в среднюю лузу») и неизменно точно выверенного удара лейтенант взбадривал себя одним-двумя глотками коньяка, налитого в гранёный стакан «на один палец». Делал он это картинно и самозабвенно, никогда не предлагая, однако, нам отведать этого напитка из заветной пятизвёздочной «капитанской» бутылки, которую извлекал из тумбочки, стоящей под широким окном, со множеством одноразмерных, небольших квадратных перегородок. Какое-то время потом лейтенант ещё стоял со стаканом в руке, на самом дне которого плескались остатки коричневато-янтарной жидкости, словно прислушиваясь к тому, что происходит у него внутри и одновременно глядя на бесконечную череду серых, чем-то отдалённо напоминающих рыбью чешую, заснеженных сопок.

Затем, поставив стакан на тумбочку рядом с бутылкой, он подходил к полочке с шарами и не спеша намеливал конец кия, готовясь к очередной непростой комбинации. «Подстав» лейтенант не любил и никогда не добивал их.

Однако ни коньяк, ни быстрые победы, похоже, не особо занимали нашего героя. В его движениях и разговорах словно ощущалась уже какая-то преждевременная старческая вялость. Судя по всему, ему не только было невыносимо скучно здесь служить, но и жить-то вообще ему было не особенно весело. Несмотря на всю его молодость и здоровье…

Может быть, это происходило оттого, что золото погон так и не обернулось, по его мнению, золотой жилой жизни…

К обеду он обычно выпивал почти полбутылки коньяка безо всякой закуски, после чего заметно грузнел, и его удары становились не так точны. Пожалуй, в такой момент мы могли бы и выиграть у лейтенанта. Но именно в такой момент он игру прекращал.

Оставшийся в бутылке коньяк убирал в тумбочку, запирая её своим ключом. А оставшийся в стакане, оттопырив мизинец, молча допивал. Затем бесцветным голосом, обращаясь к нам, говорил:

– Если завтра не улетите – приходите. Сыграем. До обеда у меня есть время.

Обычно это был сигнал – уходить. И мы с Юркой выходили на площадку деревянной лестницы, а лейтенант запирал дверь мансарды госпромхозовским ключом и вместе с нами спускался по скрипучим деревянным ступеням вниз, чтобы отдать ключ сторожу-вахтёру.

Внизу он снимал с вешалки шинель, надевал её, становясь ещё более стройным, и отправлялся в свою часть. А мы – в одну из пустующих на первом этаже комнат конторы, с плакатами, развешанными по её стенам, рассказывающими о классификации «пушной продукции», об устройстве карабина и многом другом, что считалось необходимым в любом госпромхозе.

Сейчас на полу комнаты лежали наши, скрученные в рулоны, спальные мешки, а в углу размещались пожитки, коробки, мешки и мешочки – с тем, без чего не обойтись в тайге: сухари, спички, сахар, различные крупы, оружие, боеприпасы к карабинам и малокалиберным винтовкам.

* * *

«Дорога туда и дорога обратно – две разных дороги…

Дорога к цели, пусть даже неведомой ещё, – это всегда дорога надежд, ожиданий, неясных, порою – тревожных, предчувствий, пропитанных горечью расставания с близкими людьми… В самом начале пути я уже начинаю думать о дороге обратной. О возвращении, пусть не скором, но обязательно счастливом. Хотя счастливое возвращение зависит от множества удачно сложившихся обстоятельств. А проще – от фарта, как здесь говорят…

Да, удача – это именно то, что мне более всего теперь необходимо. Ведь я появлюсь почти на девственном участке тайги, который для жизни и для промысла ещё только предстоит обустроить. Надо завезти продукты, построить зимовьё, наметить и наладить путики. Обойти и изучить весь участок, запоминая кормные места, тропинки к водопою…

Правда, всем необходимым, – оформив штатным охотником пока что на один сезон, – меня снабдили в совгаванском госпромхозе. А по рассказам бывалых охотников, забредающих в те места, участок, выделенный мне, очень хорош! Говорят, что соболя, колонка, белки там – немерено. Тем более, что лет пять, как минимум, туда никто не заглядывал. От прежних же заходов там сохранилось только полуразрушенное, на скорую руку сработанное зимовье…

Одним словом, работы предстоит много. А вернуться назад, может быть, даже через полгода, мне непременно надо победителем. Чтобы в первую очередь самому себе доказать, что я чего-то стою и на что-то гожусь в этой жизни. Надо быть сильным – иначе зачем ты?

О том же, что моя разлука с Таей может растянуться и на год, стараюсь не думать. Что могу не вернуться вообще – в тайге ведь всякое случается – стараюсь даже не задумываться. Хотя мне конечно же немного тревожно отправляться в Неизведанное. Тем более, что настоящего таёжного опыта у меня, по сути дела, нет. Я ведь недоучившийся медик, но надеюсь, что любовь к Тае, природное упорство и смекалка помогут мне. Недаром же говорится, что самые блистательные победы те, которые одержаны над самим собой. Наверное, справедливо было бы добавить – и над обстоятельствами…

Но, довольно праздных рассуждений. Ведь я ещё только на полпути к цели. Не время думать об обратной дороге, грустить о Тае. Ибо всё это лишь убавляет мои силы.

Эх, Тая, Тая – знала бы ты, как мне тебя недостает… Но и представить тебя здесь, со мной, в этих первобытных условиях, я не могу. И – не хочу. Ты создана для другой – спокойной, тихой жизни. И потому – я здесь. Чтобы всё, о чём в глубине души, наверное, мечтает каждый нормальный человек, было у нас исполнимо…»

* * *

В небольшом деревянном, немного вытянутом в длину одноэтажном здании местного аэропорта, когда-то покрашенного голубой краской, мы с Юркой сидели в продавленных, но всё ещё достаточно добротных, мягких, креслах «зала ожидания», рассчитанного примерно на два десятка пассажиров.

В углу этого зальчика ровно погуживала большая – от пола до потолка – пузатая железная, побеленная и вделанная в стену круглая печь, от которой исходило приятное тепло. В другом углу пустого зала ожидания, подальше от неё, покоился весь наш нехитрый скарб. Сработанные из кедровой цельной дощечки, лёгкие паняги с крепко привязанными к ним рюкзаками. В которых – самое необходимое: запасные байковые портянки; шерстяные (мягкие и очень тёплые, из собачьей шерсти) носки; рукавицы; китайское «с начёсом» нижнее бельё «Дружба»; спички – в целлофановых непромокаемых пакетах; патроны; небольшой запас еды. Всё остальное, в основном – продукты, уложено в обычные холщовые, бумажные мешки или картонные коробки. Рядом с одной из которых, лапами вверх и даже немного похрапывая, растянулся наш «могучий звэрь» – Шарик. Блаженство и нега исходили от его вальяжной позы… Впору было и нам развалиться рядом с ним на чисто вымытом желтоватом полу. И я было уже всерьез подумывал об этом, разомлев от приятного ровного жара печи, но тут, прервав ленивый ход моих мыслей, наружная дверь резко распахнулась. В клубах пара, проворно, словно озорник, ворвавшегося с улицы, на пороге обозначился пилот нашего вертолёта: здоровенный рыжий детина в зимней лётной куртке нараспашку, в толстом свитере под ней, с простоватым добродушным веснушчатым лицом и словно навсегда приклеенной к нему улыбкой.

– Борт готов! – бодро отрапортовал он нам на ходу, направляясь к двери диспетчера.

Минут через пятнадцать со всем своим добром мы уже были в холодном и от этого особо неуютном вертолете. А ещё минут через пять, по-прежнему с улыбкой во весь рот, довольный жизнью и собой, через «салон» в кабину проследовал пилот.

– Ну что, орлы! Всё в порядке?! – обернулся он к нам со своего места. – Загрузились?..

Поудобнее устроившись за штурвалом, он для чего-то похлопал одна о другую чёрные кожаные перчатки, натянул их на свои ручищи и не то сообщил нам, не то сам себе скомандовал:

– Ну – впёред и вверх, а там…

«Ведь это наши горы – они помогут нам», – мысленно продолжил я за него куплет песни Владимира Высоцкого.

Вертолёт неожиданно затарахтел, мелко сотрясаясь всем своим железным корпусом. Затем неохотно оторвался от земли и, слегка качнувшись вправо-влево почти на одном месте, круто развернулся в воздухе. В иллюминаторы, уже с моей, до этого теневой стороны, ярко брызнуло солнце!

Лётчик снова обернулся к нам. Показал оттопыренный большой палец сложенной в кулак руки, туго обтянутой перчаткой и, снова улыбнувшись, отчего в салоне стало вроде бы ещё светлее, нараспев, пересиливая шум вращающихся винтов, продекламировал:

– Летим на северо-восток, вдоль побережья… Слева – материк. Справа – Татарский пролив… Минут через двадцать должны быть на месте…

Этому весельчаку, видимо, не хватало общения…

Наш же неустрашимый по своей молодой глупости щей, обычно сующий свой чёрный влажный нос в любую щель, сейчас общения явно не желал. Он свернулся клубком под откидной лавкой, на которой сидел я, спрятав морду под живот и даже прикрыв передней лапой глаза. В этот момент он действительно полностью соответствовал своему имени, напоминая пушистый серый шарик, а вернее – шар. Похоже, его тяготил, а может быть, и раздражал, потому что время от времени он принимался недовольно урчать, этот полёт и этот жуткий грохот.

Мы же, стараясь не обращать внимания на нудноватый однообразный гул двигателей, с разных сторон прильнули к иллюминаторам.

С моей стороны, насколько хватало взгляда, были видны сильно изрезанные сверху, поросшие лесом, мрачные тёмные скалы со слепящим белизной припая «ожерельем» у их основания, да серо-зелёные, лениво колышущиеся воды пролива, отделяющие остров Сахалин от материка.

Полёт длился уже минут десять, и мы почти привыкли к шуму и даже пытались перебрасываться отдельными фразами, делясь впечатлениями от увиденного. Шарик тоже больше не ворчал, лежал тихо, положив свою острую умную мордочку на передние лапы, оттопырив уши и иногда вопросительно поглядывая то на меня, то на Юрку.

И вдруг вертолёт начал падать. Мы инстинктивно вцепились в края своих лавок, а Шарик попытался спрятаться в куче мешков, которые медленно поползли на него, вперед по проходу.

Ещё не успев ничего понять, мы увидели, что наш пилот жестом сигналит: «Мол, всё в порядке!», а указательным пальцем тычет куда-то вниз.

Лицо у него было сосредоточенное, улыбка исчезла.

Через открытую дверь кабины, к бокам которой прижались с двух сторон, мы увидали, как по льду припая, быстро увеличиваясь в размерах, стелется, откинув и распушив рыжим факелом хвост, небольшая лисица, которую вот-вот должна накрыть страшная, стремительно приближающаяся к ней тень винтокрылой махины.

Уйти рыжей влево мешали отвесные скалы, вправо – вода. И на этой белой безжизненной «беговой дорожке» примерно стометровой ширины происходила безумная, безжалостная гонка, которая для кого-то, преследователя или предполагаемой жертвы, в любой момент могла закончиться трагически. Ценой «забега» была жизнь…

Лисица, плотно прижав к голове уши, скользила вопреки всем законам логики, почему-то не ближе к скалам, где её могло ждать спасение, а ближе к воде, оставляя вертолёту простор для манёвра. И бег её, это чувствовалось, был уже на пределе сил. Иногда она, сбавляя ход и задрав вверх свою оскаленную мелкими острыми зубами мордочку, тщетно пыталась устрашить своего грозного преследователя…

Что она делала на припорошенном снегом льду? Что занесло её сюда на свою беду? Может быть, она мышковала у подножья скал?..

На какое-то время мы потеряли лисицу из виду. Вертолётчик по возрастающей траектории со стороны моря делал очередной заход, пытаясь, как и в первый раз, боковым колесом шасси оглушить свою жертву.

Я видел, как от быстрого бега рыжий, лоснящийся мех зверька от загривка до хвоста колышется мягкими упругими волнами. Бока её ходили ходуном. От столь стремительного бега лисице явно не хватало воздуха. И я понимал, что следующий, третий заход вертолёта на «исходную позицию», скорее всего, станет для неё последним.

Однако Судьба распорядилась по-другому. Резко изменив направление бега, лисица успела юркнуть в небольшую расщелину скал, скорее всего, пробитую в них упрямым безымянным ручейком, образующимся каждую весну при таянии снегов.

Тень вертолёта скользнула по скалам, едва не зацепив винтом отвесную «стену», и, резко взмыв вверх, машина стала удаляться от такой опасной близости.

– Ушла! – искренне огорчился пилот, переставший мне нравиться. – Обычно на втором-третьем заходе, если даже колесом не зацепишь, любая зверужина дохнет от разрыва сердца. А эта, смотри, ускользнула, – посетовал он на лисицу. – Чуть винтом из-за неё по скале не чирканул. Кельдым бы нам тогда всем был…

Машина уже выровняла курс, достигнув необходимой для безопасного полёта высоты. И вновь – с левой стороны стало видно зелёное, с частыми белыми проплешинами, застывшее какое-то беспределье тайги; с правой – безжизненное, равнодушное, отливающее сталью вод пространство пролива с искристо сверкающей полосой припая.

Через некоторое время впереди, в долине широкой реки, кое-где отливающей зеленью льда, на пологом её берегу замаячили почти занесённые снегом дома небольшого посёлка.

Вертолёт плавно пошёл на снижение, прицеливаясь к центру ровной заснеженной поляны, у отдельно стоящего на мысу, на другом берегу, добротного бревенчатого домика-метеостанции, расположенного вдали от деревни. Взвихрив вокруг себя снег, машина мягко приземлилась, и через минуту, до звона в ушах, наступила волшебная, желанная, первозданная тишина…

Шарик первым с радостным визгом выпрыгнул на снег в боковую дверь вертолёта и наперегонки с самим собой начал носиться вокруг этой притихшей махины, пытаясь догнать кончик собственного хвоста.

Дверь метеостанции отворилась, и из неё на крыльцо вышел бледный высокий худой человек с чеховской интеллигентной бородкой. Чем-то он даже напоминал Антона Павловича – только что был без пенсне.

Мы с Юркой поприветствовали его и стали выгружать свои пожитки. Я выкидывал их из нутра вертолёта, а он подхватывал очередной мешок или коробку и быстро ставил на землю.

«Антоша Чехонте» – начальник метеостанции и вертолётчик, державший в руке небольшой брезентовый мешок с почтой для посёлка, зашли в дом.

Минут через десять они появились вновь.

Пилот забрался в кабину. Через стекло помахал всем рукой, привычно улыбнулся (мне показалось, что он незаметно, как прозрачную маску с улыбкой, натянул её на себя вновь) и тут же, позабыв о нас, повернул голову к приборному щитку и включил двигатель.

Мотор взревел. Всё быстрее и быстрее закрутились винты машины, перемалывающие прозрачный воздух и превращающиеся из отдельных лопастей в едва различимый круг. Опять взвихрился лёгкий снег, и вертолёт, почти скрытый теперь устроенной им же пургой, спокойно оторвался от земли, стал подниматься и одновременно, уменьшаясь в размерах, удаляться от этой поляны, от нас, от посёлка…

Через недолгое время он превратился сначала в зелёный кружок, потом – в точку, исчезнув совсем в голубом просторе неба, словно всосавшего его в себя.

К нам подошёл начальник метеостанции.

– Валентин Семёнович… Выхин, – представился он. – Добро пожаловать, – указал рукой на дверь метеостанции, когда мы тоже назвали себя.

На ходу Выхин сообщил, что до зимовья нас доставит на мотоцикле с прицепными санями Василий Спиридонович Нормайкин, его тесть, который здесь «служит егерем».

– Вам о нём в госпромхозе должны были сообщить… Да вот он и сам катит, – оглянулся Выхин на звук мотора. – Видно, вертолёт услыхал.

Из деревни по укатанной белой дороге в нашу сторону ехал довольно допотопный мотоцикл с прицепленными к нему сзади и болтающимися из стороны в сторону пустыми санями. Он по льду пересёк реку и начал забираться на мыс.

– Ну, пойдёмте в дом, что попусту мёрзнуть, – сказал Валентин Семёнович, открывая дверь. – Василий Спиридонович подъедет – зайдёт.

– Главное, на промысле сильно не задерживайтесь, – продолжал он наставлять нас уже в сенях, пока мы раздевались. – Реки нынче, по всем прогнозам – зима-то вон какая сиротская выдалась – должны намного раньше обычного вскрыться. А из тайги выйти можно только по ним, других путей-дорожек нет… Года три, наверное, назад, – вспомнил он, – парень тут один – как раз на вашем же участке и охотился – припозднился, так его потом ороч местный вместе с напарником его в посёлок едва тёпленьких, в прямом смысле этого слова, привез. Как и живы-то остались, неясно…

«Напутствие, надо сказать, весьма оптимистичное», – подумал я, проходя за Выхиным в комнату.

* * *

«Два дня, – как сказала мне потом баба Катя, жена деда Нормайкина, к которому меня доставил ороч Степан, – слегка перекусив в первый день, я почти все время спал. Причём лежал порой так тихо, что бабка частенько подходила ко мне, иной раз и среди ночи, проверить, не помер ли их постоялец. И только когда я начинал бредить, метаться по постели, стонать – она успокаивалась: “Жи-вой!”»

Окончательно очнувшись, я увидел – за окном яркий солнечный день!

Дед с бабкой сидели за столом на кухне (с кровати мне было видно их в проём двери) и чинно пили чай с баранками и кусковым сахаром вприкуску.

Посреди стола, будто только что начищенный, плескался солнечными зайчиками внушительных размеров самовар.

Дед с бабой Катей о чём-то не спеша вполголоса беседовали. Их дочери Насти, которую я лишь мельком видел перед промыслом, дома, похоже, не было…

– Смотри-ка, бабка! – вдруг в полный голос заговорил Нормайкин, обернувшись в сторону комнаты, где, в промежутке между двух окон, стояла моя кровать. – Жилец-то наш, кажись, окончательно очухался! Глазами шаволит. Ставь кастрюлю на печь – подкрепить его надо. А то совсем дошёл. В чём душа только держится…

Через какое-то время аппетитный запах борща, казалось, совершенно вернул меня к жизни. И я, почувствовав прямо-таки зверский аппетит, попытался сесть в кровати, но голова закружилась, всё куда-то поплыло, и я опять уронил её на подушку.

– Лежи, лежи, не геройствуй пока, – подходя ко мне, осадил Василий Спиридонович. – Мы тебя щас с бабкой покормим. Много-то тебе, правда, нельзя. Почитай, больше суток почти ничего не ел, водичку в основном попивал… А там, глядишь, если силы прибудут, – баньку истопим! Попарю тебя как след ват. Завтрева ведь суббота – банный день. А ты у нас, паря, уже со среды отлеживаешься…

Дед вернулся к столу. Выплеснул в ведро, стоящее на полу у печи, остатки чая. Сполоснул клокочущей струей кипятка, брызжущего из крана самовара, свою фарфоровую вместительную чашку с маленькой трещинкой сбоку и в синих цветочках по краю, смыв остатки заварки.

Самовар всё это время как-то хорошо, по-особому, по-домашнему, уютно, мило не то пыхтел, не то самозабвенно урчал, с небольшими перерывами, будто был полноправным и притом почтенным членом этого непритязательного семейства.

Дед в строгой, раз и навсегда заведённой последовательности стал наполнять свою чистую тёплую чашку. Сначала он на четверть заполнил её горячим молоком с пенкой. Потом из преющего на конфорке самовара заварника налил – более чем до половины – душистого, крепкого плиточного чая, закрасив содержимое посудины в коричневатый цвет. И только после этих процедур долил чашку почти до краёв булькающим кипятком.

К чаепитию он приступал с видимым и невооруженным глазом наслаждением. Покряхтывая от удовольствия после каждого глотка и откусывая попеременно то от сухой, крошащейся в его крепких зубах баранки, то от смоченного в чае, побуревшего с краю куска сахара.

Баба Катя, стоящая у печи и помешивающая деревянной ложкой с длинной ручкой разогревающийся борщ, неотрывно следила за действиями мужа, будто строгий экзаменатор за студентом, пытающимся «содрать» ответ на вопрос со шпаргалки.

Когда дед, жмурясь от удовольствия и в очередной раз крякнув после доброго глотка чая, на секунду замер, она неодобрительно спросила его:

– Ты чё это, дед, чай-покойник-то пьёшь?

Словно уличённый в плутовстве, тот заоправдывался.

– Да я уж последнюю чашку. На верхосытку, так сказать. А ты, Катерина, вместо того, чтоб указывать – постояльца лучше б покормила, а то он голодной слюной скоро изойдёт, – миролюбиво проговорил Нормайкин, заканчивая чаепитие.

– Ты и покорми – раз отпился, а я настоящего, – с нажимом на этом слове, – чайку попью, – ответствовала бабка.

Она передала деду ложку и миску с борщом. Сама же, отойдя от плиты, уселась перед самоваром.

В той же последовательности, что и дед, Екатерина Мартыновна проделала манипуляции по заполнению своей в отличие от дедовой небольшой чашки. Прибавив к этой «чайной церемонии» только ещё одну деталь. В свою, уже наполненную чашку, она маленькой ложкой опустила два небольших, величиною с боб, камешка, вытащив их из железной кружки, стоящей на раскалённой плите. Чай в её чашке забурлил, пузырями поднимаясь снизу. И она, тоже покряхтывая, стала пить кипящий в её посудине напиток.

На самодовольное покряхтывание бабки дед, кормящий меня с ложечки, отреагировал, похоже, давно знакомой им обоим прибауткой: «Всяк пьёт, да не всяк крякат» – и задорно подмигнул жене.

Впоследствии я узнал, что баба Катя родом из маловодного степного Забайкалья, где бесснежные зимы с трескучими морозами – явление обычное. Именно из своих родных мест она, в качестве своего фактически единственного приданого, и вывезла этот обычай пития чая «с камушками», которые раскалёнными кладутся в каждую новую чашку, а уже «испитые» – остывшие, снова подогреваются.

Дед же к этому изыску по-настоящему так и не пристрастился, хотя и делал это «в угоду бабке». Однако при всяком удобном случае от данной процедуры отлынивал, как и от того, чтобы пить чай из маленькой, «дабы он не успевал простыть», чашки, вмещающей в себя лишь несколько хороших глотков, за что супруга беззлобно, но ревностно пеняла ему. И это было, пожалуй, единственное постоянное разногласие, которое сопровождало их в совместной, долгой и порой совсем не лёгкой жизни. Во всём остальном – они жили душа в душу: тихо, мирно, достойно, не суетно. Так, как, наверное, хотелось бы жить каждой семье…»

* * *

В комнату в мягких, сильно пахнущих дегтем ичигах, слегка пригнув голову в проёме двери, вошёл крепкий старик с рыжевато-русой бородой, с докрасна обветренным лицом, в старенькой, потёртой во многих местах, кроличьей шапке, которую он тут же снял.

Молча кивнув всем и ни к кому конкретно не обращаясь, спросил:

– Ну что, на участок сразу отправимся или завтра с утреца зарядим?

– Да лучше уж сразу – до места, – ответил Юрка.

– Лады! – пророкотал крепким голосом дед. На деда, впрочем, совсем не похожий. И больше напоминающий могучий листвень, ударив по сколу которого обухом топора, в ответ слышишь затаённый, звенящий чистый звук.

Василий Спиридонович встал с лавки и, уже от порога, сказал-распорядился:

– Я пока всё в сани загружу, а вы чайку, али чего покрепше, можете перед дорогой глотнуть. А где-то минут через сорок – тронем, чтобы мне в деревню засветло вернуться.

– Да мы поможем! – встрепенулись я и Юрка.

– Не надо! Мне не в тягость, – как норовистых жеребчиков, осадил нас дед. – В тайге ещё вдосталь натаскаетесь. Отдыхайте пока. Да и груза-то у вас – всего ничего…

Он вышел, а Валентин Семёнович, зябко поёживаясь и застёгивая длинными бледными пальцами меховую безрукавку, предложил:

– Может быть, действительно – чаю? Же-ее-на! – крикнул нараспев, не дожидаясь нашего ответа, в боковую, задёрнутую плотной бордовой шторой дверь. – У нас гости!

Через минуту штора распахнулась, мгновенно «вбрызнув» в эту, и без того светлую, горенку дополнительную порцию яркого, желтоватого солнечного света.

Вошла очень привлекательная, статная, румяная (прямо-таки «барышня-крестьянка») молодая женщина, наверное, лишь немногим старше меня и, скорее всего, – ровесница Юрки, более похожая на дочь, чем на жену Валентина Семёновича.

– Здравствуйте, – поприветствовала она тихим, приятным грудным голосом. При этом слегка поклонившись и улыбнувшись несмелой доброй улыбкой.

Румянец на её щеках разлился ещё пуще, превратившись в настоящее половодье.

– Варенье принести или закуску? – обратилась она к мужу, а тот, в свою очередь, с надеждой посмотрел на нас.

– Закуску, – тоже улыбнувшись вместо Выхина, ответил Юрка, неотрывно глядящий на жену Валентина Семёновича. И, словно спохватившись и обернувшись к нему, продолжил: – У нас тут, во фляжке, кое-что припасено для лечебных целей. НЗ, так сказать. Неприкосновенный запас. Но даже к чему-то, самому неприкосновенному, в иных случаях, я думаю, можно прикоснуться, – снова обернулся он к хозяйке, словно спрашивая у неё ответа. – Тем более, по стопочке перед дорогой, для профилактики, не повредит ведь?

– Не повредит, не повредит, – заметно оживился Валентин Семёнович. – Огурчиков солёных, грибочков – тех маленьких рыжиков, бруснички с квашеной капусткой… Рыбки, Настенька, не забудь, – распорядился он, переставая зябко кутаться. – Вот и славненько, вот и славненько, – заходил по комнате, потирая руки. И чувствовалось, что такая суета ему приятна…

После первой стопки, выпитой Валентином Семёновичем как-то в спешке, он ещё больше оживился. Кровь разлилась по его лицу…

Похрустев небольшим, в пупырышках, зелёным огурчиком, он буквально через минуту сам разлил по стопкам спирт из Юркиной фляжки, стоящей посреди стола, комментируя свои действия скороговоркой:

– Не вовремя выпитая вторая – пропавшая первая… как говорят в народе… А у военных – ещё круче: «Чтобы пуля не успела проскочить между двумя первыми рюмками…» Разведение или развод, – вдруг тоненько хихикнул он, – по вкусу. Вода в графине, стаканы – рядом. А я лучше – чистенького, для чистоты, так сказать, эксперимента и от всех потенциальных немощей, – закончил священнодействовать Выхин и поставил фляжку обратно на стол, но теперь уже поближе к себе.

После второй стопки у Валентина Семёновича словно прорвало плотину, до поры до времени сдерживающую его словесный поток, отчего дальнейшее наше общение проходило в основном уже в режиме затяжного монолога…

– Здесь, в этой глуши, я совершенно отвык от общения с нормальными людьми, – сетовал Выхин…

Из его затяжного рассказа о себе выпирало «резюме» о том, что он – Валентин Семёнович, закопал свой недюжинный талант учёного, пожертвовав всем ради любви…

Из его сбивчивого повествования я уяснил, что он в своё время окончил институт в Хабаровске, после окончания которого работал на Таймыре, изучая «феномен северного сияния». Успешно защитив кандидатскую диссертацию в Питере, там же, в институте, где защищался, остался работать. Однако стал часто прихварывать, а в дальнейшем и вообще – «серьёзно страдать лёгкими».

– Всё-таки, климат там гнилой, – констатировал Валентин Семёнович грустно. – Вот для поправки здоровья («значит, всё-таки здоровье – первопричина, а не любовь») сюда, на вольные морские воздуха и перебрался. К тому же со своей второй женой в Питере я развёлся… Надоели скандалы… А здесь, на краю Ойкумены, можно сказать, судьбу свою встретил.

Он перевёл взгляд на Настю, которая по-прежнему сидела с пунцовыми щеками. И непонятно было – то ли это естественный её румянец во всю щёку, то ли краска неловкости, смущения, стыда?.. Тем более, как явствовало из рассказа Валентина Семёновича, Настя была не первой, а уже третьей его «судьбой».

Первая «судьба» оказалась «ошибкой молодости», «ещё в студенчестве», в Хабаровске. Вторая – избалованной взбалмашной петербурженкой, неспособной понять и оценить широту взглядов гения из провинции, постоянно упрекающая его как раз в узости интересов и постоянном отсутствии средств «для нормального, человеческого существования». И только Анастасию он, по-видимому, считал пока самой судьбоносной из всех его избранниц.

– Ну что? Ещё по одной? – протянул руку к фляжке. – За женщин!

Он снова начал разливать нам, потому что стопка Анастасии со «сладеньким домашним вином», как я заметил, так и осталась нетронутой. Она лишь слегка пригубила её, а ещё точнее – едва коснулась краёв губами.

Вошёл дед Нормайкин и молча, но шумно уселся на лавку в углу.

– Может, чего-нибудь скушаете, папа? – спросила его Настя.

– Да некогда рассиживаться, – недовольно ответил тот, адресуя свою реплику, скорее всего, зятю.

– Настенька, золотко, ну за себя-то хотя бы стопочку надо выпить обязательно! – словно вовсе не замечая присутствия Нормайкина, стал упрашивать жену Валентин Семёнович, поблескивая хмельными глазками.

– Да, это-то как раз и не обязательно, – крякнул из своего угла отец Насти. – Дурное дело – не хитрое… Так едем, што ли?! – обратился он к Юрке. – Или я весь бутор домой отвезу, а завтра с утра доставлю вас куда надо.

– Да нет уж, не будем откладывать. Поедем, – завинчивая крышку фляжки и как-то по-особому взглянув на Настю, ответил мой напарник. Но чувствовалось, что уезжать ему сейчас совсем не хочется.

– У-уу, битюг противный, – прошипел уже в сенях вышедший проводить нас Валентин Семёнович, обращая свой затаённый гнев на тестя. – Такую компанию сломал.

И чувствовалось, что спор у них с Нормайкиным о чём-то нам неведомом, уже давнишний и, кажется, не шуточный.

Настя, в овчинном полушубке, накинутом на плечи, через некоторое время также вышла на крыльцо.

Вроде бы обращаясь к нам обоим, но глядя только на Юрку, таким же, каким он глядел на неё – особенным взглядом, когда взоры говорят гораздо больше, чем слова, она сказала:

– На обратном пути – милости просим к нам… – на секунду запнулась, но тут же продолжила: – С Валентином Семёновичем в гости…

Мне даже показалось, что Анастасия отвесит сейчас земной поклон, по старинному русскому обычаю. И у неё это получилось бы вполне естественно.

– …Хорошим людям – всегда рады, – договорила она и, повернувшись, скрылась за дверью.

Я заметил, что после её слов Валентин Семёнович, поочерёдно пожимающий холодной мокрой ладонью нам «на прощание» руки, будто бы мгновенно отрезвел и был скорее зол, чем благодушен, каким казался за столом.

Мотор мотоцикла, оказавшегося послевоенным «трофейным» «харлеем», неведомо как попавшим сюда, докуда война не докатилась, работал ровно, без натуги, словно убаюкивая меня своим однообразным гудом.

Сани, в которых я полулежал, опираясь на локоть, чтобы видеть окружающее, плавно, без рывков, тянулись за ним по мягкому свежему снегу, оставляя позади себя параллельные следы полозьев.

«Параллельные миры – судьбы параллельные…» – отчего-то вдруг подумалось мне, когда я, глядя на них, одновременно вспомнил и Настю.

Повернув голову, взглянул на Юрку, сидящего, как за каменной стеной, за широкой спиной деда Нормайкина на заднем сиденье мотоцикла. Впрочем, Юркина спина была немногим уже дедовой, и это почему-то порадовало меня.

Я вновь вернулся в исходное положение – лицом назад, в прошлое, как Двуликий Янус, и продолжил созерцать всё то, что мы оставляли за спиной. Заснеженную широкую реку меж невысоких гор, кое-где, впрочем, сжатую отвесными скалами…

«Не дай бог очутиться в таком месте, – где вода воет от злости, сокрушая могучей стремниной всё, что встаёт на её пути, – летом».

След саней плавно повторял изгибы реки… А параллельность её берегов тоже говорила о чём-то постоянно соседствующем, но вовеки несоединимом…

На светло-фиолетовом угасающем вечернем небе уже кое-где проклюнулись первые звёзды…

И только я решил перестать думать о Насте и Юрке, о той искре, замеченной, наверное, не только мной, пробежавшей между ними, как услышал долетевший до меня от мотоцикла его голос.

Перекрывая не очень громкий, впрочем, словно растворяющийся в окружающем пространстве, гул мотора, он, наклонясь к самому уху Нормайкина, крикнул:

– А почему Настя вышла замуж за Выхина? Он ведь раза в два её старше?

Дед, видимо, не расслышал вопроса. Он также напряжённо и недвижимо, словно монумент, продолжал держать руль, глядя вперёд.

«Однако глуховат», – успел подумать я и услышал ответ.

– А за кого ей, в нашей-то глуши, было выходить?.. За медведя-шатуна, што ли? – слегка напрягая голос и пересиливая радостную трескотню мотора, ответил Нормайкин. – Парней не то, что хороших, а даже – каких завалящих, почитай, в деревне нет. После армии – ни один назад не вернулся. Бывало, конечно, нагрянет кто после «дембеля» домой. Попьёт-погуляет недельку-другую, всю деревню на уши поставит, может, кого из девок и спортить успеет, да укатит опять… Нечего теперь парням в деревне делать. Разве что скуку плодить… Леспромхоз закрыт, рыбные бригады – распались. Охота ещё только и осталась, да не каждому така работа в сладость… А тут, – размышляем со старухой, – грамотный человек, в годах, конечно, немолодых, да учёный ведь. Из самого Санкт-Петербурга! Начальник к тому же. Значит, человек не бедный, не будет, как мы всю жись, копейки считать… Вежливый до невозможности. Все у него на Вы, да через каждое слово: «извините», «пожалуйста», «будьте любезны», «не стоит благодарности». Мы такого обхожденья сроду не видали. У нас на простого человека во все времена в основном только орут да цыкают. Особливо – начальники, даже самые мелконькие, не больше прыща на заднице которые… А Настя у нас ведь даже школу как следват не кончила. В посёлке – только восьмилетка. А теперича и её прикрыли – начальная осталась… А если б ей дальше учиться – к военным надо было бы ездить. А на чём туда каждый день добираться?.. Начальную-то школу, – с горечью продолжил он, – и ту, гляди, со дня на день прикроют. Учеников на весь посёлок – едва ль с десяток наберётся… Одни старики да старухи остались, век свой доживать… Да и то потому, что податься некуда, да с места обжитого стронуться боязно… О ребятишках, внуках, мы с бабкой тоже загадывали, подстрекая Настю к замужеству. Хотя, если честно сказать, так и уговаривать-то шибко не пришлось – не с чего выбирать было… Ладно уж, думаем, – ребятки народятся – у нас-то Настя единственный, поздний ребёнок – то-то нам с бабкой радость! Семье – опора. Дазятёк, видать, хворый достался. Больше года уж вместе живут, а на внуков никаких намёков не имеется… Таки вот пироги с котятами получаются…

Дед надолго замолчал. Даже насупился вроде оттого, что принудили его к такому разговору. Потом нехотя, словно через силу, снова заговорил, но уже значительно тише, отчего я мог разобрать лишь отдельные фразы, долетающие до моих ушей.

– Был у нас тут один… Бродягой его прозвали… Откуда-то то ли с Урала, то ли – из Сибири. Точно не знаю. Парень довольно скрытный. О себе особо не распространялся. Вольный стрелок, одним словом, до нас докочевавший… Охотник, правда, справный – ничего не скажешь. Да и делать почти всё умел, хоть и молодой ещё. Немногим, однако, старше вас был. Но и зимовье срубить, и плашки, кулёмки – изготовить и костёр, на трескучем морозе, да ещё при низовом ветре, мог развести. Нодью для ночлега, если в тайге ночь застанет, тоже сладить умел… Вы, кстати, в зимовьюхе, его руками сделанной, и будете жить… Словом, парень ладный, весёлый. Голова на месте, руки, слава богу – тоже не из попы растут. Один год он даже напарника себе на промысел брал, местного паренька, дожидающегося призыва в армию… Сезона три, однако, он тут прожил. У нас во дворе в старой зимовьюхе, когда в посёлке был, квартировал. Печь починил, стены глиной обмазал, побелил. Картинки разные, из старых журналов, развесил… Одна мне особо запомнилась. Волнистая такая, плавная местность… Кое-где на взгорках белые, безлистные уже, прозрачные почти, берёзки кучкуются. Стожки то там, то сям желтеют. Речушка небольшенькая, с тёмной сонной водою, вьётся. А над ней туман клоками белыми висит, холодный, осенний… И такой покой от всего этого несказанный… Так вот, – словно вспомнив об основной теме разговора, продолжил Нормайкин, – зимой, значит, квартирант наш, Олегом его величали – соболевал в тайге. Летом, если не уезжал, на лососёвую путину подряжался, с какой-нибудь бригадой. Да всё в тетрадочку свою какие-то записи делал… И исчез он отсюда как-то разом, вдруг, вопреки своим же планам. Спешил куды-то шибко, хотя к промыслу вроде намеревался вернуться… Не вернулся… Настя наша любила к нему захаживать. Чайку там попить, поговорить. Рассказчик он был – отменный! Таких ещё поискать. Мы с бабкой, грешным делом, боялись – не спортил бы девку. Заговорит, увлечёт, обрюхатит, а сам потом – будь здоров. Ищи ветра в поле. А с другой стороны, думаем, а вдруг дело молодое сладится. Приглянутся друг дружке – да оженятся… Но, видно, Настю нашу он ровней себе не считал. Поговорить всё больше к учителке бегал. Бают, что и ребятёнок у неё от него народился. Хотя, может, и брешут. Иной соврёт – не дорого возьмёт. Мог и от ракетчиков такой сюрприз появиться. Они тут, бывает, заезжают… Их гарнизон недалеко, за сопкой стоит, километрах в десяти от посёлка… Наши-то мужичонки, мало того, что все на учёте или по бабам уже разобраны, так ещё и средний возраст – сто один год…

Дед снова замолчал. А через какое-то время, показав рукой вперёд, проговорил:

– Во-оо-он, за тем прижимом, река резко вправо возьмет. В аккурат за поворотом, на взгорочке, в кедраче ваше зимовьё и будет. Да щас сами увидите…

* * *

– Забирайся-ка, паря, повыше! Я тебя как следват попарю, – плеснув на раскалённые камни из деревянного ковша немного воды, в которой до этого запаривались берёзовые веники, предложил мне, улыбаясь, дед Нормайкин. И уже через мгновение два распаренных, духмяных, ласковых и в то же время хлёстких, источающих приятный аромат берёзовых листьев веника резво заплясали, заходили, закружились по моей спине, пояснице, ногам… И снова: сверху – вниз и снизу – вверх.

Блаженная истома, внезапный озноб и снова жар, достающий, кажется, до всех позвонков, от обволакивающего пара, после очередного недовольного шипения раскалённых камней, мгновенно превращающих выплеснутую на них воду в летучий, горячий пар, быстро устремляющийся вверх, под самый потолок. И вот уже завершающие, нехлёсткие, ласковые, плавно опускающиеся на спину удары-поглаживания разлапистых веников… После чего я пулей вылетаю в прохладный полумрак предбанника и, тоже деревянным, но большим ковшом, как на раскалённый в кузнечном горне металл, лью на себя несколько ковшей обжигающей звенящим холодом воды, зачерпнутой из широкой, невысокой, почерневшей от влаги кадки, стоящей у двери, в углу.

От озноба парилки – до обжигающих струй чистейшей воды, когда всё тело вмиг становится упругим. И снова – расслабляющий жар и такой желанный после него холод! Замедленно текут чудесные минуты…

– Ух, хорошо! – только и могу я выдохнуть под прозрачными струями и снова забираюсь на полок, чуть не касаясь головой чисто скобленных осиновых досок низкого тут потолка.

Стены парной, этой добротной бревенчатой баньки, маленькое оконце которой выходит на заснеженный, не тронутый никем, просторный задний двор-огород, тоже обиты светлой осиной…

Стекло оконца мгновенно запотевает, когда от каменки в небольшом пространстве парной разливается пар… И в этой его затуманенности есть что-то таинственное и волнующее, как вот эта строка из Пушкина: «На затуманенном стекле – заветный вензель О да Е…»

После бани, в просторных, длинных – почти до колен – белых полотняных рубахах, выданных нам с дедом бабой Катей перед баней; в валенках на босу ногу, по расчищенной – с высокими бортами снега – тропке, один за другим семеним, поспешаем в дом, покряхтывая и вдыхая чистый морозный воздух.

Омертвленная, сожженная морозом кожа лица в бане отслоилась и снялась, как маска. И теперь у меня не болезненно тёмное, а по-детски розоватое, словно первозданно чистое лицо… Хорошо если б оно таким и осталось. А ещё лучше, если б также чиста могла стать моя совесть… «Полюбите нас чёрненькими, а беленькими-то вы нас всегда полюбите», говаривал один из персонажей «Мёртвых душ» Гоголя. Но, по-моему, это неправильно, потому что даёт определённую поблажку – поступать не как следует, а как можется, в угоду обстоятельствам…

Запах кислых, преющих на загнетке печи, щей, – с добрым куском жирной баранины, от моих философских, пробежечных: от бани до дома, мыслей, – вернул меня к обыденности, с её простыми радостями.

Баба Катя перед тем, как отправиться в баню, которую после нас прибирает Настя, даёт последние наставления.

– Можете пока полежать, отдохнуть. Мы – скоренько. А если сильно невтерпёж, – она переводит испытующий взгляд на деда, – обедайте без нас. А уж чай – все вместе потом будем пить.

Как только за её спиной захлопывается входная дверь – командиром становится дед.

– Давай, Олежа, наливай нам щец. Девок ждать не будем. Они там разведут канитель часа на полтора, а мы с тобой тут с голоду замрём, – говорит он кряхтя, стоя на коленях, пытаясь выудить бутылку, спрятанную им в валенке между задней стенкой шкафа и стеной.

Потом он аккуратно разливает водку из извлечённой на свет Божий чекушки по стопкам. Разливает понемногу, тоненькой струей, с таким расчётом, чтобы содержимого посудины – хоть по глотку, – но хватило на три раза.

– Ну, – поднимает он свою рюмку, когда щи в глубоких, зелёной и синей – снаружи, эмалированных мисках уже дразняще парят на столе, – на здоровье!

Он медленно, для чего-то прищурив один глаз, выпивает и, крякнув от удовольствия, сначала занюхивает и лишь потом откусывает потерявшимся в бороде ртом от чёрного ржаного куска хлеба, посылая ему вдогон несколько ложек наваристого бульона.

– Поверишь ли, – положив ложку на край чашки, начинает он, – я лет до двадцати семи вообще не пил, даже в армии – ни грамма. А после смерти отца и матушки – они у меня строгие были, отец всю жизнь не пил, не курил – потихоньку распробовал её родимую, уже на фронте, правда…

Он снова разливает водку по рюмкам, явно сожалея о том, что чекушка уж больно мала. И тут же сам себя приструнивает: «Да нет, в самый раз. В этом деле слабину себе давать нельзя!».

Вторую рюмку он тоже выпивает не спеша, небольшими глотками, словно дегустируя её содержимое.

– Хороша! – ставит на стол пустую стопку. Корочкой хлеба собирает с бороды и усов оставшиеся на них капли спиртного и принимается обстоятельно есть.

В доме тихо, чисто, тепло…

Слышен только мерный ход старинных часов, висящих на белой стене. Да ещё что-то потрескивает, поскрипывает едва слышно, то ли за печкой, то ли в ней самой, то ли на чердаке…

Я тоже, вслед за дедом, только запрокинув голову, залпом выпиваю свою порцию водки, но она мне доставляет гораздо меньшее удовольствие, чем наваристые вкусные щи сразу же после неё.

– Ну что? Допьём уж, – задумчиво взглядывает дед на чекушку после значительного перерыва, когда наши чашки почти пусты.

Он выливает остатки водки в прозрачные гранёные стопки, наливая попеременно то в одну, то в другую – чтобы поровну.

Некоторое время глядит на пустую бутылку, потом убирает её под стол и говорит:

– Подлей-ка ещё по поварёжечке горяченьких. Отобедаем и вздремнём малость, до чая… Я ведь, паря, – продолжает он, пока я разливаю щи, – после армии сразу почти на войну попал. В разведке служил. Так вот, лейтенант нашего разведвзвода нам говорил: «Пейте, братцы, всегда нечётное количество рюмок – не одуреете». С той поры к такому порядку и привык: одна, три, пять или уж семь… Ух, ты! – спохватывается он, когда щи уже налиты, – сухарики-то бабка не принесла. А щи без сухарей – не еда. Не в службу, а в дружбу, Олег, подымись на чердак, там они в мешочке холщовом, недалеко от лаза, аккурат и лежат.

Я выхожу из уюта и тепла светлой кухоньки в нежеланную сейчас для меня прохладу сеней, делаю три шага по приставленной к брёвенчатой стене лестнице вверх, просовываю голову в квадратный, незакрытый лаз и вижу прямо перед своим носом… гроб. Он словно светится здесь, в полумраке чердака, своими чистыми, гладко оструганными досками.

Ничего не понимая, озадаченный увиденным, возвращаюсь в дом. Дед вопросительно смотрит на меня. Щи в чашках стынут.

– Там у вас… на чердаке… – пытаясь подобрать какие-то деликатные слова, говорю я, – стоит… гроб.

– Ну?! – нетерпеливо спрашивает меня дед и тут же, словно поняв причину моей растерянности, улыбнувшись сквозь усы, говорит: – Они, сухарики-то, под крышкой, чтоб не запылились, в мешочке и лежат. Я ж тебе, кажись, говорил.

И только тут я совмещаю произнесённое дедом такое негрозное слово «домовина», проскочившее мимо моего сознания, и холодное, мрачное слово «гроб».

Дед, продолжая улыбаться, как малышу, которому приходится объяснять очевидное, поясняет.

– Домовину-то эту я для себя сладил. И пока она по делу не сгодилась – мы в ней травки разные лекарственные доржим, сухарики храним!.. Я-то в норму тела уже давно вошёл. Ни туды ни сюды больше не двигаюсь. Вот и соорудил себе энту штуковину – последнее пристанище… Катерине пока делать не берусь – она в последнее время маленько разбортела. А ближе к смёртушке, глядишь, можа и усохнет. Так что ей сейчас изготовлять хоромину – не угадашь под каки-таки размеры, – спокойно закончил он своё объяснение.

Потом мы с дедом едим щи с накрошенными в них небольшими кусочками ржаными сухарями и нет-нет да посмеиваемся оба над моей растерянностью. И в голове у меня всё вертится дедова фраза: «Если хочешь сделать что-то хорошо – сделай это сам».

* * *

В зимовье всё было как положено, как заведено по неписаным таёжным законам. Будто только на минутку, недавно, покинул его рачительный хозяин…

Под нарами лежал острый и в меру тяжёлый, с хорошим крепким топорищем, удобно насаженный, топор. Береста, сухие поленья, лучинки были аккуратно сложены сбоку от железной печурки, между нею и стеной. На достаточно широких нарах, сооружённых из сухих ровных жердин, расположенных по стенам буквой «Г», покоились две большие кабаньи шкуры, с упругим мехом наружу и толстой, жёсткой, как жесть, слегка лишь обезжиренной мездрой.

Привязанные к центральной потолочной балке на крепких тонких шнурках, висели небольшие полотняные мешочки с крупами, солью, сухарями.

Спички, аккуратно завёрнутые в непромокаемые полиэтиленовые пакеты, также имелись в наличии, разместившись на узенькой дощечке, прилаженной в пазу между двух брёвен, недалеко от печки…

– Ну, прямо-таки замок, а не зимовьё! – восхитился Юрка.

Под ровное гудение огня в железной печурке, когда уже можно было снять верхнюю одежду и растолкать всё по своим углам, мне вдруг с какой-то ностальгической пронзительностью припомнилось, что вот, только сегодня утром мы были в Совгавани. Которая отсюда, из необьятья тайги, особенно когда смолк гул удаляющегося от нас мотоцикла Нормайкина, представлялась совсем не таким уж и маленьким городом. Ведь там есть широкие улицы, с яркими огнями, освещённым, с блестящим льдом, катком, рестораном, двумя кафе и даже – тремя светофорами. По улицам этим ходят люди… А здесь мы – совсем одни…

День оказался невероятно длинным, много вместившим в себя, а потому – утомительным.

– Ну, всё. Готовить ничего не будем. У Выхина натрескались. Спим. Утро – вечера мудренее, – распорядился Юрка.

«Если путики у Олега в таком же идеальном состоянии, как жильё, то сезон для нас будет не таким уж и трудным», – засыпая в тепле, лениво и радостно думаю я.

День выдался на славу! Солнечный, морозный и… короткий, как всякий зимний день в конце января, когда времени на то, чтобы осуществить задуманное, почти никогда не хватает. Мы с Юркой успели только пробить тропу по кругу (одного из двух) маленького путика да насторожить кое-где более-менее сохранившиеся плашки и кулёмки. Большинство из которых требовало всё-таки ремонта. Однако с ними мы решили пока не возиться, раскидав, вместо этого там, где особенно обильно встречались соболиные следы, привезённые с собой капканы, предварительно вываренные в хвое, чтобы отбить тем самым несвойственный первобытному состоянию тайги, посторонний металлический запах.

В первый же день пребывания на участке, вымотавшись к концу дня до последней степени, мы воочию убедились, что без собак нам будет трудно обойтись. Дед Нормайкин, правда, обещал вчера перед отъездом, что со своим знакомым, орочем Степаном Хутунку, который через несколько дней должен будет на оленьей упряжке проследовать мимо нас, забираясь в верховья реки, – прислать двух собачек. Одна из которых, по его оценке, очень хороша, особенно на белку.

– А белки в этом году – море! – заверил он, уже стоя у мотоцикла. – И без собак вам её не добыть.

Кажется, этот разговор тоже случился не вчера, а давно. Как минимум – неделю назад. В тайге время медленное, оно никуда не спешит.

Уже заводя мотоцикл, Нормайкин продолжил.

– Найку мне вернёте, обязательно! – усилил голос он на последнем слове. – А Шайбу, если опростоволосится – можете и на рукавицы пустить. Я его на деле ещё не пробовал, но судя по всему – пёс бестолковый и ленивый…

В первую же неделю таёжного житья, постепенно привыкая, втягиваясь в немалые физические нагрузки, нам удалось завалить сохатого, да добыть десятка два рябчиков. Обеспечив тем самым себя мясом на весь промысел. Всё остальное: крупы, чай, сахар, сгущёнка, сухари – было привезено с собой. Имелся у нас даже хлеб, который в замороженном виде хранился в ящике, прибитом к стволу ели. И по мере надобности, оттаивался по буханке, когда топилась печь.

Теперь, меняясь друг с другом, мы ходили кто по большому, кто по малому путику: настораживая или проверяя – через день-два – уже настороженные ловушки и капканы.

Кому выпадал малый круг – тот возвращался пораньше и готовил еду…

Попутно мы стреляли белку, тем более что собаки уже были с нами. А белки, из-за урожайного на кедровый орех года, было действительно много. Поэтому лайки, особенно Найка, то и дело заливистым, азартным лаем призывали сойти с тропы к какому-нибудь стоящему невдалеке, а может и вдалеке, дереву, на котором они «держали» добычу.

После частых отворотов по снежной целине, когда снег бывает по колено, представлялось, что пройденных за день километров становится всё больше, а день, вопреки всем законам природы, – делается всё короче. Зато жёсткие поначалу нары с каждым днём становились всё удобнее и желанней. А сон на них был крепок и здоров.

Однако прежде чем добраться до них, нужно было выполнить целый ряд раз и навсегда затверженных, обязательных дел.

После целого дня почти непрерывной ходьбы по первозданному белоснежному царству зимы (которая таковой и бывает ещё только в глухих таёжных уголках) – надо приготовить поесть: сначала – собакам, потом – себе.

К концу ужина как раз оттают принесённые в зимовьё трофеи: тушки белок, колонков, соболюшек. Белок может быть до двух десятков и более, соболей – единицы…

При свете всё той же, не очень яркой, керосиновой лампы начинаешь снимать шкурки и насаживать, какие положено, на правилки.

С напарником за этим тягомотным занятием перемолвишься за вечер двумя-тремя словами, не больше. И не потому, что сил говорить не осталось, а потому, что все темы давно исчерпаны на несколько рядов, переговорены не раз.

После целого ряда «обязательных процедур» с наслаждением падаешь, как в бездонную пропасть, на кабанью шкуру. На несколько часов погружаясь в крепкий, беспробудный, до жидкого рассвета сон. Такое желанное, чаще всего без сновидений, забытье только и может быть у хороню и честно потрудившегося человека. А утром – снова чуть свет – всё сначала, всё по тому же кругу, подобно стрелкам часов, порою несколько месяцев кряду.

Иногда спросонья, даже не разогревая пищу (некогда!), перекусишь тем, что осталось с вечера в огромной чугунной сковороде, с застывшим в ней к утру жиром, и – в путь. Из выстывшего к утру зимовья в ещё больший холод сонной, неприветливой, безразличной к тебе утренней тайги, которая ждёт тут же, за порогом.

Неразработавшиеся, неразбегавшиеся, некормленные утром (как положено) собаки, позёвывая, понуро и отчего-то виновато опустив головы, бредут рядом до развилки тропы на реке, после которой каждый из нас пойдет своим маршрутом. И одна из промысловых собак (тоже по очереди) отправится в этот путь с кем-то одним. Шарик, как «ученик» – не в счёт. Поэтому обычно он сам выбирает, за кем увязаться. Правда, чаще он выбирает всё же Найку. Потому что у неё действительно есть чему поучиться в отличие от здоровенного, сильного, но крайне ленивого Шайбы.

И так – от сумерек утренних до сумерек вечерних. Однообразный, годами и поколениями охотников выверенный, отлаженный ритм промысла. Где ноги не только волка, но и охотника кормят.

* * *

Почему-то мне снова припомнился тот, теперь уже такой давнишний сентябрь, когда меня вместе со студентами-охотоведами, – чтобы не мозолил понапрасну глаза начальству в госпромхозе, – до начала зимнего промысла отправили на глиссере из районного центра: села Бичевая, Хабаровского края, в среднее течение реки Хор (Чёрт – в переводе с удэгейского), добывать элеутерококк – заменитель жень-шеня.

Ребята-охотоведы только что закончили второй курс, и эта «производственная практика» была у них первой, самостоятельной. После первого курса – «учебная практика» проходила у них тоже в тайге. Но это было на стационаре охотоведческого факультета, в долине реки Кочергат, где и преподаватели и студенты – весь курс – жили в одном большом доме, угол в котором был отгорожен шторой из брезента «для преподавательского состава».

Ребята были года на два-три моложе меня. Им было лет по восемнадцать-девятнадцать, не больше. Однако многие из них в делах таёжных уже успели поднатореть. Отчего и чувствовали себя в тайге гораздо увереннее, чем в посёлке, где мы вместе квартировали…

Вместительную восьмиместную палатку, в которой можно было стоять в полный рост, мы поставили метрах в пятидесяти от реки, на песчаной косе, рядом с впадающей в неё чистой протокой, из которой брали воду.

Железная печурка заняла своё почётное место в середине нашего «шатра», где для трубы имелось специально проделанное отверстие. Фанерный ящик, в котором хранились не скоропортящиеся продукты, превратился в стол. Спальные мешки, «ногами» к печке, заняли свои места вокруг неё, «головами» к стенам палатки, под брезентовым полом которой некоторое время ещё ощущалось тепло прогретого песка.

Рюкзаки с личными вещами сделались подушками. И всё было бы чудесно! Если б с самых первых минут нашего пребывания на этом пустынном и таком красивом берегу не обнаружилось весьма неприятное соседство.

Как только смолк звук мощного двигателя глиссера, скользящего, а вернее – почти летящего вниз по реке над поверхностью вод, и утих ветерок, создаваемый его винтами, – окружающее пространство наполнилось иным звуком. Это был негромкий, монотонный, зудящий гул мошки, которая не только больно кусала все незащищённые места: руки, лицо, уши, но и как-то умудрялась забираться в места защищённые: под штормовку, в сапоги, в палатку…

Спасенья не было нигде!

А всем нам предстояло пробыть здесь почти месяц.

Я уже сталкивался однажды с подобным ужасающим явлением в районе реки Нижняя Тунгуска, откуда знакомый эвенк, прихвативший попутно и меня, перегонял своё стадо оленей, спасая их от гнуса, в небольшую деревеньку Токма (географический центр Азии), куда мне и надо было попасть.

Помню, что ни накомарник, ни различные мази, предназначенные для защиты от гнуса – не помогали и не спасали от мелкой мошки, постоянные укусы которой, зуд кожи и бесконечное её гудение доводили порой до отчаяния.

В отличие от меня напарник словно не замечал этой кровожадной многотысячной «орды» и во время того же привала сидел себе спокойненько на берегу реки, похожий на изваяние Будды, неотрывно и задумчиво глядящего на бегущие струи, ожидая, когда в котелке закипит вода, чтоб заварить крепкий чаёк…

Дым небольшого костерка стлался вдоль берега, а тонкая извилистая струйка голубоватого дымка из короткой трубочки тунгуса, которую он почти никогда не выпускал изо рта, поднимался почему-то вверх. Время от времени мой провожатый обмахивал своей сухой ладонью непроницаемое тёмное морщинистое лицо с узенькими щелками глаз, и создавалось впечатление, что комары и мошка сторонятся его.

Когда я спросил проводника, как ему это удаётся, он, хитро улыбнувшись, ответил: «А ты представь, что никакого гнуса нет…»

Увы, представить такое, и тогда и теперь, я был не в состоянии…

Но если на берегу от постоянного, хоть и несильного, ветерка, тянущего с реки, мошки было всё ж не так много, то уже за ближайшими, – от песчаной косы, на которой мы расположились, – кустами её гудело видимо-невидимо. Казалось, что сам воздух от этого стал сероватым, киселеобразным, ритмично колеблющимся.

Сидеть на берегу мы не могли, потому что элеутерококк рос в тайге, на ближайших к Хору сопках. Чтобы добыть его, на руки одевалось по двое верхонок, защищающих руки от колючего ствола, за который тянешь, пока не выудишь из земли неглубоко сидящие корни этого кустарника. Они коричневатого цвета. Длина основного корня – метра два-три. В диаметре он с большой палец руки, иногда чуть потолще. Извлечённый из земли корень, с немногочисленными, более тонкими ответвлениями, отделяешь от ствола и складываешь где-нибудь в кучу, продвигаясь по склону то снизу вверх, то наоборот. И так – целый день. А вечером вязанки корня, иногда сходив туда и обратно по нескольку раз, переносишь к палатке. И всё это время, без перерыва, тебя донимает настырный гнус.

Каждый день, отправляясь работать и переходя по стволу упавшей через протоку ели, у которой обрубили сучья, мы словно бы переходили границу, за которой нас ожидал жестокий, коварный и непримиримый враг. Так из полуада мы попадали уже в настоящий ад…

Через несколько дней руки, уши, лица у всех распухли, а кое у кого были еще и расчёсаны до кровавых болючих корост. Глаза на лицах, больше напоминающих небольшие подушки, превратились в узкие прорези. Самодельные марлевые сетки, впрочем, как и всевозможные, расхваливаемые в аннотациях мази, обещающие полную защиту от любых кровососов, помогали ненадолго. А смешавшись с потом, только ещё больше разъедали кожу. И в конце концов мы перестали ими пользоваться.

Казалось, что конца-края всем этим мучениям не будет…

И вот, после трёхнедельного кошмара, вдруг… А всё произошло именно вдруг! Как бывает, по большей мере, только в сказках: «по мановению волшебной палочки», ещё как следует не проснувшись, в одно поистине прекрасное утро я уловил, что что-то изменилось, произошло без видимых причин. Исчезло нечто постоянно сопровождающее, мешающее, как заноза в пятке, с которой постепенно свыкаешься, не сумев её вытащить, но постоянно чувствуя её инородное присутствие.

Я не сразу понял, что не слышу больше монотонного гуда мошки. А ещё точнее – слышу первозданную, умиротворяющую тишину. К тому же тишина эта была не простой – она была торжественной! И только несильный ветерок, негромко шелестя листвой дерев, слегка нарушал её. Да время от времени слышно было, как на туго натянутую крышу палатки падают и скатываются, пружиня по ней, редкие, жёсткие, первые осенние листья, сорванные ветром с близстоящего высокого богатырского дуба.

Прохлада, а вернее – резкий холодок, вместо привычной утренней свежести, проникал внутрь палатки. Особенно он стал ощутим, когда я выбрался из спальника, чтобы сбегать по своим обычным утренним надобностям до зарослей кустов, росших у кромки недальнего леса.

Выскочив наружу, я увидел спокойную, потемневшую реку. Полоску темного, влажного песка вдоль уреза воды. Уже местами схваченные разноцветной осенней «сединой» кроны деревьев и – сверкающие первозданной белизной снегов – вершины Сихотэ-Алиня.

Воздух был чист, свеж, бодрящ! И, самое главное, что при глубоком вдохе мошка не попадала теперь тебе ни в нос, ни в горло… Это было настоящее обыкновенное чудо, которое страшно было спугнуть и которое рождало в глубине души ощущение неизбывного счастья, кем-то щедро подаренного тебе.

Теперь можно было, не скрывая любую часть тела, не прея под плотной одеждой, ходить, дышать, любоваться природой!

Кто не испытал подобного, тот вряд ли меня поймёт в полной мере.

От клокочущего в горле восторга я заорал, что было мочи, а ленивое эхо ближнего распадка прокатило меж сопок, как камень-валун, мой весёлый тарзаний крик.

В тот же счастливый, двадцать первый день пребывания на этом берегу нам посчастливилось подстрелить ещё и свинку дикого кабана. И мы, устроив себе выходной, сварили целое ведро вкуснейшего, сочного, не очень жирного мяса. Тем более что все предыдущие дни, несмотря на ежедневный, почти десятичасовой, отнюдь не лёгкий труд, – питались в основном кашами на воде, да сухарями, запивая всё это чаем.

Прямо на берегу, у костра, был устроен настоящий пир!

В миски каждый клал себе из ведра «смотревший» на него кусок мяса. (На меня все время почему-то «смотрели» большие куски.) Кружками черпали оттуда же наваристый бульон, в котором размачивались чёрные сухари. Всё это поедалось с величайшим удовольствием. А подходы к ведру с варевом одним разом ни у кого не ограничились.

Обед продолжался часа три, не меньше…

«Они насладились едою», – припомнилось мне из Одиссеи Гомера. И по отношению к нам в тот момент это было действительно верно.

– Может быть, кашки гречневой, посуше, как обычно, сварим, – пошутил кто-то, и все дружно рассмеялись.

Уже в предвечерьи мы заварили крепкий, почти без просветов, «таёжный чай»: с мелко изрубленными корешками элеутерококка, ягодами лимонника и шиповника.

На десерт – полакомились вкусными ядрами дикого маньчжурского ореха, который мы подсушивали и подкаливали, рассыпав на топящейся железной печурке, до тех пор, пока его толстая, как у грецкого ореха, скорлупа не начинала трескаться по шву. После чего остриём ножа орех лёгким нажимом расщеплялся на две равных половинки, обнажая свою вкусную, тёплую «начинку».

Сытые, довольные собой, друг другом, своей жизнью, погодой, обстоятельствами, тем, что удалось уже заготовить не менее тонны корня, за который в промхозе получим немалые деньги, мы перед сном ещё лениво поболтали о том, о сём, обо всём, ни о чём конкретно. Ибо сосредотачиваться на чём-то особо не хотелось, тем более, что от малиново светящихся боков печурки исходило такое томное, приятное, расслабляющее тепло. Наверное, ещё и поэтому, а не только из-за обилия съеденного, язык ворочался с трудом, а веки закрывались сами.

– А может быть, уже нигде ничего нет – только мы одни остались, – вдруг высказал нелепое, но всё-таки тревожное предположение Серёга Мухин из Хабаровска. – Мы ведь здесь уже почти месяц – без газет, без радио. Вдруг там, – он немного подумал, а потом продолжил: – Атомная война разразилась?! Или какой другой катаклизм приключился?..

– Да какой там ещё ката-клизм! – ответил раздражённо рыжебородый, белокурый Ваня Ардамин из Южно-Сахалинска. – Чего ты мелешь чепуху!

Серёга ничего не ответил, но я почувствовал, как под полог палатки проникло беспокойство, отогнавшее на время сон и общее сытое благодушие. И, наверное, каждый в этот миг подумал о своём…

Я подумал о Тае. Вспомнил, как мы в Закарпатье познакомились с ней. А ведь наши пути, не окажись мы в определённое время в определённом месте, могли бы никогда не пересечься. И от одной только этой мысли мне стало страшно…

И всё ж «накаркал» наш Серёга – хоть и нелепое, но бедствие, коснувшееся той неясной ночью каждого из нас…

Первый ката-клизм, а ещё вернее: просто клизм, произошел ещё до полуночи.

Вначале один, потом другой, а затем уже один за другим почти без пауз, как пули в автоматной очереди, а бывало – и попарно, по трое мы стремительно вылетали из палатки и, освещаемые бледным равнодушным светом ущербной луны, спросонья натыкаясь на какие-то неровности, едва различимыми тенями устремлялись подальше от палатки. Через минуту от ближайших кустов до слуха долетал сначала непрерывный стрекочуще-булькающий звук, а затем – облегчённый протяжный вздох. Иногда то и другое с разных сторон слышалось одновременно…

Вернувшись в палатку, мы едва успевали забыться недолгим хрупким сном, как новый властный внутренний позыв вынимал нас из тёплых спальников. И снова – очередная «пулемётная очередь» и облегчённый вздох, переходящий в лёгкий стон, ибо по бурлению в животе чувствовалось, что это ещё отнюдь не последний за ночь бросок из нагретой палатки в неприветливый знобкий полумрак…

– Иду на рекорд! – отбрасывая в стороны створки палатки на входе, уже под утро заорал Ваня Ардамин, выскакивая наружу восьмой раз за ночь, снова стараясь успеть отбежать как можно дальше от нашего обиталища…

– Да, плотно мы однако «заминировали» все подходы к нашему жилищу, – произнёс кто-то задумчиво. – Теперь ни зверь ни человек и на километр к нам не подойдёт…

К утру ката-клизм, впоследствии названный «Ночь свистухи», превратился уже в фарс.

Так на собственном горьком опыте мы убедились, что после длительного употребления каш мясное и жирное – вредно.

На следующий день по причине общей слабости и недосыпа у нас опять образовался выходной. И мы весь день пили густой чай, заваренный с корою дуба, ели сухари и спали…

Второй катаклизм, но уж не шуточный, случился через пару дней.

Вдруг резко потеплело и сверкающие сахарные головы гор побурели. Забурлили, запенились, стремительно набирая силу, доселе неведомые, стекающие с них ручейки и потоки…

Хор, как недавно наши животы, вспучило, приподняло. Вода в нём стала грязная, а обычно плавное течение начало стремительно ускоряться. Вода быстро заполнила низины, но пока ещё медленно наступала на наш берег. Небо, словно прошлогодними потемневшими, волглыми и растрёпанными сильным ветром стогами, заволокло тучами. Из которых сочились нескончаемые тёплые потоки. Лужи кругом пузырились от тяжёлых крупных капель.

Выглядывая из палатки, мы видели, как по реке несло сначала всякий прибрежный мелкий мусор – щепки, сухую траву, небольшие ветки… Затем – целые, подмытые вместе с корнями, кусты… А через день-два потащило уже и деревья с растопыренными в разные стороны корнями и ветвями, с ещё необлетевшей на них листвой. Но даже огромные деревья река теперь легко кружила в появившихся водоворотах… Хор становился явно опасным в своей безудержной силе. И то, с какой удивительной лёгкостью, играючи река гнала по стремнине многометровые могучие деревья, тревожило нас, имеющих в наличии только небольшую лодку-ульмагду, найденную в одной из проток, по прибытии сюда, да амарочку, привезённую с собой.

Дня через два вода в низинах за палаткой из отдельных луж превратилась в обширное озеро, почти отрезав нас тем самым от предгорий.

Ель, по которой мы переходили ручей, ночью снесло бурлящим пенистым потоком, уже накануне днём перехлёстывающим через неё. Теперь добраться до возвышенности мы могли только или на удэгейской амарочке, или на ульмагде орочей. Но при таком течении и круговоротах это предприятие становилось весьма опасным… А положение наше делалось с каждом часом всё более и более угрожающим… Но снова вдруг, ещё дня через два, будто получив строгий приказ, дождь прекратился. Отчего вода в реке и ручьях немного будто бы осела, стала не такой безудержной и дерзкой, хотя все ещё продолжала прибывать…

Каждый день утром мы шагами измеряли свой участок суши, ставший теперь островом. И каждый раз количество шагов, в длину и ширину, становилось всё меньше. А гладь теперь уже почти спокойной воды вокруг нас – всё безбрежней.

Казалось, противоположный, левый, низинный берег, с «по колено» ушедшими там в воду деревьями и почти полностью скрывшимся под ней кустарником, вдруг быстро отдвинулся от нас на значительное расстояние. И оба берега теперь разделяет не река, а пролив. Грозно и плавно несущий свои многотонные воды.

Воткнутая в землю щепка, который мы с вечера отмечали уровень воды, к утру неизменно оказывалась в воде, хотя и не так далеко от уреза реки, как это было в первые дни «потопа».

Возможно, вода продолжала прибывать из-за того, что где-то в верховьях дожди ещё шли. А вот обещанный «через месяц» и такой теперь желанный глиссер за нами всё не прибывал…

В связи с этим нужно было срочно решать, куда деть, как минимум, полторы тонны уже заготовленного корня, порубленного на десяти-пятнадцатисантиметровые кусочки и сложенного для просушки недалеко от палатки в большую, довольно высокую кучу составленную из множества отдельных небольших «колодцев».

На наших лодках такое количество корня вывезти было почти невозможно. И мы с каждым днём всё нетерпеливее ждали, когда же наконец за ними придёт глиссер.

То сентябрьское утро, в которое вода перестала прибывать, замерев у нашей метки и, словно бы исчерпав всю инерцию разбега, устав от собственного азарта, случилось тёплым и туманным.

Горы пушисто парили, словно вспотев от тяжёлой работы. Над водой и в низинах пластом лежал белый плотный туман.

По обыкновению я всё же измерил шагами наш остров. Он оказался 84 шага в длину и 27 – в ширину, точно таким, каким был вчера…

К обеду горы просветлели, будто чётко проявившись на фотобумаге и словно выступив вперёд.

Воздух, приносимый с их стороны из распадков, был по-прежнему теплым и влажным. И только от реки тянуло осенней прохладой, да отдельные клочья тумана всё ещё висели над водой.

– В туман глиссер вряд ли придёт, – высказал предположение Вовка Ращупкин у меня за спиной, когда я, сидя у палатки, глядел на реку.

«Да, – подумал я, – вряд ли…» – и в эту же минуту послышался неблизкий, стелющийся по воде, но ясно различимый шум мотора, который постепенно приближался и нарастал, теряясь иногда на невидимых нам поворотах…

Минут через десять мы увидели стремительно летящий вверх по течению глиссер, разгоняющий своим почти невидимым «кругом» – огромным пропеллером сзади, не такие плотные и частые уже остатки тумана, из которого он, как из облаков, весь сверкающий стёклами рубки, лихо вырулил на чистый простор посреди реки.

Сбавив скорость и осев при этом в воду, он направился к нашему берегу…»

* * *

Желтовато-рыжий колонок, прижатый в кулёмке небольшим бревёшком посреди хребта, был ещё жив и, увидев подходящего к нему человека, заметался… Вернее, попытался это сделать – быстро перебирая лапками и бросая видимую мне переднюю часть тела то вправо, то влево. При этом задняя его половина была абсолютно недвижима.

«Значит, перебит позвоночник. И попал он в ловушку, судя по всему, совсем недавно, не более часа назад», – определил я, подойдя уже вплотную.

Колонок, оскалив пасть, злобно зашипел, а потом то ли от испуга, то ли от безысходности начал вдруг жадно пожирать ещё оставшуюся перед ловушкой приманку – потроха рябчика, почти тут же срыгнув съеденное на снег.

На любое моё движение он выгибал вверх шею и, приподнимая голову, скалился, шипел, сверкал бусинками глаз… И в этих, совсем не злобных тёмных капельках застыла безысходность. И, честно говоря, я не знал, что делать? Пойти дальше по путику – оставив его здесь околевать, а потом вернуться за скрюченной замёрзшей тушкой, какие мы обычно и вынимаем из ловушек. Однако неизвестно сколько будут длиться его муки – день сегодня не очень морозный. К тому же уже под вечер, возвращаясь назад, придётся протопать несколько лишних километров…

Отпустить зверька, приподняв бревёшко, притиснувшее его к такому же нижнему, тоже вряд ли имело смысл. С перешибленным хребтом – он не жилец, а лёгкая добыча, даже для любой мелкоты.

«Может, просто уйти, не настраивая эту кулёмку до следующего раза? Но шкурку могут попортить грызуны или вороны. Вон, кстати, а вернее – совсем некстати, одна из них уже внимательно следит за всем происходящим, сидя на суку недалёкого дерева. Если я уйду – она ещё живому ему выклюет глаза, добираясь до желанного мозга…»

Колонок вдруг вытянулся и затих. И в этой первозданной, чистой тишине, когда был слышен только лёгкий шорох осыпающегося с тяжёлых еловых лап, колеблемых несильным ветерком, снега, я вдруг с какой-то сосущей сердце безысходностью ощутил всю отчаянность момента, когда надо все же принимать решение. И хриплый вороний карк показался мне особенно зловещим. Будто это я сам, подобно Прометею, был прикован к скале, а огромный орёл был готов растерзать мою печень.

«Да, поистине право выбора – наказание Божие…»

«Каково же ему сейчас?» – переключился я уже на колонка, искренне жалея зверька. И чтобы проверить, не умер ли он от чрезмерного стресса, протянул к нему ствол малокалиберной винтовки. Колонок мгновенно, словно только этого и ждал, вскинул голову и схватил конец ствола мелкими острыми зубами. Мой палец почти автоматически нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал приглушенно, как детская бумажная хлопушка. Зверёк очень плавно, разжав пасть, уронил голову на снег, – затих, теперь уж навсегда.

Тонкая струйка крови, сочащаяся из уголка всё ещё оскаленной пасти, растекалась неровной «кляксой», окрашивая в алый цвет чистый нетронутый снег и рыжевато-жёлтую шерстку зверька на его груди. И я вдруг с ужасающей тоской почувствовал, что остался не только один на один со смертью, но и вообще – один. И не только среди этих насупившихся отчего-то гор, какой-то вязкой теперь тишины тайги, но и – в мире. И так мне от всего этого стало тошно, что хоть волком вой!.. И, честное слово, завыл бы, если б умел это делать…

* * *

В последнее время мне всё чаще стал сниться тот одинокий волк, которого я впервые увидел на небольшой заснеженной поляне, окружённой высокими тёмными елями, к остроконечной верхушке одной из которых, как круглый китайский фонарик, прилепилась полная и бледная луна, разливающая свое расплавленное серебро на всё вокруг. В том числе и на эту поляну, чем-то неуловимым напоминающую огромный круглый стол под открытым небом, застеленный хорошо накрахмаленной, хрустящей белой скатертью.

Волк сидел в самом центре поляны, подняв лобастую голову вверх, и был совершенно неподвижен. И если бы не белый парок дыхания, время от времени отделяющийся лёгким облачком от его носа, то можно было подумать – он мертв, что это лишь чучело волка…

Со стороны казалось – зверь в полной тишине принюхивается к луне, как к лакомому кругу сыра. Или пытается обонять зернистую россыпь далёких, бледных звёзд. Если какое-то время клубы пара не поднимались от головы волка, то начинало чудиться, что это обыкновенная коряга, напоминающая своими очертаниями могучего зверя, морочит меня.

Нежданный для такого тихого раннего ночного часа ветерок вздыбил шерсть на загривке волка, сразу сделав его свирепым… Уши, плавно поворачиваясь из стороны в сторону подобно локаторам, ловили эти, почти неслышимые, шорохи воздушных струй, легко покачивающих огромные нижние ветви елей. С которых, искрясь, заструился снежок.

За «опахалами» одной из них, припозднившись на промысле, я и стоял. И поскольку ветер для меня был встречный – волк не мог меня чуять. Но всё-таки на всякий случай я осторожно снял с плеча карабин. И когда он оказался у меня в руках, мысли от созерцательных тут же переметнулись в другую сторону.

«Ну вот, ты мне и встретился, бродяга… Сколько ты скрал у меня зверья из ловушек. Сколько пакостей разных наделал…» – начал взвинчивать себя я.

И вдруг так неожиданно, протяжно и тревожно волк завыл. И этот печальный вой – во вновь уже отстоявшейся после короткого дуновения ветерка тишине – был в этот час единственным живым, но отчего-то очень жутким звуком. Настолько жутким и неожиданным, что я невольно вскинул карабин к плечу и почувствовал, как озноб пробежал у меня по спине меж лопаток, скатившись по позвоночнику ниже, до самого копчика. А сердце застучало гулко-гулко… Так, что его удары, казалось, могут быть услышаны зверем. Однако волк, похоже, не расслышал ничего, что могло встревожить его чуткий слух… Он продолжал выстанывать одному ему известную мелодию – о чем-то своем, таком отчаянно-горестном и невозвратном…

«Пусть уж допоёт свою последнюю песню», – подумал я, опустив карабин.

Переступая, я нечаянно сошёл одной ногой с тропы, по которой возвращался в зимовьё и проходящей рядом с этой поляной. Под рыхлым снегом, в который почти до колена ушла нога, едва слышно хрустнула ветка…

Вой мгновенно пресёкся, словно кто-то быстро перерезал тонкую невидимую нить высокого звука, связывающего одинокого волка с такими же одинокими во все времена небесами. Зверь, не поворачивая головы и не изменив позы, повёл в мою сторону чутким ухом, развернув его почти на девяносто градусов. Я замер в неудобной позе, как бывает на глухарином току, когда тетерев вдруг перестанет петь свою самозабвенную брачную песнь. Явственно ощутив, что волк «увидел» меня этим ухом. Причём не только меня, но разом, будто с высоты дерев, обозрел и оценил всю обстановку: круглую поляну, окружённую высокими, чёрными пирамидами елей, тропу, касательно идущую мимо неё, и стоящего на ней за одним из деревьев и голыми, сизыми, с сухими ветками, кустами, человека, от которого может исходить опасность.

Без видимого напряжения он бросил своё могучее, тяжёлое (судя по продавленности снега от лап) тело резко вбок, а не вперёд, как я предполагал и как было бы удобней ему, и легко, в несколько длинных прыжков, взвихривая снег позади себя, достиг края поляны. А я так и продолжал стоять на одной ноге, не понимая, то ли не успел вскинуть карабин, то ли не захотел этого делать.

Прежде чем скрыться под низкими лапами елей, волк, со слегка оскаленной, словно растянутой в неестественной, ироничной улыбке, пастью, – обернулся, вперив в меня безжизненные, ничего не видящие бельма глаз…

Потом я ещё несколько раз видел этого слепого белого волка… Он всегда был один. Даже тогда, когда, как-то неестественно прогнувшись в спине, стремительно, но всё же осторожно, стлался по плотному, на прогалине бывшей просеки, снегу, настигая молодого, длинноногого, нескладного изюбрёнка, полагаясь в полной мере только на чутьё и слух.

Одиночеством мы были с ним схожи…

* * *

Белковать с Шайбой я отправлялся в первый раз…

Ещё перед выходом из зимовья я уловил на лице Юрки ироничную улыбку и тут же услышал:

– Ты уж лучше одного Шарика возьми – от него и то проку больше.

– А что, Шайба совсем плохо работает? – осведомился я.

– Да нет. Работает-то он, в общем, совсем не плохо…

– Так в чём же дело?

– Сам увидишь, – отмахнулся Юрка. – Может быть, с тобой он будет вести себя иначе. Я его в прошлый раз, честно говоря, от злости чуть не пристрелил…

Мы разошлись на развилке тропы. «На Север уехал один из них. На Дальний Восток – другой…» – промурлыкал я под нос начало песенки, содержания которой далее не знал, почти бегом спускаясь по склону к замёрзшей реке и вспомнив вдруг давнишний эпизод.

Как-то, под вечер уже, я слегка блуданул. И как ни старался – не мог определить, где нахожусь…

Иногда я останавливался и подолгу стоял на одном месте, надеясь, что, может быть, мой пёс выведет меня, указав дорогу. Но, как только я останавливался, он устало ложился на снег и смотрел на меня голодно-просящими глазами.

Мы уже трижды прошли по одному и тому же кругу, вновь возвращаясь на свои следы.

– Эка, нелёгкая нас с тобой кружит, – сказал я псу, с готовностью вскинувшему на мои слова голову. – Придётся, видно, здесь заночевать. Скоро уж стемнеет…

Я ещё раз попытался определить по заходящему солнцу, где нахожусь и, выбрав направление, пошёл напрямик, стараясь снова не сбиться на круг.

Буквально через десять минут я увидел, как впереди, ещё не совсем отчётливо, замаячил в маленьком оконце зимовья желтоватый свет.

«Ба! Да мы совсем близко от жилья!» – обрадовался я, хотя это и представлялось маловероятным.

А ещё через какое-то время я ступил на твердь тропы и вскоре уже открывал дверь незнакомого мне зимовья.

На нарах, перед керосиновой лампой, стоящей на столе, сработанном из трёх неоструганных по сколу плах, сидел до глаз обородевший и напрочь заросший крепкий мужик. Волосы у него лезли отовсюду: из ушей, носа… Оголённые до локтей сильные руки – тоже были в густой тёмной поросли.

– Заходи! Гостем будешь, – радостно сказал он, блеснув глазами. – Да дверь-то поплотнее притвори – не выстужай хоромы, – улыбнулся и среди густоты бороды обозначились крепкие белые зубы. – Блуданул никак?

– Ага, – ответил я, снимая с плеч панягу и карабин.

– Раздевайся, присаживайся… Да собачку свою покорми, а то ишь как жалобно за дверью скулит. А я щас закончу белку обдирать, чайку попьем. Тем более, что время самое чаевое – семь часов, – взглянул он на лежащие на столе часы.

– Восемь, – поправил я его, машинально тоже бросив взгляд на свой хронометр.

– Ну, пусть будет восемь, – легко согласился мужик и, натягивая шкурку на правилку, продолжил: – Хотя у нас всё же семь.

– У кого это у вас? – спросил я его, раздеваясь и почему-то стараясь не поворачиваться к странному хозяину спиной.

Он снова улыбнулся и ответил:

– Ты, паря, в Красноярский край забрёл. Участок у меня пограничный с Иркутской областью. Здесь время на час с вашим разнится. Иди, дружка своего корми, а я пока на стол соберу. У меня для такого редкого случая даже бутылочка припасена! Поедим, наговоримся всласть. А то я уж скоро и слова человечьи забуду. Два месяца – один. Раньше хоть с собачкой своей разговоры говорил, да, видно, скрала её какая-то зверужина…

Мужик оказался настоящим философом, отчего в любой теме разговора ему хотелось доискаться до самой сути. Да и разговора как такового в принципе не было. Наскучавшись в одиночестве, говорил в основном он, а я силился слушать его, стараясь делать вид, что мне всё это интересно, хотя о многих вещах, похоже, всерьез волновавших бородача, я даже не задумывался ни разу.

– Времени вообще нет, потому что это категория условная. А, как известно, процессы бывают естественные и искусственные. Время искусственно, – слышал я уже сквозь пелену сна, застилающую мне глаза.

– Эй, не спи! – дёргал меня за рукав хозяин. – Давай лучше выпьем ещё по чуть-чуть. – Вот, как ты мыслишь – верно это или нет, что Время предшествовало Существованию, как утверждает Пригожин? – спрашивал он меня, плеснув на дно кружек водку.

Что я мог ему ответить, если я даже не знал, кто такой Пригожин, «изучавший феномен Времени».

Через несколько минут я всё же рухнул на нары, крепко засыпая прямо «на лету».

Утром мужик объяснил мне, как выйти на мой участок, и мы расстались…

Я перешёл в своё время. Он – остался в своём…

Почему мне вдруг припомнился тот давний случай?.. Наверное, потому, что в жизни каждый почти всегда не только остаётся при своём мнении, например, но и живёт в своём собственном измерении…

Шайба, весело помахивая хвостом, по прилизанному ветром, плотному, непроваливающемуся снегу, покрывающему сверху лёд реки, весело «катился» впереди меня пушистым рыжим шаром, иногда оглядываясь, словно вопрошая: «Ну и куда же нам дальше? Сколько ещё идти по реке?» А может быть, пёс искренне удивлялся тому, что я неспешно плетусь сзади, а не бегаю, не прыгаю, не кувыркаюсь, как он, от восторга на этом чистом ровном пространстве, искрящемся невидимыми блёстками от яркого солнца!

Утро действительно выдалось чудесное.

Прозрачное, морозное, с незапятнанной синевой небес, залитых солнечным светом. И идти от всего этого по ровной твёрдой поверхности было действительно радостно! Может быть, ещё и оттого, что промысел складывался удачно, а шаг в удобных, почти невесомых, прочных удэгейских улах, кое-где называемых олочами, сработанных из грубо выделанной, берущейся для такой работы только с хребта изюбря, где она наиболее толстая, кожи, с тёплым травяным носком, – был лёгок и пружинист!

«Вот и март на подходе…» – вдохнув полной грудью воздух и глядя на бездонное голубое, притягивающее к себе, такое редкое для сумеречного февраля, безоблачное небо, подумал я…

Свою следующую элегическую мысль я додумать уже не успел, потому что небосвод вдруг резко накренился и я почувствовал, что ухожу куда-то вниз, в текучий холод быстрых сильных водных струй.

«Только бы не затащило под лёд!» – мелькнула первая, ещё не совсем паническая мысль.

Ноги коснулись галечного дна, и я что есть силы оттолкнулся от него, проскользив по выкатывающимся из-под ног камням.

Течение в промоине было довольно сильное, и река, словно мерясь со мною силами, а точнее – как кошка с мышкой, играя от скуки в смертельную для «мышки» игру, старалась сбить с ног, чтоб затянуть в свою ледяную ловушку. Туда, где только что под льдом стремительно скрылась моя ушанка.

Упираясь, к счастью, о близкое здесь дно, я попытался достичь противоположного течению реки края промоины, где лёд был значительно толще и где выбраться на него наверняка будет легче.

Мне удалось, борясь с толкающим меня в грудь потоком, ещё раз оттолкнуться теперь уже от наклонного, ещё более неустойчивого, песчаного дна, к тому же в более глубоком месте. На этом свале толчок получился не сильный, а результат – почти нулевой. Однако из «ямы» на более мелкое место – хребтик галечника, я выбраться сумел.

«Без паники!» – постарался уговорить себя, находясь уже почти в её полной власти.

Борясь с течением, я выбросил на лёд «мелкашку» и стащил с плеч панягу, тяжеленной гирей повисшую на спине. Её я тоже отбросил на лёд, продолжая тем не менее и без паняги бултыхаться посредине промоины уже, наверное, секунд десять.

Я понимал, что это очень плохо, что с каждой долей секунды я всё больше слабею и шансов выбраться становится меньше. Река же, наоборот, становится яростнее и сильней.

Леденящий холод и проникающий в каждую клетку тела вместе с ним страх всё более и более парализовали волю. К тому же набравшая влаги одежда становилась тяжелее, а силы стремительно, словно их вымывала из меня текучая вода, таяли.

«Главное – не сбить дыхание и постараться сосредоточиться на чём-то основном: например, на продвижении к спасительному краю полыньи…»

С огромным усилием мне удалось продвинуться вперёд на полусогнутых ногах. Этот успех немного окрылил меня. К тому же в том месте, куда удалось переместиться, было совсем не глубоко. Ощущение твёрдого и близкого дна ещё больше укрепило силы, и, сделав следующие два шага, я всё-таки добрался до спасительного, как мне казалось, края лунки. Однако чрезмерно заспешив, оступился и с головой ухнул в ледяную воду, как-то неловко упав на колени и снова оказавшись почти на середине промоины.

Вновь добредя до нужного края, попытался осторожно вытянуть грудь на лёд. Однако тот, омываясь от снега водой, скользил, и после нескольких попыток я вновь оказался на полшага от заветной цели, растолкав к тому же под ногами гальку и углубив тем самым место, где стоял.

Я был близок к полному отчаянию.

«Как просто, как нелепо может наступить конец… Впрочем, смерть в принципе всегда нелепа, то есть – некрасива…» – раз мне ещё хватало сил философствовать – значит, не всё было кончено.

Шайба всё это время бегал вокруг промоины и, весело лая и виляя «бубликом» своего загнутого на спину хвоста, с интересом наблюдал за весьма необычными действиями хозяина. Он явно стремился стать участником неизвестной ему но забавной игры.

Я снова, не зная уже в который раз и хватит ли у меня сил ещё хоть на один рывок, добрался до края промоины, чувствуя под ногами узенькую галечную косу, косичку.

Вбросив обе руки на лёд (рукавиц на них уже не было), я попытался отдышаться и приморозить к очищенному мной здесь чуть раньше льду один рукав куртки. Может быть, так я смогу потом подтянуться.

Шайба, быстро пробегая мимо, всё-таки успел лизнуть меня в ничего почти уже не чувствующую руку, обдав лицо горячим дыханием. И только ощутив это тепло на щеке, я понял, что ещё что-то чувствую.

Ноги, как и руки, я почти уже не ощущал. Будто их не было вовсе. Всё тело тоже одеревенело и плохо слушалось меня. Невыносимо было, стоя почти по грудь в воде, ждать, пока куртка примёрзнет ко льду. К тому же было не так морозно и «намертво» приморозить рукав было совсем не просто. А вот намертво замёрзнуть, стоя так, с вытянутыми руками, было гораздо реальнее.

Река по-прежнему с упорством маньяка-садиста старалась оторвать от грунта ноги.

Я видел, как красные разбухшие пальцы рук скребут по снегу, но всё же вместе с рукавом постепенно отползают по льду.

«Куртку надо снять. Одна она примёрзнет быстрее…» – уже почти бессознательно дал себе команду.

Довольно быстро я сумел расстегнуть нижние, находящиеся в воде, пуговицы. С верхней пришлось повозиться. Пальцы едва слушались меня, а петля от мороза склеилась. К счастью, пуговица переломилась пополам, и полы куртки обрели свободу, тут же превратившись в парус, надув который, течение снова оттащило меня от края этой нерукотворной, вытянутой метра на три в длину лунки.

Полностью снять куртку мне удалось лишь на её середине, где вода доходила до пояса.

Я постарался выбросить её, обмякшую в воде, но ставшую такой тяжёлой, на лёд, чуть сбоку от себя. И это мне удалось.

С воскрешающей надеждой отметил, как она тяжело и плотно припечаталась к чистому в том месте льду.

К куртке тут же подскочил Шайба и, схватив зубами за торчащий клапан кармана, попытался оттащить свою «добычу» от промоины.

– Фу-у… Назад… – тихо прохрипел я, и пёс отскочил в сторону. Не от моего «окрика», а от того, что ему, скорее всего, просто не понравилось это «мокрое дело». Отскочив от куртки, он, урча и наслаждаясь пассивным сопротивлением винтовки, потащил по льду её, ухватившись за ремень и вычерчивая мушкой ствола извилистую линию…

Ухватившись за обледенелое, хрусткое сукно, я вновь попробовал вытянуть тело наружу.

Теперь мои плечи и грудь почти полностью легли на куртку, примёрзшую ко льду. Однако ноги всё ещё находились в воде. И у меня, казалось, уже не было сил: ни проползти хоть немного вперёд, ни поднять их над водой…

К счастью, река меня больше не держала полностью в своих цепких «объятиях». Пока у нас была ничья…

Я стал подзывать к себе Шайбу, незнакомым ни ему, ни мне хриплым голосом. Пёс прекратил свои весёлые занятия и вопросительно взглянул на меня. В вырывающемся из моего горла шипении ему, наверное, трудно было разобрать своё имя.

– Шай-ба… Сю-да… – еще раз позвал я.

Пёс отнёсся к моему призыву настороженно, усевшись рядом с винтовкой, утащенной им от промоины метра на три, и снова недоуменно посмотрел в мою сторону…

А мне было так невыносимо холодно, одиноко и безысходно, что невольные слёзы от жалости к себе покатились из глаз, протаивая бороздки в «коросте» льда, покрывающей лицо, и не сразу замерзая на щеках…

Я попытался шевельнуться, но не смог. Мокрый свитер и куртка теперь составляли единое целое. И это был, пожалуй, самый критический момент, потому что я с полным безразличием к своей судьбе отметил, как безнадёжно устал от борьбы со спокойно журчащей водой, в которой всё ещё находилась часть моего тела… В этот момент мне просто захотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. Собрать же разрозненные остатки сил и воли, чтобы что-то предпринять, мне представлялось почти невозможным…

А вот деятельной Шайбиной натуре бездействие, по-видимому, надоело, да и неестественная какая-то недвижимость хозяина ему совсем не нравилась. Он осторожно подошел поближе, принюхался, а потом стал кружиться на одном месте, пытаясь схватить зубами белый кончик своего рыжего пушистого хвоста. Крутясь и взвизгивая от нетерпения, он смещался, почти вплотную приблизившись ко мне. И как только пёс оказался достаточно близко, я крепко, насколько смог, схватил его одной рукой за переднюю лапу. Хотя по-прежнему ни рук, ни особенно той части тела, которая ещё находилась в воде, почти не чувствовал. Будто меня вдруг распилили циркулярной пилой пополам, да так быстро, что я даже боли не успел почувствовать…

Пёс резко распрямился, уперев все свои конечности (передние – в куртку, задние – в снег) и сделал попытку попятиться. Однако это ему не удалось. Он был явно напуган, и такая игра ему совсем не нравилась. Он попробовал куснуть мою руку, однако, едва сжал её зубами (отчего я почувствовал свои пальцы и ещё крепче сомкнул их) тут же, словно извиняясь за дерзкий проступок, лизнул её.

– Ну, Шайбочка, тяни, – попросил я, держа его уже двумя руками за обе передние лапы, переместившиеся теперь на куртку. Когти его задних лап, как в барьер, упёрлись в её бесформенный край.

Пытаясь освободить лапы, пёс что есть силы потянул назад, и я почувствовал, как мой свитер с хрустом отделился от куртки и неохотно продвинулся по её неровности вперёд.

– Шайбочка, ну ещё чуть-чуть, – выдавил я из себя и увидел, как его задние лапы заскользили – уже по льду, – оставляя в лежащем на нём снегу прямые бороздки от не желавших тормозить когтей.

Чтобы пёс не снёс меня в воду, я разжал пальцы, и он тут же проворно отскочил в сторону. Но самое главное он всё-таки сделал…

Лёжа теперь уже почти всем туловищем на льду, я вспомнил про нож. «Как же я мог забыть о нём?»

Немного отдышавшись, вытянул его из берестяных ножен и, стараясь побольше размахнуться, ударил сверху вниз, стараясь воткнуть под углом, чтобы с его помощью потом ещё хоть немного подтянуться, окончательно освободив неподъёмные ноги из воды. И вновь мне удалось продвинуться вперёд.

Ещё несколько зацепов ножа, после каждого из которых в лицо летело мелкое крошево льда, и теперь только носки моих ул ещё находились в реке…

Шайба, стоя в стороне, настороженно поглядывал на меня, поджав хвост и, видимо, ожидая новых неприятностей…

Опершись руками в лёд, хрустя одеждой, я встал…

Ресницы, волосы, лицо – всё было покрыто тонкой коркой льда. Нестерпимой болью ломило уши. Я попробовал растереть их ладонями, но боль от этого только усилилась. И этот острый болевой импульс окончательно вернул меня к действительности.

«Надо двигаться, нельзя стоять!»

С трудом согнувшись, я снял у́лы. Шерстяные носки выжал, а раскисшие травяные – выбросил.

Ноги были безжизненно белы и на них было страшно смотреть. Я стал мять их руками и порадовался тому, что почувствовал лёгкую боль, исходящую от них.

Быстро надев обувь, я из сухой травы, собранной под нависшим берегом, где не было снега, соорудил на голове что-то вроде копёшки, стараясь прикрыть ею лоб, уши, верх головы.

Мелкашку оставил там же, в сухом месте. Куртку ото льда отдирать не стал. Во-первых, чтоб не тратить силы, а, во-вторых, чтобы не сломать её.

До зимовья мне предстояло бежать больше двух километров.

Спрятав кисти рук под мышки, я побежал. Хотя моё неуклюжее и отнюдь не быстрое передвижение в ещё скрипящих ледяной коркой суконных штанах вряд ли можно было назвать полноценным бегом. Но так или иначе я всё же продвигался в сторону зимовья, чувствуя, что начинаю постепенно согреваться…

Шайба, похоже, не ожидавший больше от меня подвоха, трусил рядышком, лишь изредка забегая вперёд и в сторону, для того, чтобы вынюхать в прибрежном глубоком снегу мышей, укрывшихся под периной снегов в своих тёплых норках.

По добродушному повиливанию его хвоста было видно, что зла он на меня не держит, хотя и подходить слишком близко тоже пока опасается.

В очередной раз обогнав меня метров на пятьдесят, он уселся на льду и, высунув наружу красный язык, с явным удовольствием наблюдал за моим не очень скорым передвижением, которое тем не менее постепенно вернуло мне ощущение, казалось, уже навсегда утраченных ног. Да и по всему телу несмело начало разливаться тепло…

Одежда на мне парила. Дышал я прерывисто, с трудом, только усилием воли заставляя побыстрее переставлять ноги. Ибо, как только я начинал переходить на шаг, мороз вновь вонзался в меня тысячами игл, пробирая, казалось, до самых костей. И я снова принуждал себя двигаться быстрее, в ритме движения мысленно повторяя одну и ту же фразу из повести Хемингуэя «Старик и море»: «Человек не для того соз-дан, что-бы тер-петь по-ра-же-ния…»

Метрах в пятнадцати за спиной Шайбы, с не очень крутого редколесного склона на берег реки спустилось семейство сохатых.

Гордый от ощущения своей силы, стати и от этого кажущийся немного глуповатым, самец, с мощными лопатообразными рогами; изящная, осторожная, кроткая лосиха и тонконогий несмышленый, будто чем-то опечаленный или просто уставший, детёныш.

Сохатый величаво, буквально на миг повернул голову с тяжелыми рогами в нашу сторону и, видимо, не усмотрев опасности, как ни в чём не бывало продолжил свой путь через реку.

Лосиха, словно копируя его движения, повела головой в том же направлении и, увидев нас, быстро и испуганно оглянулась на детеныша, который продолжал трусить за ней, не поднимая головы.

Что-то услышав за своей спиной, Шайба обернулся и что есть мочи рванул… по направлению ко мне, чуть не сбив меня с ног.

За дальнейшим передвижением семейства он настороженно, испуганно, но с любопытством наблюдал уже из-за моей спины.

Лоси неторопливо, но в то же время быстро вымахнули на противоположный, более высокий, берег и, легко поднимаясь по нему, вскоре скрылись среди деревьев.

– Ну и трус же ты оказался на поверку, – произнёс я вслух, глядя на выглядывающего из-за меня пса. И тут же услышал, как за одышливыми словами последовало нечто, ещё более скрипучее, прерывистое, неестественно клокочущее и лишь очень отдалённо напоминающее человеческий смех, вырывающийся откуда-то из тесного смёрзшегося нутра наружу от осознанного вдруг спасения и радости жизни!

Продолжая корчиться от смеха, я подумал ещё и о том, что, вот, если бы и сохатые умели хохотать, они наверняка разразились бы просто-таки гомерическим смехом прямо посреди реки. Ведь такого чучела огородного, с соломой на голове, которое я сейчас представлял, им видеть, пожалуй, не доводилось… Ну ни дать ни взять, Снежный человек – Кулу, только более-менее чистый, поскольку сразу после «водных процедур»…

Я понимал, что находился в воде не много, не более двух-трёх минут. Но как они неестественно долго тянулись, эти минуты… Так долго, что в этот краткий отрезок времени, казалось, могли вместиться часы, а может быть – даже и дни…

От предельной усталости и затяжного смеха, словно вымотавшего меня окончательно, я стал спотыкаться уже на ровном месте. И даже на иронию по отношению к себе у меня больше не было сил.

Там, где тропа, круто сворачивая, выходила на берег, я чуть не растянулся… И не знаю точно, хватило бы мне потом воли и сил, чтоб подняться…

В зимовье, всё ещё тяжело дыша, я первым делом растопил нашу, скорую на отдачу, железную печурку, почти сразу же почувствовав, как от неё потянуло обволакивающее меня приятное тепло, а ладоням, приложенным к трубе, стало и вовсе горячо.

Я не без труда стянул с себя заледеневшую одежду. Переоделся в запасное, чистое, мягкое, но всё ещё прохладное, китайское бельё с начёсом и связанные из собачьей шерсти, высокие носки.

Сырые вещи: шинельного сукна штаны, нижнее бельё, носки, свитер я тщательно выжал на сделанный из лиственничных плах пол, боясь даже помыслить о том, что надо бы выйти для этого наружу.

Развесив вокруг печной трубы одежду, я почувствовал, как, отходя от окоченения, едва терпимой болью заныли руки и ноги. Достав с полки заветную Юркину фляжку, растёр спиртом лицо, уши, руки, ноги, живот, поясницу, одним словом, то, до чего мог дотянуться.

От этой процедуры боль стала ещё невыносимей.

Плеснув в кружку из фляжки, я, запрокинув голову и задержав дыхание, почему-то зажмурившись, вылил в распахнутый рот содержимое. Потом прямо из носика большого железного чайника залил возникший внутри «огонь» крепким, уже немного согревшимся, настоем чаги.

Боль понемногу притупилась, и я для закрепления успеха выпил ещё немного спирта, почти сразу же после этой дозы почувствовав лёгкое опьянение и какую-то разудалую – когда море по колено! – свободу.

Запустив в зимовьё Шайбу, который тут же пристроился поближе к печке, я растянулся на нарах и, укрывшись тёплым лоскутным одеялом, предался блаженной расслабленной лени.

Болезненное нытьё постепенно уходило, а пальцы ног и рук, слава богу, слушались меня и могли шевелиться.

Неизвестно отчего как-то глухо хохотнув, я проникновенно сказал прикорнувшему в тепле псу.

– Эх, Шайба, ты даже не соображаешь, что спас меня… По глупости своей, конечно, – потянуло меня на рассуждения. – Ведь умная собака просто бы сидела или лежала на одном месте, ожидая внятных команд. Может быть, и удивляясь, конечно, тому, что хозяину вдруг взбрело в голову среди зимы купаться…

По той ахинее, которую нёс, я понял, что спирт уже возымел надо мной своё действие.

В данный момент мне хотелось не только говорить, но обнять и даже поцеловать Шайбу в нос, прижав к своей груди его тяжёлую круглую башку. Однако вылезать из-под одеяла мне не хотелось. К тому же я чувствовал, как сладкий сон смыкает мои веки…

Спал я очень крепко, но, по-видимому, совсем недолго. Об этом говорило хотя бы то, что положенные мной в печь перед водружением на нары лиственничные поленья окончательно ещё не прогорели. Зато настой чаги в нашем закопчённом, видавшем виды чайнике, оставленном на печи, вовсю кипел, позвякивая подскакивающей от напора пара крышкой. Может быть, этот звук, отдалённо напоминающий звонок будильника, и разбудил меня?

Я неохотно сполз с нар, убрал на стол чайник и посмотрел на свои «пылеводонепроницаемые» «командирские» часы.

Они показывали полдень.

«Остановились, что ли? – подумал я, но тут же убедился, что они идут. Красная нить секундной стрелки, соревнуясь сама с собой, быстро двигалась по кругу циферблата. А приложенные к уху часы, размеренно и старательно тикали, вселяя в душу своей слаженной работой какое-то забытое успокоение».

«Значит, все сегодняшние события: от выхода из зимовья до сей минуты втиснулись в неполных три часа?!»

– Время в отличие от жизни бесконечно! – вслух произнёс я сентенцию доморощенного философа из Красноярского края. И, обернувшись к поднявшему на мои слова голову Шайбе, продолжил: – Однаха, чай будем пить да маленько кушать.

В ответ на моё предложение, пёс, успевший усесться у печи, широко разинул пасть и, обнажив белые клыки и зубы, с повизгом зевнул.

– Ну что ж, вольному – воля, – отреагировал я на его зевок. – Продолжай дрыхнуть. Кормёжки не получишь до вечера.

Попив «чая» со сгущённым молоком и солёными сухариками, я решил сходить на реку за курткой и мелкашкой.

«Конечно, здесь, в тайге, где на десятки километров – ни одного человека, их никто не сопрет, но идти за ними всё равно когда-то надо…» – уговаривал я себя. «Да и день ещё в самом разгаре – что в зимовье-то сидеть. Батарейки в транзисторе – на ладан дышат – радио поэтому особо не послушаешь. Вечером, как обычно за ужином, включим его минут на пять – десять, узнать новости… Да и белок на обратном пути, глядишь, хоть несколько штук подстрелю… – уговорил я себя окончательно, твёрдо решив поэтому не кормить сейчас Шайбу. «Вечером, с другими собаками натрескается, а то сытый совсем «мышковать» не будет…»

«Интересно, как там сегодня дела у Юрки? Он собирался пройти по большому путику… Да и за Найкой с Шариком забавно наблюдать. Он лезет куда ни попадя, – она его за это шугает, как строгая мамаша. Учит. А он ей потом старается подражать…»

Мысли мои перескакивали с пятого на десятое, ища зацепки, чтобы остаться, не ходить на реку. Но зацепки существенной не находилось. Даже одежда, развешанная вокруг трубы, успела подсохнуть.

Я оделся и, растормошив вновь прикорнувшего у печи пса, вышел с ним из зимовья.

На голове у меня была запасная вязаная шапочка. Вместо куртки я надел какое-то хламьё, лежащее на нарах.

Пёс, хоть и не попрошайничал явно, но всё-таки зорко следил за моими руками в надежде, что, может быть, ему перепадёт какой кусок. Быстро убедившись в тщетности своих ожиданий, он весьма неохотно тащился за мной. И, судя по всему, этот поход ему был также не в радость.

Карабин (как лишнюю тяжесть на обратном пути) я с собой не взял и шагал налегке, вооружённый лишь охотничьим ножом.

«Да, – подумал, – правильно моя бабушка говорила: «Лень-то, внучек, вперёд тебя родилась». Отчего я поленился взять карабин? Уже ведь преподала сегодня жизнь урок. А всё на авось надеюсь. Хотя в тайге в любую минуту надо быть готовым ко всякой неожиданности… Может, и правда, вернуться?.. Да, ладно уж, добегу, тут недалеко», – успокоил я себя.

Выйдя на реку, взглянул на небо. Оно было уже не такое прозрачно-голубое, как утром. И выглядело белесоватым, словно слегка полинявшим за прошедшие часы, от яркого утреннего солнца… Да и само светило представлялось не таким радостным, цыплячье-жёлтым, как нынче утром. Оно как будто вызрело, подёрнувшись кровавой пеленой…

«Ничего, время в запасе у нас ещё имеется… Туда – минут двадцать-тридцать. Там – минут десять – пятнадцать, не больше. И – в обратный путь, по пути постреливая белок, кормящихся на близстоящих к реке деревьях. Часам к пяти, когда начнёт смеркаться, будем дома», – подбодрил я себя.

Над вершинами дерев быстро скользили разрозненные, уносимые вдаль ветром серо-белые облака, предвещающие скорую метель. Может быть, от этого мне было так неуютно, грустно и одиноко находиться под этим тревожным небом посреди бесконечной тайги.

«Скорей бы уж вечер, да с Юркой поболтать. Рассказать ему всё…»

Дойдя до полыньи, я увидел, что она с боков уже снова успела подёрнуться тонким ледком. На него боковой ветерок рассадил кружевные белые снежинки, под которыми тихо струилась вода.

«Если мороз ночью придавит, полынья зарастёт хрупким льдом, вновь став незаметным коварным капканом…»

Мои мысли, как и мои предыдущие следы, оборвались у края промоины.

«Такова жизнь… Шагаешь по ней – прямо и весело. Расправив плечи, задрав к небу голову, не ожидая подвоха… И вдруг летишь вниз… У кого-то потом хватает сил подняться. А кто-то, опустив руки, так и остаётся «на дне».

Я ещё немного постоял, завороженно глядя на струящуюся воду, а потом осторожно, хотя и с достаточным усилием, но так, чтоб куртка не переломилась, стал «отклеивать» её ото льда. Когда мне это удалось, на нём осталось серое пятно ворсинок от сукна, намертво вросших в лед. Сама же куртка теперь представляла собой нечто среднее между листом фанеры и кровельным железом, измятым в самых причудливых и неожиданных формах.

«Слава богу, что клок самой куртки не отодрался», – подумал я, шагая с этим «негабаритным грузом» к берегу, где лежала мелкашка.

Винтовка оказалась на месте. И затвор у неё работал исправно…

Я отставил её в сторону, размышляя, что же теперь делать с курткой. Тащить её в таком виде было неудобно. Да и холод от неё исходил прямо-таки могильный, когда я прижимал её к своему боку.

Закрепив бечёвку, отвязанную от паняги, за один из рукавов куртки, второй её конец обвязал вокруг пояса, и куртка легко, послушно, с незначительным сопротивлением заскользила по льду примерно в метре от ног.

«Да, на ней теперь, наверное, и целую тушу изюбря можно перевезти, если только широкие лямки к плечам приделать», – порадовался я своему нежданному изобретению.

На ходу осмотрев ствол винтовки и убедившись в том, что он не забит ни снегом, ни льдом, я, на всякий случай вытянув руку подальше от себя, нажал на курок, выстрелив вверх. Выстрел прозвучал нормально: коротко и сухо. Дослав затвором в ствол следующий патрон, я ещё веселее продолжил свой путь…

В молодости долго грустить не получается…

Куртка, волочащаяся за спиной, издавала какой-то нездешний, словно металлом скребли по стеклу, звук. И неизвестно отчего вдруг взбодрившийся Шайба то и дело стал наскакивать на неё, – хватая зубами то за второй рукав, а то, рыча и прижимая «добычу» к снегу передними лапами, пытаясь остановить её движение, – мешая мне передвигаться равномерно.

На мои окрики он почти не реагировал, продолжая азартно охотиться за движущейся целью, иногда прокатываясь на ней, как в санях, и балансируя при этом, чтобы не свалиться. Скольжение куртки в такие моменты сразу утяжелялось.

«Да, насчёт перевозки изюбриной туши я явно погорячился…»

Внезапно Шайба прекратил свои зловредные действия. Обогнав меня, он настороженно застыл у близкого к реке дерева, мимо которого вскоре предстояло пройти и мне.

Задрав вверх голову, пёс гулко, «простуженно» несколько раз тявкнул…

Я остановился рядом с ним. Взглянув на кедр, на одной из ветвей увидел белку, шелушащую в его вышине прошлогоднюю шишку, не свалившуюся в свое время вниз и пощажённую прожорливыми кедровками. Белка сосредоточенно, казалось, ни на что постороннее не реагируя, придерживала этот лакомый для неё плод цепкими передними лапками, заполняя орешками защёчное пространство, отчего симпатичная мордочка зверька, с раздутыми округлыми щеками, становилась немного комичной. Коричневая шелуха шишки осыпалась с дерева на снег, напоминая на нём своей одноразмерной россыпью новогодние конфетти.

Шайба взглянул на меня и снова, но теперь уже нетерпеливо, гавкнул, завертев при этом загнутым к спине хвостом.

– Молодец! Настоящий промысловый пёс, – похвалил я его, освободив себя от куртки и паняги, чтобы зайти для выстрела с более удобной, береговой стороны.

Тщательно прицелившись, стараясь попасть в голову, чтоб не попортить шкурку, выстрелил.

«Промазал?!» – изумился я, видя как белка, перестав шелушить шишку, не шелохнувшись, будто задумавшись о чём-то важном, продолжала сидеть на ветке. Снова поднял винтовку к плечу, но, даже не успев прицелиться, увидел, как она, «клюнув» головой и разжав все свои лапки, сорвалась с ветки и с распушённым хвостом, вниз головой, устремилась к земле. И… – это было невероятно, но именно так всё и произошло – исчезла в широко разинутой пасти Шайбы, будто в водосточной трубе, прощально мелькнув ярко-рыжим кончиком хвоста.

– Ах ты, скотина! – ринулся я за удирающим от меня с поджатым хвостом псом.

Однако из-за глубокого снега на берегу, моё преследование оказалось неэффективным. Со злости я бросил вдогон ему невесть откуда оказавшуюся у меня в руках палку, но она не достигла цели.

Отбежав от берега на десяток шагов и чувствуя теперь себя в полной безопасности, пёс уселся на лёд и издали весело, нагло, без тени тревоги, следил за мной и моим неуклюжим возвращением к паняге и куртке, оставленными на льду реки…

Вторую белку, на невысокой лиственнице, наклонным шлагбаумом нависшую над рекой, первым заметил уже я.

После моего выстрела с белкой произошло то же самое, что и с её предшественницей. Она исчезла в пасти Шайбы, возникшего как раз в том месте, куда должна была упасть. Исчезла точно лопата угля в топке паровоза.

От души огреть пса стволом мелкашки, дотянувшись до него, на сей раз мне всё же удалось. И он с визгом отбежал от меня почти на середину реки.

За отстрелом третьей белки, лениво облаянной Шайбой на полпути к зимовью, он следил уже, улегшись недалеко под елью и сыто, самодовольно жмурясь. Чувствовалось, что теперь его в этом процессе вполне устраивает роль зрителя первого ряда.

«Да, небогатая у меня нынче добыча», – подумал я, цепляя тушку белки к одной из петель, приделанных к нижней части паняги.

Через несколько минут впереди я увидел цепочку следов сохатиного семейства, которое утром пересекло в том месте реку…

Шайба, бегущий теперь впереди, начал принюхиваться к следам, но, трусливо поджав хвост, вновь метнулся от них поближе к хозяину.

– Ну и трус же ты, Шайба, – в очередной раз высказал я псу своё о нём мнение. – Глупый, к тому же трус. Лоси уже давно прошли, а ты всё шерсть дыбишь да урчишь. А сам дрожишь при этом, как осенний лист. Вон описался даже от страха…

Я подошёл к следам, и мне самому стало не по себе. Сбоку от их цепочки на берегу, в том месте, где они спускались на лёд реки, в рыхлом снегу были отчётливо видны свежие круглые вмятины, похожие на то, будто кто-то не очень сильно вдавливал в снег днищем плоскую тарелку.

Безо всякого сомнения это были следы тигра, которые на льду реки уже не так заметны. И оставил их здесь могучий зверь, имеющий не менее двух метров в длину, судя по расстоянию между ними.

Следы были свежие. Может быть, тигр был здесь час назад, а может быть – чуть раньше, когда мы беспечно спускались с Шайбой вниз по реке, и у меня тогда в руках не было даже мелкашки. Хотя малокалиберной пулей такую «кошку» вряд ли остановишь – только рассвирепишь…

Второй раз за день по своей беспечности я мог легко расстаться с жизнью. И второй раз за этот неудачный день Судьба была милостива ко мне…

Я даже представил, как тигр своими мерцающими зеленоватыми глазами следит за нами, такой лёгкой для него добычей, из-за ближайших прибрежных кустов… Представив это, мне сделалось так страшно и тоскливо, что впору было спрятаться в какой-нибудь мышиной норке, став маленьким и незаметным. Правда, в отличие от Шайбы я свой страх скрывать умел…

* * *

До сих пор не могу забыть мерцающие в темноте зеленоватым фосфоресцирующим блеском глаза изящной огромной тигрицы. Почему-то я сразу решил, что это именно тигрица. Наверное, из-за её не очень крупных размеров. Она с любопытством следила за тем, как мы с Ваней Ардаминым у обнаруженной днём ямы на завороте реки лучили рыбу.

На листе из жести, выгнутом в виде противня и пристроенном к «утиному» носу ульмагды, над самой водой, слегка потрескивая, горело смольё – небольшие лиственничные полешки. Огонь отбрасывал трепещущий красноватый свет на тёмную гладь сонной, спокойной воды, высвечивая не только угольно-глянцевую её поверхность, но и таинственную глыбь, в которой медленно, изгибая сильные упругие тела, «ходили», кружась в одном направлении, большие рыбины. Их тёмные, лоснящиеся спины, иногда с выступающим над поверхностью воды плавником, были хорошо видны. Порой какая-нибудь завороженно, будто под наркозом, в едином ритме с другими ходящая по кругу рыбина вдруг резко «взбрыкивала», поднимая над водой облачко брызг и, перевернувшись, блеснув белым животом, резко уходила на предельную, почти трёхметровую глубину в плотно-серую, неясную темь, докуда свет горящего смолья не доставал.

Мы понимали, что рыб приманивает к поверхности необычное свечение, загадочная игра несильного пламени. И они, словно подчиняясь этой дивной пляске огня, продолжали кружить вновь и вновь (поднимаясь постепенно из спасительной для них глубины) спина к спине, в загадочном каком-то ритуальном хороводе, неспешно шевеля хвостами и боковыми нижними плавниками, расположенными за головой.

Ваня тщательно, не суетясь, выбирал рыбину покрупнее да «побрюхатее» – «чтобы икры было побольше». Определив цель, медленно поднимал самодельную острогу, сделанную из черёмухового черенка, с накрепко привязанной к нему откуда-то оказавшейся у нас стальной вилкой. Плавно ведя руку за движущейся рыбой, почти у самой поверхности воды, в определенный момент он делал резкое движение руки вниз, стараясь вонзить острогу за головой рыбы.

Всплеск воды – и перед нами совершенно пустое пространство, словно и не было здесь несколько секунд назад столько добычи…

Через какое-то время рыбины снова поднимаются на поверхность, привлечённые всякий раз разным, мерцающим светом огня…

Если острога попадала в цель – важно было действовать очень быстро, чтобы уже загарпуненная рыба не сошла с неё. Для этого надо успеть не дать ей соскользнуть, развернув рукоять почти вертикально, так, чтобы один конец черенка был даже чуть-чуть в воде, а второй – с вилкой – над водой.

Ваня, стоя в лодке на коленях, виртуозно изгибается, перевешивая туловище за борт. Ульмагда кренится. И чтобы она бортом не черпанула воду, я создаю противовес – переваливаясь в противоположную сторону в задней низкой кормовой части, где сижу с шестом. Иван с видимым усилием выбрасывает из воды очередную красную рыбу, которая, тяжело падая на плоское дно и продолжая извиваться всем телом, чувствительно сотрясает нашу средних размеров «скорлупку».

Когда я, синхронно движениям Вани, перегибался через другой борт, то невольно оглядывался на противоположный, дальний от нас, более низкий берег и одновременно видел изогнувшуюся месяцем на остроге кетину и – зелёные глаза тигрицы, неотрывно следящей за нашими действиями.

В иной миг наши взгляды встречались, и тогда два «изумруда» в кустах тут же гасли, мгновенно исчезая, растворяясь в негустой темноте, будто и не было их там никогда вовсе. Словно всё лишь пригрезилось, привиделось мне при неясном свете едва различимой за ночными облаками луны.

– Ты видел тигрицу? – спросил я Ивана.

– Где?

– На том берегу, почти напротив нас.

– Нет… Может – показалось?

– Да вряд ли, – не стал, впрочем, упорствовать я.

– Ну, поплыли домой, – прекратил наш разговор Ваня. – Пять штук нам вполне хватит, – пересчитал он добычу. И, пока я, отталкиваясь от дна шестом, разворачивал лодку, он ни с того ни с сего вдруг заорал во всё горло, будоража чуткую ночную настороженную, настоявшуюся тишину: «А я плыву на амарочке! А я везу тебе кеты. Чтоб ты с голоду не сдохла – королева красоты!..»

На минуту совсем уж было съевшие луну тучки расступились и в её холодном свете, мгновенно разлившемся над всем этим миром, я увидел как красиво серебрится чешуя «уснувших» на дне лодки рыб, изредка ещё разевающих круглые рты и приподнимающих жаберные «щиты». Но для гулких и сильных ударов хвостами по дну и бортам лодки у них уже не было сил…

Иван так же внезапно, как запел, умолк и, указав рукой на берег, тихо произнёс:

– Точно, она… Сейчас только вон там, через колодину перемахнула, кошацкая… Не дай бог такой в лапы попасть… Оттолкнись немного, чтобы нас течением к тому берегу не сносило, – закончил он, удобно развалясь на носу лодки.

Призрачный лунный свет играл серебром на лёгкой ряби быстрых срединных струй, похожих почему-то на гриву белого коня, стремительно летящего по волнам ковыльной степи, встречь ветру.

Было тихо, таинственно, слегка тревожно, как всегда бывает в ночной час… Но ни во что плохое тогда всё-таки не верилось. Хоть и припомнился один давнишний эпизод – тоже связанный с «кошкой», только поменьше, не такой, которая следовала сейчас за нами вдоль берега. И от которой нас отделяло каких-нибудь пятьдесят метров воды.

Течение неспешно несло нашу лодку, слегка покачивая на невидимой волне, и я вспоминал, как рысь спокойно сидела метрах в трёх от земли, у ствола, на толстом суку обугленной лиственницы, вершина которой, видно уже давно, была срезана молнией. Превратившись в пушистый рыжеватый ком, она внимательно, но в то же время с презрением смотрела на беснующихся у ствола собак.

Скрыться ей было некуда. «Обрубок» лиственя находился почти в центре небольшой гари, ровно устланной белым нетронутым снегом, если не считать, конечно, следов самой рыси, собак и моих, ведущих к этому одинокому дереву, почему-то пощажённому пожаром.

Когда я подошёл к дереву, рысь даже не взглянула на меня, продолжая лениво смотреть на усиливших свой лай собак, подпрыгивающих иной раз от нетерпения, словно намереваясь настичь врага прямо в воздухе.

Снег вокруг лиственницы был испещрён их следами и почти утрамбован собачьими лапами.

«Значит, уже давненько они её держат…»

– Молодцы, молодцы, – похвалил я вопросительно оглядывающихся на меня собак, почти уже охрипших от непрерывного лая. – Успокойтесь. Вы своё дело сделали. Теперь мой черёд.

Я с тоскливой безысходностью, оттого, что у зверя не было почти ни единого шанса на спасение, не торопясь снял с плеча малокалиберную винтовку.

«Слишком уж такая охота, когда зверю некуда деться, похожа на расстрел», – подумал я, готовясь выстрелить.

Собаки смолкли, замерли, устремив взгляд, в котором угадывалось нетерпение, вверх.

«Может, шугануть её оттуда палкой? Пусть бежит… Хотя б теоретический шанс на спасение у нее тогда остаётся… Впрочем, далеко ли она убежит на открытом пространстве?.. Собаки вмиг достанут… Шкуру попортят, да и она какую-нибудь из них сможет покалечить… Сама виновата, что на одинокое дерево забралась», – рассердился я на рысь.

Собак теперь отсюда так просто не уведёшь. Сутками будут караулить. Да и как их уводить. Не поймут. Ведь они свою работу делают, причём честно.

Теперь, когда собаки примолкли, иногда лишь поскуливая от нетерпячки, рысь, по-прежнему свернувшаяся клубком, словно её знобило, почти не поворачивая головы, следила только за мной своими неотступными глазами, решив, что главный здесь я.

Её, казалось, абсолютно безразличный ко всему на свете, в том числе и к собственной судьбе, взгляд смущал меня, и я никак не мог сосредоточиться, решиться на выстрел. На лишение жизни по собственному произволу живого существа… Такого же живого, как и я, и тоже с одной-единственной жизнью…

Рысь продолжала смотреть только на меня.

«Хоть бы отвернулась, что ли…» – подумал я, подводя приклад винтовки к плечу.

Но та неотрывно, не мигая, словно гипнотизируя, продолжала смотреть мне в лицо то жёлтыми, то изумрудными, непонятно отчего вдруг меняющими свой цвет, глазами. И это был взгляд стоика, готового в любую минуту ко всему В том числе и – к смерти…

На время притихшие собаки, видя, что ничего не происходит, снова подняли разноголосый гвалт. А одна сучонка, приподнявшись на задние лапы, передними стала скрести кору дерева и, ощерясь, кусать его ствол.

Рысь лениво перевела взгляд на нее.

В это время я выстрелил…

Пушистый ком, словно привели в действие невидимые пружины, распрямился, отделившись от ветки, будто в последний момент рысь всё-таки успела оттолкнуться от неё, прыгнув в сторону. На какое-то время это распластанное тело зависло в воздухе… А потом, глухо стукнув, упало на утоптанный мной и собаками снег.

Здоровенный кобель проворнее других подскочил к жертве и, немного вжав в снег зверя сильными передними лапами, захлопнул «капкан» своей пасти на горле врага. Но это был уже мёртвый враг. Поняв это, собаки быстро успокоились, потеряв к рыси всякий интерес.

Я осмотрел тушку и увидел, что пуля, войдя в левое ухо, прошла навылет через голову.

«Ну что же, во всяком случае – мгновенная, не позорная, не мучительная смерть…» Это было всё, что я смог тогда сделать для рыси.

В награду за хорошую работу я отрезал собакам от болтающихся снизу паняги нескольких тушек белок по лапке и кинул подальше от вытянувшейся на снегу рыси, у которой ветер шевелил кисточки волос на кончиках ушей… Это шевеление создавало иллюзию жизни. Будто рысь чутко прислушивается ко всему происходящему вокруг неё.

Псы быстро расправились с беличьими лапками и ждали от меня новой подачки, преданно глядя в глаза и виляя хвостами.

Это было не по правилам – за одно дело вручать две награды, – но я отрезал им ещё по одной, бросил в разные стороны а сам, опершись о ствол лиственницы спиной, присел передохнуть, чувствуя внутри себя беспредельную, гулкую пустоту и усталость.

Мне снова припомнился спокойный, полный гордого презрения взгляд рыси… А потом стали вспоминаться глаза и других зверей, на которых мне доводилось охотиться.

Свирепые, уверенные в своей тупой мощи, чёрные бусины глаз дикого кабана, легко крушащего всё на своём пути и не верящего в то, что есть сила, способная его остановить…

Отчаянные и почти белые от злости, с полным осознанием безвыходности ситуации, но всё же не лишённые до последнего момента достоинства, веры – пусть даже в очень призрачную при таком раскладе сил, когда всё против тебя, – победу, глаза волка и его свирепый оскал. Когда приходится биться до конца – отступать некуда, а врагов много и силы не равны…

Недоумённые коричневатые, почти спокойные, глядящие исподлобья глаза медведя, который, сидя, отбивается от своры наседающих со всех сторон псов. Он словно спрашивает в этот миг самого себя: «Что это тут за «мошкара» вокруг меня вьётся?» А тот, кого он, может быть, сейчас и не видит или обращает на него в эту минуту меньше всего внимания, целится в его «бронированную» башку из карабина, пуля которого, способная пробить шейку рельса, так нестерпимо жаждет вылететь из ствола…

У рыси был самый непереносимый, самый пристальный, самый презрительный взгляд…

Поистине, среди зверей она может считаться стоиком. Ибо только по отношению к смерти и можно определить стоицизм любого живого существа.

* * *

Да, явно не заладился у нас сегодня день…

А ведь так чудесно, так солнечно он начинался.

Уже в сумерках вернулся Юрка. По его мрачному виду я понял, что случилось что-то нехорошее…

Он молча бросил на нары оттаивать семь тушек соболей. Один из которых: чёрный с серебристой остью – «головка», был очень красив! Потому он, наверное, и стоит так дорого.

Осматривая соболей, я понял – по неестественной вывернутости их тел, обычно посередине хребта, – что пятерых из них он вынул из ловушек. Невиданный фарт! Значит, оставшиеся два были добыты при помощи собак. Шерсть на одном из них – здоровом самце, не очень хорошего окраса, была кое-где выхвачена – скорее всего, собачьими клыками и стояла торчком…

Юрка также молча развязал привязанный к паняге вещмешок и вынул оттуда скатанную рулоном собачью шкуру…

Пока он распаковывался, я готовил собакам еду. За всё это время мы не обмолвились ни словом. По всему было видно, что говорить Юрке сейчас невмоготу. Хотя о главном я уже догадался. И когда он вышел из зимовья покормить собак, развернул лежащую на нарах небольшую серую, испачканную засохшей кровью шкуру и убедился, что она действительно принадлежала Найке.

«Как такое большое, преданное и храброе сердце могло вмещаться в столь небольшую оболочку?.. Значит, теперь до конца промысла мы остались без единственной очень хорошей собаки…»

Мы почти молча поели, хотя вкушали поистине деликатесное блюдо: беличьи задки, которые я потушил в «сметанном соусе». Сметану заменяло сухое молоко, разведённое очень малым количеством воды.

После еды, как обычно, стали снимать шкурки. За этим не очень приятным занятием, когда молчание сделалось непереносимым, Юрка и поведал мне о том, что произошло.

Пятерых соболей (значит, я не ошибся) он, обходя большой путик, действительно вынул из плашек и кулёмок. Ещё двух – помогла ему добыть работящая, умная Найка. Загнав одного на одиноко стоящую наклонную лесину, с которой, как в тире, и снял его меткий Юркин выстрел, не попортив шкурку зверька.

Другого соболя, не успевшего укрыться в близких уже каменистых россыпях на вершине горушки, Найка достала у высокого кедра, на который соболь заскочить не успел и попытался скрыться в его торчащих наруже толстых корнях.

Тут они и сцепились.

Когда Юрка на отчаянный, перешедший потом в жалобный лай и визг собаки добежал, наконец, до места, соболь был уже мёртв. Снег вокруг дерева – сильно изрыт и забрызган кровью.

Всё говорило о том, что схватка была беспощадной, долгой и тяжёлой для обоих…

У Найки соболь успел выдрать левый глаз и почти отгрыз ей до розовато белеющих в ране косточек, чёрную кожицу носа.

– Ах ты, дурочка несчастная, – видя страдания собаки, заговорил с ней Юрка. – Ну чего ты ввязалась в драку с таким огромным котом. Помедлила бы чуть, дала бы ему забраться на дерево. Никуда бы он не делся. Иль боялась, что в скальник уйдёт?..

От боли собака, стремительно теряя силы, тихо поскуливала, то и дело норовя уткнуть морду поглубже в нетронутый чуть поодаль перинный снег, окрашивая его тут же в красный цвет.

Идти самостоятельно, когда Юрка подзывал её, она не могла. Собака лишь приподымалась на передних лапах и снова ложилась.

– Боль, видимо, была почти непереносимой. Доходящей порой до шока, полузабытья, обморока… Поэтому я совсем не был уверен, что смогу донести Найку до зимовья ещё живой… Да и зачем?.. Одним словом, чтобы не мучить её и себя, наблюдая все эти страдания, я… Не оставлять же было её там одну. Да и волки могли её надыбать. Раза два их следы встречал… А тут ещё усталость, просто до какого-то отупения, вдруг навалилась. Впору самому – ложись, да помирай… – закончил свой рассказ Юрка.

Ни тогда, ни после я так и не узнал у него: для чего, пристрелив Найку, он потом снял с неё шкуру, а не похоронил в каменистых россыпях, присыпав сверху снегом, как сделал это потом с её тушкой. Тем более, что снег был таким идеально чистым, каким только ещё и может быть в глухой тайге да на вершинах недоступных скал. И такой чистоты Найка заслуживала…

На следующий день после неслыханного Юркиного фарта (мыслимо ли дело – семь соболей за один день!) повалил густой, тихо опускающийся с небес снег. Сразу превративший солнечные, устоявшиеся перед этим дни в сумеречную непогодь.

Этот влажноватый, от тёплого ветра с Татарского пролива, снег из низких тёмных туч, не уставая сыпал, задёрнув тяжёлой полупрозрачной «шторой» всю округу, ровно три дня и три ночи…

Ясное дело, что ни о какой охоте в такую непогодь не могло быть и речи…

Всё, что можно было переделать в зимовье за эти дни, мы переделали. Всё, о чём могли поговорить – переговорили. В тайге ведь тем для разговоров без дополнительной подпитки не особо много.

Юрка успел за время вынужденного безделья выделать Найкину шкуру, сквасив на печке всё то же разведённое водой сухое молоко. И из мягкой, лёгкой теперь шкуры сладил себе на поясницу теплый пояс.

Я употреблял свое нежданное, немереное свободное время на приготовление различных диковинных (в смысле из дичи) блюд. Как то: тушённое на медленном огне медвежье мясо, – предварительно замоченное на ночь в воде с уксусом, кусок которого нам подарил сосед по участку, – с гороховой кашей. «Рябчики в глине». Дичь покрывается слоем глины, которую я обнаружил под одной из плах в углу зимовья, и запекается, таким образом, в собственном соку, на открытом огне. Обожжённая глина, превратившаяся в панцирь, потом просто раскалывается одним ударом, как старый кувшин, на куски и дразнящий аппетитными ароматами рябчик предстаёт перед вами как на красочной картинке кулинарной книги. Знатоки утверждают, что рябчика, приготовленного таким способом, можно предварительно даже не ощипывать. Что всё перо сойдёт с него вместе с глиной на надрезанной по брюху шкурке. Не знаю – я таких смелых экспериментов не проводил и всегда заделывал в глину уже ощипанную и потрошенную дичь.

Делал я и отличные отбивные из жирной сохатины, которые в первый раз получились у меня ужасно горькими. И только после я понял причину. Мясо я отбивал на лиственничной чурке. И оно вобрало в себя горечь смолы, потому что делал я это в тепле, в зимовье. На морозе, может быть, такого эффекта и не было бы… И всё-таки «беличьи лапки» в «белом соусе», да ещё если имелся лук, были самым любимым, самым лакомым и самым желанным нашим деликатесом. Наверное, потому, что у белок очень нежное и очень вкусное мясо из всего остального разнообразия мяс. Не такое жёсткое, как глухариное. Не такое, по-особому духмяное, на любителя, как мясо рябчиков. Не такое своеобразное, как мясо медведя… Одним словом, это было наше любимое блюдо, уступающее по вкусу, пожалуй, только поджарке с чесноком, в томатной пасте, из молодой, нежирной кабанятины…

Во всяком случае, наши собаки, которых к утру в эту непогодь заносило полностью (и только по пару из образовавшихся от дыхания отверстий можно было понять, где они) из множества костей с остатками мяса в первую очередь всегда выбирали беличьи косточки, с явным удовольствием разгрызая их.

Забавно было наблюдать, как громоздкий, словно трактор, Шайба, быстро справившись со своей порцией, сначала озирается по сторонам, словно спрашивая: «А добавка будет?» И убедившись, что это всё, неуверенно направляется к плошке соседа. Подойдя к ней на определённое расстояние, он останавливается, садится и весело смотрит на Шарика, словно приглашая того поиграть в «Ну-ка, отними!». Со стороны второго на все эти ухищрения никакой реакции не следует. Однако, как только Шайба переступает невидимую границу дозволенного приближения, слышится глухой рык щенка, который меньше Шайбы, пожалуй, раз в пять. Тем не менее пёс нехотя отодвигается назад. Правда, может быть, потому, что видит меня? А может, это некий неписаный собачий закон?

После отступления конкурента Шарик, уже не урча, для порядка всё же скалит зубы, исподлобья посматривая на Шайбу, стараясь поскорее справиться с тем, что у него ещё осталось.

Шайба снова садится и покорно, хотя и с нескрываемой досадой на несправедливое распределение еды, наблюдает, как быстро она убывает в чашке Шарика. Тот, спеша, глотает её. Брюхо его при этом быстро округляется.

Иногда от нетерпения Шайба начинает тихо повизгивать фистулой, и видно, как голодная слюна, хотя съел он гораздо больше Шарика, капает у него из уголков пасти. Он просительно помахивает хвостом, пытаясь незаметно, хотя б на сантиметр, снова приблизиться к заветной цели…

Шарик, не отрываясь от своего занятия, но зорко, исподлобья наблюдая за соперником, снова угрожающе рычит и скалит зубы. И вновь Шайба нехотя отползает на исходную позицию.

Наконец Шарик сыто икает. Тупо смотрит на почти пустую чашку. Пробует что-то проглотить ещё, но не может и медленно, с достоинством, от чувства хорошо и правильно выполненного долга, отходит в сторонку.

Шайба уже у чашки! Он тщательно вылизывает её и, схватив последнюю крупную кость, которую не смог одолеть Шарик, отбегает подальше. Держа кость передними лапами, довольно жмурясь, он наслаждается её разгрызанием, лёжа на животе.

Шарик же, похожий сейчас больше не на шар, а на пузырь, лениво смотрит на пищевого конкурента, и в глазах его читается вопрос: «Неужели оплошал? Наверное, надо было и эту кость попытаться разгрызть…»

Наесться впрок в тайге – первое дело для любого зверья, в том числе и приручённого…

Во время этого трёхдневного сидения в зимовье мы с Юркой и решили, что вскоре из тайги нам пора подаваться. Слишком уж тёплым ветром тянуло от Татарского пролива.

И лучше неделю-другую просидеть в Гроссевичах, ожидая назначенного дня прилёта вертолёта, чем застрять здесь, в тайге, неизвестно насколько. Ведь отсюда путь один – река. А она при таком, почти весеннем, ветре того и гляди может вскрыться раньше времени. О промоинах – этих коварных ловушках, где вода прикрыта только тонким льдом, засыпанным снегом, и говорить не приходится. Их немало появится за эти дни. Потом только – знай гляди в оба…

Всё, как только распогодится, обходим путик и, собрав то, что попадётся, хотя в такую непогоду – вряд ли, собираемся сами. Глядишь, может, немного подморозит, на наше счастье.

На третий день непрерывно скользящий с неба снег заметно поредел и помельчал, словно там, наверху, поменяли сито, просеивающее его на более мелкое, или – стали подходить к концу заготовленные впрок для такой затяжной непогоды снежные запасы. Мутноватый свет вначале робко и лишь изредка, а затем всё чаще и настойчивее, стал размываться в крохотном оконце зимовья желтоватым солнечным светом, взыгрывающим то между стволами деревьев, то пробивающемуся сквозь не такие теперь уже плотные и тёмные, хотя по-прежнему ещё мокроватные, сероватые тучи.

На радостях мы среди бела, а точнее – сера дня, а не вечером, как обычно, включили наш, уже почти обезголосевший из-за отсутствия «питания» транзистор. И за короткое время, в числе прочего, успели узнать, что в Европе идут дожди, на Черноморском побережье Крыма – отличная погода! В Москве – оттепель, на Урале – ещё держатся морозы…

Последние фразы голосом бодрого диктора радиоприёмник сообщил нам совсем тихо, не дотянув ни до Сибири, ни до тех мест, где находились сейчас мы. Его звук медленно истаял, оставив нам одно шипение. Однако после недолгого молчания, когда мы вновь включили его, транзистор взбодрился и порадовал нас хорошей, немного грустной, музыкой в исполнении какого-то известного петербургского коллектива.

Под такую музыку было бы очень хорошо танцевать с красивой девушкой, легко скользя по блестящему паркету огромного зала, где вы с ней – несмотря на окружающих – одни… Но, даже слушая эту чудесную музыку, как-то с трудом верилось в реальность другой: спокойной, устроенной жизни, совсем не похожей на нашу, такую грубую жизнь – охотника-промысловика… Почти уже не верилось и в то, что где-то есть большие города: с ярко освещёнными и обязательно чистыми улицами, весёлыми яркими витринами магазинов, театрами, друзьями, кафе… Вернее, верилось, конечно, но так, как будто это всё угадывалось лишь сквозь пелену дождя, откуда-то издалека, когда конкретно ничего не разобрать.

Мечты, мечты… Они всегда умеют исключить из своих воображаемых картин все неприглядные, обыденные, скучные подробности жизни. Оставляя в них всё самое яркое и светлое. Они почти никогда не сбываются, но зато они идеальны. А стремление к идеалу – испокон веков присуще человеку. Хотя если нет иллюзий – нет и разочарований…

Сигнал транзистора снова начал тишеть. И музыка, исполняемая большим оркестром где-то там, на невских берегах, за тридевять земель отсюда, начала постепенно растворяться, словно уходя куда-то в дальний космос. А вскоре исчезла совсем. И теперь только звенящая тишина окружала наше, почти до крыши занесённое снегом, жилище. И в этой тишине уже не было слышно его едва уловимого шуршания, которое мы слышали три дня.

Снегопад прекратился. И только редкие, отдельные, сиротливые снежинки ещё кружились плавно между серым небом и белой землёй, словно раздумывая, что им предпочесть: снижаться или воспарить?..

Тёплый ветер с Татарского пролива уже не тащил вверх по реке, мимо нас, беременные снегом тяжёлые тёмные тучи.

Было тихо и странно, что мы находимся посреди этой тишины. И даже единым словом было боязно нарушить её первозданность, замершую в ожидании чего-то значительного, недоступного мелконькому человеческому пониманию.

И, наверное, каждый из нас в этот редкий миг единения с чем-то вышним, навеянным хорошей музыкой, думал о своём, о сокровенном. О чём у настоящих мужчин не принято говорить вслух. Да и слов для некоторых чувств не подберёшь. А может быть, таких слов и не существует…

К обеду я сварганил супец из рябчиков с перловкой, и мы с удовольствием, словно очнувшись от сна и вернувшись в реальность, но молча, похлебали его с сухарями, отдав остатки уже накормленным с утра собакам. Отчего они, привыкшие к разовой кормёжке – вечером, не как обычно – резво, а лениво потягиваясь, с некоторой даже неохотой, подались к своим плошкам.

Сразу было видно, что они не голодны. Не избегались, отоспались в своих тёплых сугробах за эти ленивые дни…

Ночью меня разбудил жалобный скулёж Шарика, который настойчиво скрёбся в дверь зимовья.

Я приоткрыл её и сразу же почувствовал колкий холод, узрев на чистом небе несметное количество ярких, крупных синеватых, промыто-мерцающих звёзд.

«Вызвездило-то как! – восхитился я. – Значит, морозец ещё прижмёт. Следовательно, и нам спешить пока некуда…»

Шарик, просительно глядя на меня, попеременно поджимал под брюхо передние лапы, трясся мелкой дрожью, всем своим видом показывая, как он замёрз. Однако без команды в зимовьё всё же не проскакивал.

– Да закроешь ты наконец дверь?! – услышал я хриплый спросонья голос Юрки. – Всю избушку выстудишь!

– Ну! – скомандовал я Шарику, и он быстро юркнул в узкую щель уже закрывающейся двери.

В последний момент, при ярком свете луны я краем глаза успел заметить, как Шайба, лёжа под навесом у поленницы, сонно приподнял голову, взглянул в нашу сторону, сочно зевнул и снова спрятал нос под брюхо.

«При такой-то шкуре и на Северном полюсе будешь чувствовать себя комфортно», – успел подумать я и снова услышал недовольное Юркино:

– Дров заодно уж в печку подкинь.

Я сунул в печь на крупные красные угли несколько лиственничных поленьев и, радуясь теплу, до самой макушки укрылся старым, потертым и во многих местах лоснящимся, но таким домашним, лоскутным одеялом, оставленным нам в наследство от прежнего хозяина, срубившего и обустроившего это надёжное и ещё очень крепкое зимовьё.

* * *

«Если в январе эхо далеко уходит – морозы крепчают», вспомнил я слова деда Нормайкина, возвращаясь в зимовьё…

Крикнул куда-то запропастившегося Кореша.

– Еш! Еш, еш… – отозвалось на мой призыв далёкое долгое эхо.

«Не дай бог никому, если действительно припрёт, сожрать в тайге своего верного помощника и друга», – с суеверным ужасом подумал я, слушая затихающие звуки этого призыва, к которым через минуту прибавились другие: трескуче-шуршащие.

Я повернул голову в их направлении и увидел, как с берега, через кусты, чуть сзади и сбоку от меня, ломится Кореш, спешащий ко мне. Подбежав, он задрал морду и вопросительно посмотрел: «Дескать, чего звал?..»

– Не набегался, что ли, за день? – ласково потрепал я его по холке. – Хватит уж.

Шерсть у пса была упругая, плотная, как у волка. Настоящая зимняя шерсть.

– Ух ты, волчара! – искренне восхитился я, в том числе и его неутомимостью, широкой грудью, с более светлым, чем на спине и боках окрасом, и, самое главное – беспредельной преданностью. – А подлое эхо мне тебя подсказывало схрумать… Не носись больше, иди рядом. Всех белок, к счастью, всё равно не переловишь…

Кореш покрутил туда-сюда своей лобастой головой с умными и хитрыми глазами, словно отвечая мне: «Не-ее-т, братец, шалишь! Хочешь, так сам иди по реке. А мне на берегу интереснее».

Он игриво схватил зубами болтающуюся на бечёвке рукавичку и потянул к себе.

– Ну, хватит, хватит… Не наигрался за день. Скоро уж стемнеет, а нам до зимовья ещё километров пять топать… Видно, ты, приятель, сегодня не одну мышиную норку разорил. А мышки сейчас жирные, калорийные. Оттого и энергии столько и жрать тебе, судя по всему, совсем не хочется. А я, признаюсь, сейчас, кажется, слона бы съел. Живот, чувствую, прямо к позвоночнику прилип.

Кореш ещё раз с весёлым рычанием подёргал меня за снятую рукавичку и, видимо, решив, что выдал уже положенную порцию внимания и ласки, снова навострился сигануть на берег.

– Ну, не уходи, – попросил я его, но, видя, что ласка не действует, уже строго приказал: – Рядом! – И он, понуро опустив голову, покорно засеменил сбоку.

Не хотелось мне в этот тоскливый предвечерний час оставаться посреди реки одному. И чтобы как-то взбодрить себя, я крикнул ещё раз. Теперь уже просто так – для куражу. А ещё для того, чтобы слышать хоть какой-то ответ на свой бодрый призыв.

– Э-ге-ге! – выдал я во всю мощь своих лёгких.

Крик получился таким громким, что предвечернее тихое небо, казалось, вздрогнуло от этого раскатистого звука.

И снова далёкое эхо принесло мне отражённый, полный безразличного спокойствия ответ…

«Да, видимо, к концу января морозы окончательно вызреют. Войдут в свою полную яростную силу. Ну и пусть – это даже к лучшему. Лёд на реке станет ещё крепче».

Теперь уже, по большей части для того, чтобы растормошить задумчивого Кореша, я крикнул в третий раз, обращаясь не то к нему, не то к серому пространству впереди.

– Ээ-эй! Эй!

Кореш повернул голову ко мне и снова опустил её («Значит, всё-таки обиделся, что пресекли его вольницу».), а эхо, чуть помедлив, с готовностью отозвалось:

– Ей! Еи-и…

«Вот оно, материализованное прошлое. Голос мой уже не звучит, а я его всё ещё слышу… Это то же, что свет погасшей звезды. Её самой нет, а свет от неё летит сквозь непредставимые пространства и время, пронзая, согревая беспредельную черноту и отчуждённый холод космоса, десятки, а может быть и сотни, лет…

Наверное, то же бывает в любви. Её самой, порой, уже не существует, а прежний жар всё согревает душу…»

После этих размышлений я конечно же вспомнил о Тае и Владикавказе. Парящем над вздутыми облаками в белой папахе снегов двуглавом Казбеке. Вспомнил и Терек – извилистым мутноватым потоком стремительно бегущий вдоль такой же вихлявой, как он сам, горной дороги, по которой мы ехали с Таиным отцом – полковником медицинской службы, на его машине, в Цейское ущелье. Где, в чистейшей горной речушке, собирались удить форель.

Для чего-то мы остановились на одном из извивов дороги, притиснув машину поближе к отвесной скале.

Вышли «пройтись, размять ноги», а «заодно и – минус попить», как пошутил отец Таи. Хирурги – ведь все, по-хорошему, немного циники…

Внизу рокотал не «грозный», а злобный Терек, вспыхивая белой пеной у громадных валунов, перескакивая через них и огибая, стремя свой бег, не уставая, дальше… И, глядя на его безрассудную отвагу и ярость, осмелел и я.

– Александр Иванович, я прошу руки вашей дочери! – одним махом выдохнул я.

Он внимательно посмотрел на меня своими серыми, спокойными, такими же красивыми, как у Таи, глазами и почти бесцветно произнёс:

– А ты уверен, что именно этого больше всего хочешь?

Я согласно мотнул головой.

Он ещё раз пристально посмотрел на меня и вроде бы даже чуть устало сказал:

– Да вы, похоже, и без нашего с матерью благословения всё давно решили… Или я ошибаюсь?.. – И не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: – Здесь ведь главное – даже не обоюдное согласие, решение, любовь, а – перспектива. Порою – и весьма отдалённая. Сможете ли вы, в состоянии ли, обеспечить долгое, пусть хотя бы не счастье, а взаимопонимание, взаимоуважение друг друга? Не прогорит ли очень скоро, ведь вы знаете друг друга совсем недолго, внезапно вспыхнувший между вами огонь: не то – любви, не то – страсти, оставив в память о себе лишь горечь и холодный пепел…

Его речь была витиеватой и красивой, будто говорил не моложавый хирург-полковник, а горец-аксакал, убелённый сединами.

Уловив мою полуироничную улыбку, которую я не сумел скрыть, Александр Иванович, осанистый, высокий, красивый, но казавшийся мне тогда уже довольно древним, видимо, понял, что никакие, даже самые благие назидания сейчас на меня не подействуют. И тем не менее продолжил.

– Запомни, Олег. Лучший брак – это брак по расчёту… Я не имею в виду никаких меркантильных интересов, – пояснил он, перехватив мой удивлённый взгляд. И чувствуя, по-видимому, бесполезность дальнейшего разговора, уже почти безнадёжно закончил: – Если, конечно, расчёт верный…

Вечером, сидя у костра, мы жарили в большой сковороде пойманную днём форель, а зеленоватые крупные южные звёзды с любопытством глядели на нас и тревожные блики огня…

Хорошее вино из глиняного кувшина, обилие зелени, нежное, вкусное мясо форели – всё было так великолепно под этими мягкими, бархатными небесами!

Перед тем как укладываться спать в двухместной палатке, которую я установил на пологой полянке, Александр Иванович между делом спросил меня:

– Скажи, Олег, какое произведение о любви ты считаешь самым значительным в мировой литературе?

– Наверное, «Ромео и Джульетта», – не совсем уверенно ответил я.

– Ответ неправильный. Это произведение – о молодой, безумной страсти. А произведение о любви – «Старосветские помещики» Николая Васильевича Гоголя. Вот, собственно, и всё, что я пытался объяснить тебе сегодня днём. Что ты должен будешь любить свою жену не только когда она молода и красива, но и тогда, когда она таковой не будет. А что касается твоего предложения – я не возражаю. Мужик ты, похоже, не картинный. Сейчас ведь море развелось ненастоящих, показушных, так называемых, мужчин, только обличьем на них и похожих. А внутри вместо твёрдого стержня – труха… Но, – предостерёг он меня, – будь готов порой к громам и молниям, даже без видимых внешних их проявлений. Бабка Таи была черкешенкой, – так что дочь наша порой похожа на Везувий. Вся разрушительная энергия внутри. И одним только взглядом, кажется, испепелит! К тому же ревнива – без всякой меры… Ты, кстати, зятёк (иронии в голосе я не уловил) можешь лечь в машине – там потеплее будет. Здесь, в горах, ночи совсем не южные…

Под равномерный снежный хруст шагов, приятные воспоминания о пребывании в Осетии, у Таи, сменились (может быть, оттого, что я вспомнил, как в палатке ночью было действительно холодно, даже в спальнике, как сейчас здесь, на безлюдной реке) воспоминаниями о многочисленных охотничьих историях, частенько рассказываемых мне дедом Нормайкиным долгими зимними вечерами.

Он любил повторять их по нескольку раз, с удовольствием прихлебывая густой горячий чай. Из-за неоднократного повторения они мне и запомнились…

Вот его «знакомец», усталый, уже в сумерках, почти ночью, как я сейчас, возвращается в своё зимовьё, без тропы, напрямки, зная, что дом уже близок…

«Перелезая запорошенную снегом колодину (толстенную ель), он оскользнулся, – словно сейчас, над самым моим ухом зудит глуховатый голос деда Нормайкина, – и… со всего маху, всей тяжестью своей опустился на… острый еловый сук, снегом до поры скрываемый. А тот прямо в задний проход ему вошёл, да глубоко так…

Сидящего верхом на этой неохватной колодине, на которой ноги у него до земли не доставали, и нашёл его случайно, насквозь, до звона, промерзшего охотник с соседнего участка… А морозы в тот год – лютые стояли! Кожа на лице у бедолаги белая-белая сделалась. Белее снега. И будто пудрой осыпана… Наверное, оттого, что быстро замёрз, он и запаху никакого не давал, – в который раз вслух размышляет дед Нормайкин. – Оттого и зверьё его разное совсем не попортило. Ни нос не отгрызен, ни уши. Весь целёхонек. Разогнуть его только нашедший не сумел, как не пытался, чтоб на сани поудобнее устроить. Сообразил потом, привязал. Да так, сидящим, до зимовья и вёз… – задумчиво заканчивает дед.

«Или вот ещё был случа́й! – снова оживляется он. – Одному моему дружбану пришлось как-то заночевать в тайге. Заплутал малость. Кружит и кружит на одном месте. Раз за разом на свой же след выходит…

«Ладно, – решает, – тормознусь… Утро вечера мудренее…»

Чайку себе из снега сварил. Попил с сухариками, силы подкрепил. Взбодрился. Место для ночлега выбрал подходящее, утайное. Почти со всех сторон от ветра защищенное. С подветренной стороны ещё кусок брезента натянул меж двух деревьев…

Нодью бы ему ещё соорудить, да поленился. А может, и замотался шибко за день. Набегался по сопкам-то за соболями…

Запалил снизу сухую листвягу, рядом стоящую, наполовину молнией срезанную. Поразмыслил, что долго такая древесина гореть будет, его согревая. Обстучал её ещё обухом топора кругом, перед тем как запалить, – вроде крепкая…

Жар от неё хороший, ровный, как от печки идет. И даже дымок сверху из дыры-дупла легко так курится, будто из трубы…

Ну, устроился, на сухое корьё разложился, да и заснул крепенько. Спит себе, почивает… А дерево-то возьми да рухни ему прямо на ноги выше колен… Он туда-сюда! Не тут-то было. Не может их из-под ствола высвободить…

Собака рычит, слюной ему в лицо брызжет. От бессилия то и дело на огонь лает. Пытается его, за куртку зубами ухватясь, из-под колоды вытянуть, да сил не хватает. А чем больше протаивает снег, тем крепче его листвень, и без того тяжеленный, к земле прижимает…

Потом, когда смотрели, куртка на плечах вся сплошь прогрызена и снег до земли лапами собачьими, да руками человечьими изрыт…

– В общем, ноги у бедолаги почти до костей сгорели… Видно, от нестерпимой боли он и сознание потерял, – печально и тихо говорит дед. А потом чуть веселее и вновь, как будто в первый раз, изумляясь, добавляет: – Как собака его всё же оттащила и как жив остался сердешный?! Чудо просто какое-то.

– Спасло, однако, то, что снег очень глубокий был, не давал шибко-то огню разгуляться…

– А каких-нибудь не столь мрачных историй, Василий Спиридонович, – подделываясь под его тон, – у вас в запасе нет случаем? – как-то спросил я у Нормайкина, когда он в очередной раз рассказал мне «сто первую» «страшилку», придя ко мне вечерком почаёвничать да «побалакать».

– Есть, конечно, – задумчиво ответил дед. – Но баить про хорошее почему-то всегда получается не так складно… Хотя, одну историйку я тебе расскажу.

В Белоруссии дело случилось. Я ещё совсем малой был. Поехали мы с дядькой за дровами, в ближний лес. А в тот год яблок уродилось – страсть!..

Глядим из-за деревьев скрытно, лось на одной стороне поляны яблоки-паданку с земли подбирает, аккуратно так, мягкими губами, а с другой – кабан их жадно, с чавканьем, будто куда-то спешит, хрумает. А осень в том годе золотая выдалась. Тихая, чистая, тёплая, светлая!

Яблоневый запах голову кружит. Хорошо!..

Однако продолжаем с телеги (хоть лошадь и волнуется: ушами прядёт, ноздрями воздух ловит) наблюдать за зверьём – интересно же…

Смотрим: кабан, сначала ни с того ни с сего начал башкой своей чугунной о дерево биться, словно с дуба жёлуди решил стряхнуть, для разнообразия своего рациону. Да так свирепо урчит… Потом вдруг резко развернулся и к лосю рванул, норовя его клычищами своими по ногам резануть. А лось, нет, чтобы удрать – как бы в игру с ним вступил. Словно малый козлёночек через скамейку скачет, кругами вальсирует. И даже губы трубочкой вытягивает, будто поцеловать кабанищу намеревается. И чувствуется по всему, весело ему так по полянке носиться, через колодинки перескакивать…

Не знаю, сколько бы мы эту картину ещё наблюдали, да лошадь вдруг рванула и понесла нас по просеке, от греха подальше.

Дядька мне потом объяснил, что к чему. Опьянели зверюжины. Яблок, уже забродивших, ведь наелись…

Так и у людей случается. Иной выпьет – рубаха-парень, весь мир обнять готов, последние штаны другу отдаст. А другой без видимой причины до белого каления рассвирепеет…»

Мои неспешные воспоминания нарушило появление волка.

Я заметил его метрах в двухстах впереди себя, на повороте реки.

Остановившись и сразу перенесясь из тепла моей «зимовьюхи» во дворе деда Нормайкина в предвечерний холод, на лёд реки, потянулся к карабину.

Волк, уловив моё движение, мгновенно устремился… в мою сторону!

– Фу, ты! – облегчённо выдохнул я. – Это же Кореш!

Пёс, виляя хвостом, подбежал, лизнул горячим языком слежалый плотный снег у моих ног. Потом, задрав голову и глядя в лицо своими шалыми глазами, словно бы спросил: «Ну, на кого охотиться будем?»

– Ни на кого, Кореш, – снова потрепал я его по холке. – Задумался я. Чуть не уснул на ходу. Тебя вот за волка принял. Иди уж рядышком, не убегай больше, – попросил я его. – Вот и первые звёздочки, вишь, показались. Припозднились мы с тобой…

Кореш, словно понял меня и, подавляя свое резвое желание вновь куда-нибудь устремиться, пошёл рядом, снова слегка пригнув голову, будто волочил за собой нарточку. И мне его скорбный вид почему-то напомнил прошлогодний выход из тайги, когда мы с напарником, дольше обычного (соболь шёл хорошо!) задержавшись на промысле, возвращались домой по этой же реке – только в обратном направлении…

Напарник был из местных парней. Мне его, «для натаски», подсунул дед Нормайкин, «чтоб парень от безделья в посёлке не кис».

– Да и денег, глядишь, перед армией заработает, – дополнительно аргументировал он свою просьбу.

Река уже была готова вот-вот вскрыться. И местами днём там, где лёд просел, на его поверхности стояла вода. Поэтому идти рекой было не только опасно, но и мокро. А берегом – невозможно. Слишком уж глубоки были снега, зацепист и непролазен прибрежный кустарник… Да ещё то и дело встречались высокие скалистые прижимы, которые приходилось обходить стороной. А там: то упавшая лесина, то частый ельник, то ещё какая оказия, преграждающая путь. Да и сил, а главное, времени у нас на такие обходы просто не было.

От постоянной влаги оленьи унты разбухали и становились тяжёлыми. Портянки и носки мокрели и во второй половине дня, когда снова начинало подмораживать, норовили подёрнуться ледком, отчего ноги ещё больше стыли и начинали ныть.

Приходилось останавливаться, разводить на берегу костёр, сушиться. Пока грелись у костра, сидя на корточках на панягах или корье, развесив вокруг него на воткнутых в снег палках носки, унты, портянки, рукава куртки смерзались, превращаясь в ледяные латы. И нужны были достаточные усилия, чтобы разогнуть потом руки, прижатые к груди…

Облака плыли то низко над рекой к далёким от нас, но близким для них, гольцам, предвещая стужу. То вдруг начинали скользить против тёплого ветра, сочащегося с Татарского пролива, что предвещало обильный снегопад.

Прибрежный лес начинал шуметь, говоря о близкой оттепели. А то вдруг умолкал, словно впадал в летаргический сон…

При любом раскладе – ничего хорошего погода нам не предвещала… К тому же за первый день пути мы прошли гораздо меньшее расстояние, чем то, на которое рассчитывали, даже с учётом предполагаемых трудностей, не дойдя до заброшенного барака геологов, который был обозначен на моей самодельной карте, перечерченной ещё в Совгаванском госпромхозе. Там мы надеялись более-менее «с комфортом» переночевать и подхарчиться, поскольку в этот барак, по слухам, изредка еще заглядывали сезонные охотники, осваивающие ближние к населённым пунктам участки тайги…

Свои припасы – примерно на пять дней (с запасом) – мы почти все утопили в первый же день пути, уронив панягу с продуктами в промоину, образовавшуюся под прижимом, по которому пытались пройти, не заходя далеко в сторону. И получив ещё один горький урок – все припасы в одно место класть нельзя!

Хорошо ещё, что мой напарник, который нёс их, вовремя успел освободиться от паняги и не свалился вместе с нею…

Ночь мы перекантовались у нодьи. А утром, к своему немалому огорчению, я обнаружил, что ноги у меня, хоть и не сильно, но всё же распухли. И чтоб голяшки унтов мёртвой хваткой не сжимали икры ног, их пришлось сверху немного надрезать ножом.

Впоследствии подобную операцию пришлось проделывать всё чаще, пока разрез не дошёл почти до ступни, которая тоже опухла, но с одним носком ещё протискивалась в унт…

К полудню следующего дня мы вышли к тому месту, где должен был находиться барак геологов. Но вместо ожидаемого жилья на небольшой полянке, окружённой ельником, увидели недавнее, ещё не присыпанное снегом, пепелище…

Похоже кто-то ненадолго залетал сюда на вертолёте поохотиться…

Ничего съестного в холодной и липкой золе, как мы не рылись в ней, обнаружить не удалось…

По хорошей дороге, которой ещё так недавно была река, до посёлка оставалось дня два пути. Вроде бы совсем немного. Но почти полное отсутствие припасов и очень плохое состояние льда делали эту задачу трудно выполнимой. Более того, идти дальше по реке днём – далеко, огибая многочисленные промоины и прижимы, как мы уже убедились, – очень медленно, мокро, опасно и тяжело. Решили идти ночью. А днём, чтобы экономить стремительно убывающие силы, – спать…

Так мы и сделали, завернувшись с Серёгой в брезент, прямо на пепелище, устроившись на не до конца сгоревшем полу, где было более-менее сухо…

Я заметил, что Кореш на призыв Серёги «Ко мне!» теперь не только не подходил, но старался отбежать подальше, издали наблюдая за нами. Будто чувствовала псина, что Серёга предложил его пристрелить и съесть.

– Иначе не дойдём, – хрипел он страшно и в то же время как-то по-бабьи, плаксиво. – Замёрзнем…

«Наверное, нас так вот и найдут, на обгоревших досках пола, завёрнутыми в чёрный от золы брезент… Если, конечно, хоть что-нибудь от нас останется после «пира зверей», – подумал я, впадая в тяжёлое забытьё и чувствуя, что ноги снова пухнут… Но то, что я чувствовал их, хоть немного успокаивало меня. «Может, и дойдём», – с надеждой думал я, лёжа в темноте брезента…

Очнулся я внезапно от тревожного предчувствия. Словно там, за этой темнотой, уже произошло или вот-вот произойдёт что-то неладное.

Я отогнул с лица, будто кусок мягкой жести, смерзшуюся ткань и увидел над собой ущербный, едва различимый в послеобеденном сереньком небе месяц. Неподалёку с подтянутым брюхом стоял Кореш и, не мигая, голодными звериными глазами смотрел на наш «кокон».

– Что, – сказал я ему скрипучим, едва слышным голосом, – не можешь мышку добыть? Жрать хочется?..

Голос, казалось, был не мой. И шёл откуда-то издалека, словно моими губами и ртом говорил совсем незнакомый мне, очень уставший от жизни человек.

Тем не менее Кореш признал меня. И, хоть и не очень весело, но всё же помахал хвостом и, вытянув в нашем направлении морду, но не подходя ближе, с шумом втянул в себя воздух. И глаза у него были вовсе не звериные, а вполне обыкновенные. Мне стало стыдно, что я так плохо подумал о собаке, потому что уже неоднократно убеждался в разных ситуациях, что хуже человека собаки нет.

Я снова поднял глаза к небу и увидел, как в воздухе кружатся редкие, лёгкие, бесприютные снежинки. Иногда они опускались на моё лицо и долго отдыхали на щеках, не тая. Или – пока очередной порыв лёгонького ветерка не поднимал и не уносил их с этого «аэродрома»…

«Вот этой лёгкости парения нам как раз сейчас и не хватает. Тело стало тяжёлым, как неуклюжая конструкция», – подумал я, глядя на них и точно зная, что самое трудное теперь будет заставить себя встать и идти дальше…

«Как уязвим человек… Как от многого он зависит. И попадая в неожиданные, непривычные для него условия, как он становится беспомощен и слаб…»

Я потрогал лицо напарника. Оно было холодным, но изо рта шла струйка пара.

«Жив», – с облегчением подумал я. «А, может быть, плохо, что жив? Только лишняя обуза…» – тут же догнала первую мысль вторая.

Потом в последующие дни, до той самой минуты, когда нас, полуживых, не подобрал ороч, заметив на берегу, – и когда я, ни при каких обстоятельствах старался не идти впереди своего напарника, – я понял, что самое страшное, что было тогда со мной и во мне – это собственные мысли. О сути которых я не рискнул бы рассказать и самому близкому человеку. Тем более, что они так мало походили на мысли человека…

Я с трудом заставил себя встать, выдравшись из расслабляющего безразличия полузабытья. Достал из пушного мешка несколько шкурок соболей. Некоторые из них разрезал и, сняв унты, обернул ими ноги. Делал я это с каким-то тупым упрямством, ясно понимая, что они в унты не залезут… Хотел обмотать соболями и руки, но, поразмыслив и достав из мешка остальные шкурки, растолкал их под байковой рубахой, стараясь равномерно распределить: на пояснице, животе, спине, боках. Я даже как будто почувствовал, что стало немного теплее. Хотя, по-прежнему, казалось, что задубевшая кожа лица и рук, превратившаяся в некий «панцирь», уже никогда не сможет отогреться по-настоящему. Порой даже чудилось, что в крови гуляют острые, как смертельные иглы, льдинки. Они странствуют по кровяному руслу, будто гондолы по водам венецианских каналов, причиняя острую боль, когда им приходится протискиваться узкими вратами сердца.

В одной из шкурок я неожиданно обнаружил невесть как туда попавший чёрный сухарь! В надежде я обшарил весь мешок, но больше «драгоценностей» в нём не оказалось.

Первым моим импульсом было – тут же его съесть. Я даже украдкой посмотрел в сторону нашего «лежбища», будто опасаясь того, что мой напарник сможет вырвать сухарь из моих рук…

На полпути руки ко рту мне всё-таки хватило сил принять решение о том, что сухарь надо разделить на двоих.

Это было трудное решение. Пожалуй, в тот момент мне легче было отдать полцарства, чем полсухаря. Однако полцарства у меня не было, а сухарь наличествовал. В какой-то миг у меня даже мелькнула мысль разделить сухарь на троих. Но её я безжалостно и даже с какой-то злостью отогнал. «Пусть Кореш сам мышкует!»

Боясь передумать, я разломил сухарь и, взяв себе чуть большую половину, стал тормошить Серёгу.

Он мычал, чмокал губами, не хотел просыпаться, слабо отталкивая мою руку. И лицо у него было такое умильное, как у младенца, только что насосавшегося материнского молока.

Я поднёс к его носу половину сухаря. Он резко открыл глаза, схватив кусок обеими руками, сидя начал грызть.

Я отвернулся и, отойдя в сторону, съел свою половинку. Оставшиеся на ладони крошки, после некоторого раздумья я не отправил в рот, а дал слизать подпустившему меня к себе Корешу.

За те десяток минут, что я ходил в соболях, они практически превратились в ничто. Мех забился золой и шкурки в нескольких местах лопнули.

«Надо день, а то и несколько – бегать по сопкам, чтобы добыть такую шкурку и – только несколько минут, чтоб всё испортить. Точно так же нередко случается и в человеческих отношениях…»

Я без всякого сожаления, но с пугающим меня безразличием ко всему на свете снял с ног превращённые в хлам дорогие шкурки, вряд ли уже на что-нибудь годные. Затолкал их обратно в мешок. Натянул на ноги унты, замотал разрезанные голяшки бечёвкой и скомандовал Серёге, который с безумным лицом шарил в моей паняге в поисках съестного: «Пошли!»…

Чтобы немного согреться, мы выпили перед отходом по кружке вскипячённой из снега воды. Отчего есть захотелось ещё больше.

Брезент, как лишнюю тяжесть, решили не брать. Свернув его рулоном, затолкали в сухое место, под корягу, рядом с пепелищем. Глядишь, кому-нибудь да пригодится…

Чего нельзя было оставить: боеприпасы, котелок, топор, кое-какую одежду, пушнину, аккуратно уложили в различные мешки и мешочки, поместив в рюкзак, который затем надёжно укрепили на моей паняге, договорившись нести её по очереди.

Брать же с собой в дорогу лишние килограммы и, даже – граммы, у нас теперь не было сил. Тем не менее оставить один из двух карабинов, как я предлагал, никто не захотел. Вернее, никто не решился…

Идти по ночной реке было значительно легче. Если бы ещё так стремительно не оставляли нас силы…

Дышали мы одышливо, а идти старались рядом. И если кто-то, задумавшись, вырывался вперед, то через некоторое время начинал оглядываться всё чаще и чаще, а потом и вовсе замедлял и без того нескорый ход, поджидая напарника. И не потому, что боялся за отставшего, а потому, что опасался за себя, вводя в искушение идущего сзади.

И когда я оказывался впереди, то – почти инстинктивно – ожидал выстрела в спину. Хотя и понимал, что особой логики, кроме того, чтоб до отвала нажраться, в этом всё-таки нет. Но беда была даже не в отдалённых последствиях, а в том, чтобы мыслить логически, – когда почти наверняка понимаешь, что не выйдешь из тайги без более опытного напарника, – мы, пожалуй, уже оба не могли…

Выстрел сзади всё равно грохнул неожиданно. И я вначале неосознанно присел и только потом оглянулся.

Метрах в десяти, спиной ко мне, стоял Серёга с опущенным в левой руке карабином и беззвучно плакал, растирая слёзы по грязному, измождённому лицу правой рукой…

Он, как заведённый, повторял одно и то же: «Промазал! Про-ма-зал…»

После этого выстрела Кореш старался уже нам обоим не показываться на глаза. Он словно куда-то исчез вообще…

Каждый шаг и каждое слово давались с трудом. Поэтому мы шли молча, заставляя себя переставлять отказывающиеся слушаться, незнакомые, чужие ноги.

С первыми лучами утреннего солнца, когда ещё можно было какое-то время идти, мы, совершенно обессиленные, со свистящим дыханием, выбирались на берег. Вытаптывали в снегу что-то вроде гнезда. Разводили в середине костерок. Из снега кипятили воду. И забывались чутким тревожным сном. В который если и впускались сновидения, то только о еде.

Лица наши были черны от сажи. Одежда изодрана…

Глядя на Сергея, как на своё зеркальное отражение, – на его потухшие, с красными набухшими веками, глаза, я в очередной раз думал об одном и том же: «С этого места нам уже не хватит сил подняться. Это будет наш последний привал…»

С тоскою я оглядывался вокруг и видел: серые, отливающие сталью подтаявших снегов, холмистые берега, серое, скучное небо, редколесье…

«Какое грустное, безрадостное место… Правда, говорят, что замёрзнуть – это лёгкая смерть… Кто говорит? Те, кто замёрз уже, что ли?!» – не то думал, не то бредил я.

Открывая глаза, видел затухающий, уже почти не дающий тепла, костёр, подбросить в который очередную дровину не было ни сил, ни желания.

Вот и костёр умирает… С безразличия всё и начинается… – снова пускался я в невеселые размышления, опять закрывая глаза. «Потом вроде бы даже приятные сновидения возникают в сознании человека, как пишут в романах… Лето, тепло, цветущий луг… «Там, в глухой степи, замерзал ямщик…» – припоминалась слышанная в детстве грустная песня. Мысли путались, не выстраиваясь в стройный ряд. Я ещё больше сворачивался на боку клубком. Стараясь плотнее прижать к груди руки, подтянуть к животу ноги, поближе подкатиться к костерку, удерживая в себе оставшиеся искорки тепла и жизни…

Мысли о прошлом, словно яркие картинки не из моей жизни, закрутились кинолентой одна за другой, почти не вызывая никаких ответных чувств. И только воспоминание о маме, о том, как ей будет невыносимо больно пережить единственного сына, выдавило из края глаза одинокую и всё ещё тёплую, слезинку, скользнувшую по щеке.

«Прощай, мама, мамочка… Прости за то, что вырос, и – за то, что оторвался от тебя… Как хорошо, как покойно было мне на твоих надёжных, тёплых руках… Но даже вся твоя безмерная любовь уже вряд ли поможет мне снова подняться…»

Послышался едва различимый весёлый звук далёкого колокольчика.

«Вот и слуховые галлюцинации начались…»

На самом дне души даже шевельнулось некоторое удовлетворение, потому что ни нестерпимой боли, ни всюду проникающего холода я так остро, как прежде, теперь не чувствовал. Мой внутренний мир представлялся мне сейчас просторной, притихшей в осеннем предвечерьи, долиной, над которой пульсирует далёкое эхо забытого колокола…

Через мгновение я догадался, что ясно слышимое эхо – это гулкие удары моего собственного сердца, не желающего сдаваться и продолжающего гнать по жилам густую, как шуга на предзимней реке, кровь.

А может быть, нам повезёт —

И мы умрём тихо, без муки…

И ветер осенний споёт

Нам древнюю песню разлуки… —

всплыло в сознании забытое стихотворение. И усталый мозг отозвался на него, будто вздохом облегчения, одной только фразой: «Может, и повезёт…»

Звон колокольчика неотвратимо приближался…

«Когда он прозвучит совсем близко – это и будет конец…» – без всякой горечи подумал я и уловил, что к звуку колокольчика прибавился нетерпеливый лай собак.

С трудом разлепив смёрзшиеся ресницы, я увидел, как по реке в нашем направлении, в сверкании радужных брызг начавшегося утра нового дня несётся лёгкая, казалось, совсем невесомая, нарта в упряжке из двух оленей.

«Только бы не проскочили мимо…» – снова в бессилии закрыл я глаза, целиком вверяя свою судьбу случаю. А ведь «Случай – это псевдоним господа Бога», – вспомнилось чьё-то определение.

Звук колокольчика внезапно стих…

«Неужели показалось?..» Я снова разлепил глаза и увидел, как, ловко и легко соскочив с саней и ведя оленей в поводу, к берегу направляется кривоногий невысокий человечек.

Через минуту его озабоченное смуглое лицо с прорезями тёмных глаз уже склонилось надо мной.

– Ай, ай, ай, – цокнул языком охотник. – Сабеем, однаха, плоха дела…

Это было последнее, что я запомнил перед тем, как провалиться в глубокую чёрную бездну беспамятства.

Очнулся я на мягкой постели, в кровати, стоящей у теплой печной, белой стены в доме Нормайкиных.

Дед с орочем, который привёз нас в посёлок, сидели на кухне и о чём-то вполголоса говорили.

Кроме их слов в дверной проём дощатой стены ко мне в комнату проникал ещё и волнующий запах варёного мяса.

Я с трудом приподнялся на локте и заглянул в кухню.

Нормайкин с орочем ели оленину, сваренную большими кусками. Кроме парящей кастрюли с ней на столе стояла солонка, хлебница с ломтями чёрного хлеба, а на блюдце рядом с ней лежал нарезанный белыми сочными кругами лук.

От запаха и вида еды голова у меня закружилась, а рот наполнился вязкой слюной, которую я судорожно, с громким икотным звуком, сглотнул.

– Ну, очухался один! – подошёл ко мне Нормайкин… – Степана, вон, за свое спасение благодари, – кивнул он в сторону стоящего с ним рядом и доходящего ему лишь до плеча, улыбчивого ороча.

– Ему маленька бульон можна, – повернулся ороч к деду. – А нам маленька по чарке можна, – опять заулыбался он, отчего щелки его глаз стали совсем узкими.

– Можно! – добродушно рокотнул Нормайкин…

После выпитой чашки бульона я почувствовал себя Каштанкой из одноимённого рассказа Чехова «…которая не насытилась, а только опьянела от еды…».

Сквозь приятную дрёму я слышал разговор деда и ороча.

– В валенок-то шкалик я от бабки прячу… Ну, давай, Стёпа, пока она нас за энтим делом не застукала…

Стопки негромко звякнули. Потом наступило недолгое затишье, после которого дед со Степаном почему-то перешли на шепот…

Через короткий промежуток времени – стаканчики звякнули вновь.

– Вчерась-то, слышь, Олег! – возвысил голос Нормайкин. – Когда Степан вас с Серёгой под вечер привёз, бабка всю ночь, почитай, за вас молилась… Теперь вот прикорнула маленько… А Серёгу, вечером же, родители домой забрали, – доложил мне дед обстановку.

– Катерина! Вста-вай! Чай вари. Без тебя нам его скучно пить! – громко гаркнул он. И я услышал, как они оба со Степаном тихонько засмеялись.

Через какое-то время в горнице, где я лежал, на ходу поправляя волосы, появилась баба Катя. Подойдя к кровати, она внимательно посмотрела на меня, а потом, кивнув в сторону перегородки, за которой установилась тишина, спросила: «Кормили, нет ли, чем тебя эти ироды? Рыгочут, вон, сидят… Весело им…»

– Могли бы в бульон и сухариков маленько покрошить. Не повредило бы, – высказала она после моего ответа своё мнение. – Ну, полежи пока, поспи. Через часок я тебя ещё маленько покормлю. Да и кровать теперь можно на прежнее место вернуть. Готовить буду. У печи тебе жарко станет… Слыш-ко, дед, – обернулась она в проём двери, – кровать назад, к окну, перетащите…

Двигалась баба Катя неспешно и плавно, напоминая в своём широком цветном сарафане одновременно почему-то и старинный самовар, и колёсный пароход.

– О! – восхищённо гаркнул Нормайкин, указывая Степану на свою жену, проследовавшую мимо них к печке. – Движется, что баржа многотонная, аль – ледокол!

– Молчи уж лучше! А то половником тресну, – не оборачиваясь к деду, спокойно уронила женка. – Вместо того чтобы водку жрать, дров бы лучше принёс из сарая. Борщ варить буду… Чувствую по запаху – «клюкнули» уже со Степаном…

– О! – снова восхитился дед. – Ну прям-таки колли или сеттер!

– Иди, иди, – беззлобно подтолкнула его в дверях баба Катя. Чувствовалось, что восхищение супруга ей приятно.

Дед сходил за дровами. А потом они со Степаном, усадив меня на стул, вернули на прежнее место меж окон кровать. Теперь в проём двери я мог обозревать почти всю кухню.

Незаметно задремал…

– Выпей ещё бульончику, – услышал я над собой голос бабы Кати, совершенно потерявшись во времени.

Она протягивала мне кружку бульона с сухариками. Рядом с ней стоял и дед Нормайкин.

– Да не торопись ты! – подосадовал он, видя, как я, обжигаясь, пью варево.

Оба они смотрели на меня как-то странно, отстранённо, что ли, будто я находился не здесь, в этой комнате, а где-то очень далеко…

Баба Катя снова ушла к печи, а дед, подождав пока я допью, взял у меня из рук кружку и тихо сказал:

– Ну вот, Олежа, а ты меня всё спрашивал, откуда я свои «страшилки» беру?.. Оклемаешься – расскажешь, что да как у вас там приключилось. Степан говорит, что едва тёпленьких вас нашёл… Так что ваша история, можа, и пострашней иных будет… Ну, отдыхай. Сон – он славный лекарь… А через день-другой, глядишь, баньку истопим. Лучше лекарство – почти от всех болезней, баня! Недаром говорят: «Баня может заменить сотню лекарств, но ни одно из них не может заменить баню». А мой дружбан по армейской службе ещё так говаривал: «Если на душе тошно и баня не помогла – других способов нет». Ладно, отлёживайся, – закончил он, видя, что я уже начинаю задрёмывать…

«Вряд ли я смогу рассказать деду что-нибудь внятное, – подумал я, через неопределённое время, находясь не то во сне, не то наяву. Разве расскажешь, как я всерьёз, когда слабела воля, размышлял о том, стоит ли вообще выбираться из-под брезента и что-то предпринимать? Не лучше ли – поплотнее завернуться в него и уснуть навсегда. Или, разве выразишь словами то, что любовь матери может, оказывается, спасти даже в самых безнадёжных обстоятельствах. Что именно это – беспредельную мамину любовь – я чувствовал за миг до того, как услышал колокольчик. А об этом, – когда я, лёжа на снегу и глядя в тусклое, как непромытое стекло вагона, небо, вдруг осознал с невероятной очевидностью всю его нездешнюю тоску и одиночество, – разве суметь рассказать?.. И как снежинки, падая сверху, не хотели таять на лице?.. А я в это время силился понять что-то очень важное и продолжал ещё внимательнее вглядываться в небо, а оно ещё более пристально смотрело на меня…

Веками небо взирает на нас, неразумных детей Божьих, поражаясь, наверное, тому, что мы год от года, век от века не становимся лучше…

А разве передашь словами то, как после Серёгиного выстрела в Кореша на ночной, залитой призрачным светом реке мне стало вдруг так одиноко, тоскливо, страшно и стыдно и за себя, и за человека вообще… Так страшно, как никогда ещё не было в жизни. Ибо, пожалуй, впервые я усомнился в том, что Бог создал этот мир для людей, потому что без них он настолько хорош, что не передашь словами. И эта сосущая, – как мартовское солнце сосёт, слезит свисающие с крыш сосульки, – тоска ещё очень долго потом не уходила из моего сердца… Но всё-таки самыми пугающими были мои собственные мысли… Как только я переставал вспоминать о родных, близких мне людях, о матери, которая, может быть, сейчас не спит и думает обо мне, предчувствует беду, – тут же невидимкой ко мне подкрадывался кто-то очень рациональный, рассудочный, изощрённый в логике и ласково начинал нашёптывать на ухо различные разумные советы, стремительно превращая меня из человека в хитрое животное… Или, разве расскажешь о том, как я, без всяких посторонних чувств, словно одеревенев, автоматически, упрямо переставлял ноги, думая только о том, сколько шагов ещё смогу сделать? И как было бы хорошо уснуть, чтоб ни о чём не думать и не терзать ходьбой измученное тело. Сон казался таким желанным, таким спасительным, что я боялся заснуть на ходу, прямо посреди реки. Однако осуществлению сладкой мечты о забытьи мешало моё же собственное, упрямое сердце, удары которого я продолжал ощущать. И даже, казалось, порой – слышать их…

«Мотор» продолжал работать – вопреки всему и несмотря ни на что. Несмотря на то, что воду мы уже не кипятили (да и котелок где-то потеряли), а просто ели снег, когда хотелось пить. Костёр на коротких привалах – тоже больше не разводили – не было на это сил…

В самые отчаянные минуты я ясно понимал, что моё сердце – это теперь мой самый лучший, единственный, последний друг. И как я был ему благодарен за это. Но в то же время я понимал, что оно и самый коварный, изощрённый враг, потому что своим упорством длит мои мучения, заставляя жить в нечеловеческих условиях. Заставляя идти дальше, показывая пример редкой стойкости…

Вспоминая сейчас, в тепле, всё это и особенно свои собственные слабости, я успокоил себя тем, что в жизни не всегда есть место подвигу, но зато в ней всегда есть место празднику! Лучшим из которых, несомненно, является твоя собственная жизнь!

Я сладостно потянулся в постели. Устроился поудобней. И, хотя в голове стоял звон, стал думать о Тае.

«Странно, что я почти не думал о ней, когда мне было так невыносимо тяжко? Может быть, оттого, что иногда я стыдился самого себя?..»

И снова, уже сквозь быстро застилающую всё завесу сна, ко мне в сознание пробрался голос Нормайкина:

– Мы, Олег, пойдём со Степаном Серёгу попроведам, а ты, если чего приспичит – в ведёрко сходи. Бабка его рядом с кроватью поставила…

Он что-то говорил ещё, но я его уже не слышал – спал. Потом у меня всё это как-то перепуталось, перемешалось в голове: день первый и день третий, после нашего спасения в доме Нормайкиных. Когда в первый день ненадолго, а в третий окончательно я вынырнул из забытья, из бреда, подсознания, из объятий сна…

* * *

Паняги в дорогу мы с Юркой собрали килограммов по тридцать, а то и более… Так что весь обратный путь, – а это без малого три дня, нам предстояло лишь понемногу облегчая ношу: из-за убывающих припасов еды, – нести у себя за спиной двухпудовые «горбы». Не считая ещё карабина или мелкашки.

Один карабин и одну малокалиберную винтовку мы упаковали вместе с остальным грузом. Самым лёгким и ценным в котором была, конечно, пушнина. А самым тяжёлым – мороженое мясо, которого у нас оставалось ещё много. И мы долго решали – оставить его или забрать с собой, чтобы порадовать деда Нормайкина, который «дичинку шибко уважает».

Вопрос за нас, можно сказать, решила погода…

Слава богу, подморозило, и лёд на реке был ещё крепкий. Так что возвращаться нам предстояло почти по столбовой дороге. А по хорошей дороге – можно и хороший груз тащить.

– Зато на месте потом накрутим фарша, да со свининкой! Пельменей мешка два, не меньше, налепим! А какие котлетки получатся! Особенно, если с картошечкой! Лучше – с пюре… – предвкушали мы с Юркой, честно говоря, мечтая больше о картошке, чем о мясе, которое уже приелось. Картошечка же – в тайге редкостный деликатес. И от одного только мысленного представления жарящейся на сковороде картохи, с румяной корочкой от шкворчащего растительного масла, у нас, как от бокала шампанского, начинала кружиться голова.

Кроме погоды ещё и мысль о том, что мясо в тайге просто пропадёт и получится, что завалили мы красавца лося в конце промысла напрасно – тоже гирькой, правда, не очень весомой, легла на чашу весов в пользу выноса мяса.

Все плашки и кулёмки были спущены. Капканы – собраны. Но «железяки» – этот дополнительный, притом весьма весомый груз, мы решили оставить в зимовье с излишками провизии: различными крупами, сахаром, солью… Всё это пригодится, теперь уже на следующий сезон, другим промысловикам… С собой же в дорогу из еды взяли только необходимое: сухари, чай, сгущёнку…

К вечеру первого дня запланировали дойти до «Бухенвальда». Так из-за своей нещадно дымящей, с прогоревшим во многих местах железом, печи, прозвали охотники старое и почти уже разрушившееся от времени зимовьё.

Там переночуем. Вернее, перекантуемся как-нибудь: либо в дыму, что невозможно; либо в холоде, что также плохо переносимо. Но третьего, увы, в «Бухенвальде» не дано. За то ему и этакое жуткое название навесили.

Ещё одну ночёвку придётся обустроить с брезентухой у нодьи.

Брезент потом спрячем в укромном месте, где-нибудь на бережку, чтоб дальше с собой не тащить. Если всё сложится по плану, то до «базы» останется один дневной переход. Примерно километров двадцать – двадцать пять… Погода, по всем приметам, не должна испортиться. Так что, тьфу, тьфу, тьфу – чтоб не сглазить, дня через три будем в посёлке! В цивилизации! Где есть добротные дома. По субботам – во дворах топятся бани… Есть магазин, медпункт и даже – библиотека! А главное – там могут случайно встретиться молодые, красивые девушки… Обязательно молодые и обязательно красивые – об ином не мечталось!..

Позавтракали мы перед отходом плотно. Разогрев приготовленное с вечера в большой сковороде, скорее похожей на маленький тазик, нарезанного небольшими кусочками мяса с луком. Ядрёная луковица оказалась последней, сбережённой в различных тряпичках от мороза, днём сильно выстужающего зимовьё…

Остатки еды отдали собакам. Те, не понимая, почему их кормят утром, перед промыслом, а не вечером, как обычно, – быстро сглотали мясо и вопросительно уставились на нас, ожидая дальнейших команд или новых подачек.

Остатками горячей воды из чайника вымыли посуду, положив затем чашки, ложки, сковороду в плотный полиэтиленовый пакет, а пакет на полку. Из всех имеющихся ёмкостей вылили остатки воды, которую брали из ручейка под горой. Немного посидели «на дорожку», в тишине… Потом подсели под паняги, стоящие на нарах. Продели руки в лямки и, расправив их на плечах, покряхтывая, распрямились, чувствуя прижимающий к земле немалый груз и размышляя над тем, не перестарались ли мы с поклажей, правильно ли соразмерили свои силы?..

В эту минуту котелок, прикрепленный сверху моей паняги, стукнувшись о ствол надеваемой на плечо мелкашки, радостно и звонко звякнул, словно желал быть не котелком, а колокольчиком почтовой тройки, предвещая впереди только хорошее…

Мы взглянули друг на друга, улыбнулись этому нежданному звуку и шагнули из полумрака уже будто бы чужого нам зимовья в белоснежное царство тайги, яркого солнечного утра!

– Ну, тронулись, – сказал Юрка и стал первым спускаться по пологому склону к реке.

Был слышен скрип снега и весёлый говор недалёкого ручья, журчащего в низинке меж высокими снегами…

Небо над рекой, свободное от заснеженных дерев, будто вдруг распахнулось всей своей безоблачной и яркой синевой.

Солнце ещё не давало тепла, но светило ласково и щедро…

Идти по реке в середине марта, чувствуя на щеках приятное покалывание лёгкого морозца и в то же время уже улавливая ноздрями что-то весеннее, похожее на запах талого снега, ощутимое во встречном дыхании ветерка, – было здорово! Особенно первые сотни шагов…

Вот мы уже дошли до места, где я провалился в промоину, которая и сейчас игриво журчала в свободном ото льда пространстве.

«Значит, километра два-три протопали! Ничего, дойдём, втянемся», – успокоил я себя, чувствуя как от давящего груза начинают противно ныть мышцы шеи. Почему-то на тяжёлую ношу они всегда реагируют первыми.

Уже пройдя мимо промоины и видя перед собой навьюченную спину Юрки, я с холодком в груди подумал: «Не дай бог провалиться с таким грузом. Сразу – камнем на дно».

Через какое-то время в нытьё шеи включились и стали неметь плечи. Я, как и Юрка, стал то и дело перемещать лямки паняги – то ближе к голове, то – к скату плеч, чувствуя при этом недолгое облегчение. Иногда я сжимал лямки руками и как бы тянул их вперёд, чувствуя, что тогда они меньше врезаются в ключицы.

Испытал и своё «изобретение», над которым, когда я мастерил его, хихикал мой напарник. Это была широкая лямка с мягкой тряпочкой, которую я приспосабливал на лоб, хоть чуть-чуть уменьшая давление груза на плечи.

Опустишь голову, согнёшь спину (руки свободно болтаются ниже колен) и идёшь так какое-то время, ощущая, что вес вроде бы полегчал…

Последними начинают уставать «ходули». Шаг становится неровным. Ноги заплетаются. И становится ясно, что необходим привал. Чтобы хоть ненадолго сбросить с себя становящийся с каждым километром тяжелее груз. Дать отдохнуть всему телу, всем затекшим мышцам.

Я взглянул на часы. Была половина первого.

«Вышли мы, как ни старались пораньше, в одиннадцатом часу. Значит, идём чуть больше двух. Рановато, конечно, но можно уже и привал небольшой сделать. Идём нормально. До «Бухенвальда» должны дойти засветло…»

Юрка, будто угадав мои мысли (в одинаковых условиях и мысли одинаковы), не оборачиваясь, сказал:

– Идём вон до того заворота. – Он указал правой рукой на далёкий загиб реки. – Там – привал. Чай пьём.

Он говорил отрывисто – не тратя лишних слов.

Собаки, трусившие всё это время чуть сзади нас, будто поняв его слова, обгоняя друг друга, играя на бегу, устремились вперёд по простору реки.

Минут через двадцать мы вышли на берег и с удовольствием освободились от паняг, сразу почувствовав такое облегчение, словно сбросили с плеч огромные камни-валуны, притороченные к нашим спинам.

Шея, ноги, плечи, спина – всё ещё продолжало поднывать. Но без груза это было уже какое-то весёлое нытьё-погуживание. Словно пузырьки воздуха, как в открытой бутылке «Нарзана», забегали под кожей, устремляясь вверх.

Я рухнул на снег и, закинув за голову руки, счастливо смотрел в голубое, просторное, чистое небо.

– Сильно-то на снегу не валяйся! Если вспотел – простынешь. Иди лучше дровец для костра собери. Нам долго здесь рассиживаться некогда.

Я с трудом встал. А Юрка, поправляя на пояснице пояс из собачьей шкуры, добавил:

– А я пока этим оглоедам мясца отрублю. Пусть жрут до отвала, чтоб не было потом охоты мышковать. А то, не дай бог, ещё отстанут. Шарик – по молодости, а Шайба – по природной глупости… Да и нам хоть немного ноша облегчится.

Он глубоко вздохнул, зачем-то ещё раз поправляя пояс, и пошёл к своей паняге.

Мне так хотелось попросить его отхватить мясца, да поболее, с моей ноши, но я не сделал этого, потому что он, кроме приблизительно равного груза сверх того, нёс ещё топор и брезент.

Из изумительно чистого снега вскипятили чаёк…

А приличный кусок мяса, который я отколол большим охотничьим ножом от того, что было увязано у меня (не поленившись – развязать и снова завязать различные тесёмочки), пошёл на строганину. Получилась целая горка тонких длинных аппетитных ломтиков мяса, тающего во рту. Благо, что и соль и красный перец в наших припасах имелись. Правда, есть почти не хотелось, а вот пить, наоборот, хотелось очень сильно…

На одной из паняг, как на деревянном столе, перевернув её вниз грузом, перекусили. А больше отпились – густым, душистым чаем со сгущённым молоком. Пустую банку из-под которого, сплющив, закопали под вывороченной корягой.

Я разомлел от еды и тепла костерка, закрыв глаза и подставив лицо уже теплому солнцу.

– Пора, – скомандовал Юрка, пряча в свою поклажу алюминиевую кружку и ложку…

Впереди, метрах в тридцати от нас, на середине реки, из промоины на лёд выскользнула здоровенная выдра. Она как-то неуклюже и неспешно засеменила мелкими шажками к следующей промоине, видневшейся метрах в пятидесяти от первой.

Я невольно, не прерывая шага, потянулся за мелкашкой.

Выдра оглянулась, но ходу не прибавила, оставляя на снегу черту от волочащегося хвоста.

– Не надо, – сказал Юрка, идущий рядом. – Некогда нам сейчас задерживаться. Солнце уже вон как высоко…

Я облегчённо вздохнул, как будто часть моего груза Юрка перенёс на свои плечи, а выдра минуты через две, прощально булькнув, соскользнула в воду, продолговато чернеющую среди белого снега и льда посредине реки.

Насторожившиеся было собаки опустили головы. Похоже, они понимали, что мы сейчас не на охоте, и спокойно трусили рядом…

В обступивших нас со всех сторон, как армия неприятеля, тревожных сумерках, так непохожих на предшествующий им яркий, солнечный, морозный день, мы добрались до «Бухенвальда». Зимовьё стояло за небольшим болотцем, угадываемым по неровности засыпанных снегом кочек, между которыми едва виднелась неизвестно кем и неизвестно когда оставленная извилистая тропка. Позади зимовья, словно крепостная стена замка, стоял угрюмо высокий плотный темный ельник.

При первом же взгляде на зимовьё, я уловил в его очертаниях что-то необычное, неладное… И только в следующий момент сообразил, что крыша на нём сдвинута в сторону и остатки дранья от неё лежат на углу невысокого сруба.

Недалеко впереди, рядом с тропой, валялась измятая и местами сплющенная двадцатилитровая металлическая канистра.

– Стоп! – негромко сказал Юрка, сняв с плеч панягу и пригнувшись, стал что-то рассматривать на снегу. Потом, с карабином в руках, он медленно и осторожно подошёл к канистре.

Я тоже освободился от паняги, искренне пожалев в этот момент, что у меня в руках мелкашка и что мой карабин упакован. Видимо, из-за этого мне и хотелось быть поближе к Юрке.

Рядом с тропой я разглядел, хоть и не свежие, почти уже запорошенные медвежьи следы.

А медведь зимой – только шатун. И это всегда очень опасно, ибо зверь от голода, от невозможности добыть себе пропитание становится не только злым, но и невероятно хитрым. Зимой косолапый, если, конечно, он успел нагулять нужное количество жира, должен сладко спать в своей берлоге, а не шастать по тайге в поисках пищи. Такой медведь обычно очень терпелив и может выслеживать добычу крайне долго, чтобы действовать потом наверняка.

Юрка показал мне канистру. Она была в нескольких местах пробита острыми когтями, словно сделана из картона, а не из металла. Глядя на вмятины, создавалось такое впечатление, что кто-то от безумной ярости пытался сотворить из канистры гармошку.

– Шатун… Явно это он здесь набезобразил – больше некому… Судя по следам – дня два-три назад… Крышу-то уж точно он содрал… Мог и в зимовье залечь, – задумчиво произнёс Юрка.

В это время с другой стороны зимовьюхи послышался истошный собачий лай.

Мы осторожно двинулись на панический призыв Шарика, который своим щенячьим, всё ещё ломким голосом, облаивал, судя по всему, крупного зверя, потому что в повизгивающих порою звуках слышался не только призыв, но и страх.

Шайба осторожно, с оглядкой, следовал за нами…

Невдалеке от зимовья, с обратной его стороны, уже в ельнике, мы обнаружили окоченевший труп некрупного – с чёрной шкурой и белой ласточкой волос на груди – гималайского медведя. Тут уже к звонкому и радостному теперь лаю Шарика присоединил свой «простуженный», не частый, впрочем, без азарта, бас и Шайба…

Медведь сидел, склонившись вперёд, словно что-то драгоценное держал в передних лапах, прижимая их к животу…

Точно такие же позы были и у тех, заблудившихся и замёрзших на болоте два года назад парней-охотоведов, изучавших повадки медведей-шатунов… Человек и зверь умирает одинаково…

Когда ребят нашли – они сидели то ли на корточках, то ли на высоких кочках (этих подробностей уже никто не помнил), лицом друг к другу, словно только что присели передохнуть. И старший обнимал за плечи, будто утешал, младшего. А младший прижимал свои руки к груди…

Старшему был двадцать один год – третьекурсник.

Младшему – девятнадцать. Второй курс…

Из-за того, что они так плотно, словно отдавая друг другу остатки тепла, прижимались друг к другу, птицы и не выклевали их глаза. А смёрзшееся сукно курток было им не по зубам. Вернее, – не по клювам…

Разомкнуть их прижизненные объятья оказалось делом невозможным. Слишком плотно спаял их мороз…

Они и возле зимовья потом, «ожидая» вертолёта, сидели ещё долго вместе, «сросшиеся» лбами, как сиамские близнецы…

Даже при беглом взгляде на медведя было видно, что отощал он до невероятности. «Вот уж действительно узник Бухенвальда». Наверное, при жизни шкура на нём болталась, как пальто на подростке, доставшееся от взрослого старшего брата или отца…

Судя по следам, он пытался добыть кабана. Однако одолеть сытого и сильного соперника ему оказалось уже не по силам. И в данном случае утешало только то, что погиб он в запале схватки, как герой, а не как нищий, где-нибудь под забором, от истощения, брошенный всеми…

Обе задние лапы «гималайца» были глубоко и ровно, как циркулярной пилой, прорезаны клыком кабана чуть ниже коленного сустава (что говорило о немалых размерах секача) и держались, казалось, только на нетронутой ими, дальше разреза, шкуре и сухожилиях.

Правда, вопреки обычному в таких случаях «ритуалу», кабан, видно, не успев даже как следует разъяриться в схватке, не стал добивать свою жертву, превращая всё в кровавое месиво, – ушёл. А медведь, истекая кровью и теряя последние силы, какое-то время полз по рыхлому снегу, загребая его передними лапами и оставляя в нём глубокую борозду от волочащихся сзади безжизненных лап…

Возле огромной лесины, как периной укрытой сверху снегом, он остановился. Видать, совсем изнемог. Преодолеть или обогнуть её он даже не попытался и, привалившись к ней спиной, окоченел.

– Хорошо, что кабана он встретил раньше нас, – сказал Юрка, криком отгоняя от медведя не в меру осмелевших в нашем присутствии собак, то и дело подскакивающих к поверженному зверю.

И даже его предсмертный оскал не вызывал теперь в душе тревоги – только жалость.

– Ладно, думай не думай, а ночлег, – похлопав одна о другую, перед тем как их надеть, рукавицы, – обустраивать всё равно надо, – сказал Юрка, вешая карабин на плечо и направляясь к зимовью. Я последовал за ним. А за нами побрели собаки…

Уже при неярком свете звёзд мы натянули и закрепили сверху, где зияла дырища, кусок брезента, которого все же не хватило, чтобы прикрыть её полностью. Убрали с нар нападавший и наметённый сверху и уже слежавшийся снег… Печь в зимовье лежала на боку, а труба была полностью сплющена…

– Значит, побывал он здесь… Конец «Бухенвальду», – не очень, впрочем, весело пошутил Юрка. – Придётся без огня ночевать. Чай завтра варить будем… Собак для сугреву – под бок…

Мы впустили Шайбу и Шарика в зимовьё. Всухомятку, все без исключения, сгрызли по сухарю и, сгрудившись на нарах, поплотнее прижимаясь друг к другу спинами (спереди, с двух сторон, собаки), попытались заснуть.

Животинкам это удалось почти сразу…

– Эх, сейчас бы хлеба ломоть, ещё тёплого, да с горячим сладким чаем. Да чтоб на хлебе масло сливочное, с палец толщиной, – вслух размечтался я.

– А не поплохеет? – урезонил Юрка. И после минутной паузы добавил: – Спим. Завтра день нелёгкий будет…

Я так и не понял, спал ли я в ту ночь или только прислушивался к себе, пытаясь понять, сплю ли?.. Мою грудь, живот и ноги – до колен согревал здоровенный Шайба («Хоть на что-то сгодился»), которого я прижимал к себе, не снимая рукавиц… Но, поскольку мне снились сны – значит, всё же спал. Хоть и очень чутким, тревожным, поверхностным сном, готовым от любого постороннего шороха тут же прерваться.

В этом пограничном состоянии между сном и явью я провёл всю ночь. Сразу просыпаясь, когда Шайба, ворочаясь, пытался высвободиться из моих рук, норовя при этом, из благодарности за тепло, лизнуть меня в нос или ухо…

А снилось мне, насколько я помню, то бескрайнее белое безмолвие снегов, посреди которого я пытаюсь выстроить ледяной дом. То – как оживший вдруг, в тёмную полночь, медведь, на своих подгибающихся, не до конца перерезанных задних лапах крадётся к зимовью, словно злой колдун, намереваясь разодрать острыми, как бритва, когтями натянутый сверху брезент… И я вижу, что брезент, словно давно истлевшая материя времени, весь рассыпается в прах, и его холодная труха падает мне на лицо…

Я с трудом, ещё пребывая в состоянии холодящего душу ужаса, открываю глаза и чувствую рядом с собою что-то мохнатое, большое, тёмное… И лишь через секунду с облегчением соображаю, что это Шайба… А на лицо мне из угла низкого «потолка» осыпается изморозь…

Когда я снова погружаюсь в зыбкий сон, прерванная картина продолжается с того же момента, на котором прекратилась.

Вот уже в образовавшуюся над нами дыру, снова цепенея от ужаса, я вижу оскаленную, с белыми клыками, огромную, заполняющую почти весь просвет крыши, свирепую морду медведя.

С его клыков капает слюна… Вот-вот он перевалится к нам через сруб… Потом его голова вдруг начинает быстро удаляться, стремительно уменьшаясь в размерах и превращаясь в совсем нестрашный, а даже в чём-то комичный муляж небольшого зверя со стеклянными глазами…

Затем эти неподвижные мертвые глаза становятся живыми звёздочками, трепетно сверкающими в чёрном небе. Всё это я ясно вижу в проломе крыши, угадывая среди них созвездие Большой Медведицы. Над которым ярким фонариком горит Полярная звезда…

«Там Север, гнездовье холодов… Но почему же собаки не почуяли зверя? Не разбудили нас лаем?.. И как я попал сюда к Полярной звезде, где так холодно?.. Надо проснуться, надо открыть глаза… Я просто сплю…»

Открываю глаза и вижу скрюченные окоченевшие тушки собак… Боюсь повернуть голову в Юркину сторону, зная, что увижу там то же самое.

«Но почему тогда жив я?»

И вот я уже смотрю на всех откуда-то сверху, с недосягаемой высоты, хотя вижу всё отчётливо и ясно. Юрка, собаки, я сам продолжаем спать, скрючившись от холода, на нарах. А из этой космической выси, откуда я созерцаю всё это, в дыру брезента тянет мертвящий всё живое, леденящий каждую клетку, нестерпимый космический холод…

– Вставай, дрыхун! А то в сосульку превратишься! – слышу весёлый Юркин голос. – Я уже чай наладил.

Открыв глаза – вижу, что, кроме меня, на нарах больше никого.

У костерка, который разведён на листе старого ржавого железа, прямо посреди зимовья, дремлют собаки. Дым уходит вверх, в треугольную дыру, перемешиваясь с бледным утренним зимним небом… Давно сгнивший пол уже не различим на земле, постепенно поглотившей его.

– Чай – это хорошо! Очень даже хорошо, – улыбаюсь я Юрке, свешивая ногу с нар.

Выпускаю собак, усевшихся у двери – видно, приспичило – и сам выхожу вслед за ними, по той же надобности. Потом умываюсь чистым, лёгким, выпавшим ночью снегом.

Собаки, поставив свои метки, весело носятся вокруг меня, играют друг с другом, изображая извечный сюжет: нападение – оборона.

Умывшись и придя в себя, я с какой-то тоской смотрю на тёмный ельник за зимовьем, недалеко в котором, у колодины, «сидит» мёртвый медведь, теперь ещё и припорошенный снегом, словно поседевший за одну только ночь. Переставший быть «жгучим брюнетом». «А может быть, ночная вьюга просто соткала ему белый саван?..»

Выйдя на простор болотца, я ещё раз набираю в пригоршню чистого снега и до лёгкой красноты растираю им, незаметно превращающимся в воду, лицо, шею, уши…

– Эх, хорошо! И день сегодня, судя по всему, будет славный!..

Всё ночное, грозное куда-то быстро отступает, исчезает, как минутное видение…

– Кстати, надо не забыть вырезать у медведя желчный пузырь… За желчь в городе немалые деньги получим, – говорю я Юрке, вернувшись в зимовье.

– Да я уже всё сделал, – отвечает он.

* * *

«Сон был настолько прекрасным, что пробуждение можно было принять за трагедию… Именно поэтому, уже проснувшись окончательно, я всё ещё лежал с закрытыми глазами и переживал промелькнувшие передо мной события минутной давности…

Мы с Таей, совсем одни, стоим на широкой – выложенной из светлого, серого, разноразмерного камня – местами разрушенной стене Невицкого замка, построенного несколько веков назад, здесь – в Галицкой Руси, невдалеке от реки Уж…

Теперь это Закарпатье. И у развалин замка разместился «Международный молодёжный лагерь «Верховина». С современными корпусами, стоящими в некотором отдалении от него. Его грозных башен, маленького внутреннего дворика, толстенных стен…

Отсюда, с вершины невысокой горы, на которой замер замок, открывается такой чудесный вид!

У подножия крутого с этой стороны склона ужом вьётся неширокая, но быстрая река с белыми бурунчиками мелководий и тёмной спокойной водой, где поглубже… Изумрудные, пологие Карпаты с желтоватыми копёшками сена, разбросанными то тут, то там, одинаково ровно «причёсаны» косцами, словно это не склоны гор, а идеально подстриженные газоны английского парка.

Уже предосенний грустный ветерок слегка волнует тяжёлые длинные чёрные волосы Таи.

Она поворачивает ко мне своё прекрасное лицо и с лёгкой печалью говорит:

– Вот и ещё одно лето кончается… А сколько всего нам отпущено лет – мы, к счастью, не знаем… Завтра все разъедутся, и всё здесь опустеет до весны… – А после недолгой паузы. – И ты забудешь меня, надеюсь, правда, не так скоро…

«Нет, нет, нет! Никогда», – «кричу» я ей в ответ.

Но каждый раз мои едва произнесённые слова подхватывает очередной порыв ветра, унося их далеко от нас. И от сказанных слов остаётся только лёгкий шуршащий шум скатывающихся вниз по заросшему склону камней.

– Не говори ничего. Молчи, – продолжает Тая. – Не надо ничего обещать… Ведь мы ещё так мало знаем друг друга. Две недели здесь – это совсем немного…

Её красивое лицо с печальными глазами совсем близко от меня… Потом оно вдруг начинает расплываться, словно удаляясь куда-то. И только наши губы не желают расставаться. И всё не могут насытиться таким долгим, до перехвата дыхания, но таким невинным, чистым поцелуем, сотканным из благодарности, а не из страсти.

– У меня закружилась голова, – глухо говорит Тая, когда наши губы наконец размыкаются. – Боюсь, что мы свалимся вниз…

– Не бойся, – говорю я ей почти искренне. – Мы не упадём, а просто вместе полетим, как птицы…

Я беру руку Таи и чувствую, что мы оба легки и готовы к полёту…

На этом месте сон прервался…

Как жаль, что мы так и не взлетели над Карпатами и тёмной речкой Уж…

Как жаль, что, уже своей волей, нельзя вернуть чудесное видение, возвращённое мне кем-то из яви двухгодичной давности…

В доме темно, тепло, тихо…

Из-за закрытых, плотных ставней невозможно определить, то ли ещё длится ночь, то ли уже наступило утро, то ли новый день вовсю властвует на этом краешке земли, у самой кромки Татарского пролива.

«Раз все спят – значит, ещё ночь, – соображаю я. – Видимо, просто я очень рано проснулся, потому что уснул вчера сразу после обеда».

Прислушавшись к невесомой тишине, я обнаруживаю в ней немало звуков.

Где-то недалеко, может быть, на печи, мурлычет здоровенный хозяйский кот. Бродяжник – по определению деда. Бродя – в устах бабы Кати.

Зимой он не часто покидает родное жилище, всё больше греясь на печи. И иногда устраивая по ночам неимоверно шумную мышиную охоту…

Равномерные, хрипло-скрипучие звуки издают висящие на белой стене старинные ходики, каких не встретишь ныне в городах. С металлической, под еловую шишку, гирей, с деревянным футляром-домиком, из оконца которого уже давно не выскакивает навсегда обезголосевшая кукушка…

За дощатой перегородкой из широких досок, выкрашенных в бледно-синий цвет, посапывает дед Нормайкин. Почему-то вспомнился вдруг их спор со Степаном…

Тот доказывал, что зря мы не «стрелили» и не съели «собачку». А дед Нормайкин возражал ему скрипучим раскалённым шепотом: «Да рази можно, Степа, друга жрать?!»

– Олешка, однака, тоже друг. Самый лучший друг. Но, если нада, я олешка кушай, а шкурой его – согревайся, – парировал Степан. – Тайга свои законы пишет…

Своим грозным окриком, как гром прозвучавшим в ночи, их спор тогда прекратила баба Катя.

– Да угомонитесь вы, наконец?! Покою от вас нету! Спите!..

Баба Катя тяжело, со вздохом, перевернулась на другой бок, заскрипев пружинами кровати из своей крохотной «боковушки» с дверью на кухню…

Из этой комнаты сейчас, кроме несильного постанывания кроватных пружин, происходившего от равномерного дыхания весьма габаритной бабы Кати, никаких звуков больше не слышалось.

Я понял, что не хватало ещё одного, явного, засевшего в голове, звука, который слышался сквозь сон всю эту ночь.

Действительно, не было однотонного шума метели: с подвыванием ветра, ударами снежного крошева в ставни…

Теперь снаружи, за крепкими бревенчатыми стенами, стояла тишина…

Я вновь попытался думать о Тае, о нас с ней, о себе… Но мысли о счастливых днях нашей любви – любви искренней, взаимной, что само по себе уже – такая редкость, не хотели возвращаться, а уносились и уносили меня к горьким дням нашего прощания и мучительного для обоих расставания…»

* * *

День снова выдался на редкость славный! С таким же лёгким, как накануне, бодрящим морозцем! С улыбчивым, хоть и не очень ярким, солнцем! С приятным хрустом снега. И, несмотря на нелёгкую ношу, – упругим шагом.

«Значит, уже втянулись в нужный ритм! Да и харча, наверное, килограмма на два поубавилось. Одной строганины за два дня сколько умели…» – подбодрил я себя и огляделся по сторонам. И даже некая необъяснимая омертвелость холмистых берегов, где не было видно никаких признаков жизни: ни зверя, ни птицы – не испортила мне настроения. Тем более, что каждый шаг приближал нас к посёлку. А там – банька! Щи бабы Кати. Полноценный сон в тёплом доме, а не в «Бухенвальде» или у нодьи, как вчера. У нодьи было, даже, пожалуй, получше…»

А через несколько дней – вертолёт! И – домой… К друзьям, родным, мимолётным весёлым подружкам, у которых с охотоведами, вернувшимися с промысла, «Песня о соколе» Алексея Максимыча Горького, всегда почему-то заменяется на «Песню о соболе», отодвигая на второй план восхищение, порою и придуманными, «подвигами» вернувшихся из тайги «соколов».

Хриплое карканье вороны прервало мои светлые, свежие, как ветерок в лицо, мысли.

Птица сидела на голом, корявом суку лиственницы, притулившейся на склоне недалёкого скалистого берега, и нахохлившись, слегка растопырив крылья, по-старушечьи сгорбившись и пригнув голову, то щёлкала клювом и трясла головой, вытянув шею, то, подняв голову, отрывисто вещала о чём-то на своём гортанном, «цыганском» наречьи.

Путь пролегал как раз под этим длинным толстым суком, нависшим над рекой, на котором примостилась чёрная вещунья.

Когда мы приблизились к дереву метров на двадцать, она, легко оторвавшись от ветки, перелетела на другое – выше по склону дерево, и стала внимательно следить за нами.

Собаки лениво подняли головы и снова опустили их, не обнаружив для себя ничего интересного и следуя чуть в стороне от Юрки, который как обычно шёл впереди.

Когда я миновал нависший над рекою сук, «перелётная» птаха, как тень, бесшумно спланировав, опустилась на прежнее место. И вновь, пощёлкав клювом, раза три простуженно каркнула нам вослед.

– Ты смотри, подруга, не накаркай нам какого-нибудь несчастья, – обернувшись, вполголоса, чтоб не услышал Юрка, сказал я вороне и, про себя уже, додумал: «Свой лимит по несчастьям в этом сезоне мы, пожалуй, давно перевыполнили. Найку – потеряли. Меня – чуть под лёд не утащило… Хватит с нас…»

«Видно, скучно тебе здесь одной прозябать, – снова оглянувшись на ворону, но теперь уже не вслух, обратился я к одинокой птице, озирая безмолвные деревья, нечасто торчащие по скалистому склону – Давай, лети за нами – мы тебя выведем к жилью, к людям, к твоим подружкам. Там тебе будет о чём посудачить».

Я ещё раз обернулся на теперь уже отдалённое, пустое дерево с изогнутым, изуродованным ветрами стволом, на котором минуту назад сидела ворона, на белую ровную реку, стиснутую здесь с обеих сторон скалами, на редколесье, на неровную цепочку наших следов, отмеряющих путь, оставшийся за спиной… И мне вдруг стало одновременно слегка тревожно и радостно – оттого, что вот и ещё один промысловый сезон окончен… И мы выходим из тайги, возвращаясь в цивилизацию, в двадцатый век, из своей первобытной жизни…

От этих, в большей степени всё-таки отрадных, чем тревожных чувств, впору было рвануть бегом по глади реки или крикнуть во весь голос что-нибудь бесшабашно-весёлое…

Однако ни того ни другого я не сделал. Резво устремиться вперёд мне мешала немалая тяжесть груза за спиной, а громко заорать я почему-то не решился… Так была хрупка, казалось, вся окружающая нас природа, находящаяся в неком очень чутком оцепенелом равновесии в ожидании весны, что нарушать этот покой чем-то посторонним совсем не хотелось. Мнилось, что неожиданный громкий звук может быть воспринят как команда к чему-то подспудному – когда всё начинает просыпаться, шевелиться, оживать весьма стремительно… Разбудить же раньше времени «хрустальный» мир, который от преждевременного призыва может просто рассыпаться вдребезги, я, разумеется, не желал.

Ускорив шаг, чтобы до минимума сократить расстояние между мной и Юркой, я больше уже не оборачивался назад, оставив всё, что было там, в прошлом, – за своей спиной…

«Движение жизни должно напоминать катящееся колесо, которое только на миг касается земли, снова устремляя вектор своего движения к небу и вперед…»

В ритме своих учащённых шагов, вновь отчего-то вспомнив о вороне, я вполголоса, как бы подстёгивая свой резвый шаг, продекламировал из Николая Рубцова: «Нету дома у этой вороны, и от холода нет обороны…»

В первых, ещё жидких фиолетовых сумерках – впереди, как далёкие звёздочки, приветливо замигали огни деревни, и резко усилился встречный ветер.

Первое обстоятельство ободрило нас, как будто бы чуть-чуть прибавив сил. Второе кроме и без того уже предельной усталости оказывалось дополнительным препятствием в достижении цели. И получалось, что в конечном итоге оба эти обстоятельства почти уравновешивали друг друга. Отчего мы продолжали в том же темпе, размеренно, небыстро продвигаться вперёд, не на таких уже стойких, как утром, ногах. К тому же в отличие от бодрящего утреннего и дневного ветерка этот ветер был тёплым и, судя по всему, нёс на своих необъятных могучих упругих крылах нешуточную метель.

– Вовремя мы успели проскочить, – обернулся ко мне Юрка. – Ветер с океана. Явно непогодину притащит. Замело бы нас с тобой на реке подчистую, опоздай мы с выходом хотя бы на денёк. У такого ветра, чувствую, и на целую неделю ненастья наберётся…

Обращаясь всё ещё ко мне, Юрка смотрел уже на приблизившиеся к нам и зазывно светящиеся жёлтым светом, размером со спичечные коробки, два окна метеостанции, стоящей на скалистом мысу, отчего казалось, что этот игрушечный отсюда, издали, домик висит в воздухе, поскольку чернота скал уже успела смешаться с чернотой небес.

К этому мысу около века назад уже отчаявшуюся и почти погибающую после смерти их проводника – Дерсу Узала, экспедицию Арсеньева, вывели орочи, нечаянно встретившиеся им в тайге…

Казаки, сопровождавшие экспедицию «по картографированию Белого пятна» на карте Российской империи, поставили потом на этом месте – вдающемся своим скалистым боком в Татарский пролив, «Животворящий» деревянный крест, от которого ныне и праха не сыщешь. А вот название мыса – «Крестовоздвиженский», нанесённого на карту, осталось…

– Схожу завтра на метеостанцию, – после долгого молчания снова заговорил Юрка, будто что-то решивший для себя в этот момент. – Узнаю прогноз погоды… Хотя, судя по приметам, сядем мы с тобой здесь, как минимум, на неделю, – без особой горечи от предполагаемой задержки, закончил он, для чего-то потрогав свою густую, красивую бороду, будто решая сейчас её участь. – Да, надолго мы можем здесь, паря, застрять, если пурга закуролесит! – Ещё веселее, и не с таким прерывистым дыханием, закончил он. А я подумал, что, если ветер не переменится, он того и гляди сломает речной лёд…

Может быть, именно этого и ждала притихшая природа, поразившая меня сегодня днём своей оцепенелостью. «Не дай бог в такое время оказаться на реке. Как зыбко всё и тонко в этом мире. От случая, от пустяка – может зависеть твоя жизнь…»

Вот уже и метеостанция осталась позади…

С тропы, идущей по реке, мы вышли на дорогу, которая резко изменила направление нашего хода. Ветер теперь дул не в лицо, а в правую щеку. А перед нами янтарными бусами окон на белом волнистом пространстве при свете луны раскинулась деревня, занесённая снегами по самую макушку.

На крышах лежали пышные «перины», и от этих «перин» в тёмное небо устремлялись легкие дымы… Невидимый ветер пригибал их к скатам крыш, а потом отрывал и уносил куда-то вверх. Но они всё равно продолжали клубиться почти изо всех едва видимых труб бревенчатых изб, пытаясь дотянуться до притягательной, праздничной, низко висящей бледнолицей луны.

От этих весёлых дымов стало как-то ещё бодрее, а усталые ноги зашагали ровней. Собаки, почуяв жильё, весело задрав хвосты и ловя вытянутыми вперёд носами новые запахи, заметно оживились и то и дело нетерпеливо поглядывали на нас, удивляясь, должно быть, нашей нерасторопности.

Посреди ночи я проснулся от монотонного, заунывного воя метели, свирепствующей снаружи.

Ветер и снег напирали на стены дома, заставляя дребезжать закрытые ставни… И, ненадолго отступив, начинали новую атаку на сей «неприступный редут». Представив почти полуметровые брёвна дома, из которых он был сложен, я блаженно потянулся и снова закрыл слипающиеся от усталости глаза.

«Тепло, темно, уютно, сытно, сонно, как в утробе матери. Что ещё нужно человеку для счастья?..» Протянув высвободившуюся руку, я, под таким же как у меня, «надутым» пуховым одеялом («Чтоб на полу вам не холодно спать…»), которые были извлечены из заветных сундуков хозяйки – бабы Кати, обнаружил Юркино плечо. Он что-то недовольно буркнул спросонья, перевернулся на другой бок и снова затих, будто исчез совсем, покинув и этот дом, и этот мир… Как мог уже это сделать не раз за свою недолгую бродяжью жизнь, в которой частенько будто бы испытывал себя на прочность… И, надо сказать, что матушка-природа сработала его, и особенно – его волю, из какого-то особо прочного материала. Может быть, именно поэтому ему и удавалось пока выходить победителем из порой совершенно безвыходных ситуаций, зачастую, впрочем, созданных им же самим.

Но долго ли Судьба может быть благосклонна к герою? Не надоест ли рано или поздно ей его своеволие?..

После этих риторических вопросов я ещё раз сладко потянулся и, упершись ступнями ног в стенку печи, почувствовал её приятное, ровное, доброе тепло. Улыбнувшись неведомо чему, я тоже перевернулся на другой бок, улегшись спиной к Юрке. Почти с головой укрылся теплым невесомым одеялом (по полу всё-таки тянуло прохладой), и мои мысли сами по себе, как палый жёлтый лист на спокойной осенней, уже потемневшей реке, неспешно заскользили, закружились, уносясь то куда-то очень далеко – за горизонт, а то – совсем близко, кружа почти на одном месте… Например, во вчерашний вечер, когда нас так радушно, как родных сыновей, встретили с улыбками дед Нормайкин и баба Катя…

По их виду можно было подумать, что мы им подарили настоящий праздник или что-то заветное, давно желаемое ими… Они оба засуетились: грея на печи для нашего помыва воду, готовя тут же, на краешке плиты, ужин. Василий Спиридонович даже извлек из каких-то, только ему ведомых, загашников бутылку водки.

И вот мы, чистые, с влажными, причёсанными, отвыкшими от гребня, волосами, сидим за накрытым столом, на котором: хлеб, лук, щи и бутылка «Столичной»…

Тосты обычные: «За здоровье!», «За удачу!»… Отдельный тост – за Найку…

Насытившись вкусными, жирными щами, выпив стопки по три водки, я начинаю прямо за столом клевать носом. И уже слышу разговор деда с Юркой сквозь пелену лёгкой дрёмы.

– За мясо, конечно, спасибо. Бабка завтра из него котлет накрутит, со свининкой. Но, как представлю – эку тяжесть вы пёрли, думаю, можа и не следовало бы?.. Не отощали б мы тут с Катериной и без дичины… А, с другой стороны, ведь пропало бы всё. Аль в лучшем случае зверью досталось…

Слышу, как в разговор, словно нос ледокола в крошево льда, вклинивается баба Катя.

– Ты чё же это, дед, людям с дороги отдохнуть не даёшь? Один, вон, уже спит почти. Второй тебя с осоловелыми глазами слушает не переслушает. А ты всё: как, да почему? Одно по одному заладил… Заканчивай, давай! Будет ещё время – наговоритесь… Помоги мне лучше постелю раскинуть. Каки-нибудь дошки, тулуп из сеней тащи… Да надо было бы это заранее сделать. Прогреть их… А то сразу к бутылке потянулся…

После того как постель готова, мне хватает сил только дойти до неё и рухнуть на настоящую белую простыню. Опускаясь в ласковую, желанную невесомость, не помня даже, когда я успел раздеться, я погружаюсь в сон, заныривая всё глубже и глубже в его неведомую и опасную таинственность… Так, как бывало в детстве, на реке, когда погружаясь с открытыми глазами в её тёплые, мутноватые воды, я стремился достать рукой до песчаного дна. И, казалось, не было большего счастья, чем в жаркий летний полдень купаться в реке с такой же босоногой, как ты, ребятнёй…

Через мгновение я уже сплю крепким сном, не слыша и не видя ничего вокруг. Ни того, как убирается бабой Катей со стола посуда, ни того, как дед Нормайкин пристраивает на просушку у печи нашу одёжку…

Я вновь с приятностию потянулся главным образом для того, чтобы опять почувствовать ступнями живое тепло прогретых многоколенными дымоходами кирпичей. На какое-то мгновение я застываю так в блаженной неге, лёжа на спине и думая о том, как это здорово – наслаждаться инстинктами здорового человека: прекрасным сном, отменным аппетитом и многим другим, автоматически вытекающим из предыдущего… Мои мысли перескакивают с одного на другое, снова возвращаясь к тому, что так вот хорошо и невинно бывает лишь в утробе матери. Лежишь себе спокойненько. Никаких тебе забот и опасностей… Красота!.. Пространство только вот уж больно ограниченное… Собственно, вся наша жизнь – это не что иное, как расширение и сужение пространства. После рождения – оно постепенно и постоянно расширяется. К зрелым годам – достигает своего максимума, когда есть ещё и силы и желания хотя бы «к перемене мест». Хочется куда-то ехать, спешить, видеть дальние страны, встречаться с незнакомыми людьми, безоглядно влюбляться, узнавать что-то новое, необычайное…

Потом горизонт начинает сужаться. Уже даёт о себе знать лёгкая душевная и физическая усталость, и с места сниматься не хочется вдруг. Осваиваемое пространство уменьшается: до пределов страны (не хочется уже, как прежде, пуститься в кругосветку на яхте под белыми парусами), области, города… Порой – до собственной квартиры… И наши зимы, лета просачиваются сквозь пальцы, как песок, текучего всепоглощающего времени. И вот уже твоё пространство ограничивается пределами кровати, с которой ты не можешь встать без посторонней помощи. И с которой видишь лишь до мелочей изученный пейзаж за окном, слегка меняющийся с временами года… Одинокая сосна, вся в снегу (она же, но – без снега) и краешек синего неба в прогале двух таких же, как твой дом, сереньких панельных патиэтажек, стоящих под прямым углом друг к другу…

Огромное несчастье – дожить до такого катастрофического уменьшения отпущенного тебе пространства, когда ты делаешься в тягость не только другим, но и себе самому. Когда жизнь сковывает тебя, как панцирь черепахи, становящийся невыносимо тяжкой ношей для ослабевших плеч; но который, увы, не сбросишь по своему хотению, как ненужную уже скорлупку…

Мне отчётливо вдруг припомнился старик-инвалид, живущий под нами на втором этаже, чьё бледное лицо я так часто видел за окном, шагая к дверям подъезда после очередной поездки куда-нибудь очень далеко…

Его иногда выносили во двор двое мужчин лет пятидесяти, чем-то неуловимо похожие на старика… Усадив того на лавочку и укрыв ноги пледом, они оставляли его под присмотром сухонькой седой старушки, с очами, переполненными горем.

Старик своими пронзительными, выцветшими, слезящимися, но всё ещё удивительно голубыми глазами внимательно и неотрывно смотрел на падающий снег, на кружащийся лист, на проклюнувшийся из почки зелёный листок…

Старушка привычно поправляла сползающий с его безжизненных ног плед и тоже неотрывно смотрела туда же, куда он. Словно оба они силились разгадать невероятной трудности задачку, преподнесённую им жизнью…

Как-то, проходя мимо них и ещё не успев поздороваться, я услышал, как старик тихо, на грани лёгкого шороха, выдохнул, повернув к старушке своё худое лицо: «Хорошо-то как, Люба!.. Снежок такой славный!.. Через месяц уж – Новый год…»

В последний раз, весной, я видел старика, сидящего на лавке одного. И глаза у него были совсем мутные, и стоящих в них слёз было гораздо больше, чем голубизны…

Я подумал, что, наверное, в таком состоянии у человека может быть лишь одно реальное желание – погрузиться наконец в «утробу» матушки-земли. Туда, где уже покоятся самые дорогие твоему сердцу люди…

«Между тьмой утробы – темнотой могилы, дай, Господь, мне воли, дай, Господь, мне силы…»

Наверное, преимущество достойных людей в том, что они умирают вовремя, не постыдно, не загрызая чужой век… Но как стать достойным подобной милости? И всегда ли данный посыл справедлив? Например, тот старик, с седой щёткой усов, выглядел очень даже достойным…

Незаметно я снова заснул… А когда проснулся – обнаружил, что Юрки рядом нет. По звукам, долетающим из-за дощатой перегородки, понял, что баба Катя на кухне кипятит утренний самовар, изогнутую коленом под прямым углом трубу которого она вставляет в специальное круглое отверстие, проделанное в печной трубе. Однако печь втягивает в себя не весь дым. Малая часть его просачивается и сюда, ко мне, воскрешая в памяти какие-то давно забытые воспоминания. И, чтобы не спугнуть их, я какое-то время ещё лежу тихо-тихо, не шелохнувшись… Но промелькнувшие на миг неясные видения не возвращаются, не обретают чётких линий и растворяются в небытии…

Я без особой охоты выныриваю из нагретой постели, одеваюсь. Просушенная одежда лежит рядом на чистом, блестящем желтоватой краской полу.

На кухне, поздоровавшись с бабой Катей, умываюсь из тяжёлого, гремучего рукомойника, прикреплённого возле печи.

– Скоро уж самовар поспеет. Ишь как ворчит?! – улыбается она не то мне, не то своему любезному Самовар Самоварычу. – Так что не разбегайтесь далеко – через полчасика чай будем пить, завтракать.

Я вышел в сени и остановился. Входная дверь была распахнута, а в её проёме, во всю его высоту, наполовину, правда, уже расчищенная, слегка просвечивая сверху – где слой снега был тоньше, – стояла белая стена. Юрка широкой фанерной лопатой старался ещё больше разгрести от плотного снега вытянутое в высоту свободное пространство. В нижней части двери «стена» была примерно метровой толщины. Напарник мой срезал лопатой часть преграды, отбрасывая снег наружу, поближе к завалинке.

Движения его были энергичны, а румянец так и играл алым цветом. Одет он был, несмотря на утренний ядрёный морозец, достаточно легко: без шапки, в клетчатой байковой рубахе и расстёгнутой меховой безрукавке. Увидев меня, привалился спиной к распахнутой входной двери и, весело подмигнув, опираясь руками и подбородком на черенок лопаты, предложил:

– Не желаешь размяться?! Вишь чё за ночь пурга натворила…

– Пропусти меня сначала исполнить более неотложное желание, – ответил я, чувствуя, что не попадаю в унисон его бодрому настроению. Видимо, я сейчас пребывал ещё в том самом состоянии, о котором мне частенько в детстве говорила моя бабушка Ксения: «Встать-то ты, внучек, уже встал, а вот проснуться – ещё не проснулся…».

Юрка отодвинулся в сторону, давая мне возможность протиснуться в расчищенный просвет и, по-прежнему весело, продолжил:

– До гальюна ты вряд ли доберёшься. Разве что вплавь. – И уже посерьёзней добавил: – Дед с утра до ближнего-то строения, до бани, тропинку едва пробил. Снега по пояс за ночь намело… Так что, если нужда по малому – вон ведёрко у лестницы для этого стоит… А потом – бери вторую лопату и помогай. Хорошо бы к завтраку до туалета и дровяника дорожки расчистить. Да и там, на ровном пространстве, снег должен полегче быть, не такой спрессованный, как здесь перед преградой.

Юрка снова приступает к работе, а я, стараясь громко не журчать, стесняясь его, то и дело оглядываясь, опасаясь – как бы ненароком в сени не вышла баба Катя, стою у ведёрка за лестницей, ведущей на чердак дома.

Совершив своё писсуарное дело, удивляясь и радуясь упругости и янтарности струи, бьющей в боковину ведра, чувствую заметное улучшение настроения. «Вот он, оказывается, где источник хорошего настроения – в мочевом пузыре!»

Взяв вторую лопату, стоящую в углу, я подхожу к двери, и только тут до меня доходит, почему во всех домах посёлка они распахиваются внутрь.

Примерно через полчаса – дорожки расчищены, а мышцы радостно погуживают от интенсивной и спорой работы. Аппетит разыгрался нешуточный – не менее, чем на быка, ну, на худой конец – на бычка, зажаренного целиком на вертеле.

По очереди умывшись тёплой водой и сменив влажную от пота одежду, под привычное ворчание бабы Кати о том, что «самовар, поди, уж остыл», рассаживаемся за столом, на котором добродушно попыхивает паром, побулькивает кипятком полуведёрный блестящий «генерал». Сверху, на его конфорке, преет средних размеров цветастый керамический заварник. Рядом с пыхтящим самоваром – большая сковорода с румяной с боков картошечкой, нарезанной крупными ломтиками, и мясо! Хрусткая квашеная капустка с брусникой. Солёные огурчики, рыжики…

Не заставив себя долго ждать, приступаем к трапезе и вскорости освобождаем от еды почти всю посуду. После чего с наслаждением начинаем отпиваться крепким плиточным чаем, забелённым тёплым молоком.

Я даже попробовал выпить очередную чашку с камешками, как это делала баба Катя. Однако глотать, по определению деда Нормайкина, «голимый кипяток», так и не смог.

– Отдыхайте покамест, ребята. А часика через три – глядишь и банька поспеет. После парной и отобедаем по-настоящему, – поглаживает Василий Спиридонович живот.

Сообщение о бане, о том, что она уже топится, вызывает в моей душе сладостное умиротворение. Упоминание же об обеде – внутреннее отторжение. Кажется, что после такого обильного завтрака, и то только очень лениво, можно разве что подумать об ужине…

Дед, усаживаясь у окна и поглядывая на дым, идущий из банной трубы, продолжает благодушествовать:

– После промысла банька – первое дело. Все хвори видимые и невидимые выгонит. Недаром же говорят: «Баня парит. Баня правит…»

– Я – на метеостанцию. Надо, чтоб они радиограмму в промхоз дали, что мы уже на месте, – ни к кому конкретно не обращаясь, говорит Юрка, одевая у дверей, ведущих в сени, свою куртку и снова трогая рукой рыжеватую бороду.

– По дому ничего не надо сделать? – спрашиваю я деда после ухода Юрки.

– Отдохни маленько. Дай еде улечься. А посля, если хочешь, дров поколи. Работа по дому всегда сыщется… А я пойду баньку пошурудю. Дровец ещё в печку подброшу, а то, гляжу, дымок едва сочится. Видно, прогорело всё.

Под навесом дровяника, куда почти не намело снега, я тяжёлым колуном рассыпаю на звонкие чистые сосновые поленья большие тёмные круглые чурки, покрытые с боков красноватой корой.

Когда образуется изрядная горка дров, аккуратно, как было у деда, укладываю их сверху высокой поленницы, расположенной у задней стенки дровяника.

Сорвав, как говорится, охотку и чувствуя одновременно и лёгкую усталость, и радость во всём теле, решаю прогуляться в местную библиотеку – взять почитать какую-нибудь интересную книжку, да зайти на почту – купить конверты. Одно письмо, «с края географии», планирую отправить домой, второе – одной прелестной девушке, студентке мединститута, считающейся на тот период времени моей «зазнобой».

Проблемы с довольно редкой бородой меня, как Юрку, совсем не терзают – я твёрдо решил сбрить её сразу же после бани. Будь у меня такая борода, как у моего напарника, я бы её непременно оставил. А тут – на щеках проплешины, едва прикрытые редкой растительностью неясного цвета… Усы ещё – туда-сюда. Их, может, и пощажу. Видимо, такая немогучая волосатость у меня на лице от моих далёких калмыцких предков по материнской линии.

В своё время российская императрица Елизавета Петровна, ведя Семилетнюю войну с прусским королём Фридрихом II, несмотря на то, что калмыки были буддисты, а не православные, «поголовно поверстала» их в казаки. А те потом первыми, как пишут историки, «на своих быстрых низкорослых лошадях, в мохнатых меховых шапках и развевающихся на скаку цветастых халатах, пронзительно гикая, ворвались на улицы Берлина».

Среди этих казаков, лавиной промчавшихся по столице Бранденбургско-Прусского королевства, был и мой далёкий предок.

За оградой двора, где ветру не было никаких препятствий, мир предстал ослепительно-белым, ровным и новым. С «выметенной» до твёрдой сероватой корочки дорогой, кое-где лишь, в углублениях, где было укрытие, припорошенной ночным летучим снегом. И эти «лоскуты» разной величины то там, то сям белели на дороге…

От созерцания всего этого великолепия вместо библиотеки я направил свои стопы совсем в другую сторону… К маяку, стоящему рядом с метеостанцией на мысу. Словно белая свеча стоял он на вершине, хоть и не очень высоких, но зато отвесных скал…

Уже сделав несколько шагов прочь от ограды, я услышал за спиной нетерпеливый скулёж. Оглянувшись, увидел, как в щель закрытой на верёвочную петлю калитки пытается протиснуться наш, повзрослевший за время промысла, но всё ещё бестолковый щен Шарик.

Всё-таки выбравшись наружу, он весело завилял хвостом и с радостным лаем со всех ног припустил ко мне.

– Ну, пойдём, пойдём вместе, – погладил я восторженно скулящего, подпрыгивающего и то и дело норовящего лизнуть меня в лицо Шарика. – Сходим на реку. К маяку поднимемся. Посмотрим сверху на пролив. Красота-то какая!..

Раза два во время нашей дружеской «беседы» псу всё же удалось лизнуть меня в подбородок своим горячим языком. И только после этого, за что неизвестно, выразив мне свою признательность, он немного угомонился.

Довольно широкое устье реки было до самого залива покрыто чистым зеленовато-голубоватым льдом. Разбежавшись на последних метрах берега, я заскользил по нему поперёк реки на своих отполированных многими километрами пути улах. Мой четвероногий друг тоже бегом устремился за мной! Однако на гладком льду его лапы разъехались в стороны, и он плюхнулся на мягкую, светлую шёрстку брюха. Так, с растопыренными лапами, он и прокатил немного за мной…

Осторожно встав на ноги, Шарик сначала нюхнул, а потом с видимым удовольствием несколько раз лизнул лёд, который чуть поодаль, в полосе припая был уже совсем другого – желтоватого цвета. Такого же, как ледяные наросты, напоминающие подтёки оплывшего на подсвечник парафина. «Подтеки» эти обрамляли нижнюю часть прибрежных скал мыса, вдающегося в залив с правого берега реки Ботчи, на который мы с Шариком и держали путь.

Я ещё раз, теперь уже по льду, а поэтому не так сильно, сумел разогнаться и снова, наискосок, радостно, как в детстве с горки, заскользил по его глади, достигнув в середине реки полосы припая, с противоположного конца омываемого ленивыми, сероватого цвета, морскими волнами.

Шарик, смешно оскальзываясь, подбежал ко мне и лизнул неровный, бугристый, шершавый лёд. Недоумённо завертев головой, он раза три, слегка приседая на передних лапах, тявкнул на него.

– Что, брат, солоновато? Не то, что на реке?.. Это уже лёд морской. Его не полижешь в своё удовольствие. Кстати, а не предпринять ли нам прямое восхождение к маяку прямо отсюда, со стороны залива? Тем более, что при ближайшем рассмотрении скалушка эта не такая уж отвесная, а в некоторых местах – даже довольно пологая…

Шарик, задрав морду, внимательно слушал и время от времени поворачивал голову туда-сюда, не то тужась понять, не то во всём соглашаясь с моими доводами.

– Ну, раз вы, сэр, не против – дискуссия окончена. Вперёд! – скомандовал я. И мы стали взбираться по едва заметной и пока не очень крутой, но, похоже, давно уже никем не используемой тропке.

Почти у самой – плоской в том месте – макушки скалы она бесследно исчезла, и мы остановились, чтоб перевести дух…

Для достижения самой вершины, от которой нас отделяло не более двух метров, надо было, найдя опору, подтянуться на руках. Сделав ещё несколько полушагов, я забросил наверх Шарика, а потом и сам, ухватившись за уступ и подтянув тело, улёгся грудью на камень вершины…

Каково же было моё изумление, когда на штурмуемом мной «Эвересте», на его гладкой, как стол, поверхности, буквально в нескольких метрах от себя я увидел морду пёстрой, довольно худой коровы, огромными удивлёнными глазами с любопытством разглядывающей меня, а вернее – мою голову и туловище, возникшие вдруг снизу.

Когда я обозначился на выступе полностью – животина потеряла ко мне всякий интерес и снова принялась жевать сено. Добрая охапка которого лежала перед ней у самого прясла, отделяющего метеостанцевскую корову от недалёкого края скалы.

Кроме этой – метров десять на десять – загородки в три жердины, с заднего конца которой начиналась едва заметная, петляющая и полого спускающаяся вниз, к реке, дорога, – никаких строений поблизости больше не было.

Корова как-то нехотя, но в то же время – очень энергично ворочая челюстями, словно взяла на себя повышенное обязательство – уничтожить охапку сена в кратчайшие сроки, хрустела им, не обращая больше на нас с Шариком ни малейшего внимания.

В отместку за такое пренебрежительное отношение «сеньоры», мы тоже повернулись к ней и к маяку, стоящему чуть в стороне от изгороди, спиной. И стали, словно горные орлы, любоваться морским простором. Пытаясь дотянуться взглядом до невидимой земли – острова Сахалин, лежащей там, за проливом.

* * *

«Я был так одинок той весной, – особенно после прочтения письма, такого грустного и нежного письма от Таи, пришедшего в Гроссевичи ещё перед Новым годом и пролежавшего в ожидании меня на подоконнике у деда Нормайкина больше двух месяцев, до окончания промыслового сезона, – что мне всё время хотелось быть одному. Чьё-то присутствие тяготило меня.

Я уходил на берег Татарского пролива и часами смотрел на туманное, курящееся море, как будто там, за ним, находилась счастливая страна, в которой не бывает сереньких подробностей жизни, её нелепых порою случайностей. И где люди понимают друг друга почти без слов, проживая годы, наполненные любовью и прекрасными надеждами, которым суждено сбываться…

Иногда вдали, на серо-синем фоне неба и воды, возникал корабль и, медленно паря белым призраком над водой, двигался параллельно берегу.

Я пытался вообразить себе жизнь на этом большом корабле. И она мне представлялась обязательно счастливой: весёлой, беззаботной, насыщенной хорошей музыкой, хорошим вином и едой, со светлой, блестящей деревянными, идеально отполированными панелями, просторной кают-компанией, где собираются вечерами красивые, остроумные, необыкновенные, хорошо одетые люди…

Виделось мне, и как кто-то с кем-то сидит с полумраке вдвоём в тёплой, уютной, чисто прибранной каюте и говорит вполголоса о разных пустяках… В руках этих двоих – по бокалу красного вина, вспыхивающего то и дело от света настольной лампы рубиновым блеском… И, глядя в широкий квадратный иллюминатор на этот берег, девушка, обращаясь к своему спутнику, тихо произносит: «Господи, какой унылый вид…»

Эти двое в моих мечтах всегда в конце концов оказывались мной и Таей…

Корабль исчезал, а я, уже изрядно продрогший, начинал энергично ходить по кромке берега, стараясь подставлять солёному морскому ветру не лицо, а спину.

Через какое-то время я начинал, выхаживая, выписывать в нетронутом снегу большие буквы, из которых складывалось имя: ТАЯ. Мне казалось, что такие, примерно двухметровый высоты, буквы можно увидеть даже с далеко плывущего корабля…

Когда на следующий день я приходил на берег, Таи там уже обычно не было. Её имя заметало за ночь снегом и выравнивало ветром. И всё снова становилось первозданным, как в далекий день творения. Белый, ровный, пустынный берег с одиноким человеком на нём…

И вновь, стремясь переупрямить снег и ветер, я вытаптывал в плотном снегу весеннее имя ТАЯ. И снова, видя теперь уже на просветлённом синем море белый пароход, предполагал, что кто-нибудь хотя б в бинокль, сможет разглядеть на этом грустном берегу загадочное это имя… И, погружаясь вновь в мечты – это единственное тогдашнее лекарство от моей тоски, я заходил в них ещё дальше. И мне уже почти реально представлялось, что я сумел написать хорошую, даже очень хорошую, книгу, которую читают, о которой спорят… И имя автора уже известно многим, даже очень многим. И не только в нашей стране, но и за рубежом, потому что книга об уникальных, мало кем из пишущей братии знаемых по-настоящему делах. Об охоте, охотниках, их такой нелёгкой, но такой порой захватывающей жизни в тайге, где тебя на каждом шагу может подстерегать смертельная опасность, от постоянного ожидания которой твои ощущения вроде бы притупляются. А на самом деле – становятся ещё острей… И обязательно в этой книге должны быть и орочи, и удэгейцы, с которыми мне приходилось вместе быть. Видеть всю их детскую наивность, доверчивость, предельную честность и доброту… Одним словом, в этой книге должно быть всё то, о чём я знаю уже достаточно полно и хорошо. О повадках и характере зверей, о привычках и поведении собак. О мыслях в тиши занесённого снегом зимовья, когда ты в нём один… И о тех сложных чувствах – когда почти неразличима грань между охотой и убийством зверя, если ты не оставляешь ему никакого шанса, никакого права на защиту… Вспомнить хотя бы того могучего лося, который за заведомо неравные шансы борьбы сумел мне всё же отомстить… после своей смерти…

Я был тогда без собак, но по свежим следам легко выследил зверя…

Перед тем как подойти к поляне – среди чащи, на которой я его потом и увидел, я обнаружил ещё парящий помёт и понял, что лось совсем близко. Обогнув с подветренной стороны поляну, я уже почти наверняка знал, что он находится там… Тихо, так, чтоб с неё не упал даже снег, я чуть-чуть пригнул тяжелую еловую ветвь, мешающую обзору. Почти посредине открытого пространства я увидел красивого, гордого, с могучими лопатообразными рогами сохатого. Он стоял боком ко мне. Высокий, стройный, сильный зверь мягкими губами, словно целуя гладкий ствол молодой осины, сгрызал с неё сочную кору…

Я бесшумно присел. Так, чтобы ствол карабина был меж двух еловых лап. Уперев локоть левой руки, придерживающей цевьё, в колено, я не спеша стал подводить мушку под правую лопатку зверя. Я ведь уже говорил, что он стоял ко мне боком. Очень удобно для выстрела. Весь он был передо мной, как на ладони. Промазать же с такого расстояния я не мог. Как почти никогда, даже по движущим мишеням, не промахивался в тире, выигрывая разные несущественные призы.

В момент прицеливания, пока мушка ещё не замерла в нужном месте, лось отодрал от ствола зеленоватый лоскут коры и, запрокинув голову и почти касаясь концами рогов спины, стал с наслаждением, как будто бы даже улыбаясь, зажмурившись от удовольствия, перетирать своими крепкими зубами это лакомство, лента которого снаружи становилась всё меньше и меньше, постепенно исчезая в нём…

«Смерть – прекрасна в минуту блаженства!» – вспомнил я не то чьи-то стихи, не то свои давно прокрученные мысли, скинув на снег рукавичку с правой руки. Палец привычно лёг на холодный спусковой крючок, прильнув к нему, став с ним одним целым. В этот момент я уже, казалось, не замечал ни серебристую, плотную, подрагивающую на спине и боках от удовольствия мелкими волнами, шерсть лося, ни его высокие стройные ноги. Я видел только несколько сот килограмм отличного мяса, которого с избытком хватит мне на весь период промысла.

Я начал плавно давить на спусковой крючок, и в это время лось вдруг повернул голову в мою сторону…

Я увидел его огромные, словно поглотившие меня полностью, грустные карие глаза, в которых отразилось удивление… Хотя что он мог увидеть, чему мог удивиться в предпоследний миг своей жизни? Разве что короткой вспышке пламени, выплеснувшейся вместе с пулей из недрогнувшего в моих руках ствола карабина…

Через секунды после выстрела голова лося грузно опустилась на грудь, словно тяжесть рогов сделалась для него непомерной. Передние ноги, чуть раньше задних, подрубились в коленях, и зверь тяжело рухнул в рыхлый снег, на мгновение вспугнув летучие снежинки, взвихривая их над собой в лёгкое облачко.

Когда я, с какой-то неохотой, отчего-то медля, подошёл к сохатому – он был уже безвозвратно мёртв, хотя и продолжал удивлённо глядеть открытым, видимым мне и, казалось, не мёртвым глазом в низкое, серое, скучное предвечернее небо. При этом шея у него была неестественно вывернута, а из нижнего края тёмных полуоткрытых губ, обнаживших ряд крупных желтоватых зубов, сочился тоненький, парящий алый родничок, исчезающий в белом снегу.

Я присел на корточки перед поверженным зверем, почувствовав вдруг такую смертельную, непреодолимую усталость…

Быстро вечерело, и рассиживаться долго я не мог. Надо было поскорей, пока она не окоченела, разделать тушу.

Скинув рукавицы и куртку, я своим острым, подаренным мне бурятами, с заточкой на одну сторону, ножом, мысленно всё-таки подгоняя себя, начал снимать с лося шкуру… Где-то в районе лопатки, уже в сгустившихся почти до черноты сумерках, осколок раздробленной пулей кости не очень больно уколол меня под ноготь мизинца… Я вытер окровавленную руку о штаны, протёр её снегом и попытался высосать застрявшую «занозу» из-под ногтя. Однако никакой косточки под ним, похоже, не было…

«А, ладно, – беспечно махнул я рукой. – Даже если там что-то и засело – ничего. В тайге всё стерильно…»

Сняв шкуру, я присел на неё и, чтобы подкрепить силы, уже почти в темноте, съел изрядный кусок сырой, очень вкусной и ещё тёплой печёнки. Измазавшись кровью, но взбодрившись, я отрубил кус мяса от стегна, прикрыл разделанную тушу шкурой и двинул в зимовье…

К вечеру следующего дня (весь день ушёл на то, чтобы на самодельных санях из лыж перевезти мясо) я почувствовал невероятную апатию и предельную усталость и только спустя какое-то время понял, что у меня жар.

«Наверное, переутомился, – решил я. – Ведь от поляны до зимовья будет не меньше трех километров. А сколько раз мне за сегодня пришлось туда-сюда таскаться: то с грузом, то налегке? Вот и вымотался. Надо как следует выспаться. А завтра – наварить побольше мяса, поесть как следует, и всё придёт в норму…»

Всю ночь меня преследовали своей несуразностью невероятные, прилипчивые сны. То мне чудилось, что я сталкиваю на сани при помощи жердины всю тушу лося целиком, вместе со шкурой, но не могу сдвинуть этот груз с места… То – что я загружаю сани понемногу, прекрасно понимая, что при такой раскладке мне не вывезти мясо и за три дня… Пунктиром во всех этих бесконечных, с вялостью движений, снах проступал оживший улыбающийся лось, то и дело взбрыкивающий, поднимающийся на задних ногах, с нацеленными для удара в мою грудь, словно копья, острыми копытами передних ног.

Быстрый, сильный, резкий удар – и верхонки, которыми по инерции прикрыл свою грудь дядя Вася, чем-то растревоживший в загоне лося, красными лоскутьями падают у него за спиной. А сохатый спокойно, как будто ничего и не случилось, отходит в дальний угол загона, оставив лежащим на окровавленном снегу своего кормильца. Он методично и тупо начинает жевать положенные ему минуту назад ещё живым дядей Васей высушенные берёзовые веники, с лета заготовленные «для подкормки копытных».

Лось смотрит куда-то вдаль, за загон, не обращая никакого внимания на переполох. И меньше всего – на нас, практикантов-охотоведов, невольно ставших свидетелями этой мгновенной и нелепой драмы.

И пока сохатый, такой ручной и мирный, такой обычный, почти домашний, продолжает заниматься своим насыщением, парни-охотоведы, с опаской озираясь на него (а ещё вчера каждый норовил, подойдя к загону, погладить зверя), волоком вытаскивают с территории, ставшей вдруг смертельно опасной, безжизненное тело егеря – дяди Васи. Они тянут его за ноги, и он спиной, в своей извечной войлочной куртке, прочерчивает на снегу широкую морщинистую борозду. Последний след, оставляемый им в этом мире.

Тело дяди Васи кажется неимоверно тяжёлым, неповоротливым и неудобным. Таким, каким оно никогда не было при жизни, даже после самых затяжных и беспробудных загулов, когда ноги переставали слушаться хозяина и ему надо было помогать добраться до кровати…

Долгие годы, поняв, что в городе совсем пропадёт, жил он здесь на стационаре для студентов-охотоведов, в ближней тайге. И, видно, на беду свою, от одиночества, приручил уже взрослого лося, который обитал в загоне, как корова, и который вскорости стал любимцем студентов, бывающих здесь…

Лицо дяди Васи, всегда докрасна обветренное, сейчас белее самого белого первого снега. Грудь его пробита насквозь, и окровавленные лоскутья рубахи (куртка, как всегда, была нараспашку) глубоко вдавлены внутрь…

Утром я проснулся весь мокрый от пота и слабый, как младенец, стараясь соединить воедино обрывки снов, в которых реальность так причудливо переплелась с болезненной фантасмагорией.

«Инородный белок попал в кровь, – констатирую я своё состояние. – Надо удалить из-под ногтя теперь уже такой болезненный источник заражения…»

Я попытался иголкой, протёртой несколько раз спиртом, вынуть из-под ногтя микроскопическую косточку и, в конце концов, раскровянив палец, мне это удалось. Залив уже слегка загноившуюся ранку йодом, я свалился на нары, не имея сил даже на то, чтобы сменить влажное бельё.

Где-то к обеду я вернулся в действительность из полуобморочного состояния, наверное, только потому, что меня всего трясло от, казалось, насквозь пронизывающего холода. В нетопленном с вечера зимовье было действительно студёно, да ещё так и не высохшая на теле до конца одежда липла к нему холодными складками. Я вновь, как и утром, когда поставил себе точный диагноз, пощупал подмышечные лимфоузлы. Они увеличились с размеров крупной горошины до маленьких грецких орехов… С трудом, клацая от холода зубами и поминутно боясь потерять сознание, я слез с нар, затопил печь. Поставил на неё закопчённый большой чайник… В аптечке нашёл шприц, иглу и ампулы пенициллина. В старой консервной банке, когда-то начисто вылизанной собакой, прокипятил иглу, шприц, и сделал себе первый укол, опять забывшись гулким сном, вновь не имея больше сил переодеться…

Дней пять, наверное, потом – утром и вечером, всё более и более приходя в себя, я делал себе инъекции то в правое, то в левое бедро. В правое втыкать иглу было удобнее…

Ел я во все эти дни лишь чуть-чуть, а пил очень много.

Дня через три после первой инъекции заушные и паховые лимфоузлы уже перестали прощупываться, а подмышечные были увеличены лишь немного.

К концу недели я был очень слаб, но чувствовал себя теперь почти здоровым. Тут-то на меня и напал такой зверский жор, что я никак не мог насытиться и ел почти постоянно. За день я однажды умудрился съесть полведра варёного мяса и выпить почти столько же крепкого чая с различными целебными травами, пучки которых были подвешены у потолка. Но больше всего во время болезни мне нравился наваристый бульон с сухарями.

Я мысленно благодарил лося за прекрасную еду. И мысленно же просил у него прощения.

«Ты ведь тоже меня чуть не угробил, зверюжина. Теперь мы с тобой – в расчёте».

Расчёт был, конечно, не полный, не равнозначный. И, может быть, поэтому, где-то в глубине души застрял, застыл во мне недоумённый взгляд сохатого, с явно читаемым в нём вопросом: «За что?!» На который у меня не было ответа.

Я вышел из зимовья в солнечный зимний блестящий белый день и первый раз за неделю по-настоящему накормил отощавших, встретивших меня голодным скулежом собак, наложив им до отвала специально сваренной для них каши с мясом… Когда собаки нахватались варева, – быстро умяв все, до отупения, до опузырения, до сытой икоты, – я запустил их в зимовье, а сам свалился на нары, уснув, казалось, прямо на лету. Уснув здоровым крепким сном и проспав почти сутки – до середины следующего дня. Пробудившись, я почувствовал себя теперь не только полностью здоровым, но и полным сил, вернувшихся ко мне.

Пожалуй, я мог бы спать и дольше, но меня разбудили собаки. Они сидели у двери зимовья и тихо, деликатно, жалобно поскуливали, просясь на улицу. Мне тоже надо было облегчить свой мочевой пузырь, и я выскочил за двери вместе с ними!

После отливальной процедуры, снова запустив собак, разнежившихся за эти сутки в относительном тепле зимовья, я стал готовить для всех нас еду. Псинки, сидя недалеко от печи и следя за моими движениями, то сладко зевали, то принимались чесаться, доставая задней ногой до уха. А иногда, оскалив пасть, интенсивно начинали выгрызать с боков расшевелившихся в тепле блох.

«Какой же сегодня день недели? Какое число?» – попытался припомнить я и не смог.

Включил транзистор и сквозь далёкое эфирное шипение услышал окончание фразы: «В Москве семь часов утра, в Омске – десять, Иркутске – двенадцать, Хабаровске – четырнадцать часов…»

– Точно – два часа дня, – взглянув на циферблат своих ручных часов, висевших на воткнутой меж брёвен щепке у изголовья нар, ответил я неведомому и невидимому столичному диктору.

– Сегодня первое января!.. – бодро продолжил тот. – Тысяча девятьсот…

– Вот это да! – изумился я, не дослушав конец фразы.

Значит, уже новый год. И я в прямом смысле этого слова проспал его приход. А ведь планировал, как это делают многие охотники, «выскочить» на праздник, на денёк-другой, в посёлок. От Таи там наверняка пришло письмо с поздравлениями…

Наверное, давно уже растаяли те белые снега, на которых я выводил имя Тая. В звуках которого мне слышалось и: Та – единственная для меня девушка, лучше которой, казалось, не могло никого быть на свете… Я – там тоже читалось. Та + Я… Но что-то, увы, не сложилось, как хотелось, как предполагалась, в этой немудрёной формуле…

Угадывалось в этом имени и что-то Тая-щее в себе неизъяснимую та-инственность, неразгаданность тай-ны. Запах таящих снегов, так волнующих и человека, и зверя, и птицу – в нём тоже присутствовал…

Да, и мои мечты о том, чтобы стать знаменитым, получить Нобелевскую премию в области литературы, купить яхту, отделанную морёным дубом с ореховыми панелями внутри, присвоить ей имя Тая, – тоже стремительно и безболезненно тая-ли.

Не загадывая далеко вперёд, я постепенно снова учился радоваться мелочам. Тёплому полуденному солнцу. Первому подснежнику, вытаявшему у завалинки дома с южной стороны. Тому, что я очень скоро и, скорее всего, навсегда покину этот грустный и пустынный берег… А может быть, всё это были не такие уж и мелочи?..

И всё же жаль, что я покину этот край не на собственной яхте, имя которой пусть будет не «Тая», а, скажем – «Мечта» или «Свобода», всё более частые размышления о которой в последнее время ассоциировались у меня, прежде всего, с достаточным количеством денег. Чтобы в несовершенном нашем мире ни от кого не зависеть, особенно в мелочах. И чтоб иметь возможность в своём собственном плавучем «доме» бывать там, где тебе хочется. На Белом море, в Карелии, или в одном из фиордов Северной Норвегии, или – в Рейкьявике… А может быть: на Камчатке, Курильских или Командорских островах, Аляске… Всех тех местах, где я бывал когда-то. Которые любил. И где мне всегда было так хорошо и спокойно. И где никогда не бывал, но желал бы быть непременно. Куда меня порой тянуло неизвестно почему».

* * *

Почта располагалась рядом с магазином «Смешанные товары». На широкой, прочной, прогретой солнцем завалинке которого отдыхали вышедшие из тайги промысловики. Покуривающие в основном самокрутки с крепким табаком, от которого в воздухе вились синеватые струйки летучего дыма.

Собак, тоже греющихся на ласковом мартовском солнышке, было гораздо больше, чем бородатых, добродушных, с загорелыми обветренными лицами и руками охотников, о чём-то деловито беседующих между собой после стаканчика-другого дешёвого портвейна «Три семёрки», не одна пустая бутылка которого стояла уже на снегу, у их ног.

Собаки в отличие от своих хозяев были не так расслаблены и добродушны. В них не остыл ещё недавний охотничий пыл, азарт преследования зверя, без которого их жизнь казалась им бессмысленной. Наверное, именно поэтому, завидев ещё издали нездешнюю собаку, они всей разнокалиберной и разношёрстной сворой, сначала лениво, – для порядку, – а затем всё более озлобляясь и выслуживаясь перед хозяевами, с многоголосым лаем бросились к моему, вконец растерявшемуся в первые мгновения Шарику. Который от первоначального страха аж присел у моих ног, озираясь на круживших вокруг нас со всех сторон кобелей и сук и жалобно потявкивая, а потом и скаля зубы на некоторых из них.

Силы были неравны, и Шарик искал защиты у меня…

Настоящие охотничьи собаки, особенно лайки, обычно равнодушны к незнакомым людям, но отнюдь не равнодушны к незнакомым сородичам. И если противник достаточно силён и оказывает сопротивление, разъярившиеся псы могут погрызть его до полусмерти, а то и – до смерти. С равнодушным видом потом отойдя от пришельца, оставив околевать оного где-нибудь под забором.

Честных правил боя здесь не существует. Главенствующий «клич» один: «Бей чужака!» Щенков, правда, сильно не дерут, тем более, если тот покажет свою покорность, задрав лапы кверху и выставив «на милость победителя» самые уязвимые места: живот и шею.

Шарик покорности не проявлял. А вдохновлённый тем, что я рядом, всё с большей яростью начинал огрызаться, преодолевая страх. И, судя по нешуточным наскокам озверевшей своры, которую мне было всё труднее сдерживать, собаки намеревались «поучить» его как следует.

Я резко наклонился, отчего разношерстная стая немного отхлынула в разные стороны. Обычно собаки, наученные горьким опытом, опасаются, что после такого движения человека в них полетит камень. Однако камня поблизости не оказалось, и я, схватив в руки первую попавшуюся мне палку, с криком «А ну, прочь, сволочи!», сделал шаг вперёд. Некоторые из собак норовили куснуть палку. А если доставалось Шарику – он жалобно взвизгивал от боли. На меня оголтелая свора пока не покушалась.

С завалинки своих кобелей и сук громкими голосами стали окликать мужики.

– Белка! Сивый! Гром! На-аа-зад! Не тронь! Сюда!

Одновременно они обращались и ко мне:

– По башке только, парень, не бей! А по хребтине как следует вытяни, чтоб знали край, да не падали.

Видя мои тщетные попытки разогнать собак, на нетвёрдых, каких-то волнистых ногах, снявшись с насиженного места, со штакетиной в руках – ещё одной частицей жалких остатков палисадника у магазина – на помощь мне двинулся немолодой уже, весёлый мужичонка.

Увидев атаку с двух сторон, первыми сообразили, что делать, породистые лайки. С закрученными на спину хвостами, с гордой осанкой победителя, не очень быстро, чтоб не терять достоинства, они засеменили прочь – поближе к завалинке, подальше от драки.

Удалившись на безопасное расстояние, с равнодушным казалось ко всему на свете видом они разлеглись: кто на высоком трёхскатном деревянном крыльце магазина, кто – рядом с ним, словно и не было в них ещё минуту назад такой ярости…

Безродные же шавки продолжали звонко лаять, правда, уже не так активно атакуя Шарика и меня, стараясь хватануть любого из нас исподтишка.

– Кыш! Подлое племя! – рявкнул на них неожиданно сильным голосом «волнистый» мужичонка, лицо которого было сплошь испещрено оспинами, отчего улыбка, не сходящая с лица, вблизи казалась неестественной.

Окрик его особого действия на нападавших не возымел, хотя они и отскочили чуть-чуть в сторонку.

Мужик повернулся ко мне и равнодушно, как о чём-то само собой разумевшемся, сказал:

– Загрызут, гады! Напрочь загрызут, если не дать им острастку… Не нравится, что брюхо вам не кажут, мелочь пузатая?! – переключил он своё внимание уже на собак. – Шакалы! Гниды! – с презрением припечатал нападающих дворняг. И, снова обернувшись ко мне, продолжил: – Ты за мной, паря, иди, а я их буду шугать. А щена своего лучше на руки возьми.

Сплюнув на твёрдый наст коричневатую махорочную слюну, он нетвёрдым шагом направился в сторону собутыльников.

Я взял на руки огрызнувшегося даже на меня щенка и, отпинываясь от подскакивающих ко мне сзади и с боков собачонок, стремящихся любой ценой доказать лениво щурящимся на солнце и поглядывающим на них свысока лайкам, всю свою безумную храбрость и значимость, – понёс моего друга, скалящегося на соперников сверху, к зданию почты.

На полпути к завалинке мой провожатый выпустил из рук штакетину, потому что разгонять уже было почти некого.

Среди сильно поредевшей стаи нападавших вдруг обнаружился подбежавший откуда-то сбоку Шайба, выглядевший среди наших соперников прямо-таки Гулливером в стране лилипутов. Но вёл себя сей «Гулливер» совсем не логично.

Он то начинал тявкать в общем хоре, то, виляя хвостом, выражал мне глазами и всем своим видом предельную преданность, то норовил куснуть какую-нибудь не в меру разоряющуюся собачонку…

Завидев Шайбу, стал рваться из рук и мой храбрый, безрассудный, как д’Артаньян, Шарик.

Я опустил щена на землю, и тут же подоспевший к нему Шайба хватанул его за бок.

– Ах ты, Иуда! Предатель! – попытался я достать его морду загнутым вверх носком ула.

Пёс ловко увернулся от пинка и с весёлым лаем бросился вдогонку за пёстренькой и мелконькой сучонкой…

Я запустил внутрь почты моего лохматого, жалобно скулящего и зализывающего бок героя и попросил у немолодой, с добродушным лицом женщины два конверта.

– А фамилия ваша как? – вдруг очень официально спросила почтальонша.

– Ветров, – ответил я.

– Вам письмо, – улыбнулась она, снова став дружелюбной.

– А друга вашего как величают? – просматривая немногочисленную корреспонденцию, стоящую в небольшой картонной коробке, опять деловито осведомилась она.

– Банных. Юрий Банных.

– Ему два письма! – ещё приветливее разулыбалась она, как будто самолично предоставляла Юрке ровно в два раза больше радости, чем мне.

– Передадите ему или он сам зайдёт?

– Передам.

Она отдала мне три письма и взяла мелочь за два чистых конверта, на которых был изображён какой-то очень задумчивый бородатый мужчина, словно пытающийся разгадать сразу все законы мирозданья.

Послание мне было от мамы.

Я аккуратно засунул письма и конверты в накладной карман куртки и уже собрался уходить, как почтальонша остановила меня вопросом.

– Мой-то небось тоже у магазина кучкуется?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Да там он, с остальными ханыгами, – снова разулыбалась она, будто говорила о чём-то весёлом. – Куда ж ему от своих дружков деться. С утра уже с ними шары заливает. Теперь дня три пить будут, без удержу, – уверила она меня. – Промысел закончился… А он нынче удачный был! – уже мечтательно проговорила она. И вдруг неожиданно, ни с того ни с сего, видимо, просто от полноты чувств, подмигнула мне. И сразу же в её лице проступило что-то озорное, далёкое, девичье…

«Не такая уж она и пожилая, – подумал я, выходя на крыльцо. – Лет тридцать – тридцать пять, не больше…»

Чтобы вторично не вводить деревенских пустолаек в искушение, я снова взял Шарика на руки, направившись домой.

Щенок доверчиво прильнул ко мне и даже расслабленно свесил вниз голову. А я, в связи с этим, вспомнил, как мне не однажды приходилось нести его, ещё совсем маленького, в зимовье.

К вечеру на промысле он, не умея распределить силы, так уставал, что пластом ложился на лёд реки, опустив голову на передние лапы и скорбно глядел на меня.

Я делал вид, что не замечаю его ухищрений и ухожу…

Шарик с трудом поднимался, из последних сил, спотыкаясь, догонял меня и, заглядывая в глаза, начинал жалобно поскуливать. Потом снова ложился и уже не вставал, несмотря на все мои попытки поднять его. При этом вид у него был жалкий и обречённый.

Я наклонялся. Брал его – этот пушистый живой тёплый комочек, на руки и чувствовал, как он начинает согревать мне грудь, защищая от встречного ветра.

Сердца наши бились совсем рядом, но не в унисон…

– Да, брат, теперь ты стал намного тяжелее того, почти невесомого, двухмесячного щенка, которого мы притащили с собой в тайгу. По человеческим меркам – ты уже подросток лет пятнадцати-четырнадцати. Ох и глупый же возраст! Ума ещё мало, а энергии – много. Сколько глупостей я натворил в эти поры. Никогда бы не хотел вернуться снова в то состояние, – словно кому-то очень близкому поверял я Шарику свои мысли. И тут же переключался на ситуацию теперешнюю. – Стыд-позор, сударь, что я такого здоровенного лоботряса всё ещё таскаю на руках!

Шарик, будто понимая, о чём я говорю, как только я умолк, приподняв голову, раза два благодарно и преданно лизнул меня в лицо.

– А дед с Юрием уже в бане, – сказала баба Катя, когда я вошёл в дом. – Иди скорёхонько, догоняй их. Первый-то пар – самый добрый, если без угарцу, конечно.

* * *

«К вечеру мне предстояло выйти к узкоколейке, до которой, как говорил мой друг – удэгеец Семён Калюндзюга, – человек неопределимого возраста, с пергаментным, морщинистым лицом, – три трубки пути. Что в общепринятых масштабах означало километров двадцать – двадцать пять.

Тропу от зимовья до места, где лесорубы из леспромхозовского посёлка Мухен загружаются в единственный, курсирующий от деляны до посёлка, старинный, наверное, ещё царских времён, вагон, не должно совсем уж занести. Больших снегопадов в последнее время не было. Паняга у меня подъёмная – всё только самое необходимое, так что часов за пять-шесть, даже с перерывом на чай, должен добраться. А вот если тропу замело – тогда и за десять часов не дойдёшь… Но о плохом я старался не думать.

Если успею к подходу вагона, сразу устроюсь на верхнюю полку и всю дорогу до посёлка буду спать на её покачивающейся, глянцевой, отполированной множеством спин, жёсткости, – размышлял я, одевая высокие, доходящие до колен, пахнущие дёгтем ичиги. Завязав на них шнурки у запястья и ниже колен, под отворотами, чтоб не сбивались портянки, я опустил поверх обувки шинельного сукна широкие штаны с нашитыми на них для прочности, из той же ткани, наколенниками. Грубой вязки шерстяной серый свитер, – тоже надетый поверх толстого тёплого китайского белья, – заправил в штаны и потуже затянул ремень с висящим на нём с левой стороны ножом, выкованным на заказ из рессорной стали, с лёгкой берестяной наборной ручкой, в кожаных ножнах. Поверх свитера натянул прожжённую точками в некоторых местах от искр костра куртку, сшитую из такого же шинельного сукна, что и штаны, с двумя большими накладными карманами и нашитыми на рукавах, того же цвета, что и куртка, налокотниками.

Одевшись, посидел немного на нарах.

Уже у дверей накинул на плечи панягу, снял с деревянного крючка и надел свою видавшую виды ондатровую шапку-ушанку, взял карабин и шагнул за порог.

Подперев дверь зимовья снаружи колом, двинулся в путь…

В Мухене я собирался пробыть дня три. Встретиться там со знакомыми ребятами-охотоведами, с которыми когда-то вместе добывал элеутерококк в среднем течении своенравной реки Хор. И которые тоже, только по льду Пиари, собирались спуститься на Новый год в посёлок.

Из давнишних моих знакомых в этих местах нынче промышляли, а вернее – работали в бригаде тигролова Черепанова, двое: Серёга Мухин и Ваня Ардамин.

С Черепановым и его всегдашним напарником – здоровенным, вечно хмурым, мужиком с некрасивым красным шрамом через всё лицо, они должны были отловить двух живых тигрят для какого-то немецкого зоопарка. Заказ был государственный и должен был быть хорошо оплачиваемым, так что о пушнине Ваня с Серёгой могли особо не заботиться. Да и промысел пока был – так себе. Во всяком случае, на моём участке. Соболя – почти не было. Белки – тоже немного. Более чем за месяц я сумел добыть только трёх соболей, выдру, две норки да штук тридцать белок…

Комнату нам, ещё перед промыслом, выделили в леспромхозовском бараке-общежитии. И дня три, пока мы готовились к заходу в тайгу, а точнее – пока «просыхал» Черепанов, мы прожили там все вместе, частенько вспоминая минувшее.

В один из таких вечеров к нам в комнату ввалился собственной персоной «знаменитый тигролов». Он был уже навеселе. В руках держал бутылку водки. Оглядев нас, куражливо заявил:

– Этих двух, – он, садясь за стол, указал пальцем на Ваню и Серёгу, – я с собой в тайгу беру, хоть и по принуждению. Практика у них, видите ли, промысловая. И я должен их всем премудростям нашего дела обучить… А тебя, – он ткнул пальцем в мою сторону, – ни в жисть не возьму! Вредный ты человек. На всё, понимать ли, своё мнение имеешь. Водку опять же не пьёшь, – будто вспомнил он вдруг о главном моём недостатке, – зло, значит, какое-то на душе таишь. А злой человек в тайге – страшней любого зверя, – припечатал он.

После столь красноречивого вступления и залпом выпитого (с таким видом, будто это жуткая отрава) стакана водки, занюханного рукавом, Черепанов совсем расписался и, лениво похлебав горохового супца, приготовленного Ваней из концентрата и оставшегося у нас от ужина, начал клевать носом, всё ниже и ниже клоня свою кудряву голову к столешнице и чашкам, ещё не вымытым после вечерней трапезы.

Когда Ваня и Серёга одели на эту буйну голову шапку (пальто с каракулевым воротником, усевшись за стол, Черепанов снять не удосужился, хотя в протопленной комнате было тепло, даже жарковато), стали выводить его в длинный коридор, дабы препроводить домой, он вскинул голову, безвольно уроненную на грудь, и, окинув всех поочерёдно мутноватым взором, вдруг очень отчётливо заговорил.

– Вот вы говорите – Сысоев! Сысоев! – В словах его звучала обида.

Никто из нас ничего подобного не только не говорил, но даже, наверное, и не помыслил в сей час.

– Знаменитый тигролов! – Теперь к обиде примешалась ещё и злоба. – Да какой он, на хрен, тигролов, да ещё – знаменитый?! Он самолично-то, наверное, ни одного тигра за свою жизнь не изловил! Книжки только писать горазд да указания охотникам давать! Читал я его последнюю книженцию. «По следу тигра» называется. Ну и что?!

Вопрос был обращён в пространство, а тот, кто задавал его, выглядел весьма комично, словно играл финальную сцену какого-то фарса.

На пороге, вполоборота к «публике», коей в единственном числе являлся я, в расстёгнутом настежь добротном драповом пальто, съехавшей набок норковой шапке, из-под которой выбивался волнистый чуб, застыл человек, с двух сторон придерживаемый безмолвными, как статуи, парнями. Причём одна нога у этого «актера» находилась уже в темноте коридора и была почти не видна, а вторая, блестя хромом сапога, с заправленной в него бостоновой, с отглаженной стрелкой, брючиной, стояла у порога нашего жилища.

Черепанов высвободил локти из рук поддерживающих его охотоведов, полностью развернулся лицом в комнату, как-то очень осторожно перетянул в неё через порог вторую ногу, и аккуратно прикрыв дверь, вполголоса, словно поверял нам великую тайну, продолжил:

– Он даже с бабой моей и то бы справиться не смог, не то, что с настоящей тигрицей, тем более, когда у той надо детенышей отнять. Да и писанина его только потому проходит, что он в Хабаровске живёт, а не здесь, в нашей глуши, где даже деньги потратить по-хорошему негде. И где все мы вынуждены прозябать… Тигролов хренов! – снова возвысил он голос. – Пйсатель, а не охотник… – В слове писатель Черепанов сделал ударение на первом слоге. – В бригаду меня свою, когда я ещё только начинал охотничать, не соизволил взять! – Видно, прорвалось у него самое сокровенное. – «Пьянь ты», говорит… А я с пьяницами дела не хочу иметь – ненадёжный народ…» Даян сам бы с ним теперь ни в разведку, ни в тайгу не пошёл! Я не хуже него могу любой след распутать…

Тут он как-то снова весь обмяк. Громко икнул, вновь на мгновение вскинул голову и, поддерживаемый моими друзьями, переволочил, наконец-то, свои ноги через порог.

– Сдали с рук на руки, – доложил Ваня, когда они вернулись минут через пятнадцать назад.

– Ну и женка у него! Точно похлеще любой тигрицы! – восхитился Серёга. – Она его, – как кошка мышку, успел он только пальто снять, – схватила за ремень, да за загривок и, чуть ли не от порога, забросила в комнату.

– Да, монументальная женщина! Мечта поэта! – подтвердил Ваня Серёгино восхищение. – Грудь бела, как две пуховые подушки. Из выреза они так наружу и просятся. И таким жаром от неё пышет… Наш тигролов рядом с энтой богатыршей просто карапузом кажется. Он ей, однако, только до подмышки и дотянет…

– Пусть, говорит, проспится, – снова продолжил Серёга, прервав мечтательную речь Вани. – Завтра поговорим. А вам, ребята, – спасибо, что не бросили где на улице, околевать. Домой доставили…

Вспоминая наше предпромысловое, хоть и недолгое совместное житьё-бытьё, мне почему-то больше всего сейчас захотелось прижаться к тёплой печке… А может быть, и не к печке, а к горячему, чистому женскому телу. С его, такими волнующими воображение, пленительными изгибами и упругостями, какие встречаются ещё в глубинке, неразвращённой стропильными, худосочными, с выпирающими ключицами, словно на последней стадии дистрофии, «общепризнанными моделями красоты», с испорченной новомодной косметикой кожей. У деревенских же молодок кожа, как правило, всегда здоровая, чистая… Прибавьте к этому ещё беззаботный искренний смех и не замороченное всякими изысками сознание… Ведь в деревне особо некогда мечтать. То – за скотиной уход, то – покос подоспел, то – ягода пошла, то – какие иные дела обозначились.

Как разительно отличаются эти деревенские барышни, – те, что не стремятся копировать городскую жизнь, да ещё – дружат с книгой, – от их городских сверстниц. Или раскормленных сверх меры, или худосочных и, по большей мере, злых «эмансипе», не выпускающих изо рта, как признак и принцип своей независимости, ставшую уже привычной соску – сигарету… Именно об уездных барышнях с такой любовию писал Пушкин…

Поумерив свои мечты и ускорив шаг, в конечном итоге я остановился на том, что рад был бы просто прибранной к моему приходу комнате и протопленной в ней печке. Чтобы не делать всё это самому. Проще говоря – чтоб Ваня и Серёга уже были на месте. И на плите прел не гороховый суп из пакета, а настоящий борщ с большим куском мяса. Да был заварен крепкий и душистый чай.

Размечтавшись об еде, я понял, что проголодался.

«Да и половину пути я уже, пожалуй, отмахал – можно и передохнуть, чайку попить».

Я отвязал от паняги чёрный от копоти снаружи и светлый внутри, лёгкий алюминиевый котелок. Натрамбовал в него дном кружки снега, почти до колен провалившись в него, едва сойдя с тропы. Достал острый, не тяжёлый, с удобно изогнутым топорищем топор. Наколол от лиственничного комля дровец. Срубил ещё стоящую рядом с тропой небольшую еловую сушинку.

Под огромной, не менее метра в диаметре, колодиной, словно периной укрытой сверху толстым слоем снега, нашёл вытянутую под ней и не засыпанную снегом длинную полоску сухого мха для растопки. Чуть поодаль разгрёб снег. Положил на это место «колодцем» несколько толстых щепок. На них – мох. Поверх него наструганных ножом от лиственничной щепы лучинок. На лучинки – кусок бересты. А на неё – уже щепок и дров всяких разных.

С первой же спички пламя от мха занялось, схватились огнём лучинки. Загорелась, заворочалась, слегка потрескивая и стремясь свернуться в трубочку, береста. Зализал огонь и лежащие на ней поленья. И пошло, разгоняясь, разгораясь всё веселее, плясать прилипчивое к сухому дереву пламя, с каждым мгновением набирающее силу и весело погуживающее от любимой своей «еды».

Приладив над костром котелок и опершись спиной о южную, сухую сторону колодины, рядом с которой и развёл костёр, я наслаждался блаженным покоем, подставляя лицо хоть и не очень тёплому, но ощущаемому всё же ласковому солнышку.

Вода в котелке вскоре закипела. Прямо в нём я заварил чай, бросив в кипяток ещё сушёного листа чёрной смородины, бадана, брусничных листьев, ягод шиповника и лимонника, хранившихся у меня в отдельной таре.

После того как этот чудесный настой уже почти на прогоревших углях костра напрел, я с удовольствием, испытывая истинное наслаждение, приступил к чаепитию. Сначала я откусывал то кусок сухаря, то кусочек комкового сахара, смоченного в этом обжигающем, пахучем, дающем силы напитке, потом делал несколько осторожных глотков.

После трёх кружек чая, ощутив внутри себя приятное тепло, я так разомлел, что мне было лень даже хлопать глазами. Несколько минут я с приятным замиранием сердца, продолжая ещё сидеть на сухом корье, с закрытыми глазами, прислушивался к тишине вокруг и внутри себя…

«Вздремнуть бы сейчас часок», – размечтался я, но, взглянув на солнце (часы из кармана доставать не хотелось, как и шевелиться вообще) определил, что оно уже перевалило за полдень. Значит, надо поспешать.

«Ну, ничего. Дальше тропа полого пойдёт под гору. Идти станет легче. Да и на старую лесовозную дорогу я должен уже вот-вот выйти. Успею…» – продлил я хоть на несколько мгновений своё блаженство.

Красный, словно только что с наковальни Творца, устрашающе огромный диск солнца почти скатился за темнеющую вдали гору, когда я вышел к узкоколеечному железнодорожному тупику…

В небольшом вагончике лесорубов топилась печь и горела керосиновая лампа, стоящая на окне. Дым из трубы и свет лампы я заметил ещё на подходе. Единственное небольшое квадратное оконце вагончика было как раз обращено к тому затяжному пологому спуску по которому я шёл.

Войдя в тесноватое помещение, я увидел человек семь, молчаливо сидящих в полумраке, людей. Так же молча они сдвинулись, и я присел на край лавки у двери. Меня с этими людьми сейчас объединяло одно общее состояние – предельная усталость. Поэтому сил на ответное, бесцветное приветствие у них ещё хватило, а на разговоры и расспросы – уже нет.

К счастью, через несколько минут мы услышали весёлый, прерывисто захлёбывающийся в обступающем его пространстве гудок паровоза. Народ зашевелился, потянувшись к выходу, выныривая из тёплого дремотного оцепенения в холод реальной жизни.

Выйдя вместе со всеми из вагончика, я увидел быстро приближающиеся к нам яркие огни небольшого, какого-то декоративного паровозика…

Вагон, с почерневшими от времени полками, был наполовину заполнен уже «оттаявшими» людьми с более близких к посёлку делян. На прицепленной сзади вагона платформе лежало несколько длинных, ровных, сосновых стволов с обрубленными сучьями.

В вагоне было душновато. Пахло потом и дёгтем.

Большинство людей, сидящих на нижних полках, дремали. А те, кто не спал, лениво перебрасывались между собой отдельными короткими фразами.

Я забрался на верхнюю полку. Положил под голову панягу, приспособив её так, чтоб голова лежала на пушнине.

Ещё стоя внизу, распустил завязки на ичигах. От призрачного света едва горевшей лампочки шапкой прикрыл глаза и под мерный стукоток колёс набирающего ход поезда, который до посёлка теперь будет идти без остановок, провалился сразу же куда-то далеко, в неведомое запределье, ощущая, как приятно гудят от усталости вытянутые на полке ноги…

– Вставай, парень! Приехали. – Тормошит меня кто-то за плечо.

Я с трудом вырываюсь из цепкости сна. Открываю глаза и вижу, как незнакомые мне люди с плохо различимыми в полумраке вагона лицами гуськом бредут в проходе, втекая в тамбур, из которого тянет резвым морозцем.

Народ в основном бородат, угрюм, с глазами, опущенными долу. Кажется, что всё это происходит не в реальности, что это не мои современники второй половины двадцатого века, а заблудившиеся во времени персонажи картин средневековых мастеров, только облачённые не в яркие, вычурные одежды из атласа, бархата и шёлка, а в телогрейки, суконные штаны и куртки, кирзовые сапоги, ичиги, беличьи и ондатровые шапки.

Я с трудом, ещё не проснувшись до конца, спускаюсь с полки и последним в этой медленной цепочке, так же сумрачно, как остальные, бреду к выходу, видя перед собой теперь только широкую, почти во весь проход, спину неведомого мне лесоруба, закончившего свой рабочий день и которому завтра с утра, ещё затемно, снова предстоит отправиться на деляну. Может быть, поэтому серое сукно его куртки на слегка сутуловатой спине кажется мне сейчас не отличимым по цвету от всей его жизни… Правда, в её ворсе весело, словно белые звёздочки, поблескивают кое-где опилки…

Что касается меня, то мне в данную минуту хочется только одного: спать, спать и спать… Даже еда отступает на второй план… «Да, неплохо было бы вздремнуть часов двенадцать…»

На улице темно, морозно, звёздно…

Томная луна, чем-то необъяснимым похожая на перезревшую старую деву, расположилась на небесном своде чуть выше и левее верхушки заострённого с четырёх сторон, – и покрытого с одной из них пухлой варежкой снега, – столба. На котором, под металлическим плоским плафоном, освещая ровно подметённый, сработанный из лиственничных плах перрон раскачивается тусклая, жёлтая лампа, дающая какой-то малокровный бледный свет.

Некоторое время я стою совсем один…

Движения мои и мысли заторможены. В каком-то тягостном раздумье я медленно вдеваю руки в лямки паняги. Вешаю на плечо карабин и, встряхнув головой, словно стараясь отогнать от себя некое наваждение, начинаю шагать к краю платформы, от которого, поднявшись на неё по трёхступенчатой деревянной разметённой лесенке, энергично скрипя снегом в начищенных до блеска «хромочах» и ладно сидящей на нём мышиного цвета шинели, навстречу мне движется местный участковый милиционер.

– Младший лейтенант Серов! – останавливается он передо мной, щёлкнув каблуками сапог и слегка вскидывая ладонь к серой, того же сукна, что и шинель, каракулевой шапке. – Ваши документы!

«Ну, молодчина! Ни дать ни взять – гусар!» – мысленно восхищаюсь я им, отвечая:

– У меня их с собой нет. Паспорт – в промхозе, где я получал оружие. А что, собственно, произошло?

– Кстати, оружие я у вас изымаю, – не отвечая на вопрос, ловко сдёргивает он с моего плеча карабин. – Ваша фамилия?

– Санин… А в чём всё-таки дело?

Лейтенант некоторое время раздумывает, держа мой карабин в руках. Потом нехотя и уже без прежнего напора, способного, пожалуй, вращать турбины ГЭС, вновь слегка вскинув руку к виску, произносит:

– Извините, ошибочка вышла… А с Ардаминым вы знакомы? – спрашивает он уже явно для проформы, не рассчитывая на успех.

– Да, – отвечаю я, протягивая руку за карабином.

Лейтенант резко отдёргивает от меня оружие и облегчённо и в то же время строго произносит:

– Пройдёмте… Здесь недалеко. Кое-что надо уточнить… Карабин пока останется у меня. Ещё оружие имеется?

– Нет, только – нож…

Лейтенант вновь какое-то время раздумывает, а, приняв решение, говорит:

– Идите впереди. Куда – я скажу.

В маленьком, холодном, казённом кабинетике местной милиции, занимающей две комнаты в бараке, одна из которых – побольше, с зарешёченной дверью и окном, поставив карабин в дальний от двери угол, – лейтенант неспешно снял кожаные перчатки, шапку, шинель. Всё это он аккуратно устроил на вешалке и только после данной процедуры предложил мне сесть, указав на стул, стоящий ближе к двери, напротив старого, обшарпанного кое-где стола.

Сам лейтенант сел на жалобно скрипнувший под ним стул с другой его стороны, машинально поправив на нём какие-то бумаги.

Некоторое время он задумчиво смотрит поверх моей головы, будто впав в мечтательное оцепенение или увидав за моей спиной что-то крайне интересное, вроде залетевшей сюда среди зимы изумрудно-зелёной мухи.

Прервав молчание, он очень вежливо спросил:

– Не возражаете, если я закурю?

– Курите… Это ж ваша вотчина…

– Тоже верно, – доставая из пачки сигарету, всё также задумчиво произнёс милиционер.

– Спасибо, не курю, – отказался я от предложенной мне сигареты из протянутой пачки «Дружок».

Лейтенант закурил. И вновь, будто забыв обо мне, какое-то время задумчиво разглядывал колечки дыма, плавно поднимающиеся от его губ к потолку.

– А вы не знаете, кто такой резидент? – не прерывая своего приятного занятия, рассеянно и как бы мимоходом спросил он.

Однако по напряжению голоса и короткому, но очень внимательному взгляду, брошенному в мою сторону, я понял, что это и есть основной вопрос, к которому мой визави так тщательно, так артистически готовился. И от ответа на который зависит очень многое для нас обоих. Но всё же в большей степени для лейтенанта, пока ещё младшего, увы.

Мне даже показалось на мгновение, что одинокая маленькая звёздочка на поле погона вдруг увеличилась в размерах, став звездой майорской. Да и, сами посудите, шутка ли, в предпограничном районе обнаружить аж самого резидента!

Правда, Ваня Ардамин, о котором вскользь упомянул милиционер, с его простоватым лицом и добродушным характером на эту роль ну явно не тянул.

Я внутренне улыбнулся, предчувствуя какую-то нелепость, и ответил вопросом на вопрос:

– Неужели шпиён?! – И тут же, чтоб не злить лейтенанта, поспешно добавил: – Не знаю, не знаком.

– С кем не знакомы? – сразу же подхватил Серов. – С резидентом?! Значит, вы его всё-таки знаете? Просто пока, – он сделал нажим на этом слове, – не знакомы?

«Какой-то бред, – подумал я. – Но, похоже, лейтенант ко всему этому относится иначе».

– Не знаю я никакого резидента! – уже раздражённо ответил я. Весь этот цирк мне начинал надоедать.

– Странно, – кажется вполне искренне удивился лейтенант. – Ардамина вы знаете, а резидента, с которым он, судя по всему, очень даже хорошо знаком, – не знаете. А может, не хотите знать? – задал он очередной вопрос.

– Объясните, в чём дело? Какие у вас претензии – конкретно ко мне? Иначе я вообще не буду отвечать на ваши вопросы. Я устал и хочу спать. Я прошёл сегодня почти пятьдесят километров, – как минимум, в два раза прибавил я.

– Куда ж это вы так далеко ходили? – вмиг оживился лейтенант, и я понял, что зря сморозил эту чушь.

Я промолчал, а Серов с улыбкой продолжил:

– Вот видите – уже путаетесь, а что касается поспать, то времени у вас в нашей камере на это будет предостаточно. Но, пока что я буду задавать вопросы, – уже со сталью в голосе произнёс он, – вы будете на них отвечать. Ваша фамилия, имя, отчество?

– Санин Олег Васильевич, – чувствуя какую-то безнадёгу от всего происходящего, ответил я.

Серов что-то записал на лежащем перед ним листе серой бумаги и снова спросил:

– А у него?

– У кого? – всё больше раздражаясь, осведомился я. – У резидента, что ли? Если у него – пишите: Арчибальд Подпрыгни. Отчество… – я на секунду задумался, – то ли Дантович, то ли – Алигьерьевич.

– Как? – ненаигранно удивился милиционер.

– Да никак. Кверху каком. От фонаря, – уже не скрывая раздражения, ответил я. – Вы мне задаёте вопросы «от фонаря». Я вам на них – «от фонаря» отвечаю. А если вы спрашиваете имя, отчество отчего-то запавшего вам в душу охотоведа Ардамина, то зовут его Иваном. Отчества – не знаю. Мы друг друга по имени-отчеству никогда не называли. Не принято-с в нашей среде, – снова начал ёрничать я. – С батюшкой же их знаком, увы, не был. Но, судя по сыну, весьма достойный должен быть человек.

Всё это время Серов почти с нежностью и как будто бы даже с восхищением от моего красноречия, смотрел на меня.

– На этом я свой монолог прерываю и больше ни на один вопрос отвечать не буду, – решительно закончил я.

– Ну тогда – пойдём на отдых, – миролюбиво произнёс лейтенант.

Он запер мой карабин в сейф, стоящий за его спиной. Потом, словно спохватившись, вновь открыл его и приказал:

– Нож – на стол!

– А ремень вместе с ножом и штанами не надо? – почему-то мне захотелось разозлить и унизить лейтенанта.

– Надо! Но без штанов, – смягчился лейтенант.

Взяв ремень с висящими на нём ножнами и ножом, он положил всё это в сейф, вновь заперев его и, выйдя из-за стола, указал мне на дверь.

В узком полутёмном коридорчике, куда мы вышли (сначала я, затем он) Серов подвел меня к зарешёченной двери и почти ласково сказал:

– Вам сюда… Извините – комфорт минимальный.

Когда он запирал ключом, которых у него была целая связка, сделанную из толстых арматурных прутьев, приваренных к мощному металлическому каркасу из уголка, дверь – я обратил внимание на то, какие у него ухоженные руки с коротко подстриженными, глянцевыми ногтями.

«Прямо-таки, руки музыканта, а не милиционера, – подумал я. – В таких топор или бензопила лесоруба выглядели бы, пожалуй, инородно. Ими сподручней перебирать на столе бумажки, будучи прилежным чиновником… Могли такие руки принадлежать и… киллеру – человеку, хорошо владеющему оружием и не знающему тяжёлого физического труда».

– Утром позвоним в промхоз – выясним вашу личность, – напутствовал меня на сон грядущий Серов. – А после звонка – решим, что с вами делать…

Он удалился, по пути погасив свет в коридоре, отчего и в моей темнице стало поистине темно. И если б не уличный фонарь, от которого не очень чётко, правда, на полу отражалась решётка окна, то и лавку в углу было бы не разглядеть.

Она оказалась короткой и узкой, а пол в этой комнате-камере – совсем холодным.

Я передвинул лавку от наружной – тоже очень холодной – стены к внутренней и сумел-таки примоститься на ней, подогнув ноги к животу и упираясь спиной в стенку, разделяющую камеру и коридор. Из которого сквозь крупные квадраты дверной решётки от умирающей, казалось, батареи парового отопления сочилось хоть какое-то тепло.

Я даже задремал и уже почти не различал во сне или наяву размышляю о том, что же такое мог натворить Ваня Ардамин и каким боком он может быть связан с каким-то резидентом?!

Проснулся мгновенно от звонкого лязга металлического засова… Дверь-решётка отворилась, и в камере обозначился силуэт человека.

– Ты хоть свет-то в коридоре включи, – попросил вновь прибывший голосом Вани Ардамина. – Вот идиоты, – осторожно шарясь в темноте, выразил своё мнение он, когда дверь в кабинет лейтенанта захлопнулась, поглотив остатки света.

– Иди, садись. Вернее, присаживайся, поскольку сесть ты уже успел, – подал я голос из своего угла, освобождая часть лавки.

Иван обернулся и с прищуром начал вглядываться в полумрак.

– Олег, ты, что ли? – недоверчиво спросил он.

– Я, я, – что по-немецки означает: да, да… А ну, колись теперь по-быстрому, кто такой резидент?!

– Ты чё, сдурел?! – озаботился Ваня, усаживаясь рядом со мной на лавке, – так, что плечи наши теперь соприкасались.

– Представь картинку, – поспешил он поделиться своими впечатлениями. – Не успели мы с Серёгой, придя от Черепанова (мы сначала к нему завернули), снять с плеч паняги – врывается этот конь-тяжеловес – сержант Букашкин и с порога орёт: «Кто тут Ардамин?!» – «Ну, я», – отвечаю. Он: «Пройдёмте!» – «Да пошёл ты со своими дурацкими шутками», – только и успел сказать я. У Черепанова мы малость клюкнули. А он заломил мне руки за спину и – сюда. Серёге, разинувшему «варежку» от всего происходящего, успел на ходу указание дать: «Из посёлка – никуда! До выяснения обстоятельств». Сюда приволок. Чертовщина какая-то. Ни хрена не понимаю. А ты-то как здесь оказался?

– Как пособник мирового империализма и друг шпиёна Ардамина. Вот таки дела – подельничек, – попытался я юморить, но понял, что это выходит у меня сейчас неважно.

Продолжил уже по существу:

– А я даже до дома дойти не успел. Меня сюда не его помощник, а самолично лейтенант Серов препроводил. Правда, более вежливо. И всё про резидента какого-то спрашивал. Может быть, пока мы были в тайге, посёлок поразил вирус шпиономании?.. А сержанта он, видно, возле общежития в засаде оставил. Вот Букашкин тебя и сцапал, как только вы там появились… Хорошо, если завтра в промхозе кто-то окажется. Что мало вероятно в предпоследний-то день года. Так что, скорее всего, Новый год мы здесь с тобой встретим, старик, – поделился я с Ваней своим совсем не оптимистическим прогнозом.

Мы притихли, пытаясь хотя бы сидя дремать, прокручивая в голове каждый свои мысли. И только плечи наши были по-прежнему рядом. И в случае нужды, мы чувствовали это, один мог опереться на другого.

Через несколько минут в сопровождении здоровяка Букашкина показался и щеголеватый лейтенант Серов. Не терпелось ему, видно, несмотря на поздний час, самому взглянуть на Ивана Ардамина.

– Останься у входной двери! – скомандовал он своему подчинённому.

Ясно было, что в кабинете они успели кое-что обсудить после того, как основной «фигурант» был доставлен в узилище.

– Ардамин – на выход!

Эта команда относилась уже к Ване, шагнувшему к отпираемой Серовым двери.

Через минуту они скрылись в кабинете.

Первым туда вошёл Иван, а лейтенант с порога крикнул сержанту:

– Дверь в камеру запри!

Букашкин со скучающим видом защёлкнул на засове дверной решётки замок и, отойдя, подпёр могучим плечом косяк входной двери. На своём «сарделечном» пальце он крутил одетые на кольцо два ключа. Судя по всему – от входной двери и камеры.

«Да, сержант, до «ключника» тебе ещё расти и расти, – мысленно сыронизировал я. – У лейтенанта в связке не меньше пяти ключей: и от стола, и от сейфа, и от кабинета… Большие заботы – большая ответственность. Да и рожей ты, брат, не вышел…»

Мои мысли слегка позабавили меня. И я с удовольствием (в любом положении есть свои плюсы) развалился на освободившейся лавке, свесив с неё ноги и закрыв глаза. В этом полудремотном состоянии постарался ни о чём не думать. Во всяком случае, о плохом. Невольно тем не менее стараясь уловить какие-нибудь звуки из кабинета. Однако оттуда не доносилось ничего. Будто оба они: Иван и Серов, в мгновение ока испарились куда-то, переступив порог комнаты… И вдруг, разорвав эту гнетущую, мёртвую тишину, – проникая сквозь стены и плотно закрытую дверь кабинета, – до меня донёсся громкий, почти гомерический, неподдельно весёлый смех Вани.

Я сел на лавке, а Букашкин, как верный пёс любимого хозяина, насторожился, готовый к любым неожиданностям. Однако с места, без команды, не сходил, так и застыв в дверном проёме в боевой стойке.

– Букашкин! – крикнул образовавшийся на пороге кабинета лейтенант. – Этого хохотуна – в камеру, а второго – сюда! Но чтоб они друг с другом – даже словом не обмолвились!

Когда мы менялись местами, Ваню прямо-таки корчило от смеха. Он держался за живот и громко икал, не в силах выговорить больше ни звука…

Дверь кабинета за моей спиной закрылась, и Серов, обойдя стол, в упор спросил меня:

– Вы знаете, кто такой мафиози?!

– Знаю, – спокойно ответил я. – Это: Белоусов Владимир. Студент-охотовед. Однокурсник Ардамина и Мухина. Мы все вместе года два назад заготавливали элеутерококк на реке Хор в Хабаровском крае. Друзья его почему-то называют мафиози, – как хорошо выученный урок отчеканил я без запинки онемевшему лейтенанту. Вспомнив при этом невысокого, крепкого, краснорожего, светловолосого (почти альбиноса) парня с густыми, светлыми, как у телёнка, ресницами и вечно смеющимися от очередной проделки жидковато-голубыми глазами.

Лейтенант опустился на стул. Жестом предложил сесть мне.

Какое-то время он, подперев рукой голову, раздумывал, – очевидно, о том, могли ли мы обо всём этом договориться заранее? Потом, что-то решив для себя, взял со стола невзрачную бумажку и спросил:

– Посмотрите, мог это сделать он?

Я взял из рук лейтенанта небольшой, сероватого цвета листок, оказавшийся телеграммой, адресованной Ардамину.

Текст её был таков: «Кошка подохла. Придерживай бубны. В случае неудачи – стреляйся. Резидент».

– Только он и мог, – нисколько не сомневаясь в этом, ответил я на вопрос явно обескураженного Серова.

– Почему же он тогда не подписался: «Мафиози»? И зачем ему всё это? – как-то уже устало спросил лейтенант, похожий теперь не на упругую пружину а на немного сдутый воздушный шарик.

– Скорее всего, он предполагал, что из этого получится нестандартная, весёлая новогодняя шутка. Юмор у него такой, – высказал я своё мнение.

– Ладно, идите, – после недолгого раздумья проговорил лейтенант. – Букашкину я сейчас скажу, чтоб он вас отпустил. Но из посёлка – ни ногой! – вновь начал надуваться лейтенант.

– До следующего года здесь будем, – честно пообещал я. – Ремень только верните, а то штаны сползают.

Лейтенант достал из сейфа ремень. Снял с него нож и передал через стол мне.

– Оружие и телеграмму я пока у себя оставлю, до выяснения всех обстоятельств, – сказал он, пряча нож в сейф, а листок – в стол и закрывая то и другое своими ключами.

Выпустив меня в коридор, лейтенант, не теряя достоинства, обратился к Букашкину:

– Сержант! Этих, – кивнул головой в нашу сторону, – пока (он сделал нажим на этом слове) отпустите…

Мы с Ваней шли по тихому, погружённому в сон и ночь, посёлку и, вспоминая всё, что произошло с нами, время от времени похохатывали и над собой, и над незадачливым лейтенантом Серовым…

Кое-где черноту ночи разбавлял весёлый желтоватый свет задумчиво раскачивающихся от лёгкого ветерка ламп, висящих на столбах под металлическими плоскими плафонами. И этот свет напоминал мне отчего-то свет маяка…

– Ну, мафиози! Ну, гусь! – не унимался Ваня. – Получается, что это он мне, может быть, и не нарочно, так отомстил. За то, что не он, а я сюда на практику приехал… Когда решался этот вопрос – о том, кого из нашей группы направить к Черепанову, – начал объяснять Иван, – с которым заранее списался Серёга Мухин, получивший уже его предварительное согласие на двух студентов, произошёл некий заклин. Желающих отправиться сюда, кроме самого Серёги, оказалось ещё двое: я, да Мафиози. Ну тогда, чтоб никого не обижать, решили – поедет тот, кто первым стоит в списке группы. А в списке-то «Б» после «А» идёт… Вот стервёныш! – с искренним восхищением вновь изумился Ваня.

– А почему вы его мафиози прозвали? – спросил я.

– Да он себе после первой промысловой практики здоровенную такую балдоху – печатку золотую, купил, грамм на пятнадцать… Ну и таскает её с тех пор на безымянном пальце левой руки. Ни дать ни взять – крёстный отец. Так к нему и прилипло это прозвище. Он, кстати, не обижается. А даже, пожалуй, наоборот…

Немного помолчав, Иван продолжил о своём однокурснике.

– Дело в том, что ему в Эвенкию жуть как ехать не хотелось. Может быть, и из-за моих рассказов… Я там в прошлом году побывал, на той же самой работе, что и Вовке нынче предстоит. Денег на ней не зашибёшь, а работа – отвратная. Главным образом психологически тяжкая… Вот он меня и уговаривал с ним поменяться. Дескать: «Ты там уже был, всех знаешь, ну и пятое-десятое, всё такое прочее…» Как будто бы понять не мог, что из-за того, что я там уже был, я и не хотел туда снова попасть на отстрел оленей, больных попыткой. Выполняя, фактически, роль палача… Нас в прошлом году там трое было. Потому что среди зимы вдруг случилась оттепель, а потом всё опять резко заморозило. Снег коркой ледяной схватился. Олени до ягеля докопаться не могут – сбивают копыта в кровь. И по ледяной тундре едва уже бродят потом огромные их стада, не могущие добыть себе пищи… Дать погибнуть всем оленям от истощения – глупо. Вот этих бедолаг, больных пастухи и отсекают от основного стада в специальный загон. А наши охотоведы вынуждены их в этом загоне из карабинов шмалять. Жуть!.. Местные эвенки этим делом заниматься не соглашаются. Хотя понимают, что другого-то выхода всё равно нет. Так хоть шкуры да мясо в дело пойдут… Когда пальба начинается, лежащие до этого олени вскакивают и начинают как угорелые носиться по загону с большими безумными глазами, из которых, видно, от боли – копыта-то сбиты – слёзы текут… Не каждый это может выдержать… Мертвых оленей, наваленных в загоне как попало, где пуля достала, эвенки тут же разделывают. Кровь стекает в низинки и застывает там потом лужами с красным льдом. Снег весь копытами истыкан, как бывает – оспинами лицо… Случается, что олешки и тихо стоят, не носятся, спасаясь от пуль. Или даже – не встают на больные ноги, лежат. Но это ещё хуже. Такая у них в глазах безнадёга, что впору самому завыть от гнетущей безмерной тоски, – продолжал ворошить свою душу Иван. – Иногда в общей беготне, кто может ещё бегать, конечно, переплетутся ненароком рогами, как предсмертным дружеским рукопожатием. И мёртвый, падая, тянет за собой живого. Бывает так перепутаются боковыми отростками, что и после смерти не разнимешь – хоть спиливай рога… Ух, не могу, – выдохнул из себя Иван, своими воспоминаниями заметно испортив нам обоим бесшабашный настрой. И совсем уж стихшим голосом продолжил о другом:

– Я как-то на севере Камчатки охотничал, в притундровой зоне уже… Однажды на выдру да на росомаху капканы снарядил. На выдру – по порядку. А на росомаху – со злости. Столько она мне пакостей сделала… Так вот, на неё я большой наладил, чтоб наверняка не смогла из него уйти. Дуги едва разомкнул, когда настраживал. Ещё подумал: «Не дай бог, сорвётся – руку перешибёт».

Ну, насторожил. Проволокой к берёзовому стволу, сантиметров в десять толщиной, капкан прикрутил…

Через недельку прихожу на место – берёза невысоко от основания перегрызена, и петля проволочная с неё снята. Кругом следы росомахи. Капкан, судя по следам, у неё на передней лапе болтается. С ним она в тундру и подалась… Пошёл по следу, а он меня к берегу реки, у которого я под крутяком, на выдру капкан поставил, в аккурат и привёл. Попавшийся в капкан зверёк из него просто выдран. Часть головы только в сомкнутых дугах осталась. «Хорошо, – думаю, – если она на неё уже на мёртвую набрела, а если ещё живую из капкана рвала? Жуть!..»

Часа через два – на лыжах был, ходко шёл – почти догнал беглянку. Гляжу, вдали маячит и – точно, топает, припадая на переднюю левую лапу, с капканом на ней. А в зубах выдру тащит – про запас. Чтобы где-то в укромном месте потом сожрать. А там глядишь и лапа передавленная отмёрзнет. Она от ненужной ноши и освободится. С культёй будет жить. И ещё хитрее станет…

Бывало, если одним пальцем, а не кистью целиком, попадётся – отгрызает его и уходит…

Пакостный, конечно, зверь – росомаха, но жажда жизни у неё – огромная. И уважение к такому зверю невольно возникает…

Ваня ещё что-то хотел сказать, но только глубоко вздохнул и замолчал. Может быть, потому, что мы уже подошли к дому.

Окна нашей комнаты были темны – до глянцевой черноты. Значит, Серёга – дрыхнет. Да и немудрено – время уверенно шагнуло за полночь.

Странно, но почему-то вспомнился вдруг ещё один эпизод, связанный с Мухеном. Правда, это было уже весной, после промысла.

Я сидел на высоком сухом, прогретом мартовским солнцем крыльце дома, стоящего у самой околицы посёлка, и с наслаждением читал повесть Куприна «Поединок»…

От близкого скотного двора тянуло вытаявшей кое-где соломой и оттаявшим конским навозом. Да и сам я чувствовал, что начинаю окончательно выздоравливать от своей любви, как от тяжёлой, затяжной болезни. Становясь от этого грубее, черствее, но и – прочнее зато…

Читая книгу, я испытывал неизъяснимое наслаждение от так прекрасно описанных чувств офицера провинциального гарнизона к замужней женщине. И в то же время мне было жаль поручика Ромашина, как в омут, с головой, погружающегося в свою трагическую любовь. В таком скучном, может быть, даже скучнее Мухена, уездном городишке…

Дело близилось к развязке… Однако мне не хотелось в такой светлый ярко-синий день дочитывать повесть до конца, то есть до дуэли, на которой Ромашин погибнет. Я не знал тогда этого наверняка, но предчувствовал…

Закрыв книгу, ещё немного посидел на крыльце, вдыхая едва уловимые, но чувствительные уже весенние запахи, идущие с реки. Прикрыв глаза, подставил послеобеденному солнцу, под его едва ещё уловимое тепло, лицо…

Из двери лишь кое-где сохранившей стёкла терраски выглянул Серёга Мухин. Он туда-сюда повертел головой, словно носом ловил направление ветра, и неожиданно предложил мне:

– Сбегал бы ты, Олег, вместо того, чтобы нежиться на солнце, вон в тот осинничек. – Он указал на частый, тянущийся ввысь, тонкомерный лесок на другом берегу реки. – Я там вчера заячьих следов целые тропы под вечер видел. Может, добудешь к ужину мясца. «Мелкашку» мою можешь взять – она хорошо пристреляна. А не добудешь – снова будем гречку есть, – пригрозил он.

Угроза его была существенной, поскольку кашу мы варили на воде, и елась она безо всякого удовольствия.

Я зашел в дом. Положил взятую в местной библиотеке книгу под подушку на своей кровати, застеленной суконным серым одеялом. Взял Серёгину – действительно хорошую – винтовку, и отправился в указанный лесок. Скорее даже не поохотиться, а просто побродить в одиночестве, понянчить эту приятную грусть, навеянную чтением…

Лёд на реке был уже рыхловатый, пористый, влажно-серый, просевший в середине, но всё ещё крепкий.

Перейдя неширокую реку, я поднялся на взгорок и очутился в стройном, почти одновозрастном и вблизи – не таком уж частом, осиннике, с гладкими, сантиметров в десять – пятнадцать толщиной, зеленоватыми стволами. Каждое дерево спешило обогнать в росте соседнее и потому изо всех сил тянулось к солнцу, к прозрачно-голубой синеве небес, взбивая в молочный коктейль своими тонкими и гибкими вершинами проплывающие мимо облака.

Углубившись в этот прозрачный, насквозь продуваемый лесок, почти лишённый солидных деревьев и кустарника, на одной из прогалинок, за старым полусгнившим толстым пнём, я заметил торчащие уши зайца. А приглядевшись как следует, обнаружил и видимую, малую часть его согбенной спины. Он всё ещё был в зимней, хотя уже и грязновато-серой, а не ровнёхонько белой, шубке.

Заяц был чем-то сильно увлечён. По-видимому, он с аппетитом грыз за своим укрытием какое-то лакомство, о чём говорило благодушное, время от времени, подрагивание белого помпона его хвоста, выглядывающего сбоку пня.

Собственно говоря, теперь уже один только хвост и был мне виден. Даже уши зайца исчезли за пнём… Тут-то я и припомнил рассказ деда Нормайкина об охоте на зайца именно в таких условиях, тем более, что солнце неумолимо клонилось к закату, и в лесу становилось сумеречно. Значит, медлить было нельзя.

Суть же рассказа Нормайкина сводилась к следующему:

– Если заяц чем-то сильно увлечён, а ты подошёл к нему с наветренной стороны и он тебя не чует, надеясь только на слух, – говорил дед, широко раскрыв глаза, но с лукавой улыбкой, – надо, обнаружив такого косого, стоять очень тихо, не шелохнувшись, а изготовившись к выстрелу, – громко свистнуть! Заяц от неожиданности вытягивается столбиком, подобно суслику в степи. И замирает так на несколько секунд, сидя на задних лапах. В это время он, ошарашенный пронзительным звуком, не соображает, что происходит вокруг. Тут его и стреляй без промедления. Ведь он у тебя как на ладони.

Вспомнив эту, скорее всего, байку, я аккуратно снял с плеча «мелкашку», не спеша подвёл мушку чуть выше ровного среза пня. Именно в то место, где, по моим расчетам, после лихого свиста, должно было показаться туловище и голова зайца. Сложил губы трубочкой и… из моих замёрзших губ (под вечер стремительно похолодало) вместо оглушительного посвиста Соловья-Разбойника раздалось какое-то невнятное, негромкое шипение, скорее похожее на старческий пук, чем на молодецкий свист.

Заяц, не показавшись над пнём, вскинул над ним свои уши, развёрнутые в мою сторону А через мгновение и они, и видимый мне хвост исчезли за укрытием. И уже далеко за пнём, который, как зубец средневековой башни, какое-то время скрывал от меня резвого бегуна, я увидел со всех ног улепётывающего прочь крупного зайца. Он, слегка пригнувшись и сильно отталкиваясь от земли задними ногами, стремительно скрылся, будто растворился меж стволов.

Стрелять ему вдогон я не стал. Да, скорее всего, это было и бесполезно… Со стороны данная ситуация выглядела, пожалуй, довольно комично. Незадачливый, оторопевший охотник и перехитривший его зайчишка…

Я улыбнулся и постарался убедить себя в том, что гречневая каша гораздо полезней для здоровья, чем мясо. Ведь в ней так много железа, столь необходимого крови.

Вскинув на плечо винтовку, довольный собой и зайцем, я отправился домой.

Честно говоря, радуясь тому, что наш «поединок» с зайчишкой окончился именно так, бескровно…»

* * *

В жаркой, чисто отскобленной, небольшенькой бане, лёжа на верхнем полке и блаженно покряхтывая на светлых прогретых досках, в ритме чередующихся, плавных и резких, ударов двух берёзовых веников, которыми дед Нормайкин охаживал Юрку, тот сообщил (едва развернув голову ко мне) пунктирно, между: «Ух! Ах! Ох! Хо-ро-шо! Здо-ро-во!», что вер-то-лёт при-дёт за нами лишь через не-де-лю…»

Об этом он узнал из радиограммы, пришедшей на метеостанцию. В ней же говорилось и о том, что к определённому «предварительно оговорённому сроку мы должны быть полностью готовы и ожидать машину на метеостанции, о вылете которой в Гроссевичи нам будет сообщено дополнительно». В случае непредвиденных обстоятельств мы о них будем также заранее извещены.

Усевшись на полке, Юрка весело, перед тем как выскочить в предбанник, подобно пробке из бутылки шампанского, закончил:

– Так что, будь готов, Игорёк!

– Всегда готов! – в тон и во след ему, как «юный пионэр», отчеканил я.

– А чё вам не быть готовыми-то, – подал свой голос Нормайкин, азартно нахлёстывающий веником теперь уже себя. – Нищему собраться – только подпоясаться, – довольно хохотнул он, в очередной раз припечатывая веник к пояснице, потом к пяткам, икрам ног, бёдрам, к тому, что находится со стороны спины, выше них. Дважды, по разу на каждую, розовую от такого массажа, ягодицу, добираясь до самого верха: шеи и ключиц. И снова – снизу вверх и сверху вниз…

На ходу бросив один веник мне, он следом за Юркой исчезает в предбаннике, чтоб окунуть там в бочке с холодной водой голову. Нормайкин после парной почему-то никогда не обливался, а лишь «макал» свою «макушку» в ледяную воду.

«Плавясь» на полке, я почти осязаемо представил, как от моих раскалившихся, потрескивающих от сухого жара волос вода в той самой бочке просто закипит, хотя как следует париться я ещё и не начинал…

Когда после первого, самого продолжительного по времени, захода я вернулся из предбанника в парную, Юрка снова сидел на «вершине» полка, нещадно хлеща себя двумя вениками сразу. Нормайкин же остался «остывать» в предбаннике.

– Ну, ты прямо гигант пара! – восхитился я своим напарником и сопарником – в данный момент. Сам я мог только лениво развалиться на средней ступеньке и неподвижно млеть от жара, истекая обильным потом.

Было похоже, что сообщение о нашей задержке здесь на целую неделю не особо огорчало Юрку… Впрочем, и мне волноваться по этому поводу не было никакого резона.

«Во всём надо уметь находить положительные моменты. Отоспимся, отъедимся здесь, как следует, за неделю. Тем более, что лучшее лекарство против неизбежности – спокойствие», – думал я, перебираясь теперь на самую верхотуру и, как эстафетную палочку, принимая из рук Юрки веник. Он же в очередной раз поспешно скатился сверху вниз. Из пекла «аравийской пустыни» в прохладу предбанника.

Оставшись один, я лениво продолжил перебирать положительные моменты нашей задержки. «Мало того что на год вперёд отосплюсь. Ещё и начитаюсь вдоволь. Когда ещё такая возможность в нашей вечной суете представится. К тому же библиотекарша здесь, говорят, очень славная девушка, приехавшая в Гроссевичи в прошлом году по распределению… Месяца на три, однако, до нас… Осенью… Так что наскучаться тут, на краю земли, она наверняка уже успела, а друзей завести – вряд ли. Друзья – это товар штучного производства. Их не заводят, их встречают, если повезёт, конечно…»

Мысли были неспешные, полусонные, как у падишаха, лениво жующего халву и размышляющего между делом, с какой бы из своих многочисленных жен и наложниц скоротать сегодня вечер.

Окончательно разомлев от пара, от приятного запаха разлапистых берёзовых веников, я, казалось, не только пальцем шевельнуть не мог, но и думать-то уже ни о чём, кроме этой благодати, не хотел.

«Как давно я не был в бане… Какое это наслаждение растянуться вот так, на горячих, чисто выскобленных досках полка́, когда жар, исходящий от них и от каменки, мгновенно превращающей с хлопушечным звуком порцию горячей воды в ещё более горячий пар, пронимает тебя до самого нутра… Так бы вот нежился и нежился в этой баньке с низким потолком, плавно плывущей куда-то в беспредельном чёрным космосе по Млечному Пути…»

– Ты, паря, тут не угорел ли? – сквозь лёгкую дрёму слышу я весёлый, помолодевший голос Нормайкина, уже в исподнем, прошмыгнувшего в парилку.

– Всё в порядке, Василий Спиридонович, – едва разлепляю я губы.

– Слышь-ка, – положив руку на деревянную ручку двери, выструганную из берёзового сучка, говорит он мне, уже готовясь выйти, – мы с Юрием пошли. Ты тоже долго не разлёживайся здесь один. Парься, мойся да приходи обедать, – уже переступив порог парилки, заканчивает он, плотно прикрыв за собой дверь…

В предбаннике, куда я выскакиваю охладиться, Нормайкин, продолжая одеваться, говорит уже мне и Юрке, почти одетому.

– Степан сёдня обещал приехать… Бабка небось там всё уж сгоношила.

На деда сейчас Нормайкин совсем не похож. Лицо весёлое, морщины разглажены, кожа розовая. Борода только вот седая.

Перед тем как выйти из бани, он оборачивается ко мне, приготовившемуся опять нырнуть в парную, и говорит:

– Не тяни, одним словом, кота за хвост, Игорь. А то придёшь к пустому столу…

«Что и говорить, отличный у нас дед. Всё с шуткой, да прибауткой норовит сказать. А историй сколько всяких знает… – размышляю я, снова лежа на полке. – Парную вот только он всё же немного выстудил…»

Протягиваю руку за деревянным ковшом, чтобы плеснуть на каменку водицы. Но сразу не плещу. Какое-то время ещё лежу не в обжигающей жаре, а в обволакивающем со всех сторон, как добрая перина, приятном тепле. Потом поднимаюсь, выплёскиваю на раскалённые камни воду и до самозабвения хлещу себя веником. От нестерпимого жара, пронявшего меня до озноба, выскакиваю в предбанник и окатываюсь там обжигающей всё тело холодной водой.

Немного отдышавшись, неспешно моюсь. Жёсткой, сделанной из старой рыболовной сети, мочалкой, намылив её до белоснежной пены, продираю каждый сантиметр тела, ополаскиваясь тёплой водой из тазика. И, надев чистое, морозцем пахнущее бельё, спешу присоединиться к сотрапезникам, которые наверняка уже успели пропустить не по одной рюмашке…

«Ну да Бог с ними… А я лучше сначала выпью большую кружку слегка кисловатого, пузырящегося, как газировка, вкусного бабыкатиного чайного гриба, стоящего у неё в трёхлитровой банке на подоконнике».

В эти мои гастрономические мысли вдруг почему-то вклинивается воспоминание об отливающих холодом стали серых грядах гор вдоль реки Ботчи, по которой мы выходили из тайги…

У меня так всегда – в самые светлые, безмятежные минуты обязательно вплетется какая-нибудь грустинка…

Отгоняю от себя эти неуютные, застывшие воспоминания, не желая испортить момент. Уж больно он хорош. И так вольготно в этот миг моей душе!

Перед домом, во дворе, на привязи стоят два оленя, с красивыми, словно покрытыми нежным дымчатым мхом, рогами. Степанова лёгкая нарта стоймя прислонена к стене дома.

Олени, когда я проходил мимо них, приподняв головы, настороженно скосили на меня тёмные, влажные, выразительные, умные глаза, а потом спокойно опустили головы снова к пряслу.

На кухне, сидя за столом, о чем-то нешибко, впрочем, громко спорили Юрка и Степан.

– Вожак в собачьей упряжке, выбрав направление, уже не оглядывается. Он бежит впереди и смотрит только вперёд. Все остальные – следуют за ним, потому что чувствуют в нём уверенность. А начни он озираться – всё, конец. Движение прекратится. А упряжка из стройной линии, вытянутой в одном общем стремлении к неведомой многим цели, превратится в кучу малу грызущихся между собой собак. Вожак потому и первый, что не оглядывается назад, – удивительно складно говорит Степан.

– Всё ясно, – примирительно отвечает Юрка. – Не оглядывайся назад – и ты всегда будешь первым…

«И – одиноким», – мысленно добавляю я.

– …Первым достигнешь любой цели. Слишком уж всё это как-то просто.

Чувствуется, что Юрке не особо хочется спорить.

– А в жизни всегда так – всё жестоко и просто, – настаивает на своём Степан. – И тут ещё вот в чём заковыка – в цели. Есть она у тебя или нет. Ведь надо точно знать, к чему ты стремишься!..

Судя по запальчивости, с которой говорит Хутунка, обычно немногословный, тут до меня произошло одно из двух: или спор был действительно нешуточный, принципиальный, зацепивший чем-то ороча; или выпили они уже не по одной-две стопки, а поболее.

Вообще-то для меня, во всяком случае, молчун Степан (иногда за день и слова из себя не выпустит) – фигура весьма загадочная.

Ороч по национальности, с детства отлучённый от кочевавших круглый год по тайге родителей и воспитывающийся в интернате «Для детей малочисленных народов», он после школы, как отличный ученик, был направлен в Ленинград. В Институт народов Севера. Блистательно окончил его, особенно преуспев в математике, вернулся в родные края и сам стал кочевать с места на место. То добывая идущую на нерест с моря в устья рек горбушу, то – пушнину, то – охотясь на разного зверя, ради ценной медвежьей желчи, кабарожьей ли струи или вкусного кабаньего мяса, когда сушённая тонкими ломтиками оленина начинала приедаться…

Сколько Степану лет – сказать трудно. Может, тридцать, а может, и шестьдесят. Когда он сильно утомлен – кажется стариком. Приободрится, отдохнёт, заиграют весёлые искорки в тёмных глазах, глядишь – мужчина в расцвете сил.

О своей учёбе в Ленинграде он вспоминает крайне редко и всегда – неохотно. Вспоминая же, ограничивается несколькими фразами, самая распространённая из которых: «Однако сильно большой город царь Пётр воздвиг. Народу много. Есть хорошие люди – есть шибко худые. И место для города – худое…»

По-русски, если хотел, мог говорить чисто, складно и правильно. А вспомнив о чём-то удивительном для себя – громко цокал языком. Но такие минуты у него были редки. Обычно же он всё делал молча, будто насупившись на жизнь, неохотно бросая на ходу одно-два слова. Словно знал какую-то, только одному ему известную, тайну, лежащую не на поверхности, и скрытую от глаз людских. Может быть, именно от этого он, что-то мастеря, почти всегда застенчиво улыбался.

Во время же общих разговоров, например, у костра, – он больше слушал, покуривая короткую трубочку – «носогрейку», отгонявшую своим летучим дымком таёжный гнус. Иногда молча покачивал головой, словно прокрутив чужие мысли и решив для себя – правильны они или нет.

Дым, выпускаемый им через широкие ноздри не сильно приплюснутого к лицу носа, проходил как через фильтр, сначала через его редкие, тёмные, кое-где с седыми волосками, усы, а потом уж поднимался вверх, обволакивая белым облачком задумчивое лицо.

По моим наблюдениям, только с Нормайкиным он был раскован. Мог с ним и поговорить, и даже выпить. Видимо, что-то давнее связывало их.

Это он – Степан, по просьбе Нормайкина, привёз нам собак. За чаем, в тепле зимовья, когда ороч остался ночевать, мы и познакомились, узнав от него только имя, да то, что завтра он на своих оленях отправится дальше, в верховье реки, почти до самого её истока…

Недели через две на обратном пути Степан снова под вечер заглянул к нам: «чай пить» да в тепле у печи переночевать, «а то всё – в нарте или у нодьи…»

В оба этих вечера он сказал, наверное, не более десяти фраз и то вдруг с откуда-то появившимся акцентом.

Где он живёт? Есть ли у него свой чум, дом, семья, дети? Этого мы так и не узнали. Если он не желал отвечать на какой-то вопрос, то просто пропускал его мимо ушей и молча сидел, будто камень-валун, не реагируя ни на что постороннее.

Да и спрашивать о личном в тайге не принято…

Это от деда Нормайкина мы узнали, что Степан пять лет прожил в Ленинграде, когда учился в институте, который, как и школу, закончил с отличием, получив красный диплом.

– В школе он всё прямо на лету схватывал. Учителя на него нахвалиться не могли, – рассказывал нам Нормайкин. – Я же на учёбу тяжел был. И в некоторых классах по два года сиживал. В седьмом классе учился – уж парень почти был. Степан тогда в третий класс ходил, но, интереса ради, по многим предметам мог и за седьмой домашнее задание сделать. На этом мы с ним и подружились. Я его разной домашней снедью угощал: пирожками, там, с брусничкой, грибами ли; домашним хлебушком с домашним же маслом, а он мне, особенно по математике, задачки щёлкал, как орешки…

Моё появление в доме наконец-то было замечено.

С шумом-гамом меня усадили за стол на самое удобное и тёплое – спиной к печи, место, словно я был, ни много ни мало, какой-нибудь заморский гость. Баба Катя тут же, как нерпа, вынырнувшая из лунки, поставила передо мной парящую чашку щей и, по моей просьбе, принесла большую кружку прохладного гриба.

Нормайкин всем наполнил водкой увесистые, с толстым дном, крепкие гранёные стопки.

Приготовились выпить: кто-то уже поднял свой стопарик, а кто-то, в ожидании тоста, нанизывал на вилку закуску: убегающий от столового «гарпуна» скользкий груздочек…

Я же с интересом ожидал продолжения разговора – тема первенства была в нём любопытна.

Однако всё произошло иначе.

Степан вдруг встал из-за стола, оставив на нём свою нетронутую рюмку. Поблагодарил Нормайкина за гостеприимство.

– Спасибо, Катерина, – повернулся он также к выглянувшей в кухню из-за дверной занавески бабе Кате, приложив ладонь правой руки к груди. – Мне, однако, пора, – по-детски улыбнувшись, не совсем, впрочем, уверенно, уже всем сказал он. – Далеко ехать. А к вечеру на месте надо быть – люди ждут…

– Да переночевал бы… – предложила баба Катя.

– Не могу. Пора, – уже решительнее ответил Степан.

– Ну хоть выпей на дорожку, – прогудел Нормайкин.

– Нет. Мне хватит. Спасибо, Василий, – ещё раз поблагодарил он деда и вышел с ним в сени.

– Ну, дед. Ну, дитятко малое, – заквохтала баба Катя, снимая с вешалки видавший виды дедов овчинный полушубок. – Вышел провожать в исподней рубахе. Мигом щас прохватит на ветру после бани. Будет потом, скрючившись, за поясницу держаться да охать.

Она тоже вышла в сени, накинув на плечи теплую мохнатую шаль.

Мы с Юркой остались одни в тихом, будто сразу присмиревшем без хозяев доме.

– О чём это вы тут спорили? – спросил я его, поставив так и невыпитую стопку на стол.

– Да ни о чём в принципе… О пустяках… – нехотя ответил Юрка и после некоторого раздумья, махом выпив стопку, захрустел солёным огурцом.

Через минуту на дворе звякнул колокольчик. Потом – ещё раз. И – зазвенел уже непрестанно, удаляясь всё дальше и дальше.

Когда этот чистый серебряный звук совсем растаял вдали, в дом вернулись дед и баба Катя.

– Самовар-то ставить? Или ещё посидите? – спросила она мужа.

– Да, ставь, пожалуй, – ответил он и стал сливать водку из своей стопки обратно в опорожнённую на две трети бутылку.

Взглянув на мою полную рюмку, сказал:

– Ты-то выпей. После бани – полагатся. – И, обратившись к Юрке, продолжил: – Вы, если желаете, на пару ещё дерните. А мне, пожалуй что, на сегодня тоже хватит.

– В кои-то веки разум показал, – не преминула от печки вставить свою фразу баба Катя.

– Я уже гриба напился, – пододвинул я деду свою стопку.

– А я один – не буду, – на вопросительный взгляд Нормайкина ответил Юрка.

– Ну, как знаете, – вылив содержимое и моей стопки в бутылку, – прохрипел дед, затыкая горлышко кусочком пробки.

Чувствовалось, что настроение у него уже не такое благо душно-весёлое, какое было в бане. Да и Юрка казался смурным. Что-то у них всё-таки произошло тут до меня?..

Дед отнёс недопитую бутылку «в горенку» и, вернувшись оттуда, снова уселся на стол.

– Ну, чай-то – скоро ль?! – необычно громко и даже раздражённо спросил он.

– Когда закипит – тогда и будет, – спокойно ответила из-за перегородки баба Катя. – Поешьте пока там чего, поговорите…

Я с наслаждением стал хлебать щи. Юрка сосредоточенно смотрел в окно. А дед начал убирать со стола лишнюю посуду.

Разговора не получалось…

* * *

«…Отчего это память так часто возвращает меня в те места, где я был один и где мне бывало так невыносимо грустно? И избегает тех мест, где мы бывали вместе с Таей?..

Но самое печальное, что тех мест моих – больше нет. А если они и есть, то это уже не те, не мои, а другие места. И там теперь всё по-другому.

Я напрягаю память, чтобы вспомнить Владикавказ с двуглавой вершиной Казбека, который, на первый взгляд, напоминает небрежно нарисованный художником-примитивистом задник декорации на сцене: игривый, мутноватый Терек, прохладное, изумительно красивое, неширокое Цейское ущелье, в котором идеальная белизна снежных вершин соседствовала с сочной зеленью травы в низине. И тот идеально прозрачный ручей с холодной до ломоты зубовной, но такой вкусной водой, бегущей в затаённом месте, в тени под скалой, по прозрачному ледяному желобу. Всё это было в такой же прекрасной гармонии, как наша любовь. Взаимное, сильное, казалось – такое глубокое, высокое, редкое чувство…

А этот чистейший воздух предгорий! Как он был свеж, как чудесен! Его хотелось пить, пить и пить – без конца… И никаких предчувствий горьких тогда не было. Верилось, что впереди ожидает только долгое, долгое счастье…

Но, видно, прав был Николай Фёдорович Погодин, написавший немало пьес на злобу дня и очень точно уловивший психологию зрителя, внутренние пружины его интереса к театральному действу. А поскольку все мы в этом «театре», именуемом жизнью, одновременно и актёры, и зрители, его утверждение о том, что существуют только четыре вида драмы, справедливо не только для театральных подмостков. Ибо «Бог драмой нашей коротает Вечность. Сам сочиняет, ставит и глядит…»

Как же это у него там, дословно?..

Ах, да: «Существует только четыре вида драмы: он любит её, а она его не любит; она любит, но он не любит; оба не любят, но кому-то надо, чтобы они не расставались; оба любят, но кто-то мешает им быть вместе. Вот за чем следит зритель, – всё остальное – собачья чушь».

Нам с Таей вроде бы явно никто не мешал быть вместе. Даже наоборот – все как будто помогали, любуясь искренностью наших чувств.

Вспомнить хотя бы ту, немного душную, – после долгого знойного дня, когда мы ехали из Владикавказа в Махачкалу, – но такую прекрасную ночь…

К Таиным родственникам мы приехали уже под вечер. И после обильного ужина на веранде дома с бесчисленными, все новыми и новыми, яствами и хорошим вином, мне постелили на раскладушке прямо в саду, под нависающими надо мной ветвями персикового дерева, отягощённого созревшими плодами.

Я мог протянуть руку и сорвать с ветки большой сочный персик… Лёжа под простынёй и глядя вверх, я как раз раздумывал об этом. И тут, освещённая ярким светом, льющимся из матового плафона над входной дверью веранды, на крыльце, в халатике и шлёпанцах на босу ногу, с распущенными волосами, появилась Тая.

Она потянулась. И свет от квадратиков верандных окон и плафона чётко оконтурил её прекрасную фигуру, скрытую лёгкой материей.

Какое-то время она смотрела на бледный и печальный, как лицо Арлекина, лик луны, на усеявшие всё небо не знакомые мне большие, зеленоватые, как изумруды, южные звёзды. Ещё немного постояв так, с закинутыми за голову руками, она опустила их и направилась по белой дорожке, посыпанной песком, в мою сторону.

– Спишь? – спросила она, подойдя.

– Разве в такую ночь уснешь?

– Ну, как ты тут? – присев на середину раскладушки и наклонившись ко мне, спросила она.

От её чистых, слегка поблескивающих волос и такого же чистого тела исходил кружащий голову своеобразный аромат.

– Хорошо. Настолько хорошо, что порою даже кажется, что так быть не может. Южная тёплая ночь. Ты – рядом. Тишина. Только Каспий, лениво, едва слышно, шуршит волнами вдалеке, перебирая песчинки, как мудрец перебирает чётки… Слишком много счастья…

– Как говорит моя дальняя родственница – поэтесса… На завтра мы, кстати, приглашены к ней в гости. У неё – юбилей. Человек сто – не меньше, соберётся одних только родственников. Поскольку здесь, на Кавказе, почти все в каком-нибудь родстве… Так вот, она говорит: «Счастья, как и денег, слишком много не бывает».

Тая ещё ниже наклонилась ко мне и поцеловала. Не чмокнула, а именно очень нежно, будто невесомые лепестки роз коснулись щеки, поцеловала.

Когда она поднималась, в слегка расступившемся вырезе халата качнулись её упругие, облитые лунным светом груди, как будто это были две пленные луны, стремящиеся освободиться от ненужных пут.

Мне так захотелось в этот миг прижаться к ней всем телом.

– Посиди ещё, – попросил я её, беря за руку.

– Нельзя. Я и так слишком задержалась. Скоро все родственники из дома сюда соберутся, проверять, не «абидел ли кто дэвушку». Мы ведь с тобой пока ещё не муж и жена. Я, например, здесь, в Махачкале, даже брюки, как, скажем, в Москве, не могу надеть. Нравы у нас тут строгие. И вообще я не должна была к тебе сюда выходить одна, да ещё ночью…

Тая резким поворотом головы отбросила за спину взметнувшиеся, как крыло большой птицы, тяжёлые чёрные волосы и, высвободив руку, зашагала к дому.

Спина у неё была прямая, голова гордо посажена, и только бёдра, хорошо угадываемые под шелком халата, слегка, но весьма фривольно покачивались в такт её уверенным шагам.

Я ждал, что она обернётся хотя бы на крыльце. Но дверь за Таей затворилась, и она исчезла с моих глаз. Как сладкое видение, как мираж…

В чём все же был изъян нашей любви? Наших отношений?..

Может быть, мы просто идеализировали друг друга? Слишком высоко поставив «планку» идеала, которого не смогли достичь? В результате чего, во всяком случае, для меня, и несмотря даже на всё последующее, Тая так и осталась неким Эталоном Недосягаемости…

Ответов на все эти вопросы я до сих пор, увы, не знаю.

А как хороши были плавные и, казалось, какие-то мягкие Карпаты, с ровно скошенной травой…

То тут, то там по пологим склонам желтели небольшие копёшки сена. А огромные и в обхвате, и в кронах деревья, далеко – на расстоянии громкого крика – отстоявшие друг от друга, казалось, хотели обнять своими ветвями весь мир, оставаясь корнями в родимой земле.

В тени одного из таких дубов приютился небольшой, с островерхой соломенной крышей, ресторанчик, где мы с Таей ели, сидя на крепких скамьях, за таким же прочным, сколоченным из толстых досок, столом, недалеко от открытого огня очага.

Из небольшого оконца, разделённого частыми переплётами на небольшие стеклянные квадраты, был виден ровный зелёный склон и белый ватный туман, нависший пластом над рекой, через которую был переброшен узкий, лёгкий подвесной мост. Туман лежал ниже досок моста и был почти неподвижен. Лишь иногда какая-то часть его отделялась и, курясь, поднималась вверх, скрывая низ моста, слегка раскачиваемого лёгким ветерком.

В полуприкрытую створку окна доносило запах сочной свежескошенной травы, и это было приятно. Как и то, что улыбающийся официант в национальной гуцульской одежде нёс на подносе наш заказ: жаренное со специями мясо, зелень, вино с мёдом и чёрный хлеб, нарезанный широкими ломтями.

На обратном пути из ресторанчика, в котором мы трапезничали почти одни, слегка хмельные и весёлые, остановились посреди подвесного моста.

Туман поднялся и скрывал теперь не только струганые, не впритык подогнанные друг к другу доски моста, но и, по щиколотку, наши ноги. Стоя на этом невесомом «облаке», переполняемые грустной нежностью друг к другу (как там у Цветаевой: «Ещё за то меня любите, что я умру…»), мы в первый раз поцеловались…

Как же прекрасно было это недолгое касание наших губ. Как дивно всё было тогда. Казалось, что за этот миг не жаль отдать и вечность…

Да, всё это я могу воспроизвести в своей памяти, лишь сосредоточившись. Неосознанно, не напрягая её, я отчётливо вижу обычно совсем иные картины. Те, о которых всегда меня с таким интересом расспрашивала Тая. И о которых я ей рассказывал неоднократно…

Вот, в Подволошино, на маленьком аэродроме готовится к полёту самолёт «местных авиалиний»…

Загудел, закрутился, набирая обороты, пропеллер. Самолётик, готовый начать разбег, будто весь напрягается, но тут откуда ни возьмись… прямо на взлетной полосе появляются две флегматичных коровы, не обращающие внимания на рёв двигателя, лениво жующие жвачку и неспешно размышляющие о чём-то крайне важном для них.

Пилот сбавляет обороты, а штурман, открыв боковую створку окна кабины и высунув оттуда голову в чёрном кожаном шлеме, орёт кому-то что есть мочи:

– Гаврилыч, блин! Гони коров с полосы, к едреней Фене! (Заключительная часть фразы произносилась, разумеется, крепким, непечатным, трёхэтажным русским глаголом.)

На поле с метлой в руках появляется слегка пьяный, а при более внимательном рассмотрении – слегка трезвый «сторож-дворник-истопник» аэропорта – Гаврилыч. Телогрейка на нём – нараспашку, фуражка с переломленным посередине глянцевым чёрным козырьком лихо сдвинута набок. Его сморщенное весёлое лицо украшает реденькая, цвета пакли, бородёнка.

Он вприпрыжку подбегает к нарушителям спокойствия и мигом, с гиканьем, изгоняет с взлётной полосы пеструх, которые, задрав хвосты, удирают от его метлы в только им одним известную дыру в заборе.

Двигатель вновь набирает обороты, и лёгкий самолётик начинает пока ещё медленный, тряский разбег. Однако, не успев набрать достаточного для взлёта хода, он словно тыкается носом в землю, провалившись колесом левого шасси в углубление, очевидно – нору, проделанную в земле совсем недавно каким-нибудь трудолюбивым кротом.

Снова появляется незаменимый Гаврилыч и, сняв с головы «лётчискую» фуражку, начинает чесать затылок, разгребая дремучий лес своих давно немытых, слежавшихся седоватых волос и, по-видимому, размышляя – входит ли устранение неполадок на взлётной полосе в его служебные обязанности…

Пропеллер перестаёт вращаться. Внутри самолёта становится тихо, тревожно, гулко.

Из кабины пулей выскакивает молоденький пилот в синей лётной форме и, спустившись по приставной металлической лесенке на землю, в сердцах, начищенным до блеска ботинком пинает по застрявшему, к счастью – совсем неглубоко, колесу.

Штурман предлагает всем выйти: «до устранения недоразумения», и все, находящиеся в самолёте, не спеша, по очереди, по той же трёхступенчатой лесенке, молча, покорно, привычно, со своими рюкзаками и сумками, начинают вытекать наружу из открытой боковой двери фюзеляжа, вернее – «салона», рассчитанного на двенадцать посадочных мест.

Люди гуськом тянутся к одноэтажному, синего цвета, бревенчатому зданию аэропорта, надпись, прикреплённая на крыше которого, возвещающая о предназначении данного строения, едва ли не больше него самого.

Навстречу этому потоку спешит одинокий, в замызганном, некогда синем, комбинезоне немолодой уже механик.

Диспетчер аэропорта – крепкий мужчина средних лет, с лицом слащавого киногероя, высунувшись из растворённого настежь окна пристроя со множеством – различной конфигурации – антенн, возвышающегося над крышей в виде голубятни, кричит лётчику, стоящему у самолёта:

– Ну что? Отменять будем рейс или как?

Ответа нет. И он, уже чуть тише, добавляет:

– Как знаете… Часа через два, по прогнозу, здесь будет грозовой фронт. Можете и не проскочить. Разве что по руслу Тунгуски, – совсем уже тихо, как бы самому себе, говорит он и, затворив окно, исчезает в своей небольшой комнате.

В аэропорту пассажиры самолёта, в количестве семи человек, ведут себя по-разному.

Старый тунгус застыл как древнее каменное изваяние в Сарматской степи и неотрывно смотрит в одну точку, словно о чём-то напряжённо думает. Губы его плотно сжаты в линию.

У его жены или сестры рот, наоборот, открыт как у человека, неожиданно чему-то удивившегося. Там виднеется лишь несколько гниловатых, истонченных зубов. Тунгуска внимательно смотрит на мужа – брата, словно ждёт от него команды, которую готова тут же выполнить.

Молодая мама, с простецким лицом, свежей здоровой кожей и пышущим на щеках румянцем, прижимает к груди младенца, ласково и тихо напевая ему что-то, баюкая его.

Негабаритных размеров баба в туго завязанном на голове платке и «бархатной» тужурке, окружённая ещё более негабаритными сумками, которые мы со знакомым охотоведом помогали ей переместить в аэропорт, ворчит и охает вполголоса: «Да улетим мы сёдни, наконец, нет ли?!»

Она едет в город проведать внуков и везёт им: сметану, творог, ещё не успевшие остыть, завёрнутые в различные тряпички, шанежки (которыми тут же угощает нас), различные варенья, соленья, квашеную капустку. Её бы воля – она и мешок картошки с собой прихватила… Чтобы добраться до областного центра, где учатся внуки, ей ещё предстоит пересадка на большой самолёт в промежуточном аэропорту. И, честно говоря, я не представляю, как она справится со всем этим грузом самостоятельно…

Седьмой пассажир – мужчина неясного возраста и национальности, с густой тёмной недельной щетиной, в мятом костюме и огромной кепке, крепко спит, откинув голову на спинку дерматинового кресла и широко разинув рот. В самолёте – он тоже спал. Его кадык, как остриё копья, направлен вверх…

Наконец общими усилиями, при непосредственном участии механика, штурмана, нас с охотоведом (пилот в этом «грязном» деле участия не принимал) и незаменимого Гаврилыча, орудующего теперь не метлой, а толстой берёзовой жердиной, шасси самолёта из углубления извлечено.

Мы снова загружаемся в «салон», поражаясь тому, как же это наша соседка по сиденью умудрилась, пока мы замешкались у самолёта, в двух руках упереть то, для чего и наших с ней шести рук было мало.

Все вновь рассаживаются по местам. И сидящая напротив нас мама, пытаясь повернуться, – одновременно и к нам, и к своим соседям-тунгусам, и к спящему мужику, – спиной, начинает кормить своего младенчика грудью. Грудь у неё белая, упругая, с тёмно-вишнёвым, как крупная перезревшая брусничина, соском. И взгляд от этой полной, трепещущей силой и жизнью груди отводится с трудом. Да ещё ловишь себя вдруг на мысли, что непротив бы был сейчас оказаться на месте этого счастливого почмокивающего малыша…

Об этих нескромных мыслях я Тае конечно же не рассказывал, оставляя их за рамками повествования. Хотя всё это и происходило ещё задолго до нашего с ней знакомства.

Или вдруг вспомнится, как меня учит разным житейским хитростям бывалый охотовед, с которым мы вместе квартируем в Ербогачёне, на самом севере Иркутской области, у какого-то давнишнего его приятеля, поднимающегося со своей железной кровати, – на которой он возлежит и днём и ночью, на замызганной постели, прямо в одежде, но… обязательно снимая ичиги, и которую он, порой, даже не расстилает, – только в трёх случаях: если есть возможность «принять», хлобыстнув залпом стакан водки, или – сходить в магазин, для того, чтобы было что принять, когда ему дают на это деньги, или опять же сходить, но уже – «до ветру».

По поводу – «до ветру» меня как раз и вразумляет мой старший товарищ.

– Ты здесь, когда в уборную идёшь, с собой газету целиком бери, – наставляет он. – Там её с двух сторон ногами к полу, над дырой, прижми и на неё прямо нужду свою справляй. Потом с газетки сойди, и она, словно «бонба с ядерной начинкой», в выгребную яму спикирует. А без этих предосторожностей здесь над дырой не усидишь – кишки простудишь. Холода-то вишь каки стоят, под пятьдесят градусов. И снизу таким пронзительным сквозняком тянет, что, не ровён час, всю задницу обморозишь…

А вот уже второй его рассказ-наставление: как выбирать хороших промысловых собак:

«Собираюсь я как-то на кабана. В Хабаровском крае дело было. Следы свежие накануне вечером прямо за околицей посёлка обнаружил… А собаки хорошей нет. Одна сучонка маломалешная. На белку ещё туда-сюда, а на кабана – нет, не пойдёт, забоится. Да к тому же после течки только. Ну, беру её от безысходности, что делать-то? Хоть сигнал вовремя подаст и то ладно… А тут за ней, на улице, на запах этой самой, только что закончившейся течки, почти все беспривязные кобели устремляются. Да и сучонки бесхозные – тоже к общей стае прилепляются. Хорошо, думаю. В деле я вас и проверю. А надо сказать, что местные беспризорные собаки в лес с любым человеком идут, особенно если он с ружьём. У них тогда всегда есть надежда чем-то поживиться.

Из посёлка, значит, вышел – сучонку свою с поводка спустил. Она след сразу взяла. А тут на неё какой-то кобель взгромоздился, не успел я и глазом моргнуть. Ну, шмальнул я его из карабина – он и отвалился, не успев даже, наверное, понять перед смертью, что произошло. Обдирать я его не стал, чтобы время зря не терять. Кабана надо сначала добыть, думаю. А шкурой уже на обратном пути, если время будет, займусь.

Собачонки от выстрела сначала разбежались кто куда, а потом снова в кучу сбились. И к сучке моей больше уж никто не пристает. Правда, кто работает, а кто только вид делает… А две псинки вообще назад в посёлок удрапали, от греха подальше. Однако штук шесть-семь кроме моей сучонки ещё остались. Сообразили, что на охоту их взяли.

Через какое-то время вижу: две собаки отстают, ленятся. Просто так за остальными сзади тащатся. Ненужный балласт, одним словом… Ну, где шли, там и легли, слегка подёргавшись, после двух выстрелов. Остальные, видя такие примеры, ещё усерднее заработали. И от выстрелов уже не шарахаются. А часа через полтора, глядь, и кабана обложили. Слышу лай впереди непрерывный, беспорядочный, злобный. И с одного места звук доносится. Остановили, значит.

Поспешаю, почти бегом по неглубокому снегу бегу. Запыхался. Выскакиваю на полянку – точно, секачишку небольшого окружили. А он только башкой своей чугунякой туда-сюда вертит от недоумения и наглости собачьей, то одну, то другую отогнать пытаясь. Так и крутится на одном месте, а те вокруг носятся и сзади или с боков его куснуть норовят…

Четыре собаки хорошо работают, азартно, рисково даже. А один здоровенный кобель, гляжу, только вид делает, что злобится, да для отводу глаз полаивает, а сам подальше от кабана держится, чтобы тот его, рассвирепев окончательно, случайно клычищем своим не зацепил.

Я первым же выстрелом кабана уложил. Удобно он так ко мне боком развернулся и даже не заметил, по-моему, как я к полянке подбежал. А вторым – кобеля этого – показушника «к высшей мере приговорил»…

Стал тушу разделывать – собаки за спиной в ряд уселись, ждут своей очереди, когда награда им за труды, значит, будет. Одна не стерпела всё же, сунулась к туше, от потрошков кусок отхватить. Ну, недалеко от кабана и опрокинулась, с куском печёнки в зубах. Хотя и жалко было её стрелять – неплохая была собачка… Но мне-то только хорошие нужны! А «неплохая» – это лишь вторая ступень после «плохая».

Умные же собачки сидели смирнёхонько, как шелковые. Ждали своей минуты. И дождались – получили своё лакомство сполна. И так натрескались, что назад уже едва плелись. Отяжелели.

Этих, оставшихся собачек, я уже к себе в ограду да на поводок, «на полное государственное обеспечение»…

Вечером того же дня, чисто выбритый, умытый подогретой на печи водой, с подстриженными ногтями и тщательно вымытыми несколько раз с мылом руками, в чистой рубашке и чистом белье, которое вчера сменил в бане, отправляюсь в местный клуб на танцы.

Наряд для здешних, северных, мест у меня вполне приличный. Камусные, седого цвета, унты, плотные синие джинсы, толстый шерстяной свитер.

Мороз на улице за сорок. Но хорошо, сухо! Под ногами весело скрипит снежок. И шаг от этого скрипа – упругий, уверенный. Воздух двумя клубами пара вырывается из ноздрей, а мороз – пощипывает нос…

Улицы неплохо освещены и даже – расчищены от снега. Посёлок чистенький, аккуратный, ухоженный. И всё кругом искрится первозданной белизной.

Клуб, в конце прямой длинной улицы, от которой, как ветви от основного ствола, разбегаются уже менее приметные улочки и переулки, как-то особенно празднично и ярко освещён.

На небольшой, уютной, полукруглой площади посёлка расположились: клуб, школа, гастроном, музей писателя Шишкова, бывавшего в этих местах и написавшего прекрасную книгу «Угрюм-река». Чуть поодаль, как бы во втором ряду полукруга, – здание местной администрации, с обвисшим и заиндевевшим на нём государственным флагом, заготконтора по приёму пушнины, сберкасса…

Баня и гастроном – кирпичные. Остальные административные постройки – бревенчатые, с ажурным древесным кружевом над окнами и по фронтону.

У ярко освещённого, с широкими окнами, магазина – оленья упряжка, к которой с несколькими бутылками водки – в охапке, с кульками конфет и пряников – в руках, на кривых, в прямом и переносном смысле слова, ногах от магазина движется довольно улыбающийся тунгус.

Видно, днём он сдал пушнину – теперь гуляет!

Когда абориген – как-то боком и спиной одновременно – плюхается в нарту, подол его оленьей парки откидывается в сторону, и я вижу, что камусные унты у него значительно выше колен… «В таких не замерзнешь…» Упряжка медленно трогается с места и вскоре исчезает из виду…

От клуба доносится приятная мелодия. В его широкие входные двери, в тепло то и дело прошмыгивают закутанные до глаз в шали, одетые в шубейки девушки. От множества одежд на них они кажутся неуклюжими.

Степенно подходят к клубу в добротных полушубках (не нараспашку, как обычно, а застёгнутых на все пуговицы), меховых шапках с опущенными ушами, местные парни. Руки в карманах, в зубах папироска. Шагают вразвалочку – форс держат.

В небольшом зале ДК – полумрак. Вдоль стен, между высоких окон, стёкла которых сплошь – снизу до верху – в морозных узорах, стоят лавки. На них сидят и стоят рядом с ними, у низких широких подоконников, в основном девушки.

Парни и подростки – кучкуются в ярко освещённом вестибюле. Подростки, раскрыв рот, слушают парней, втихаря покуривают в рукав (на крылечке, куда их время от времени гонит уборщица – она же гардеробщица, – в такую морозяку не попыхтишь), о чём-то заговорщицки переговариваются вполголоса, шкодливо хихикают, оглядываясь по сторонам.

Всё это мне видно сквозь закрытые стеклянные двери, ведущие из вестибюля в зал. Стёкла на них разделены на квадраты множеством деревянных перегородок, выкрашенных в белый цвет.

Гардеробщица – немолодая женщина с усталым лицом – старается уже не обращать внимания на папиросный дым, витающий в вестибюле и просачивающийся через щель неплотно закрытой двери в зал. Вообще чувствуется, что по отношению к подросткам, которые стараются подражать парням, она иронична.

«Мелочь пузатая ещё, а туда же, под мужиков подделываются», – словно говорит её насмешливый взгляд. Мечтательным же он становится, когда устремляется в то и дело открывающуюся дверь на нарядно одетых девушек.

Может быть, глядя на них, она вспоминает и свои былые годы. И свои нарядные платья, которые, совсем не исключено, висят ещё где-нибудь в «гардеропе» или лежат в ящике комода, или – ещё бабушкином сундуке.

В деревнях, особенно в таёжной глубинке, сохранились ещё, к счастью, многие атрибуты старинного быта…

«Там, где клён шумел, над речной волной, говорили мы о любви с тобой… Отшумел тот клён, в поле бродит мгла…» – полилась с бобинного магнитофона песня.

Несколько пар, преимущественно женские, уже танцуют…

Окинув взглядом зал, я обращаю внимание на девушку, стоящую у окна спиной ко мне и к залу. И что-то рисующую, вернее – протаивающую на заиндевелом стекле.

Она в длинном, почти до пят, красивом крепдешиновом платье. Судя по фасону – явно доставшемуся ей в наследство от мамы или молодой бабушки. Скорее всего, наряд послевоенный, трофейный, из Германии… Он очень идёт к её стройной фигуре. И есть в нём что-то давнее, очень хорошее – может быть, какой-то отголосок нашей великой победы? И ностальгическое в нём тоже что-то присутствует… Да и сама девушка так похожа на прекрасную послевоенную актрису Грету Гарбо. У неё такой же удивлённый разрез глаз и сочные губы.

– Разрешите вас пригласить, – с лёгким поклоном обращаюсь я к ней, пройдя через весь зал.

Обернувшись, она молча делает шаг мне навстречу, и я вижу, как снизу, из-под платья, высовываются большие, неуклюжие, закруглённые носки серых валенок, такие несовместные с нарядной лёгкой тканью.

Девушка кладёт руки, плотно схваченные синим материалом платья, мне на плечи и, уловив мой удивлённый взгляд, тоже взглянув вниз, спокойно и будто бы слегка охрипшим голосом говорит:

– Пол очень холодный… В туфельках не погарцуешь. Хотя местные красавицы, как видите, все на каблуках и в капроне.

– А вы, стало быть, не местная? – уже начав танцевать, спрашиваю я.

– На какое-то время – местная… Я здесь на преддипломной практике. Учительствую в школе. Сею, как говорится, «разумное, доброе, вечное»… Но, честно говоря, считаю дни до окончания моего пребывания в этой ссылке. И даже тороплю время, чтобы поскорее вернуться домой, в Иркутск. Впрочем, торопи не торопи – до весны всё равно здесь надо быть.

Она ненадолго умолкает. А потом, подняв лицо и глядя снизу на меня своими красивыми серыми грустными глазами, продолжает:

– Да и вы здесь, похоже, птица залётная…

На этой её фразе песня и наш танец прерывается.

С середины зала я проводил девушку к окну, у которого она стояла до этого, по дороге размышляя – прилично ли мне будет остаться рядом с ней?

– Можете побыть со мной. Если, конечно, хотите, – словно прочитала она мои мысли. – Развлечёте светским разговором.

Однако не успел я открыть рот, как пространство зала вновь наполнилось музыкой. Точнее – громкими звуками. Гармония предшествующей мелодии сменилась неистовой какофонией, сопровождаемой к тому же истошными воплями и душераздирающими криками неведомых, но явно бесноватых, скорее всего, судя по языку, заокеанских исполнителей.

Центр зала быстро заполнился танцующими, вернее – дёргающимися, трясущимися, извивающимися, кривляющимися телами, поскольку от элегантности танца в этих судорожных движениях уже почти ничего не осталось.

На новомодную трясучку из вестибюля прибежали даже подростки, которые особенно старались изощряться в кругу таких же, как они, потому что по-прежнему девушки «танцевали» с девушками, а парни, то есть шпана – со шпаной. Парни же стояли вдоль стен, подпирая их плечами, и снисходительно смотрели на кривляние своих юных дружков. Пар никаких больше не было. Все сбились в кучки и кружки. И в этом «одиночном плавании» каждый был, хоть и в кругу подобных, но сам по себе. Причём чем нелепее, потешнее были движения «танцующих», тем они были предпочтительнее. Во всём этом проглядывалось что-то обезьянье. И в такую минуту отрицать вызывающую у меня недоверие теорию Дарвина о том, что человек произошёл от обезьяны, было почти невозможно.

– Что это вы здесь рисовали? – чтобы с чего-то начать разговор, почти прокричал я девушке, наклонившись к ней и указывая взглядом на окно.

– Пыталась прорубить дороги в этом дремучем лесу, – тоже напрягая голос, ответила она.

– Ну и как, удалось? – стараюсь я продолжить разговор.

На мой вопрос она только махнула рукой и минуту спустя добавила:

– После… Нам этот шум всё равно не перекричать…

К счастью, ор вскоре прекратился. Тишина упала, как занавес, и нарушать её не хотелось, но и молча стоять рядом с этой необыкновенной девушкой тоже было нелепо.

– Очевидно, подругами вы здесь обзавестись не сумели? А может – не захотели? Я прав?

– Да нет, есть у меня подруга. И хорошая. Тоже практикантка-преддипломница, из Хабаровска. Только в отличие от меня человек она цельный, волевой. Собирается и в дальнейшем здесь работать. Моя же жизнь – сплошная цепь нелепостей: больших и маленьких. А моя самая большая мечта состоит в том, что я никогда больше не буду преподавать в школе. Для этой работы нужен особый склад души. У меня его, по-видимому, нет. Да и местные нравы в отличие от своей подруги я улучшать не собираюсь. Что поделаешь, такая вот я! Люблю свой город. Особенно центр, где живу. Люблю шумные улицы, толчею праздного народа на набережной…

– А чем бы вам хотелось заняться? Что вам по душе? – спросил я её, когда она замолчала.

Было самое время поговорить, потому что местный «массовик-затейник» – клубный киномеханик, менял бобину на своём личном магнитофоне «Комета», принесённом в клуб из дома.

– Не знаю, – с каким-то безразличием ответила она. – Но зато точно знаю, что здесь, среди этой пьяни, я жить не могу и, самое главное, – не хочу!

У киномеханика что-то там не ладилось с магнитофоном, и, пользуясь затянувшейся паузой, она продолжила.

– Тут ко мне мой ученик, старшеклассник, будущий выпускник нынешнего учебного года, одно время стал регулярно захаживать. Стихи свои показывал. Писать, дескать, стал «под влиянием жгучей любви». Советовался – продолжать ли ему «это творчество»?.. Свои стихи у него были – просто никакие. Высокопарный словесный звон, да и только. Если, конечно, похлеще не сказать. А из Есенина, в тетрадку переписанные, так же аккуратненько, как и свои – хорошие. Вкус, значит, всё-таки имеется… Ну, вот, как-то под вечер он ко мне пьяненький притащился да ещё с собой бутылку портвейна «Три семёрки» принёс. В доме мы одни. У подруги как раз в школе кружок очередной: по «занимательной физике». Она у нас – физик, а я, получается – лирик, гуманитарий… Рассчитал ведь, выходит, всё заранее, ученичок-то мой… Бутылку на стол с таким барским видом поставил, будто это шампанское коллекционное или самый лучший армянский коньяк, многолетний выдержки… Я наблюдаю молча всю эту картину, стоя у печи и кутаясь в шаль. Он «папрёску» закурил и на стуле, за столом, этаким купчишкой расселся, развалясь. А сам даже пальто в прихожей не удосужился снять, только расстегнул его. Да и то для того лишь, пожалуй, чтобы я галстук его нелепый, немыслимо ядовитой расцветки, разглядеть могла. Ему бы ещё жилетку с цепочкой да волосы, намасленные, на прямой пробор расчесать, и точно – купец Иголкин, собственной персоной!

Я ему спокойно говорю:

– Денис, у нас не курят. К тому же, чтобы закурить, надо спрашивать у дамы разрешение. И ещё – воспитанные люди в пальто за столом не сидят.

Он заизвинялся. Даже смутился, по-моему, от такого строгого учительского тона. Папироску прямо об свою ладонь загасил, герой! Соскочил со стула. Я подумала – уйти решил или хотя бы пальто в прихожей снять, а он… целоваться ко мне полез. А от самого, или от пальто его, не то керосином, не то соляркой, не то нафталином прёт. Да ещё перегар с луком – добавляется… Противно – жуть!.. К тому же несёт какую-то околесицу: люблю, дескать, больше жизни. На руках буду носить, до гробовой доски… Ну и тому подобный бред… Сильный, на удивление – к печи меня спиной прижал – не шелохнуться. Даже пощёчину ему влепить никакой возможности нет. Лицо только пытаюсь отвести, да всё равно обслюнявил всю, пока вытолкала его из дома, да бутылку вдогон на снег выбросила. А он сидит на крыльце и плачет горькими слезами. Жалко даже его стало… Такие вот у нас здесь ухажёры…

Девушка опять замолчала, а потом вдруг, светло улыбнувшись, сказала:

– От тебя вот, – она неожиданно, но очень естественно, будто мы были давно знакомы, перешла на «ты», – каким-то хорошим одеколоном пахнет.

– Ничего особенного. Обычный «Шипр», после бритья.

– Ну, значит, здесь, в Ербогачёне – даже обычный «Шипр» необычен, – закончила она.

Очередной медленный танец мы танцевали молча, в окружении двух-трёх пар. И всё это время я ощущал, что держу в руках что-то очень хрупкое, драгоценное. А ещё чувствовал, что нас неодолимо тянет друг к другу.

– Может быть, проводишь меня? – после танца спросила моя партнёрша. – Не хочу больше здесь оставаться… Да и ловить завистливые взгляды местных красавиц, танцующих друг с другом, тоже не желаю.

По её лицу угадывалось, что ей вдруг стало невыносимо скучно здесь. «А может быть, – не только здесь», – отчего-то с грустью подумалось мне.

– А если хочешь ещё потанцевать – оставайся, – не дожидаясь ответа, продолжила она. – Девушки-то, посмотри, какие славные! Глядишь, и подцепишь какую, на вечерок. Только смотри, чтоб местные парни не набуцкали потом, когда пойдёшь провожать… Они не любят, когда чужие к их барышням пристают. А я и одна дойду – здесь недалеко…

Девушки в зале, которых было значительно больше парней, были и в самом деле симпатичные, крепко сбитые, пышущие здоровьем. Верилось, что с любой из них всё может сложиться просто, без душевных вывертов и копаний. И если бы я верил в это на все сто процентов, то, наверное, остался бы.

Меня в очередной раз удивило, что девушка как будто прочла мои мысли, но наперекор им я ответил:

– Да нет, я, пожалуй, тоже пойду…

– Мы даже не представились друг другу, – уже на улице спохватился я. – Меня зовут Олег.

– А меня – Таня… А мою подругу – Тоня. Я вас сейчас познакомлю. Она, должно быть, дома, за тетрадками сидит. Мне её не удалось вытащить в клуб.

Развитие, хоть и неясного, сюжета предполагалось мной всё-таки в несколько ином направлении.

– Вы что-то стали вдруг грустны, мой милый друг, – иронично улыбнувшись и вновь перейдя на вы, спросила Таня. – Жалеете, что покинули местных прелестниц? Если бы я была мужчиной – тоже бы жалела. Ведь многие из них могли бы после танцев пригласить вас… в баньку. Нонче суббота – банный день, все бани во дворах протоплены… И сегодня после танцев многие по банькам разбредутся… Это здесь обычай такой. Кстати, ничего циничного в моих рассуждениях нет. В городе баньку заменяет молодёжи «пустая квартира» – пока «индейцы-родители» откочевали «в прерии» – то есть на дачу. Или подъезд. Грязный и холодный. А в баньке – уже не жарко, но ещё тепло, чисто, сухо, темно. А темнота, как известно, – друг молодёжи. Подумайте – пока не поздно. Со мной ведь – неясные перспективы, никакой определённости… Кстати, в клуб можно вернуться и чуть позже, не так ли?..

– За что вы их всех так не любите? – ответил я на её вопрос вопросом, сам от себя не ожидая такой реплики.

– Да нет, я к ним нормально отношусь. Хотя любви, конечно, не испытываю. Это вы верно заметили… Да и за что их, многих из них, любить? – будто самое себя спросила Таня. И уже, как бы давая анализ ситуации, продолжила: – Объективности ради стоит сказать, я это осознаю и вижу прямо-таки «невооружённым глазом», что здесь хорошего гораздо больше, чем в том же городе. И людей хороших, добрых, независтливых, открытых – больше… наверное. Просто хорошее тут будто бы скрыто под этими огромными снегами или за повседневной серостью жизни. А плохое, корявое – выпукло и лезет изо всех щелей наружу, быстро приставая к незащищённым иммунитетом равнодушия ко всему душам. Вы же видели, как они сегодня все выкобенивались, танцуя эту новомодную заморскую трясучку?.. – В тишине мы сделали несколько шагов, и потом она продолжила: – Но что поделать, я люблю свой заплёванный центр. Люблю ходить в театр. Люблю, когда меня приглашают в ресторан или на выставки художников. Люблю комфорт: тёплую ванну, чистый туалет. Люблю вести по телефону необязательные разговоры с пустыми подругами и малознакомыми людьми. Одним словом, люблю весь этот, может быть, и показушный блеск. Всю эту мишуру. Ещё люблю, отключив телефон, часами валяться на диване и читать интересную книгу… А здесь я уже несколько месяцев и чувствую, как что-то, может быть, самое ценное и невосполнимое в моей жизни, от меня безвозвратно уходит. Молодость проходит впустую, сквозь меня. А ведь такая, как я сейчас, я уже никогда не буду… Помните, как подобные переживания у Ростовой прекрасно описал Толстой… От этого, наверное, от ощущения бессмысленно проходящего времени, самой жизни, и раздражение, и едкая ирония над местными нравами… А самое главное, что я подспудно всё жду, жду, жду чего-то, а может быть, – кого-то, что в одночасье переменит мою жизнь, причём обязательно – к лучшему…

– Принца из сказки, на белом коне, – снова заполнил я внезапно возникшую паузу очередной банальностью. И сам про себя подумал: «Что-то рядом с этой девушкой, Олег, ты – катастрофически глупеешь». И тем не менее продолжил: – Но жизнь гораздо прозаичнее, и обычно достаётся в лучшем случае «конь» в человеческом обличье, причем далеко не белый.

– Да хотя бы не из сказки, а из тайги, – снова неожиданно улыбнулась Таня.

Перепады настроения у неё были стремительные, и я за ними явно не поспевал.

– Таких, скорее всего, не бывает, – немного поразмыслив над её ответом, искренне поделился я своими сомнениями. – Во всяком случае, в тайге я принцев не встречал. Принцу там просто не выжить. В тайге ведь всё примитивно, грубо, однообразно. Порою – жестоко.

– Я знаю, – грустно сказала она, когда мы уже подошли к дому, – частые мои беды от того, что я о многом слишком хорошо осведомлена. Своего рода «Горе от ума», как у Грибоедова… Ну что – в баньку?..

Честно говоря, я растерялся. И не сразу нашёлся что ответить.

– Это, что – шутка такая? Или – предложение? – спросил я как можно беззаботнее, чтобы скрыть свои растрепанные чувства, поскольку понять, говорит Таня всерьёз или шутит, проверяя меня, по её голосу и виду было невозможно.

– А ты бы как хотел?

– Чтобы это была шутка, – не совсем, впрочем, уверенный в искренности своих слов, произнёс я.

– Ну, тогда – пусть будет шутка, – сказала Таня, открывая калитку палисадника, за которой, разметённая от снега, прямая дорожка вела к дому. – Пока, – обернулась она ко мне и, уже ступив за калитку, добавила, глядя на меня озорными глазами: – Если завтра не улетишь – приходи к нам на чай! Мы с Тоней пирогов в честь воскресенья настряпаем, с капустой!..

Сделав несколько шагов к крыльцу, Таня вновь обернулась и совсем уже весело крикнула:

– А здорово мы с вами потанцевали, принц? А пара какая: Мужество и Хрупкость! Кстати, время вернуться у вас ещё есть. Правда, герои назад не возвращаются… Разве что Одиссей? Но это не правило, а исключение… Пока! – ещё раз крикнула она, послав мне воздушный поцелуй. – И запомните: женщины любят не героев, а победителей…

Я увидел её спину и услышал звонкий смех.

Через мгновение в доме хлопнула входная дверь. Смех оборвался, и я остался один на один с тишиной.

«Может быть, вернуться в клуб? Очень уж не хочется возвращаться в наше замызганное жилище», – подумал я, бредя по улице. И тут же спросил самого себя: «А зачем?» Пожалуй, действительно не стоит возвращаться и оглядываться назад… Конечно, в тайге я стал намного грубее, может быть, даже в чём-то циничнее. Но циником я всё-таки не стал. И больше всего мне сейчас всё же хотелось, несмотря на молодое томление, оказаться отнюдь не в тёплой баньке, чувствуя рядом с собой горячее страстное тело. А – в уютной, чистой горенке с длинными домоткаными половиками. Чтоб сидеть на лавке, в тёплых шерстяных носках, рядом с милой девушкой и пить чай из самовара, обмениваясь с ней понимающими улыбками, предвещающими нечто таинственное, незабываемое, чистое – за что потом не будет стыдно.

Уже уверенно шагая домой по совершенно безлюдным улицам, я успокоил себя тем, что завтра мне действительно лететь в Токму – географический центр Азии, – а потому надо как следует выспаться.

Под мерный хруст снежка мне неожиданно припомнился в чём-то забавный, а в чём-то и немного грустный прошлогодний эпизод, связанный с этим таёжным посёлком, на время промысла в котором оставались в основном только женщины да дети. И деревня словно погружалась в сон. Зато после промысла – был недельный праздник! И в любом доме первого встречного-поперечного тут же усаживали за стол и поили и кормили до отвала.

Я вышел в Токму из тайги чуть раньше, когда промысел ещё продолжался. Проходя по улицам притихшего посёлка, засыпанного пушистыми снегами, без лая собак (все они с хозяевами на охоте), я не раз ловил на себе недвусмысленные взгляды молодух, встречающихся мне. Однако на вопрос, у кого можно остановиться дня на три, получал однозначный отказ.

– В гости можешь прийти, хоть на всю ночь, – откровенно разъяснила мне у колодца ситуацию разбитная вдовая бабёнка лет тридцати, с озорными глазами, – да и то незаметно, под вечер, в темноте, чтоб никто не видал. И уйти тоже затемно придётся. Иначе все косточки мне, бедной молодейке, потом перемоют. А пожить? Кто ж тебя пустит. Старуха только какая древняя или дед одинокий. Так нет у нас таких в посёлке. Я, если б не детки, можа и разрешила… А из семейных баб никто не пустит. Мужик с охоты вернётся – зашибёт. Тебе, парень, одна дорога – к Синильге. Тунгуска здесь одна, сирота, живёт. На метеостанции. Там и работает. Девка красивая, молодая и в рот никому не заглядывает, своим умом существует. В техникуме каком-то вроде заочно учится. Она, может, и пустит, а остальные у нас все на виду… Если у Синильги не устроишься – приходи под вечерок ко мне… Вон моя изба, с голубыми ставнями, – кивнула она головой. – Тихонечко в окошко крайнее постучи – я тебя до утра обогрею, – улыбнулась она. И пошла прочь, покачивая крутыми бёдрами, легко ступая, с перекинутым через плечо коромыслом. На крючьях которого мерно покачивались два больших, полных, с чистой водою ведра.

На метеостанции, состоявшей из двух небольших комнат: служебной и жилой, Синильга – худенькая, невысокого роста смуглая девушка, с чёрными, блестящими волосами, туго заплетёнными в две косы, в наушниках, сидя спиной ко мне у аппарата, мигающего зелеными и красными лампами, принимала какое-то сообщение.

На скрип двери она обернулась, махнула рукой, чтоб я сел на лавку и не мешал ей, пока она что-то очень сосредоточенно слушала и записывала. Хотя в то же время из телеграфа выползала тонкая бумажная лента, скорее всего, с тем же сообщением.

Пока девушка была занята, я бесцеремонно разглядывал её.

Во-первых, я успел заметить, что глаза у неё голубые – крайне редкое сочетание с чёрными волосами… Наряд же её был небросок, обычен для здешних мест. Камусные оленьи унты белого цвета. Тёплая шерстяная, зелёная в чёрную клетку юбка и белый самовязаный, плотно облегающий её фигуру свитер.

«Пионерка прямо, ни дать ни взять. Красного галстука только не хватает».

Действительно, она больше походила на прилежную девчонку-школьницу лет четырнадцати, чем на совершеннолетнюю девушку. О возрасте Синильги меня там же, у колодца, уведомила аппетитная вдовица, составляющая с ней явный контраст и своей царственной статью и кустодиевскими пышными формами.

Девушка сняла наушники. Оторвала от общей телеграфной бобины бумажную полоску с напечатанным на ней текстом. Прочла его и, беспомощно глядя на меня, развела руками.

– Ничего не понимаю! Какой-то странный запрос. Никогда раньше таких не поступало.

Она протянула мне текст.

На бумажной ленте, пришедшей почему-то из Красноярска, хотя Токма расположена на территории Иркутской области, было отпечатано: «Срочно! В комиссию по продовольствию. Краевой администрации. Вышлите сводки по снегозадержанию! И. о. начпродснаба Н. Е. Трусов».

Прочитав телеграмму, я, с видом знатока, произнёс: «Синильга, я смогу вам помочь, но при одном непременном условии, если вы примите меня дня на два-три, пока за мной не прилетит вертолёт. Обещаю вести себя прилично, зовут меня Олег».

– Да живи, мне-то что, – сразу перешла она на «ты». – Вон топчан стоит свободный в углу, у буржуйки. А я в другой комнате сплю. И зовут меня вовсе не Синильга, а Света. Это местные меня так величают, начитались Шишкова… Так какой мне дать ответ на запрос?

Я сразу догадался, что пришедшая на метеостанцию телеграмма – элементарная ошибка. И некто Н. Е. Трусов просто перепутал таёжную Токму с каким-то сельскохозяйственным районом Красноярского края.

– Садись, передавай, – решительно сказал я и начал, расхаживая по комнате, диктовать: – Снега выпало метр. Падает ещё, задержать – не можем. Подпись не надо. Просто – метеостанция посёлка Токма. Да, можно ещё прибавить: через неделю сможем выслать данные по заготовке пушнины… Всё! Я думаю, этого будет достаточно.

В последующие дни мы со Светланой как-то очень быстро сдружились. Она много читала и любила обсуждать прочитанное. В её чистой и уютной комнате, на самодельной полке разместились книги многих, любимых и мной, авторов. Девушка делилась со мной, как с более старшим, своими самыми сокровенными мечтами, в том числе и о том, что она очень хотела бы попасть в международную экспедицию в Антарктику – радистом или метеорологом. Собственно говоря, это была её главная мечта, вокруг которой крутилось уже и всё остальное. Ко мне она относилась доверительно и просто, как к брату.

Иногда, разомлев от жара буржуйки, Света закрывала книгу, перебиралась на топчан и, положив голову мне на колени, начинала мечтать.

Вот бы съездить, хоть один раз, в Москву! А лучше – спасти какую-нибудь международную экспедицию в Антарктике (отчего её так тянуло на этот белый и холодный континент?), первой приняв сообщение о бедствии и их координаты. И прославиться потом на весь мир, как тот никому не известный радиолюбитель-самоучка, что принял сообщение экспедиции Нобиле, когда дирижабль итальянского генерала разбился в Арктике.

В такие минуты я молча гладил её по волосам и действительно чувствовал себя её старшим братом, которым быть не желал. Мне хотелось совсем другого – наклониться и поцеловать Синильгу в её полуоткрытые пухлые детские губы…

Однако поцеловались мы с ней за те три дня, что я пробыл в Токме, только однажды. Да и то – прилюдно. Когда за мной прилетел вертолёт.

– Скорей, скорей! – поторапливал лётчик, а я всё никак не мог выпустить из своих рук теплые ладони Синильги, вышедшей на крыльцо проводить меня. Мне казалось, что стоит только мне разжать пальцы, и её руки вспорхнут ввысь, как вольные птицы.

– Иди, – высвободилась она. И, привстав на цыпочки, очень нежно поцеловала меня.

– Не боишься, что тебе за такое «кино» все косточки потом перемоют? – спросил я её, кивнув головой на зевак. Ребятишек и женщин, пришедших поглазеть на такой редкий в их краях вертолёт.

– Меня и так уже, наверное, всю перемыли за эти три дня, – спокойно ответила она. – К счастью, я совершеннолетняя, и сама могу решать любые проблемы. Иди… – ещё раз сказала она и слегка подтолкнула меня в спину. – И не оборачивайся, пожалуйста, а то я при всех разревусь. А это будет совсем уж некстати».

* * *

Девушка стояла у окна и неотрывно смотрела на Татарский пролив. Кажется, она не заметила моего появления в библиотеке. Когда я подошёл ближе, библиотекарша медленно, словно нехотя, обернулась, и я увидел, до чего она красива! Необычайною, нездешней красотой. «Лица своим необщим выраженьем…», как говорил Баратынский. «Даже слишком красива, чтобы можно было рассчитывать хоть на какой-то успех…» – определил я свои шансы.

Её изящная рука лежала на спинке стула, вплотную придвинутого к небольшому полированному однотумбовому столу.

«Библиотекарши рука была, как бабочка, легка…» – сразу припомнились мне стихи знакомого поэта от одного только взгляда на её невесомую кисть и, казалось, почти насквозь просвечивающие красивые пальцы.

Сбоку от окна, у которого она стояла, до самого угла довольно просторной комнаты, оклеенной синенькими, давно выцветшими обоями, с белыми невзрачными цветочками, простирались самодельные, добротные – из толстых, хорошо оструганных досок – полки с книгами.

– Вы ко мне? – спросила девушка очень приятным низким голосом.

– Если вы хозяйка здешних сокровищ: раритетов, фолиантов и всего прочего, а не случайно залетевшая в эти края Фея, то – к вам, – попытался я блеснуть остроумием, выпалив всё это как можно непринуждённее.

Девушка улыбнулась и, слегка растерянно от моего лобового комплимента, ответила:

– За Фею, конечно, спасибо, а спрашиваю я потому, что ко мне в библиотеку частенько забредают по ошибке. Видимо, потому, что магазин по соседству… Да и читателей своих я наперечёт знаю. А вот вас вижу впервые.

Она села на свой стул, указав мне на второй, стоящий у стола напротив.

«Да, родимый, – пожалел я себя, – такие «крепости» с наскоку не берутся. Здесь нужна длительная и упорная осада, на которую у тебя, увы, совсем нет времени. Разве что Удача подсобит, а так – нечего попусту и красноречие тратить…»

– Вы у меня первый посетитель за два рабочих дня этой недели, – с едва заметной грустинкой сказала библиотекарша.

«В такой глуши – такое сокровище! – никак не унималось моё воображение. – А может быть, именно в глуши настоящие самородки только ещё и встречаются!» – вновь искренне восхитился я ею.

– Сейчас так мало, к сожалению, читают. Предпочитая, очевидно, тупеть у телевизора, который, подобно вирусу гриппа, проник повсюду, – закончила она. – Боюсь, что моя профессия скоро тоже станет раритетом, ибо она уже и сейчас похожа на какой-нибудь стремительно вымирающий вид. Ой, извините, я совсем вас заболтала. Просто, когда целыми днями ни с кем не разговариваешь…

Она не закончила фразу. Взяла из картонной коробочки, которая стояла на столе рядом с раскрытой книгой, чистую карточку читателя и собрались её заполнить.

– Что вы читаете? – спросил я, указав на раскрытую книгу.

– «Сто лет одиночества» Маркеса.

– А вам что, своего не хватает, что вы его ещё у Маркеса заимствуете? – пошёл я в разведку боем, а про себя подумал: «Совсем плохи твои дела, дружище. При такой красоте – она ещё и умна. Чрезвычайно редкое сочетание. Окончательный диагноз, Игорь Владимирович, для тебя один – полная безнадёга».

Девушка о чём-то раздумывала, не торопясь с ответом. И я, чтобы хоть немного развеять её, с улыбкой продолжил:

– К счастью, нам с вами, я думаю, такое не грозит.

– Что? Одиночество? – будто очнулась она от своих мыслей.

– Ну да… Во всяком случае, такое затяжное. Ведь вряд ли мы проживём сто лет. Разве что на пару, – снова попытался я нащупать какие-то невидимые нити её настроения. – Но вдвоём – это уже не одиночество, не так ли?

– Какой-то весьма пессимистический у вас прогноз, молодой человек, – оживилась девушка. – Я имею в виду – насчёт собственных сроков. Мои родители, например, только вместе почти уже пятьдесят лет прожили… Я у них поздний, и, наверное, поэтому, самый любимый ребёнок. Мои братья и сёстры много старше меня…

– А где живут ваши родители? Небось на юге, в благодатном климате?.. Как говорил один мой школьный приятель, пересказывая наизусть на уроке литературы монолог Павки Корчагина из книги Островского «Как закалялась сталь», может быть, неосознанно, слегка исправив его по собственному разумению: «Жизнь даётся человеку один раз, и прожить её надо… в Крыму».

Девушка искренне рассмеялась и от этого стала как будто более понятной.

«Плюс один», – отметил я про себя.

– Нет, мои родители живут не в Крыму. И даже – не на юге, а на востоке. В Бурятии, в Улан-Удэ. Слыхали о таком городе? Три моих брата и три сестры – уже самостоятельные люди и давно разъехались по свету кто куда. Может быть, потому родители с такой неохотой и меня отпускали сюда. Я ведь в Гроссевичи попала по распределению, на три года, после института культуры…

«Значит, она чуть старше меня. На год или два», – подсчитал я в уме, а вслух ни с того ни с сего, неожиданно даже для самого себя, продекламировал:

– Вы были старше, на год или два. Сравнялся с вами в росте я едва… Но вы меня почти не замечали и редкою улыбкой награждали мои попытки быть вам интересным. Я был для вас – лишь мальчиком прелестным…

Честно говоря, я не знал, как она отреагирует на этот мой «кавалерийский» наскок с декламацией, не покажется ли он ей вычурным или даже пошлым? Извиняло меня, во всяком случае, в своих собственных глазах только то, что я очень хотел ей понравиться. А как? Я этого не знал.

– Это ваши стихи? – заинтересованно спросила девушка.

Мне так хотелось сказать, что мои. Но я всё-таки сказал правду, назвав имя автора.

– Не знаю такого, – растерянно произнесла она. – Он откуда?

– Из Ангарска.

– Город такой знаю. Я даже там была как-то у дальних родственников. Это недалеко от Иркутска… – как домашнее задание на уроке географии отчеканила девушка.

– А ещё что-нибудь, его же, можете прочесть? – попросила она.

– Ну вот, как он, например, написал об Ангарске.

Я прочёл ей наизусть небольшое стихотворение, которое заканчивалось так: «Две реки: Ангара и Китой – Две руки, в их кольце город мой…»

– Хорошие стихи. Свежие какие-то. А вы что, с ним знакомы?

– Да. И даже приятельствуем, – прихвастнул я. Но прихвастнул лишь самую малость, потому что довольно близко был знаком с этим поэтом. А добрыми приятелями мы не стали главным образом из-за того, что поразившая меня чистота его поэтических строк совсем не соответствовала той грязи, которую он любил в жизни и к которой постоянно стремился. В чём я не раз наглядно убеждался, когда познакомился с ним поближе…

«Похоже, я начинаю набирать очки, – радостно отметил я про себя. – Теперь, как в песне Высоцкого: «Вперёд и вверх, а там…»

Что будет «там» и где это «там» – я не знал.

Красивым каллиграфическим почерком библиотекарша стала заполнять на меня, «как положено», «карточку читателя», задавая обязательные при этом вопросы…

«Аккуратистка! Значит, и в доме и в душе у неё, судя по идеально ровному, спокойному почерку, полный покой и порядок».

Заполнив карточку, она спросила:

– Что вы хотите…

Я не дал ей закончить фразу и, пуская своего невидимого скакуна в неистовый галоп, сказал:

– Хочу вам понравиться, но не знаю как! Ещё хочу знать как ваше имя! Вы ведь теперь знаете моё.

– Меня зовут Римма, – изучающее глядя на меня, после секундной паузы, отозвалась она, словно вдруг отдалившись на значительное расстояние. – Родители так назвали, в честь «Вечного города» – Рима. Они у меня музыканты. Всю страну объездили с гастролями Бурятского театра оперы и балета. Почти во всех республиках побывали: в Казахстане, Узбекистане, Латвии… Кое-где и за границей выступали. Труппа театра очень сильная. И по танцам и по голосам. Одна Лариса Сахьянова чего стоит. Прекрасная балерина! Или – знаменитый бас Лхасараб Линховоин… – Римма всё дальше и дальше уходила от меня куда-то в сторону.

«Знать бы: преднамеренно она это делает или чтобы скрыть смущение от моих «стенобитных» вопросов?»

– Папа у меня – русский. А мама – наполовину бурятка…

«Ах вот откуда у неё эта милая азиатчинка: смуглая кожа, слегка раскосые глаза, густые чёрные волосы».

– …Через девять месяцев после их римских гастролей я и появилась на свет…

– Вы, Римма, не ответили на первый мой вопрос, – уже ощущая страх от безнадёжного падения в пропасть, спросил я пересохшим горлом.

– А может быть, вы мне уже нравитесь?..

Её ответ не дал мне разбиться об острые камни глубокого и мрачного ущелья. Неведомые силы легко подхватили и подняли меня. То, что она сказала, оказалось полной неожиданностью. Хотя и чувствовалось, что в словах её нет никакого кокетства.

– Ну что же вы всё-таки хотите взять? – уже по-деловому произнесла она.

– Только не одиночество! Пусть даже и высокохудожественное, – не в силах сдержать радостной улыбки, ответил я. – Мне и своего в тайге вполне хватило. Хочу общения, фейерверка, карнавала!

В порыве светлых чувств я вскочил со стула и, стремительно обогнув стол, поцеловал Римме руку.

– Ну и напор! – опять рассмеялась она. – Прямо тайфун какой-то! Возможно ль противостоять ему обычной слабой девушке? А что касается карнавала, фейерверка, общения – то тут наши желания совпадают. Ведь мне здесь порой целыми днями и поговорить не с кем. Наверное, поэтому и с вами я так сразу разоткровенничалась. Как бывает в поезде, с едва знакомым попутчиком…

«Попутчиками мы теперь можем стать хоть на всю жизнь!» – ликовало во мне всё! – Такую девушку ведь долгие годы можно искать – и не найти…» – с ужасом подумал я, будто занырнув вдруг на очень большую глубину и не надеясь уже на то, что у меня хватит воздуха вынырнуть. Но, выскользнув из тёмной прохлады воды на поверхность, на солнечный свет, возвращаясь к действительности, я с облегчением подумал: «А я-то встретил, нашёл!» И тут же снова стал слышать Римму, её слова о здешнем житье-бытье.

– …Мне и комнату в этом же доме дали, за стеной. Вход только с другой стороны. И окна – не на море, а на сопки… Поэтому я практически и не хожу никуда, кроме магазина, который рядом. Живу, как на подводной лодке. Книги, да радио только и спасают. Когда читаешь хорошую книгу – будто с умным и добрым человеком беседуешь… Особенно мне нравятся письма Чехова. Есть в них и незлая ирония, и неподдельная любовь, и нерафинированная интеллигентность. Почитаешь их и с грустью задумаешься – неужели всё это уже ушло навсегда? Хотя бы такие вот хорошие отношения между мужчиной и женщиной?..

Голос её совсем потишел. И чем-то отдалённо стал напоминать негромкий шорох падающей осенней листвы, срываемой с дерев порывами лёгкого ветра.

Мне так вдруг захотелось пожалеть её, защитить – всё равно от чего. Обнять. И просто так, тихо стоять и смотреть в окно на холодное море. И говорить какие-то чудесные, давно забытые в обыденной жизни слова.

– Римма, а вы верите в любовь с первого взгляда? – серьёзно спросил я.

– Верю, – так же серьёзно ответила она.

– Тогда: «Если есть на Земле правда, – святая, истинная правда, – так она в том, что я люблю вас…» Кажется так Санин признавался Джемме?

– Да, я узнала. Это из повести «Вешние воды». Печальная вещь. О ненадёжности и хрупкости человеческих отношений… – Чувствовалось, что Римма растерялась и не знает что сказать. – Я так понимаю – вы словами Санина объяснились мне в любви?.. Вам что, нравится Тургенев? – спросила она.

– Сам Тургенев мне не очень симпатичен – не стану вдаваться в подробности почему (Римме опять удалось увести меня в сторону…) А вот многие его произведения – действительно нравятся. Например, «Ася», «Первая любовь». Главным образом, наверное, потому, что он смог очень точно изобразить определённый тип русских женщин. Так называемых «тургеневских девушек». Мне даже кажется, что они во многом похожи на вас. Точнее – вы на них. Наверное, поэтому мне и вспомнились «Вешние воды», Санин, Джемма…

– Не знаю… Вряд ли… Так какую книгу вы берёте? – как утопающий за соломинку схватилась она за деловой тон.

– Любую. На ваше усмотрение.

– Тогда возьмите рассказы Юрия Казакова. На мой взгляд – это один из лучших писателей нашего времени…

Она достала с полки книгу. Передала её мне и села на стул, чтобы вписать книгу в карточку, но, отложив ручку, потёрла указательными пальцами виски и тихо проговорила:

– Что-то я совсем растерялась… Вы своими дерзкими и маловероятно, чтобы искренними, признаниями совсем смутили меня. Мне надо побыть одной. Уложить свои мысли в порядок… Надеюсь, вы не шутили так жестоко, цитируя Тургенева?

Она испытующе поглядела на меня.

Честно говоря, я уже сам толком не знал этого. Более того, кое о чём, так скоро, в запале сказанном, я даже успел пожалеть. Хотя и чувствовал, что говорил – без лукавства, от сердца. И ещё я вдруг почувствовал, что ответный «тайфун» чувств может просто расплющить меня как букашку. Ибо столько скрытой энергии угадывалось в Римминых глазах.

– Я не шутил, – ответил я, ощущая себя в данный момент в большей степени всё же литературным героем, чем обыкновенным человеком.

«Не перепутал ли я жизнь с литературой? Ведь подобный внезапный ураган чувств свойственен, пожалуй, лишь книжным персонажам», – вдруг засомневался я в своём ответе, уже собираясь уходить.

– Когда вы заканчиваете работу? – стоя у двери, спросил я Римму.

– В пять.

– У вас есть мясо?

– Нн-нет… А при чём тут мясо?

– Как мужчина, панымаешь, дабытчик, – постарался я перейти на шутливый тон, – …я принесу хароший кусок не очень жирного мяса и сам зажарю его с различными специями и сушёными травами, которые есть у деда Нормайкина. Мы с моим другом, кстати, у него квартируем… Надеюсь, что в местном магазине отыщется бутылка доброго красного сухого вина. Устроим с вами вечером пир! Поводом пусть будет возвращение из тайги и наша нечаянная встреча. Мясо будет – обещаю – пальчики оближете. Идёт?

– Не знаю даже. Как-то всё так неожиданно, стремительно… Впрочем, что ж, приходите, поболтаем. Получше узнаем друг друга. Тем более, что у меня с Нового года осталась так и нераскупоренная бутылка шампанского… Я на Новый год домой собиралась хоть на пару дней слетать, а тут как раз занепогодило… Так что Новый год в Совгаванском аэропорту встретила. А первого января, когда вернулась сюда, зажгла на елке гирлянду, выпила рюмку коньяка, а шампанское открывать так и не стала…

– Шампанское – не пойдёт. Оставим его до следующего раза. К мясу – только красное вино. В крайнем случае – водка.

– Водку я не пью. Один только раз, в общежитии, подружки в компании уговорили попробовать – с тех пор у меня к ней стойкое отвращение.

– Я пошёл. До вечера.

– До вечера…

С книгой за пазухой я медленно шёл домой, чувствуя, что мне тоже не лишне побыть одному…

Мясо, приправленное кроме специй и зелени ещё томатной пастой, довольно шипело в растительном масле на большой и глубокой чугунной сковороде, разнося по маленькой Римминой кухоньке с белой электроплитой, столом, покрытым весёлой клеёнкой, такие дразнящие ароматы, как будто я не ел несколько дней.

Попробовав подлив, я добавил ещё немного сушёной киндзы и измельчённых корешков петрушки. Лук, чеснок, перец были там уже в достаточном количестве, придавая мясу нужный вкус и остроту.

Из проёма двери, ведущей в комнату, выглянула Римма.

– Ну и запахи! – восхищённо произнесла она и уже шутливо добавила: – Может быть, путь к сердцу женщины – тоже лежит через желудок?

Она была в красивом, из тонкой шерстяной ткани, тёмном платье, плотно облегающем её великолепную фигуру. Из-за высоких каблуков девушка стала значительно выше ростом, а её красивые точёные ноги в прозрачном капроне выглядели от этого ещё притягательнее.

– Скоро будет готово? – спросила она.

– Минут через десять, – ответил я, вдруг ощутив себя хозяином этой очень уютной квартирки: с кухней и комнатой, в которой стояла широкая старинная, оставшаяся, видимо, от прежних хозяев, металлическая кровать с никелированными спинками и поблескивающими в полумраке, такими же никелированными шарами на них. Старинный, а точнее – старый платяной шкаф находился напротив кровати, у стены, рядом с дверью. На полу, между шкафом и кроватью, место занимал цветной мягкий коврик. У кровати, во всю её длину, висела обычная домотканая дорожка, чуть больше метра шириной, с разноцветными поперечными полосками: белыми, тёмными, красными, коричневыми, синими…

На стене, против окна, располагались две подвесные полки с книгами. Под ними стояло старое-престарое, укрытое клетчатым жёлтым пледом, кресло, рядом с которым располагался, наверное, его ровесник, торшер с зелёным абажуром. И чуть сбоку – журнальный столик. Перед креслом лежал ещё один пушистый белый круглый коврик из синтетического меха.

На самом журнальном столике стояла небольшая искусственная ёлка, украшенная новогодними игрушками.

Всё было чисто, аккуратно, выверено. Значит, Риммин почерк не обманул меня. Единственным диссонансом в убранстве комнаты выглядела только новогодняя ёлка – более чем через два месяца после Нового года.

Когда я спросил Римму, почему она до сих пор её не разобрала, она ответила:

– Не знаю… Это у меня был первый Новый год без друзей, без родителей. А с ёлкой как-то веселее, не так одиноко. И даже наивные детские мечты о неожиданных подарках от Деда Мороза с ней кажутся осуществимыми… Сначала я решила, что пусть она стоит до старого Нового года. Мне всё верилось, что ко мне вдруг кто-то неожиданно нагрянет в гости из старых друзей… Думаю, сядем у ёлки и под мерцающий блеск игрушек, гирлянд выпьем по бокалу шампанского… А потом я решила, что пусть она стоит до Сагаалгана. Это Новый год по восточному календарю. В переводе с бурятского Сагаалган означает Белый месяц… Знаешь, я всё никак не могу, даже здесь, когда живу самостоятельно, научиться ценить будни и не ждать от праздников чудес. Видимо, я просто не могу стать взрослой… Одним словом, решила разобрать ёлку весной, когда потечёт с крыш, заплачут чистыми слезами сосульки, солнце начнёт слизывать с сопок снег… Положу её в картонную коробку, на шкаф, до следующего года… Мне всегда почему-то грустно, когда я разбираю ёлку. И, наоборот, очень хорошо, когда я перед Новым годом наряжаю её… А больше всего мне жаль настоящие ёлки, которые в январе зелёными кучами лежат на любой городской мусорке…

Мне так вдруг захотелось встретить следующий Новый год, о котором упомянула Римма, не в тайге, как нынче, и – даже не дома, в кругу друзей, – а здесь, вдвоём с этой красивой и такой ещё, не по годам, наивной девушкой. Я даже зажмурился от удовольствия, представив, как мы вместе наряжаем ёлку и чему-то радуемся. А иногда, умолкнув вдруг, нежно целуемся, как будто вспомнив о стремительно мчащемся времени, стирающем всё на своём пути…

«А что? Буду здесь охотиться. А главное – буду знать, что дома ждёт прелестная, умная, добрая жена. Красота! Что ещё человеку надо? Уютный дом, верную жену, не рабскую работу…»

– Где будем есть? – вернула меня Римма из сладких грёз.

– Давай здесь. У тебя на кухне так уютно. И печная стена ещё тёплая. Жаль только, что к мясу и картошечке нет свежих овощей.

– У меня есть банка баклажанной икры. Сойдёт за овощи?

– Сойдёт!

Сковороду с готовым блюдом я поставил на ещё не остывшую печь, выложенную по бокам голубоватой керамической плиткой. Сверху прикрыл крышкой, чтобы мясо ещё потомилось на пару, пока я буду резать хлеб, открывать банку с икрой, накладывать в тарелки жареную картошку.

Бутылку «Пино» я водрузил посреди стола. Римма достала из висящего на стене шкафчика тарелки, положила рядом с ними вилки. Из этого же небольшого шкафчика она извлекла два красивых широких, на высоких тонких ножках, бокала.

– Нож у меня только один. Так что сервировка не полная, – извинилась она.

– Да ножи и не понадобятся. Чтобы мясо как следует прожарилось, я нарезал его небольшими кусочками.

– У тебя есть штопор? – спросил я её, только теперь заметив этот важный момент – естественного перехода на ты.

– Не знаю. Сейчас посмотрю.

Среди вилок, ложек и ложечек, в выдвижном ящике стола она обнаружила старый, с деревянной ручкой, штопор.

– Тут кое-что ещё от прежних хозяев, которые в Совгавань переехали, осталось, – сказала она, передавая его мне.

Мы сделали по нескольку больших глотков вина и попробовали мясо. И то и другое было великолепно! Вино прохладное, в меру терпкое, с приятным ароматом. Мясо – сочное и вкусное, а картошечка «фри» хрустящая. Всё, как полагается.

– Горчички бы ещё, для полного счастья, – вслух подумал я.

– Горчицы – точно нет. Но зато есть домашний горлодёр. А в нём и помидоры, и чеснок, и хрен. Это у меня ещё от маминых запасов осталось две баночки. Меня ведь сюда снаряжали, как на Северный полюс… Ты любишь горлодёр?

– Конечно, люблю! Давай его сюда скорее! Хочется отведать деликатесов будущей тёщи.

– Это что теперь так своеобразно предложение делают? – улыбнулась Римма, выходя из-за стола и направляясь в холодные сени.

Всё было так хорошо и естественно, как будто мы были знакомы уже много лет. И сегодняшнее утро, когда мы впервые встретились, казалось, отодвинулось куда-то очень далеко в прошлое. А прошлое, наоборот, приблизилось. Словно детство было только вчера, а не много лет назад. И мои пятнадцать лет, когда я впервые влюбился в Тому Юдакову, девочку из нашего двора, недавно переехавшую в наш небольшой город из Германии, где служил её отец – офицер, были не семь и не семьсот лет назад, как мне порой казалось, а всего лишь неделю тому…

Мы намазывали сверху куски чёрного хлеба баклажанной икрой, поливали, в своих тарелках, ещё парящее мясо острым горлодёром и с наслаждением ели то и другое, запивая всё это хорошим молдавским вином.

И этот отменный у обоих аппетит, когда от куска хлеба откусывается побольше, а мясо подцепляется на вилку сразу с несколькими кусочками картошки, и лёгкий хмель от вина – всё было так здорово и здорово! И хотелось, чтобы этот вечер никогда-никогда не кончался.

В окно, в проём не до конца задёрнутых, вышитых по краям красным крестиком шторок, застыв над сопкой, заглядывала яркая зеленоватая звезда.

– Ишь какая любопытная, – указал я на неё своим бокалом, и мы с Риммой, беспечно и беспричинно рассмеявшись, чокнулись.

Вино в широкой круглости прозрачного стекла мерно колыхнулось и быстро успокоилось. Но – не быстрее, чем стих звон.

– Это Венера, – пояснила мне Римма.

Её распущенные по плечам волосы, точёный профиль, тёмное платье и бокал красного вина, в котором будто бы плавала эта звезда, всё было так сказочно, так невероятно, так чудесно!

– За что выпьем? – обернулась от окна Римма. – За богиню любви?

– А может, за саму любовь? Вдруг богиня нам завидует?

– Скорее всего, она нас жалеет, – грустно произнесла Римма. – Думает, наверное, попались пташки в мои сети… Ну а коль уж попались – то ловите миг удачи. Ведь вы не вечны. А чувства ваши – и тем более…

Мы пригубили вина, и я предложил:

– Давай выпьем на брудершафт, чтобы закрепить наш переход на ты.

– Есть такой печальный романс «Зачем мы перешли на ты?»

– О нём забудем…

Мы встали со своих белых табуреток (на каблуках Римма оказалась немного выше меня), скрестили руки с бокалами и молча допили вино.

Не глядя вниз, словно боясь упустить что-то очень важное в глазах и лицах друг друга, поставили бокалы на стол.

Я поцеловал Римму сначала в левую, затем в правую щёку, для чего ей пришлось немного наклониться… Кожа её была чиста, упруга и свежа, как лёгкий утренний морозец в яркий зимний день. И сквозь смуглость кожи едва заметен был румянец, вдруг проступивший на щеках. Ощущая лёгкий шёлк её волос, огрубевшими в тайге ладонями я приблизил свои обветренные и немного шершавые от этого губы к её сочным, как спелая вишня, губам.

Римма положила совсем невесомые руки мне на плечи. Мы крепко обнялись, и время вдруг остановилось, а потом, всё убыстряя темп, помчалось вспять – до самого начала, до ужаса рождения, до крика в первый миг появления на свет. Страха и непонимания того, что же будет дальше, потом, после той тишины, теплоты и покоя материнского чрева…

Поцелуй был долгий, упоительный, а объятия – настолько крепки, словно мы желали стать единым целым. И как будто это был первый и последний поцелуй в нашей жизни на этой земле.

Губы Риммы оказались ненасытными, податливыми и пахли не только вином, но почему-то ещё и цветочным мёдом.

Мы оторвались друг от друга, глубоко вздохнули, и наши губы помимо нашей воли вновь соединились. Они никак не могли до конца насладиться друг другом. Наверное, так, мучимый нестерпимой жаждой, человек припадает к чистому целительному источнику…

Вдох – и снова, почти до обморока, до головокружения, он пьёт и пьёт, делая один жадный глоток за другим, не в силах оторваться от спасительной для него влаги родника…

– Ну вот и всё! – без горечи, как о чём-то давно решённом и совершённом, сказала Римма, когда мы наконец разомкнули объятия. – Дальше дорога – только вниз. На вершине мы уже побывали…

– А давай не будем спускаться. Поживём хотя б немного на этом чудесном высокогорном плато.

– Давай, – охотно согласилась она. – Знаешь, я совсем пьяна. Голова кру́гом. И кажется, что я не то лечу, не то куда-то падаю из поднебесья. Мне лучше присесть… Что-то похожее у меня уже один раз было, в детстве, – продолжила Римма, усевшись на свой табурет. – Мы с братом как-то съели целую эмалированную чашку вишен, на которых настаивалось домашнее вино, только что разлитое по бутылкам. Бабушка вытряхнула вишни из двадцатилитровой бутыли и пошла её мыть. А мы в это время к чашке и подобрались… И так опьянели, что от вида одного только пальца могли беспричинно расхохотаться. А взрослые – до слёз смеялись над нами. Какое-то доброе всеобщее веселье получилось!.. Вот и сейчас у меня такое же состояние, как будто я съела полчашки винных вишен. Мне хорошо, но и тревожно одновременно. И смеяться почему-то не хочется. Может быть, оттого, что так хорошо, как сейчас, наверное, уж никогда не будет?..

– А у меня сейчас совсем другие ощущения, – сказал я Римме, стараясь изгнать из её тона печальные нотки. – Например, когда я пью «Пино», мне почему-то представляется пятнадцатилетняя белокурая девушка с голубыми глазами и распущенными волосами, слегка колышущимися от ветра, в лёгком светлом платье выше колен. Она бежит босиком по зелёному, яркому, росистому, ровному лугу…

– Странная, но очень образная ассоциация, – задумчиво проговорила Римма.

Я не сказал ей, что эта загорелая девушка-девочка – точная копия Томы Юдаковой, которая через год, также внезапно, как появилась, исчезла из нашего двора, из нашего города, но не из моей жизни. Точнее – из моих, приходящих всё реже и реже, воспоминаний: о ней как о первой своей влюблённости. Такой наивной, чистой, непорочной… Её отца в очередной раз – теперь уже на Сахалин, перевели служить, с очередным повышением в звании…

Незадолго до отъезда их семьи мы и носились тёплым августовским полднем по припойменному лугу у быстрой реки Китой, в которой до этого купались до посинения…

В конце августа, перед самым отъездом, Тома вызвала меня во двор и подарила маленький «золотой» ключик, сказав, что это ключ от её сердца. И пока он у меня – для всех других оно закрыто.

– Я тебе напишу, – ткнувшись мне в щёку прохладным, мокрым от слезинки носом, крикнула она, убегая…

Ни одного письма с Сахалина я так и не дождался…

А потом надо было заканчивать школу и поступать в институт. И всё как-то закрутилось по другому кругу.

– А мне из сухих вин больше нравятся очень лёгкие, светлые, столовые вина типа «Алиготе», «Совиньон». У меня отец большой их знаток. Из сухих красных вин он, например, всем остальным предпочитает «Каберне». Причём, не болгарского, молдавского или венгерского, а только – румынского розлива… Может быть, он полюбил это вино, когда ещё не был женат на маме, а только ухаживал за ней… Они тогда были вместе на гастролях в Бухаресте. И по понедельникам, когда в театрах выходной, посещали разные безлюдные – ведь у всех остальных был рабочий день – небольшие и недорогие кабачки.

– «Каберне» – это уже зрелая тридцатилетняя женщина «бальзаковского возраста», которая хорошо осознаёт свою быстро ускользающую неотразимость. У неё чёрные гладкие волосы, ироничный и слегка печальный от уроков жизни взгляд и улыбка. Такая женщина уже многое знает, но тем не менее во многое ещё продолжает искренне верить. Например, в нечаянную и счастливую любовь. И каждый раз, бросаясь с головой в очередную авантюру, она надеется на благородный финал, достойный её высокой души. Но после очередного бурного романа, в конце концов разочаровавшего её своей обыденностью, она вновь словно впадает в летаргический сон, убеждая себя, что счастье – это лишь мираж. И что оснований для того, чтобы жить, надо иметь гораздо больше, нежели для того, чтобы умереть… Это как раз и есть то, к чему ты ещё не смогла привыкнуть: научиться ценить будни, мелочи повседневности с их небольшими радостями. И не ждать особых чудес от праздников, даже таких волшебных, как Новый год.

– Игорь, а ты оказывается философ… Откуда тебе так хорошо известна женская психология? Уж не из личного ли опыта? Или только из книг?.. Кстати, а кто твой любимый писатель?

– Хемингуэй.

– Я так и знала. Несгибаемость воли в любых обстоятельствах. «Человек не для того рождён, чтобы терпеть поражения…» Литературоведы утверждают, что это стоицизм писателя. А мне кажется, что это нечто большее. Быть может – мудрость жизни, когда её основной целью становится сама жизнь. Однако самоубийственный финал Хемингуэя говорит о том, что сам-то он всё же согнулся. Да и его личную жизнь не назовёшь образцом для подражания. Все эти его неоднократные браки… Как ты относишься к его женитьбам?

– Я думаю, что он мог бы быть счастлив с Хэдли, своей первой женой, хотя она и была старше его на целых восемь лет. Но зато она, как никто, понимала его.

Я уловил на себе настороженный взгляд Риммы, когда говорил о разнице в возрасте Хэма и Хэдли… Женщины не любят таких разговоров. Да и мужчины – тоже…

– Впрочем, – продолжил я, – не берусь, не могу и не хочу судить о его личной жизни. Говоря о Хемингуэе, я имел в виду, прежде всего, его книги.

– А Казаков тебе понравился?

– Да. Особенно «Гончий пёс Арктур» и «Осень в дубовых лесах».

– А «Зелёное и оранжевое»? Кажется, так?..

– Я ещё не прочёл. У меня ведь было совсем немного времени.

– А как ты относишься к Набокову? – продолжала, как экзаменатор, расспрашивать Римма. По-видимому, совсем неслучайно задавая мне все эти вопросы. Ища в ответах созвучие наших мыслей и чувств.

– Набокова – не люблю. Вымороченный он какой-то в большинстве своих произведений. Все эти его «Защита Лужина», «Приглашение на казнь» и тому подобная дребедень, на мой взгляд, просто некий литературный выпендрёж, когда пишется подробно ни о чём. А может быть, я просто не понимаю всей их глубины… Вот его рассказ «Машенька» – очень хорош, и без всякой зауми. «Лолита», с точки зрения литературного текста, – тоже ничего, но в нравственном отношении – просто отвратительна. Причём проверяется это очень просто. Если ты что-то пропагандируешь, спроси себя самого – хотел бы ты, чтобы твоими идеями воспользовались близкие: дочь, мать, сестра?..

– Я так рада, что у нас много точек соприкосновения. Мне Набоков тоже не нравится, особенно «Лолита». Но ведь все его хвалят?!

– Все и Пикассо хвалят. Но это же не критерий истины – восторги толпы. Истина, как правило, принадлежит не массам, а единицам.

– Вам что на охотфаке философию преподают?

– И философию – тоже…

– Хочешь чаю с вареньем, философ?

– Давай лучше потанцуем.

– Давай! – с радостью согласилась Римма. – У меня есть хорошие записи Мирей и Адамо…

Мы танцевали в полутёмной комнате, освещённой только светом разноцветной ёлочной гирлянды. И наши губы всё чаще и чаще встречались…

– Ты не против – я скину туфли? А то мне приходится каждый раз нагибаться к тебе, – почему-то шепотом спросила Римма.

Я утвердительно кивнул головой, не желая даже шепотом прерывать эту чудесную грустную музыку и наш медленный танец, который, пожалуй, вполне мог обойтись без движений и музыки…

Потом мы пили чай со смородиновым вареньем.

– Я бы угостила тебя черничным, моим любимым. Тем более, что чернику собирала сама, уже здесь. Но губы и зубы у нас тогда станут чёрными. А это будет неэстетично, так ведь? – словно оправдывалась Римма. – А я хочу, чтобы у нас всё, даже в мелочах, было красиво… И достойно, – после небольшой паузы проговорила она. – Мы ведь не будем делать ничего предосудительного?

Во время чаепития, – хотя время, так незаметно для нас обоих, уже подкрадывалось к полуночи, – мы снова говорили о литературе, о нашумевших публикациях в толстых журналах… Рассказывали без утайки о себе, своих родителях, друзьях, планах на будущее.

А потом мы снова танцевали…

И наши мысли и слова в какой-то незамеченный нами момент перепутались. Так внезапный порыв ветра перепутывает волосы…

Римма подошла к окну и до конца задёрнула в комнате шторы.

– Чтоб Венера не подглядывала… Мы сейчас в целом мире одни… – объяснила она свои действия.

А затем в смятеньи чувств перепутались и наши руки, ноги, тела…

Порою мне казалось, что мы оба теряем сознание и какая-то мягкая и нежная лавина, – по разрушительной силе тем не менее подобная цунами, которое легко смывает, отрывает от причала корабли, увлекая их в открытое море, – уже накрыла нас с головой и несёт своей волей в неведомую даль.

В какой-то момент Римма, приподнявшись на локте и пристально глядя мне в глаза своими блестящими, почти безумными глазами, в расстёгнутом на груди платье, прерывисто дыша, спросила:

– Ты уверен, что любишь меня?

– Да, – ответил я, ни капельки не сомневаясь сейчас в этом. И заново собирая себя, распластанного на постели, из отдельных молекул и атомов.

– Тогда пусть чему быть суждено, случится. Хочу, чтоб первым мужчиной у меня был ты.

Я почувствовал, что мне почти удалось собрать себя в нечто целое и цельное, поскольку ответ мой был уже почти лишён безумной страсти и в нём присутствовал здравый смысл.

– Надеюсь, что и последним? Но не сегодня. Не теперь. Мы ведь с тобой договорились не делать ничего предосудительного. Пусть у нас всё будет, как должно, как тому полагается быть. Свадьба, первая брачная ночь, медовый месяц, свадебное путешествие… Именно так, а не наоборот. Ведь глупости не стоит делать ни от скуки, ни по веленью страсти… Постарайся лучше уснуть. Мы и так достаточно измучили друг друга. А я пойду…

– Давай ещё немного поговорим… Просто полежим рядом и поговорим, – попросила Римма, застёгивая на платье расстёгнутые мною пуговицы. – Обещаю, что не буду к тебе приставать. Я и без того уже перешла все границы дозволенного. И в глубине души ты меня, наверное, осуждаешь? И так правильно говоришь, будто это не я, а ты здесь старший.

– Я не осуждаю тебя, так же как не осуждаю себя. Ведь мы оба хотели одного и того же… Спи… – я нежно погладил Римму по волосам.

Когда она уснула на моей руке, я осторожно встал, надел рубашку и на цыпочках вышел из комнаты.

Честно говоря, я безмерно устал и желал проснуться один, в своей постели, разглядывая первый солнечный луч на белой стене. Потому что утро пробуждения вдвоём, если в нём присутствует хоть маленькая толика греха, всегда намного хуже предшествовавшего ему вечера и ночи…

Идя по пустынной дороге, сгибаясь от холода и ветра, я с благодарною улыбкой вспоминал, как мы были нежны… Как мы были беспечны и счастливы вместе: две маленьких пушинки на ладони Вечности, которые в любую минуту может смести с неё внезапный ураган.

* * *

Как мы были нежны… Как мы стали жестоки… Почему? Я ищу ответ на этот вопрос и не нахожу его. Конечно, причин может быть множество, но все они, на мой взгляд, несущественны.

Теперь мне часто вспоминается тот «круглый» юбилей дальней родственницы Таи, когда в её саду, обнесённом высокой белой каменной оградой, в длинный ряд были составлены скамейки и столы.

На празднестве присутствовало не менее сотни гостей, которые, конечно бы, все не уместились даже в её просторном доме, стоящем в глубине сада. Некоторые из гостей, известные всей нашей огромной стране: композиторы, поэты – были узнаваемы. Прочие приглашенные приходились близкими, средними, дальними или – очень дальними родственниками юбилярши. Ещё очень энергичной, весёлой, громко смеющейся, с остатками былой красоты, женщины с пронзительными чёрными глазами.

Я чувствовал себя лишним во всём этом круговороте улыбок, приветственных возгласов, объятий, дружеских поцелуев, похлопываний по плечу, – и не знал куда деться.

В конце концов забрёл в уединённый, тихий, затенённый уголок сада за домом и сел там на скамейке, ощущая себя «белой вороной» среди всех этих энергичных усатых джигитов, их молчаливых жён, дочерей, сыновей. Мне даже захотелось разуться и босиком побродить по траве. Я стал развязывать шнурки, когда услышал голос Таи.

– Оле-ее-г! Куда ты запропастился?!

Увидев меня, идущего ей навстречу, она улыбнулась, и мы подошли с ней к Александру Ивановичу Отец Таи сказал, что я должен быть представлен ещё одним, только что появившимся, шумным родственникам.

Мы подошли к очередной группе гостей. Александр Иванович, положив мне руку на плечо, каждому, с кем мы обменивались рукопожатием, говорил одно и то же: «Это – Олег Санин, жених Таи, наш будущий зять. Он из Сибири». Здоровающийся со мной называл себя, и его сменял следующий.

Сообщение о том, что я из Сибири, почти у каждого, кому меня представляли, вызывало радостное изумление, поцокивание языком, покачивание головой у мужчин – «Дескать, из какой дали парня к нам, на Кавказ, занесло» – и застенчивые улыбки и взгляды женщин.

И, что скрывать, в такие минуты я как будто чувствовал незримую поддержку моих далёких предков-казаков, которые осваивали Сибирь. Да и не только Сибирь. Своей шашкой и личным мужеством раздвинув границы Российской империи до невиданных в мире пределов.

От этих героических воспоминаний мне и самому хотелось тут же стать выше ростом, шире в плечах, твёрже стоять на ногах…

На начавшемся наконец-то уже в сумерках банкете, – столы, на котором были ярко освещены гирляндой ламп над ними, перекинутой извилистой лентой от дерева к дереву, и где мы с Таей сидели рядом, – было очень много цветистых, длинных тостов, хорошего вина и коньяка, прекрасно приготовленных острых национальных блюд, то и дело приносимых из дома. И все были так веселы и непринуждённы, что каждого хотелось обнять и расцеловать.

Были и хоровые песни, и зажигательные танцы со сверканием глаз и кинжалов, с плавными движениями женщин. Были и стихи, адресованные виновнице торжества. И всё это юбилярша – Фазу Агиева, кажется, совсем не уставая, воспринимала с неизменной благожелательной и благодарной улыбкой, с молодым блеском глаз. Отчего с трудом верилось, что у неё сегодня такой почтенный юбилей. У меня, например, глаза уже непроизвольно закрывались, и хотелось спать. Но за моей спиной были предки-казаки, впридачу со всей Сибирью, поэтому спать я никак не мог.

Уже далеко за полночь, тёплой южной ночью со множеством больших ярких звёзд, слегка качающихся в чёрноте небес, когда застолье плавно катилось к закату, почтенный тамада попросил Фазу сказать ответный тост.

Она встала. Прямая, стройная, с гордой осанкой и, увы, обильной сединой в некогда чёрных волосах… Лишь на миг, когда она поднималась, я вдруг уловил, что она смертельно устала. Но это длилось только миг.

Улыбнувшись гостям: всем вместе и будто каждому из них в отдельности, она вскинула голову и хорошо поставленным голосом, чётко продекламировала свои стихи, держа в левой руке бокал с вином:

– Верёвку ценят по длине, а речь тем лучше, чем короче… Пора и выпить. В добрый час! За всех друзей! За всех за нас!

Сон у меня в мгновение ока улетучился от дружного ответного одобрительного возгласа стола. И мне захотелось, чтобы это доброе застолье продолжалось теперь бесконечно. Однако после тоста хозяйки, по каким-то неведомым мне законам, оно, как разноцветный персидский ковёр, начало быстро сворачиваться.

– Тебе помочь? – спросил я Таю, убирающую со стола тарелки, и чувствуя в себе прилив новых сил.

– Мужчина не должен делать женскую работу, – улыбнулась она. – Иди с отцом к дяде Муртазу. Его сын отвезёт нас потом домой.

Заметив моё изумление, она добавила:

– Ну да – во Владикавказ. Отцу завтра после обеда улетать в командировку в Питер. А маму тётя Фазу, как близкую родственницу, уговорила побыть у неё ещё какое-то время.

Прямое шоссе с серым асфальтом. И такое же серое, безлесое предрассветье…

Отец Таи дремлет на переднем сиденье, то и дело опуская голову на грудь. Худенький, молчаливый, горбоносый юноша за рулём «Волги», не мигая, смотрит вперёд на дорогу и на ползущий вдоль неё с двух сторон по придорожным канавам холодный предрассветный туман. Забредшие на шоссе его клочья пронзает сильный жёлтый свет фар. Автострада пустынна. Скорость максимальна.

Нас с Таей мягко покачивает на заднем сиденье, и мы тоже дремлем, сидя поодаль друг от друга.

В Хасавюрте Хасан заправил, – у каких-то своих знакомых, сонно передающих ему из калитки в сплошном каменном заборе канистры с бензином, – машину, и мы, покинув гостеприимный Дагестан, въехали в Чечню. Через какое-то время справа от нас в неярких огнях промелькнул город Грозный.

Утром прибыли в Нальчик, где, несмотря на столь ранний час, уже работал базар. Отец Таи вышел из машины «размять ноги» и тут же у подошедшей к нему женщины купил большой бумажный пакет ароматных, сочных, очень вкусных груш, которые мы потом, брызжа соком плодов, с удовольствием ели, с азартом вгрызаясь, а вернее – впиваясь в их сладкую мякоть. Тщательно вытирая после каждого надкуса подбородки и руки носовыми платками.

Насытившись дарами благодатной здешней земли, откинув головы на спинку сплошного сиденья, мы стали вполголоса говорить о чём-то несущественном для посторонних, но таком важном для нас. И наши бёдра, невидимые даже в зеркало заднего вида ни водителю, ни Таиному отцу, продолжающему сладко дремать, то и дело теперь соприкасались. И между ними, наверное, не мог бы проскочить сейчас даже электрический заряд. Хотя «искрило» – это было ясно – постоянно.

Я понимал, что это «искры» наших неосознанных ещё, быть может, до конца желаний. И едва сдерживался от того, чтобы не положить свою ладонь на Таино колено, а потом – и выше, на так туго обтянутое юбкой из тонкого, гладкого цветистого шёлка бедро…

– Вон там, – Тая слегка отодвинулась от меня и показала рукой влево, – под той горой… Видишь, белеет большое пятно? Это зыбучие пески. По преданию, в них утонула часть конницы Тамерлана…

Меньше всего мне сейчас хочется думать о завоевателе народов Тамерлане… Я придвигаюсь к Тае, чтобы посмотреть, куда она показывает, и чувствую, как её волосы пахнут свежестью утра. «А может быть, это тянет в щель из чуть приспущенного с её стороны стекла». Да, в сущности, мне всё равно, откуда эта свежесть, потому что больше всего на свете мне сейчас хочется прикоснуться губами к Таиной щеке…

Во Владикавказ мы приехали уже поздним, прогретым солнцем утром. Наскоро по очереди приняв душ, разбредаемся по комнатам спать…

Открыв глаза, я понял, что уже предвечерье. Сквозь колышущуюся штору растворённого окна проглядывало усталое за день светило. В моей, дальней комнате, этой просторной квартиры, единственным окном выходящей во внутренний дворик, было очень тихо.

Стараясь не шуметь, я встал, оделся, прошёл через просторную гостиную и широкий коридор в ванную комнату.

– Оле-ее-г! Ты окончательно проснулся или ещё поспишь? – услышал я из кухни бодрый голос Таи, когда, умывшись и причесавшись, снова вышел в коридор, почти сплошь состоящий из дверей, ведущих в комнаты, кухню, большую прихожую. В проёмах между дверями – от пола до потолка – располагались стеллажи с книгами.

– Да, – ответил я, направляясь к ней.

– Что да? Проснулся – да или не проснулся – да, – улыбнулась Тая, увидев меня. – Вот теперь, если хочешь, можешь помочь. Мы в доме одни, и меня никто за «эксплуатацию» мужчины не осудит. Отца с Хасаном я обедом накормила, и он часа три назад уже увёз его в аэропорт. А оттуда сразу должен был поехать в Махачкалу. Поскольку погода, судя по всему, лётная, Хасан, наверное, уже по дороге к дому. Думаю, что дня через три – раньше просто не отпустят, он привезёт назад твою будущую тёщу Так что какое-то время нам предстоит пожить самостоятельно. И я постараюсь за эти дни не уморить тебя голодом, – шинкуя зелень, прояснила мне ситуацию Тая и добавила: – Ты так сладко спал, что я не стала тебя будить к обеду. Теперь терпи до ужина. Я как раз его готовлю. Будет сациви. Так что можешь пока почистить побольше лука и чеснока.

Я подошёл к Тае и молча обнял её сзади, дыша в затылок и сомкнув руки на её груди, которая, казалось, желала высвободиться из тесного для неё в этом месте халата.

– Не боишься, что у меня в руках нож? Я ведь женщина гор. Могу и оружие для самообороны применить.

– Не боюсь, – ответил я, кладя ей голову на плечо.

– Олег! – возвысила голос Тая. – Ты же обещал мне помочь. Вымой под краном вон ту зелень. Она мне скоро понадобится. Я хочу ещё успеть сделать фаршированные перцы с острым соусом. Меня, кстати, научила их готовить, как и хинкали, преподавательница французского языка из нашего университета, осетинка по национальности…

– Немного вина? – спросила Тая, когда мы сели ужинать за уставленный разнообразной снедью небольшой кухонный стол. – Или рюмку коньяка?

– Я бы лучше выпил коньяка.

– А я – вина…

– Ну, как говорят наши лепшие недруги-друзья поляки, – подняла бокал Тая: – «На здровье!»

Дагестанский коньяк был очень хорош! Крепкий, мягкий, душистый. А перцы с мясным фаршем и рисом – и того лучше!

Я тоже решил блеснуть своим не очень гладким, впрочем, польским, которому меня пытался, в мою бытность в Варшаве, обучить мой приятель-журналист Зигмунд Дзенциалковский. Ему я привозил заказанный им ранее трофей – огромные оленьи рога, которым не во всякой квартире могло сыскаться достойное место.

Слава богу, у Зигмунда была не малогабаритная, а нормальная квартира, в которой всем: его жене Иране, трём дочерям, друзьям и всему прочему – горным велосипедам, охотничьим лукам, старым лыжам, альпинистскому снаряжению – вполне хватало места, в разных закоулках: «тёмных комнатах», антресолях, в шкафах – на просторном балконе. Мы с ним и познакомились-то благодаря его страсти к охоте. Как-то мне его пришлось сопровождать, он тогда приехал в Россию поохотиться с луком… на медведя. И слава богу, что у меня был карабин…

– Ешче едын не зашкодна! – вновь наполнив до половины пустой Таин бокал и свою рюмку, провозгласил я.

– Думаешь, точно не повредит? – спросила Тая. – Мы так вдрызг напьёмся, если будем гнать в подобном темпе…

Ещё в Закарпатье, едва познакомившись, мы обнаружили с Таей нашу общую любовь к Польше, к её весьма трагической и нелепой порою истории. Когда она из великой державы – Речи Посполитой вдруг превращалась в малюсенькую горошину, едва различимую на карте Европы…

Более того, мы убедились, что оба немного «разумэем по-польску».

Я рассказывал ей, как встретился и подружился с Зигмундом, сначала в одном из сибирских охотхозяйств, где иностранцам продавали лицензии для охоты на крупного зверя, а потом продолжил своё знакомство на Командорах. В одно время мы оба оказались там. Он приехал по заданию модного швейцарского журнала, с которым имел контракт и для которого собирался писать о морских котиках и их лежбище на острове Медном. А я там, у местных алеутов, подбирал ездовых собак, намереваясь переправить их на север Камчатки, где предполагал поохотиться на очень большого по сравнению с другими, с чудесным окрасом, камчатского соболя.

Благодаря своим внушительным размерам, он может легко скрадывать даже зайца. Правда, догнать ушастого на чистом пространстве соболь всё-таки не в состоянии.

Помню, как я с нетерпением ждал снега, чтобы уже в упряжке проверить отобранных мохнатых, невысоких, с короткими ушами и лапами и очень умными живыми глазами собак, просидевших всё лето на привязи, в окружении собственного дерьма. И от отсутствия свободы неимоверно злых. И когда я заглядывал в почти стального цвета глаза на бандитских рожах этих белых «волков», я начинал понимать, что ещё неизвестно, кто на ком будет ездить.

Когда наконец выпало достаточное количество снега, алеуты сами впрягли собак в упряжку и подвели ко мне, дав единственное напутствие: «Только никуда не сворачивай, а то перевернёшься. Собаки сейчас, от первой воли, дикие».

Нарта резко рванула вперёд! Но едва мы выехали за пределы селения, как слева мелькнул рыжий хвост огнёвки. И, несмотря на все мои усилия, собаки устремились в сторону, за убегающей лисицей!

Попадающиеся под неглубоким ещё снегом булыжники так подбрасывали нарту вверх, что я в любой момент мог вылететь из неё, как камень из катапульты. Однако, к моему счастью, собаки быстро нагнали добычу. Вмиг превратившись из вытянутой стройной линии в рычащий, скулящий, урчащий живой ком.

Буквально через полминуты на месте, где они настигли жертву, нельзя было обнаружить не то чтобы клок шерсти её меха, но даже кровавый снег собаками был вылизан. Может, им так за лето надоела рыба? А может, они действительно готовы были растерзать сейчас кого угодно и что способно было двигаться?.. В любом случае, эта недолгая погоня почему-то сразу успокоила собак, и они стали слушаться меня.

Когда я вернулся в посёлок и рассказал об этом эпизоде Зигмунду и хозяину собак, первый пожалел, что не отправился со мной, чтобы всё это заснять на плёнку, а второй спокойно и задумчиво, будто всё ещё размышляя, продать мне собак или нет, произнёс: «Очень хорошие собаки. Шибко злые…»

Я ещё в Закарпатье рассказывал Тае об этом. О нашем недолгом житье-бытье с Зигмундом на Командорах, где он и начал, от нечего делать, учить меня польскому…

У Таи же всё было по-другому.

В Кракове жила её подруга, которая окончила Махачкалинский университет двумя годами раньше Таи и, выйдя замуж за поляка-историка, долгое время изучавшего хронологию кавказских войн, уехала с ним в его родной, прекрасный город.

После ужина мы с Таей немного прогулялись по притихшим улицам Владикавказа… По парку, вдоль стремительного Терека, с красивой, какой-то игрушечно резной мечетью на другом его берегу. Прошли около пустынного в этот час стадиона… Подошли к бюсту Пушкина, который в 1829 году, едучи в русскую армию, к князю Паскевичу на «театр военных действий с Персией», останавливался во Владикавказе.

Тая держала меня под руку, и идти с ней рядом было радостно. Но в то же время и тревожно, будто я держал на раскрытой ладони необычайной красоты и ценности драгоценный камень и мог в любую минуту его потерять.

Когда я представлял свою потерю, мышцы на моей руке непроизвольно напрягались, и Тая тихо, восхищённо говорила:

– Какой ты сильный!

Я тут же расслаблял руку, и её ладонь, не стиснутая мышцами предплечья и плеча, продолжала покоиться на моей руке. И теперь уже я чувствовал, как слегка подрагивают её красивые, чуткие пальцы, в меру украшенные серебром дагестанских и осетинских мастеров.

Какой-то импульс от нервно подрагивающих пальцев Таи передался мне, и я даже почувствовал некий озноб.

Тая приложила к моей груди ладонь, от которой через тонкую ткань рубашки чувствовалось приятное сухое тепло.

– Замёрз? – спросила она.

– Да нет…

– Ну, всё равно, пойдём домой, – задумчиво сказала Тая.

Мы прошли несколько шагов, и она показала на двухэтажный, красного кирпича дом.

– Здесь жил Михаил Булгаков. Он одно время работал во Владикавказе, кажется, врачом. В его ранних рассказах «Записки юного врача» есть темы об этом периоде жизни…

Улица шла вверх… А южная ночь, как занавес на сцене, резко опустилась, скрыв от нас двуглавый Казбек и ближайшие предгорья…

Мы быстро, всё ускоряя шаг, наверное, не зная сами почему, словно боясь опоздать на скорый отходящий поезд дальнего следования, шли по плохо освещённой и совершенно безлюдной в сей час улице, ведущей к Таиному дому.

– В ванную пойдёшь? – спросила немного запыхавшаяся от быстрой ходьбы Тая, когда мы вошли в прихожую.

– Да, – почему-то вполголоса ответил я.

– Ну, давай! – слегка подтолкнула она меня. – Я пока тебе постель устрою. А потом быстренько приму душ.

Мы по-прежнему будто куда-то спешили…

В ванной я плеснул себе в лицо пригоршню холодной воды – раз, другой. После чего как будто бы немного успокоился. Почистив зубы, я вышел из ванной и прошёл в свою комнату. Постель на широком раздвижном диване была уже разостлана. И представляла собой первозданной белизны снега горных вершин. Лишь в центре, в открытом квадрате пододеяльника, бугрилось алым атласное пуховое одеяло, прострочённое шёлковыми нитками, разделяющими его на равные квадратики. Я откинул край одеяла и увидел, что в изголовье лежат две подушки…

Забравшись в постель и погасив ночник, я стал напряжённо ждать, сам до конца не зная чего.

Минуты тянулись мучительно долго. Я слышал отдалённый, приглушённый шум и плеск воды из ванной комнаты. И этот весёлый ливень из душа шумел, казалось, очень долго… Потом внезапно наступила тишина. И через какое-то время я услышал в коридоре мягкие, из-за домашних тапочек, шаги.

Тая приоткрыла дверь моей комнаты.

– Не спишь? – спросила она, просунув в комнату голову, а потом – возникнув на пороге вся, в белом махровом халате, с ещё влажными, поблескивающими в лунном свете волосами. От волос исходил тонкий, приятный, едва уловимый свежий аромат.

– Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, – не дожидаясь моего ответа, продолжила Тая.

– Да я вряд ли быстро усну. Выспался днём, – приподнялся я на локте.

Она подошла к дивану, включила настольную лампу и, приложив ладонь к моей груди, снова, как на улице, сказала:

– Какой ты сильный, Олег. Мышцы так и играют, словно им тесно под кожей… А это что такое? – Она провела указательным пальцем по багровому рубцу довольно длинного шрама.

– Ничего героического, увы. След елового сучка. Я как-то скатывался вниз на лыжах (перевалив на Камчатке хребет), перебираясь из зимы в лето. От обильных снегов к горячим источникам и зелёной травке в низине уже южного склона. Лыжи у меня были очень быстрые, обитые оленьим камусом, да и сам я спешил поскорее спуститься в долину… Ну и не заметил за кустом, не успел разглядеть торчащий перпендикулярно срезанному стволу ели, одинокий, высохший до крепости металла, сук. Вернее, я его заметил, но уже в последний момент. Вот он и распорол мне куртку, а заодно и кожу, полоснув по рёбрам.

Тая присела на диван. При этом полы банного халата немного распахнулись, и я увидел её красивые, точёные бёдра. Палец Таи по-прежнему скользил по моей груди, словно заблудился там…

Прижав её ладонь своей, я свободной рукой обнял Таю и, притянув к себе, поцеловал в открывшиеся мне навстречу, словно цветок солнцу, губы.

Едва прихваченный пояс халата от моего неуклюжего, порывистого объятия распустился. И ничем теперь не прикрытые упругие Таины груди приплюснулись к моей груди.

Тая не сразу, но всё же отстранилась от меня. Встала с дивана, подняла пояс, плотно запахнула халат и туго, так, что её и без того стройная талия стала ещё тоньше, а овал бёдер ещё круче, завязала его на узел, а не просто перекинула один конец через другой, как это было до того.

– Не будем делать глупостей! – прерывисто дыша, сказала она и повернулась ко мне спиной, готовая уйти.

Какое-то время она стояла в таком положении, не двигаясь с места и словно восстанавливая дыхание. Потом резко повернулась и решительно дёрнула конец пояса, распустив узел. Халат медленно сполз с её плеч на ковёр.

Я смотрел на Таю, не в силах отвести глаза и с трудом веря в то, что на земле ещё встречается такая совершенная красота.

Она молча скользнула под одеяло, устроившись рядом и положив мне голову на грудь. И так замерла на какое-то время, словно лишившись сил. И вдруг я почувствовал, как горячая слезинка покатилась вниз по моей руке.

– Тая, ты что? – погладил я её по плечу. – Что с тобой?

– Ничего. Не обращай внимания… Ничего не могу с собой поделать. И с тобой хочу быть! Это я ещё на улице, когда мы гуляли, поняла. И знаю, что нельзя вот так, тайком… Ты же меня потом за эту слабость будешь осуждать… С другой стороны, я понимаю, что по большому счёту нас никто никогда обмануть не может. Мы всегда обманываемся сами. И я тоже боюсь обмануться: в тебе, в себе, в наших чувствах…

Вся моя страсть мгновенно улетучилась. Осталась только нежность и щемящая жалость к этой красивой девушке, которую хотелось защитить от всего недоброго в этом мире… И с которой мы были знакомы вот уже почти два года. Из которых не больше трёх месяцев были вместе, общаясь друг с другом в основном посредством писем… Из наших частых посланий друг другу, наверное, мог бы сложиться почтовый роман…

Мне вдруг припомнилось, как на короткую Таину записку после её возвращения от подруги из Кракова, заканчивающуюся словами: «Где ты пропадаешь? И – зачем?..» я написал с мыса Картеш на Белом море, где тогда работал на биологической станции Петербургского зоологического института, целое послание на шестнадцати тетрадных листах. И когда пытался втиснуть его в обычный конверт – тот просто расползся по швам. Пришлось отправлять письмо в трёх разных конвертах, пронумеровав их: «I, II, III» и посылая, чтобы было интересней, через день… Я так был полон новых впечатлений! И мне хотелось поделиться ими с Таей. Но ещё больше я был полон любви к ней. И «говорить» с нею на эту тему, используя эпистолярный жанр, мне было жизненно необходимо.

Я лежал тихо-тихо, как мышь, вспомнив почему-то маму и младшую сестру. И мамины слова, не раз слышанные от неё: «Поступай с любой женщиной так, как ты хотел бы, чтобы поступали с твоей сестрой или матерью…»

Тая постепенно успокоилась и, глядя в потолок, тихо заговорила:

– В общем-то, я избалованная девчонка. Ведь я – единственный ребёнок в семье. И с детства привыкла, что мне всегда всё позволялось… Что любой мой каприз – исполнялся…

Она замолчала. А потом, приподняв голову, очень нежно поцеловала меня чуть выше шрама, начинающегося от самой груди, и ещё, уже чуть выше, пока не добралась до губ… А потом она погасила свет…

– Только не спеши, – сказала она, откидываясь на подушку.

Но вдруг, словно вспомнив о важном, приподнялась на локте, и её волосы, как шатёр, закрыли мою грудь. Она внимательно, я чувствовал это, посмотрела мне в глаза, а потом тихо, но решительно сказала:

– Пожалуй, единственное, чего я никогда не смогу простить, – это измену. Запомни это хорошо, Олег…

Наши губы вновь надолго сомкнулись, и волны вечности куда-то понесли наш ненадёжный чёлн, который вскоре оказался в эпицентре урагана.

Такой безудержной фантазии, такой безумной страсти, когда не то победоносный клич, не то стон боли и отчаяния срывался с губ, а тело обмирало, будто растворяясь целиком в другом, от всегда сдержанной Таи я, честно говоря, не ожидал. И наша неудержимость порою даже смущала меня… И возникала мысль: «А то ли это, что необходимо нам?..»

И тут я вспомнил беспомощного старика из нашего подъезда, которого несколько раз в год из дома выносили его дети…

Лишь после этого воспоминания все наши самые смелые, уже не контролируемые разумом поступки не стали мне казаться предосудительными.

«Ведь есть всему своё время под солнцем… И молодой, ничем не обузданной страсти – тоже…» – бессильно распластанный на постели рядом с Таей, подумал я, уже засыпая…

– Олег! Вставай! – услышал я нежный голос и почувствовал, как Таина рука зарылась в моих спутавшихся волосах. – Уже одиннадцать часов. Я хочу есть. И даже успела приготовить завтрак. Но одна я есть не хочу и – не буду! – нарочито капризным тоном закончила она.

Я с трудом разлепил глаза.

Рядом с диваном, на песочного цвета коврике, вся в лучах солнечного света и сама похожая на солнечный лучик, на коленях стояла, уже умытая, гладко причёсанная и малознакомая мне девушка.

Вроде бы всё в ней было Таино… И в то же время иное, не такое, как сегодня ночью, как вчера…

Сейчас Тая была такая кроткая. Она молча, слегка улыбаясь, смотрела на меня, теперь уже бочком присев на коврике, и продолжая машинально теребить мою шевелюру.

«Не приснилась ли, не привиделась ли мне ненароком минувшая ночь с её неистовством?» – засомневался я, глядя на Таю. И тут же понял – нет. Под глазами у неё обозначились тёмные тени.

Она перехватила мой взгляд и почти испуганно спросила:

– Что, плохо выгляжу?

– Нет, совсем не плохо, – потянулся я к ней, но Тая игриво отстранилась, а потом делано строго сказала:

– Сначала – есть. Потом – всё остальное… Я имею в виду: прогулку, занятия спортом, чтение книг, – с улыбкой добавила она. – Десять минут на сборы. – Она поднялась с коврика и добавила: – Иди умывайся, а я пока постель перестелю. Нам нужно скрыть, в прямом смысле этого слова, кровавые следы. И это – уже проза жизни…

Яичница с ветчиной, помидорами и сладким перцем; гренки из белого хлеба, кофе с подогретыми сливками – таков был наш, по словам Таи, «скромный завтрак».

– Поджарить ещё? – спросила она, увидав, как я быстро расправился со своей порцией из двух яиц. – Или выпьешь кофе с гренками, маслом и джемом? У меня есть клубничный, мой любимый.

– Любишь, значит, клубничку? – попробовал пошутить я.

– Если это не двусмысленность, то – да… А на что это ты, собственно говоря, намекаешь?! – игриво возмутилась Тая. И мы оба ни с того ни с сего счастливо рассмеялись.

– После обеда будет дождь, – сказала она, взглянув в окно. – Казбек, как белой буркой, укрыт туманом. Так что, если желаешь пройтись – можно сейчас. Одевайся, а я пока помою посуду. Да заодно выбросим в мусорный бак простыню. Я её в полиэтиленовый пакет положила. Не хочу стирать. И не буду!.. – И, как бы уже самой себе, отойдя к мойке, добавила: – Ну вот я и стала женщиной… Как всё, оказывается, просто…

Из крана успокаивающе зажурчала струя воды.

– А давай лучше полежим и поболтаем, – предложил я Тае, глядя на её прямую спину.

– Просто полежим и просто поболтаем? – с нажимом на «просто» обернулась она, обескураживающе улыбнувшись.

– Ну да, – состряпал я невинное лицо.

– Нет, Олежа. После завтрака – прогулка. Мне надо побыть на свежем воздухе. Посидеть на скамейке в парке. Прийти в себя… У меня внутри всё болит… Но ты, – поспешила она успокоить, – в этом не виноват, хоть и являешься главным обвиняемым… Да и мусор надо обязательно вынести.

Тая вновь обернулась к крану и продолжила мыть посуду. Не оборачиваясь, она сказала:

– После обеда полежим и почитаем. Предадимся, так сказать, послеобеденной неге. Кстати, что вы, сударь, желаете на обед?..

За окном шумел дождь. Его мутноватые потоки стекали по стеклу. Мы лежали в домашней одежде, на том же диване, поверх одеяла, сытые, умиротворённые после борща, который Тае удался на славу! Будто она всю жизнь прожила не в Осетии, а на Украине.

Лёгкая усталость от бессонной ночи, не развеянная даже прогулкой, давала о себе знать. Веки то и дело стремились смежиться, но мы вполголоса, растягивая фразы, продолжали говорить о том, что ложилось на сердце.

– Олег, а почему ты бросил мединститут и занялся охотой? – спросила Тая. – Я давно тебя хотела об этом спросить… Что ты думаешь делать дальше? Какую цель в жизни ставишь себе? Наверняка ведь ты хочешь чего-то добиться? Не век же тебе мотаться по тайге?

– Если говорить о цели, – приободрился я, – то она у меня, конечно, есть. Я, например, хочу написать хорошую книгу. Настолько хорошую, чтобы любой человек, прочитавший её, пожалел о том, что она уже кончилась. Хочу получить Нобелевскую премию в области литературы. И главным образом не ради славы или всеобщего признания… Хотя и того и другого в глубине души мне тоже конечно же хочется. Но хочется всё-таки в меньшей степени, чем достаточного количества денег, которые позволяют человеку быть материально независимым, то есть – свободным… Ещё мне хочется жить с тобой в небольшом уютном домике, с солнечной мансардой, где была бы наша спальня. В которой: широкая кровать, шкаф, большой мягкий ковёр цвета моря и больше – ничего. И чтобы нас будило утреннее солнце. А свежий солёный ветер – слегка парусил занавески. А ещё лучше, чтобы дом стоял на берегу какого-нибудь фьорда, изобилующего глубокими шхерами, в которые бы, несмотря на свой киль, могла заходить яхта. А на скалистых берегах его росли бы вечнозелёные ели. И чтобы мы на нашей маленькой, рассчитанной на двух-трех человек, посудине могли в любой момент, словно перелётные птицы, сорваться куда захотим, в любую часть Мирового океана или суши, которую омывают его великие воды…

– Красивая мечта. Прямо-таки «Алые паруса», – всё так же тихо, задумчиво и плавно проговорила Тая и грустно процитировала из Грина мечту всех влюблённых: «Они жили долго и счастливо и умерли в один день…» Да, трудную и долгую задачу поставил ты себе, Олег. И даже если ей суждено осуществиться – мы к тому времени станем уже стариками. И вполне возможно, что нам не только никуда не захочется, но уже и не заможется ехать, так же как и спать в одной постели. Но это ещё в лучшем случае. А в худшем – ты заведёшь себе какую-нибудь красивую молоденькую глупышку… А я её прикончу – так и знай!..

– Тая, как говорил незабвенный Ося Бендер: «Не разрушай хрустальную мечту» моего детства. Без неё у меня не будет стимула ни жить, ни сочинять.

– Мечту о молоденькой белокурой норвежке – не разрушать?!

– Да нет же…

– Ну а если серьёзно, то мне кажется, Олег, – ты всё свалил в одну кучу: цели и мечты… То, о чём ты говоришь, мне тоже нравится. Правда, не всё. Думаю, что без друзей, детей, да и просто – людей, только вдвоём, будет хоть где совсем не весело… И ты не ответил на ещё один мой вопрос – для чего, собственно говоря, ты мотаешься, как неприкаянный, по свету, забираясь в самые невероятно дикие уголки?

– Да я уже почти ответил, только – косвенно, – снова немного сник я. – Поскольку у меня нет никаких перспектив в ближайшее время получить Нобелевскую премию, наследства тоже никакого не предвидится, – мне нужно зарабатывать на жизнь. Охота – один из таких, не самых плохих, кстати, способов. Где ты одновременно и относительно свободен и можешь быстро (доколе шкурка одного баргузинского соболя стоит на пушно-меховых аукционах столько же, сколько пять тонн отборной канадской пшеницы) заработать приличные деньги. К тому же – это настоящая мужская работа. Она прекрасно воспитывает волю. А воля выправляет человека и правит им. И она, как известно, является кратчайшим путём в достижении любой цели… Я вижу новые, порой до невероятности красивые места, где не бывала ещё частенько ни одна живая душа. Встречаюсь с интересными людьми, многих из которых хотел бы видеть своими друзьями. Накапливаю впечатления… Всё это может пригодиться потом для моих рассказов… И, ко всему прочему, мне хочется заработать достаточное количество денег для того, чтобы у нас была своя квартира, нормальная мебель, машина… Чтобы ты не таскала в руках неподъёмные сумки с того же рынка. Может быть, всё это звучит не очень возвышенно, но зато – честно. К тому же я из-за своего свободолюбия, своеволия вряд ли смог бы «служить» в какой-нибудь конторе. Ходить «в должность» в «партикулярном платье». Отрабатывать или отсиживать там от и до свою государственную подачку, именуемую заработной платой. Которой, если ты живёшь честно— не воруешь, не берёшь взяток, – как правило, едва хватает на латание не очень больших прорех семейного бюджета. Ещё несносней для меня – кому-то подчиняться. Особенно если этот кто-то – дурак-начальник. Боюсь, что подобная жизнь просто иссушила бы мою душу. И я стал бы скучным, серым, как параграф должностной инструкции… Я убежден, что литератор должен быть свободен, хотя от этого он зачастую бывает и беден, и одинок…

– Ты выбрал очень нелёгкий путь, похожий на восхождение к неведомой вершине. Которой, кстати, ты можешь никогда и не достичь. Ты не задумывался над этим? – разговор уже шёл серьёзный и от недавней дрёмы не осталось и следа. – И, самое главное, – верный ли вектор движения ты избрал? Не закрадывалось ли тебе в душу сомнение, что большинство твоих рассказов, если даже они будут чудесны, никто никогда просто не прочтёт. Что они в лучшем случае будут пылиться на полках библиотек и книжных магазинов! В худшем – у тебя в столе, даже не изданные… Ведь можно никогда и не найти своего читателя. Вот что лично меня страшит больше всего: отсутствующий читатель. А от этого – некоторая обречённость, закланность литератора, чьи усилия становятся просто дымом, а не греющим огнём, в котором сгорает жизнь творческого человека… – задумчиво и грустно произнесла Тая.

– Я знаю всё это. И думал об этом не раз, – не менее грустно ответил я, глядя в окно, по которому текли слезы дождя, будто уже оплакивающие мои, такие хрупкие, надежды и мечты. – Однако к вершине стремиться, по-моему, всё-таки предпочтительнее, чем безвольно катиться вниз… Или бултыхаться в тёпленьком болотце повседневных мелких радостей… В нынешнем году хочу отослать некоторые свои рассказы на творческий конкурс в Литературный институт, в Москву. И если пройду его – постараюсь поступить туда на заочное отделение. Я ведь ещё не старый. Это в двадцать лет мне казалось, что жизнь уже минула безвозвратно… А если не пройду творческий конкурс, обещаю тебе бросить всю эту писанину, уже порядком измотавшую меня. Думаю, что я смогу это сделать, – после некоторого раздумья, добавил я.

– Да, ты совсем не старый, это уж точно. И долго ещё не состаришься… – продолжила наш разговор Тая, словно отвечая на какие-то, уже свои, глубинные вопросы. – А я вот, как все южные женщины, постарею быстро. И мне уже сейчас невыносима мысль, что ты, идя рядом со мной, может быть, и ненароком будешь заглядываться на молодушек. А они – на тебя. Тебе будет идти седина, придающая благородство…

– Никто на меня заглядываться не будет, – перебил я Таю, – потому что я буду рычать на таких, аки лев. Или, как там у Радищева: «Чудище зло, обло, озорно, стозевно и лайе…» И, самое главное, никто мне, кроме тебя, не нужен. И это будет очевидно всем.

– Да, это ты сейчас так говоришь, а потом…

Я повернул к Тае голову, не дав ей договорить, и поцеловал её в щёку, ощутив на своих губах соль.

Приподнявшись на локте, я увидел, как из края глаза по её щеке, вдогонку первой, катится ещё одна прозрачная и чистая, как бриллиант, слеза.

– Ну вот… Опять глаза на мокром месте. Что за причина на сей раз?

Передо мною вновь была малознакомая мне Тая.

– Знаешь, Олег, мне так хорошо с тобой… И страшно, что всё это может когда-нибудь кончиться. И хочется, чтоб всё, что ты задумал, сбылось. Хотя я понимаю, сколь неподъёмный груз взвалил ты на свои плечи, идя по узенькой тропке к сиянию вершин… Да и Нобелевская премия – это почти всегда спасательный круг для тех, кто уже сам сумел выбраться на твердь земную из бушующего моря непонимания, низменных людских страстей, безверия в самого себя… Вот от всего этого мне как-то вдруг и сделалось тоскливо. А ещё от того, что мы оба когда-нибудь состаримся и умрём.

– Не думай о печальном, не надо. Ведь «умереть не страшно – страшно не родиться», – смахнул я слезинки с её щеки. – «Я тебя никому не отдам. Даже – даме костлявой с косою. Я тебя никогда не предам. И всегда буду рядом с тобою…»

– Чьи это стихи?

– Не помню…

– А ещё я, наверное, всплакнула от того, что на свадьбе у меня не будет, не должно быть фаты, свидетельницы девичьей невинности. Может быть, мы всё-таки поторопились?

– Успокойся. Мы вместе, и нас ничто не разлучит, – уверенно сказал я.

– И ещё, если уж быть до конца честной, – успокаиваясь, продолжила она, – наверное, я смогу перенести и разделить с тобой многие трудности, но – только не бедность. Ведь нищета – это так унизительно. Заштопанные носки, подсчитывание копеек… Это для меня неподъёмная ноша. Недаром же говорят, что когда нищета стучится в дверь – любовь вылетает в окно…

Следующее утро было ещё более чудесное, чем предыдущее. И даже не от того, что не было в нём грустных разговоров, и не от того, что мы спали, точнее, как следует выспались, – с Таей в разных комнатах. А просто потому, что оно было такое прозрачно-яркое после ночного дождя. Свежее, праздничное, нарядное какое-то… И мы с Таей с удовольствием обсуждали все детали предстоящей свадьбы, которую наметили устроить после моего возвращения из ранее запланированной экспедиции по изучению миграций северного морского котика.

Через день я должен был вылететь из Минвод в Иркутск, домой. И, пробыв там несколько дней, – во Владивосток, в Тихоокеанский институт океанографии, чтобы успеть к отходу научно-поискового судна, выход которого в море был запланирован на тридцатое сентября.

Но о предстоящем расставании мы старались не думать и не говорить в этот чудесный день, когда мы ещё были вместе…

Письмо от Таи в Иркутск пришло в день моего отъезда. Оно было необычайно сухое, написанное будто через силу и заканчивалось фразой: «Я всё ещё люблю тебя, хотя никогда (слово «никогда» было подчёркнуто жирной чертой) не прощу тебе…». В конце фразы стояло имя учительницы из улуса Зум-Булуг. Последняя же фраза письма состояла только из трёх слов: «Как ты мог?!» От кого Тая узнала о ней? О наших, таких мимолётных, не всерьёз, отношениях?..

На моё покаянное письмо, в котором я даже попытался шутить, дескать, чёрт попутал, и в котором я всё предельно откровенно объяснил Тае, – уже во Владивостоке, дня за два до отхода судна, – я получил ещё одно письмо от неё. Нетерпеливо, дрожащими руками, в уголке почтамта, отойдя от окошка «До востребования», я вскрыл конверт и обнаружил в нём чистый белый, сложенный вдвое лист бумаги. Из которого выпало вырезанное из розовой бумаги сердце…

В этот миг я подумал, что сейчас потеряю сознание или моё сердце, всегда такое надёжное, не испытывающее, казалось, перегрузок и в самых тяжких ситуациях, сейчас просто остановится от непереносимой тяжести горя. Тогда мне подумалось, что это был бы, пожалуй, самый идеальный ход судьбы.

Зная гордость Таи, данное послание могло означить только одно: говорить нам больше не о чем…

С Командор, где мы задержались на лежбище котиков почти на неделю, я успел написать Тае несколько писем, в которых упомянул и о том, что через месяц буду в Петропавловске-Камчатском. «Там, на главпочтамте, «До востребования» я надеюсь получить от тебя окончательный ответ. Только, пожалуйста, не торопись, всё как следует обдумай. И знай, что без тебя моя жизнь бессмысленна».

– Вам ничего нет, – улыбнулась мне весёлая курносая девчушка петропавловского почтамта.

Мы пришли туда в начале декабря. И весь город утопал в плавных снегах. И даже вулканы на окраине Петропавловска казались очень большими дымящими сугробами.

На крыльце, куда я вышел, было морозно. А окружающая белизна невольно радовала глаз. И я, пожалуй, впервые за те месяцы, что уже длился рейс, улыбнулся. Правда, не очень весёлой улыбкой.

Возвратившись на почту, купил два листка бумаги и конверт.

На заляпанном чернилами столике, в углу, у окна с видом на Авачинскую бухту, где у причала стояло множество судов, в том числе и наш СРТ – средний рыболовный траулер НПС (научно-поисковое судно) «Учёный» – я написал Тае обычное, спокойное, дружеское письмо. Всё же указав на всякий случай, что через три месяца мы будем во Владивостоке, где и закончится наш полугодовой рейс. «А пока, через два дня, нам предстоит из Петропавловска отправиться на юг, к мелководной Банке Стейлмента в Тихом океане, где «пасутся» котики. А потом к берегам Японии, где нас настигнет Новый год. Затем, через Сангарский пролив, между двумя крупнейшими островами Японии: Хоккайдо и Хонсю, из Тихого океана мы возвратимся в Японское море и возьмём курс на Владик. Если будет желание – напиши мне туда…»

– Это вам, – протянула мне письмо усталого вида женщина на владивостокском главпочтамте, куда я успел заглянуть перед самым его закрытием.

На конверте поверх написанных моей рукою строк письма, отправленного Тае из Петропавловска, стоял штамп: «Адресат выбыл».

Вот и близок конец пути.

Вот на траверзе сопки белые.

На причалы штурвал клади.

Море Беринга, и Охотское, и Японское – позади, —

вышел я на крыльцо, в февральский промозглый холод, вспоминая стихи неизвестного мне поэта, описанный маршрут которого я повторил почти что в точности.

Я положил своё письмо в карман, почувствовав, что мир для меня снова сузился и стал невзрачным, словно неодушевлённым, механическим, железным, да к тому ж лишённым смазки. И всё мне виделось теперь как через тусклое, давно немытое стекло, сквозь которое смотришь из мрачной, сырой полуподвальной каморки, откуда видны только снующие мимо ноги прохожих.

По инерции я исправно выполнял свои обязанности. Писал отчёт о рейсе, надеясь закончить его к середине марта, чтоб поскорее улететь домой… Я всё делал нормально, но с замкнутой от всех и от всего душой. Ведь ключ от этого тяжёлого замка мог быть только у Таи. А где теперь она сама – я этого не знал. Нить, связывающая нас, была безжалостно рассечена Судьбой.

Незадолго до отъезда домой я позвонил своей давнишней знакомой – Людмиле, преподавательнице музыкальной школы по классу флейты. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь кроме родителей ждал моего приезда…

Людмила искренне обрадовалась звонку и в конце длинного разговора об общих знакомых, нашем городе очень серьёзно сказала: «Скорее приезжай, Олег, пока я совсем не состарилась и не наделала глупостей».

– Каких? – спросил я.

– Да я тут вроде замуж собралась за одного скрипача… Но если ты поторопишься – свадьбы не будет…

Выйдя с переговорного пункта, я впервые за все эти долгие месяцы нашей разлуки с Таей глядел не себе под ноги, а запрокинув голову, взглянул на чёрное бездонное, беззвездное, бархатное небо, с которого спадали легкие снежинки, кружащиеся в свете фонаря. Увидел я и то, что улицы горбаты, как верблюды. А витрины больших магазинов светят зазывно и ярко…

Миловидная женщина, тоже вышедшая с переговорного пункта, вдруг остановилась и, глядя, как я судорожно, задрав голову, хватаю воздух, участливо спросила:

– Вам плохо? Вызвать скорую?

– Нет, спасибо, не надо. Мне теперь хорошо. Это я снег ловлю губами, как, бывало, делал в детстве, – пояснил я ей.

– Ну, тогда извините…

– Ничего… Спасибо вам за участие… Я так от этого отвык…

– До свидания…

– Всего вам доброго…

Она весело зацокала каблучками изящных сапожек по ступеням высокого крыльца. А я ещё долго с тоскою глядел ей вслед.

«А! – с каким-то вдруг нахлынувшим азартом, от отчаяния обречённости и боли подумал я. – Жизнь ещё не кончилась! В конце концов, мне только двадцать пять. Вернусь домой. Женюсь на Людмиле. И буду с ней счастлив, назло всем. Правильно говорила моя бабушка: девушек замуж надо брать из своего околотка. Верно и то, что лекарство от любви – другая любовь…»

На сей раз я улыбнулся уже не грустной улыбкой. И, зайдя в ближайший гастроном, взял для себя и своего приятеля, с которым мы ходили в рейс и всё ещё квартировали на судне, только не в ближней части бухты Золотой Рог, из которой уходили в море, а в дальней – Диомид, где были теперь на отстое, – бутылку водки, чёрного хлеба, пачку масла, две баночки красной икры, оливки и кое-что ещё… Благо что деньги после рейса у меня водились.

«Кутить так кутить!» – вышел я из магазина, подтрунивая над самим собой, что было уже несомненно признаком выздоровления от этой затяжной болезни, именуемой любовью.

Шагая по плохо освещённым улицам, я вспоминал, как мне было невыносимо тяжело на Командорах…

Когда случалось свободное время, а его там, к сожалению, было немало, потому что писать, как делал всегда до этого: до или после работы, я не мог. И даже одна только мысль об этом, как о чём-то абсолютно ненужном, начисто лишённом смысла, вызывала у меня брезгливое отвращение. А описать ту тупую, постоянно, словно ржа, разъедавшую моё сердце, боль я не мог. На это просто не было душевных сил… И я, чтобы хоть как-то убить время (именно убить, потому что его протяжённость ежеминутно мучила меня воспоминаниями о Тае), после занесения данных о численности котиков на лежбище, подсчитанных мною днём, приходил один к тяжёлому, как человеческая жизнь, железному кресту Командора Витуса Беринга, в чью честь и были названы острова, и подолгу, до самой темноты бездумно смотрел на океан с белыми бурунами злых волн, с их яростным кипением внизу у подножия скал. Будто пытаясь разглядеть там, вдали, Русскую Америку или Аляску. И всерьёз подумывая – не укатить ли мне туда, к старообрядцам. Рыбачить, охотиться, жить среди них, чтобы поскорее забыть и Таю, и эту страну и избавиться наконец-то от сосущей моё сердце, словно леденец, тоски. Но если забыть страну, хотя бы гипотетически, было ещё представимо, то Таю – нет. Эта саднящая, мешающая жить заноза крепко сидела во мне, и избавиться от неё я не мог, вопреки всей своей воле постоянно прокручивая в памяти один и тот же «фильм» с банальным названием «Он и она», «Мужчина и женщина»…

Вспоминая предосенние Карпаты. Тихое межсезонье. Наше знакомство после конкурса красоты «Мисс Верховина» в этом международном лагере, где мы и встретились и на котором Тая стала победительницей…

Я, шутки ради, из какого-то неведомого мне куража, подошёл тогда к ней и, не обращая почти никакого внимания на многочисленное её окружение, представился корреспондентом популярного в Нечерноземье журнала «Земля и глина», попросив у неё интервью «тет-а-тет». Не очень, впрочем, надеясь на успех. Слишком много ярких, улыбчивых лиц окружало Таю, поздравляя с победой. Но она, как ни странно, сразу согласилась, и мы, найдя уединённую скамейку под раскидистым клёном, остались на какое-то время одни, чему Тая была как будто рада и даже благодарна мне за то, что я избавил её от назойливой публики… И потом, все эти две недели в «Верховине», мы каждую свободную минуту были вместе…

Затем почти годовая разлука. Сезон в тайге, сезон на путине и – письма, письма, письма из далёких городов и посёлков, из дома. И ответы на них от Таи. Вначале осторожные и даже настороженные, а потом всё более свободные в выражении мыслей, чувств и даже нежности. Но всегда все одинаково желанные, ожидаемые с нетерпением, несмотря на то, что порою на три моих письма она отвечала одним.

Потом встреча в Минске на Новый год, куда я прилетел на два дня ради неё, приехавшей туда по каким-то своим делам и обмолвившейся в одном из писем, что «было бы здорово встретить Новый год вместе!»

А летом: Владикавказ, Махачкала, опять Владикавказ и наша безумно прекрасная ночь там, когда мы остались одни… И мой отъезд, и Таины слёзы при расставании в переполненном аэропорту Минеральных Вод, куда, за сотни километров, поскольку во Владикавказе не было аэродрома, она поехала меня проводить, на машине своего дальнего и всю дорогу, как и мы, молчавшего родственника. И моя «бодрая» фраза на прощание, когда объявили посадку: «Не пройдёт и полгода, и я возвращусь…»

Тогда эта песня Владимира Высоцкого была популярна везде. Особенно – среди моряков. И её исполняли в любом ресторане, в том числе и в аэропортах…

Уже отправляясь на посадку, я ещё раз обернулся и крикнул Тае, смотрящей на меня широко открытыми, бездонными глазами:

– Мы больше никогда не будем расставаться!

Она подбежала ко мне, взяла под руку и, тихо двигаясь вместе со мной и очередью в сторону «накопителя», продолжала молча глядеть на меня, словно пытаясь запомнить всё до мелочей или решив сейчас же улететь со мной.

Я наклонился к ней и тихо продолжил:

– Построим где-нибудь в предгорьях, у журчащего ручья, шалаш. Я научусь ловить форель. Ты станешь её готовить. У местных осетин будем покупать козий сыр, вино, хлеб… У диких земляных пчёл – заимствовать мёд…

Тая улыбнулась, и ей даже хватило сил пошутить:

– Да, с милым рай и в шалаше – если милый атташе…

А потом вновь посерьёзнела и уже с такой неизъяснимой тоской добавила:

– Какая это всё же пытка – расставание. Как будто отсекаешь часть себя… Ты знаешь, мне кажется, что я только сейчас до конца поняла корейского поэта семнадцатого века Чона Чхоля, который мне очень нравится.

Мы уже стояли одни, а хвост очереди лениво втягивался в узкие двери. Над которыми светилось электронное табло: «Рейс №… Минеральные Воды – Иркутск».

– О чём это ты? – спросил я Таю.

– Да у него стихотворение есть такое, которого я раньше до конца не понимала. «Два Будды каменных всю жизнь стоят друг против друга у большой дороги. Снег падает на них порой ненастной, и хлещет дождь по их нагим телам… Но нашей человеческой разлуки они не знают: позавидуй им!» – тихо произнесла она и добавила: – Я даже представить себе не могу, что поеду домой одна, без тебя. Что наши пути – уже в разные стороны…

У неё по щекам заструились слёзы.

Из двери, в которой исчезали последние пассажиры моего рейса, выглянула красивая стюардесса в голубой униформе.

– Вы на этот рейс? – обратилась она строго.

– Да, – ответил я.

– Тогда поторопитесь, – уже как бы извиняясь, добавила она с улыбкой. – Посадка заканчивается.

Я отстранил от себя Таю и зашагал к двери, стараясь не оглядываться, потому что в глубине её заплаканных глаз мог сейчас мгновенно утонуть.

Как-то я сидел в своей избушке и, не зажигая керосинки (света на острове не было уже неделю), слушал утреннюю музыку шторма.

Огромные волны с диким грохотом бились о скалы, будто старались сдвинуть их с места… Ни есть, ни даже просто думать не хотелось. Я испытывал состояние какого-то затяжного отупения и был доволен тем, что мысли о прошлом теперь не так часто посещают меня. Словно внутри всё выгорело, и гореть там было больше нечему.

В какой-то окаменелости чувств, лениво, как не о себе самом, вспоминался порой Зум-Булуг и Светлана Павловна – тридцатилетняя ядрёная вдова, учительница литературы…

– Я за своим мужем-охотоведом сюда притащилась, – рассказывала она мне. – Сильно любила его. С тех пор уже семь лет учу детей местных аборигенов. А два года назад мужа медведь-шатун задрал… По весне один только карабин и нашли…

Однажды, когда мы случайно встретились у магазина, ещё не будучи знакомы, она, лукаво улыбнувшись и нарочито шумно вздохнув, пригласила меня в гости.

– А то все в деревне говорят: охотник, красавец, из тайги вышёл. А я и не знаю кто. А вы, может быть, с моим мужем знались. Он всех охотников знал. Так что заходите в гости, на чаёк. Посидим, потолкуем… К тому же сегодня суббота. А я всегда по субботам баньку топлю. А после тайги банька – первое дело. Она у меня чистенькая, да и пара на всех хватит… И такая жаркая, – снова улыбнулась она, – что молодка. Первый пар, так и быть, вам уступлю, – закончила она, когда мы познакомились. Я с радостью согласился прийти в баню. Тем более, что у леспромхоза, в конторе которого меня разместили, такого шикарства не было.

– У меня мужик первым делом, когда с промысла возвращался, сразу – на полок. Потом уж все остальное, – вздохнула она, посерьёзнев. – Да не бойтесь! Я вас не съем, – снова улыбнулась, озорно подмигнув.

Предложение Светланы Павловны для меня, надо сказать, было царским подарком, тем более, что от моей помощи: натаскать воды, наколоть дров, – она отказалась.

– Не беспокойтесь, я всё уже давно привыкла делать сама. Да и не в тягость мне это. Колодец прямо во дворе, рядом с баней. А дров: и берёзовых, и осиновых, и лиственничных, – для жару, ещё от покойного мужа такая поленница осталась – года на три топить с лихвой хватит… Вон наш дом, крайний, у опушки леса за заплотом стоит. Так что часа через два приходите париться. Баня уж готова будет.

На том и расстались. Светлана Павловна направилась в свою сторону, я – в свою.

Лёжа на полке, в приятном изнеможении и почти засыпая, я млел от сухого жара прогретых осиновых досок, немного уже почерневших, но чисто выскобленных. Даже шевельнуть рукой, чтобы плеснуть на раскалённые камни горячей водой, в которой до этого запаривались берёзовые веники, мне было лень. Да и особой надобности, надо сказать, в этом не было. Солёный пот и без того ручьями струился с меня.

Кажется, я даже задремал…

Вдруг камни яростно зашипели, и в клубах летучего пара возникло что-то розово-молочное, превратившееся через миг в крепкое женское тело с прекрасными формами и слегка колышущейся упругой гладко-глянцевой грудью.

– Так и замёрзнуть можно. Заснул, что ли? – весело заговорила Светлана Павловна и плеснула ещё раз на вновь змеёю зашипевшие камни. – Я уж испугалась, не угорел ли часом тут мой банщик. Вот и решила сама проведать, да заодно как следует попарить. Не возражаешь? – спросила она, поднимаясь на полок.

Я быстренько перевернулся на живот, чтобы наглядно не обнаружить ответ моего организма на её вопрос. Мысли путались, и соображал я в этот момент, надо сказать, с трудом. Ещё ничего не успев ответить, почувствовал, как по моей спине проворно заходили два разлапистых, душистых берёзовых веника.

– А, будь что будет!.. – словно падая в пропасть, решил я, не в силах противиться приятному, расслабляющему тело прилипчивому похлестыванию веников по спине, ногам, пяткам.

Краем глаза совсем рядом я видел часть красивых, упругих женских бёдер и тёмный треугольничек пушистых волос вверху, в месте их соединения. И эта картина не давала мне расслабиться до конца.

– Ух, не могу! – через какое-то время скатился я с полка, выбегая в предбанник, сам не зная точно к чему, собственно говоря, это моё «не могу» относится. То ли к нестерпимому уже жару, то ли к нестерпимому желанию слиться в одно целое с этой ладной, игривой и такой бесстыдной вдовушкой.

Холодная вода почти привела меня в чувство, и я уже было собрался потихонечку, хотя и не успел помыться, улизнуть отсюда, от греха подальше. Однако одеваться отчего-то не спешил, продолжая сидеть на лавке в совершенном смятенье самых противоречивых чувств.

– Олег! Попарь меня, пожалуйста, будь добр, – услышал я из-за двери приглушённый голос Светланы Павловны.

Веники в моих руках с таким остервенением хлестали её тело, будто она была приговорена к битию розгами бессчетное количество раз. Волосы у меня на голове от жара трещали, руки без верхонок при каждом взмахе обжигало, пот заливал глаза. А Светлана Павловна, лёжа на животе, только сладостно постанывала, повторяя: «Ух, хорошо! Ещё, ещё!»

Её гладкие ягодицы лоснились от влаги и упруго подрагивали от ударов веника. А тот всё чаще и чаще возвращался к ним, таким идеально округлым, порозовевшим… И всё больше хотелось прикоснуться к ним не веником, а рукой…

Через какое-то время, с затуманенной головой, я вновь вылетел в предбанник и вылил на себя несколько ковшей холодной воды…

Вскоре в клубах пара, распаренная, розовая, удовлетворенно улыбающаяся, не спеша ступая через порог, в нем появилась и Светлана Павловна.

Она тоже вылила на себя ковш холодной воды, будто сама залюбовавшись упругостью тела. Затем села рядом со мной на скамью, как и я, прикрывшись полотенцем, будто только сейчас обнаружив, что она не одета. Потом не спеша выпила кружку кваса, который стоял в банке на прохладном полу, и сказала:

– Ступай, Олежа, помойся. Я – уже. А я немного остыну и за труды твои таким тебя массажем угощу! Иди, а то, не дай бог, ещё простудишься… Да полотенце-то здесь оставь!

Её сильные, нескромные пальцы проворно заходили по моей спине, пояснице, вверх-вниз. И снова вверх: к плечам. Потом вниз – теперь уже до самых пяток, ступней, пальцев ног. И снова вверх – не минуя ни одну часть тела…

И в какой-то момент всё её жаркое тело будто бы со всех сторон вдруг обволокло меня, словно белое летнее облако, погрузив в себя. И мы оказались на тёплом, уже сухом полу небольшой чистой мойки, с маленьким, тускло светящим уже предвечерним светом оконцем.

И после ведь тянули же к себе эти, потаённые от глаз людских, бани по субботам. Да и не только бани и не только по субботам… Хотя, наверное, в улусе многие о многом догадывались… И о Тае думалось, как о чём-то почти нереальном, таком далёком. Причём, – лишь с лёгким сожалением и без особых угрызений совести. И писем от неё тогда не приходило. И я ей в это время не писал… Не осознавался, видно, до конца тогда мной этот Иудин грех. Грех предательства близкого, любимого человека. Ведь и тогда я точно знал и чувствовал, что любил по-настоящему только Таю, её одну… И в то же время мог быть со Светланой Павловной, будто воля моя была парализована. И анализировать ситуацию я не хотел. А может, и не мог…

И признательный шепот губ Светланы Павловны среди ночи, и мягкие перины её широкой постели действовали как наркоз.

«Это ничего. Это так, не всерьёз, – словно уговаривал я себя порой мысленно. – Это ненадолго. Это не зацепит. Это лишь физиология. И души она не коснётся…»

Да и сама Светлана Павловна будто вторила этим моим усыпляющим совесть мыслям.

– Ты не бойся, Олежа. Мне от тебя ничего не надо. Я тебя удерживать возле себя не стану. Молоденький ты для меня, если для серьёзу…

«И откуда бралась, откуда исходила эта ненасытность? Это острое, почти животное какое-то, желание без остатка раствориться в её таком шикарном, таком податливом, таком изобретательном, ищущем всё новых и новых неистовств и ласк, теле».

Но даже и Светлана Павловна порою уставала.

– Ну, довольно уж, хватит, Олег. – Голос её в подобные минуты был томным и негромким. – Оставь хоть что-нибудь до следующего раза… Тебе меня одной, похоже, мало. Наскучался в тайге-то без женской ласки? В среду приходи, когда стемнеет. У меня гостья будет. Практикантка моя. Этакая веснушчатая, худенькая пигалица, с титечками с куриное яйцо. Но, чувствуется – такая тайная страсть в ней бушует, прячется под её бледной кожей… Я вас как раз и познакомлю, хочешь? – посмеивалась Светлана Павловна, в конце концов уступая мне. И совсем уж блаженно, между сном и явью, раскинувшись на спине рядом, вновь вспоминала про свою практикантку-скромницу. – Я ей как-то рассказ Алексея Толстого «Баня» дала почитать. Так она, когда книжку возвращала, вся пунцовая была. Я не стала её спрашивать, понравился ли ей рассказ, чтоб ещё больше не смущать. Она и так, наверное, после него всю ночь с боку на бок проворочалась… Иногда утром в школу такая бледная придёт, с тенями под глазами, будто всю ночь в римских оргиях участвовала… А может, и участвовала мысленно, во сне… А я б и наяву, пожалуй, смогла… Может быть, мне попробовать уговорить её как-нибудь в баньке вместе с нами попариться? – словно искушая меня, спрашивала Светлана Павловна.

– Да оставь ты её в покое, – пробуждались порой во мне остатки совести. – Может быть, она краснела, возвращая книжку не от тайных страстей, а от стыда?

– Не знаю, не знаю, – задумчиво произносила Светлана Павловна и снова переводила на своё. – Мужик у меня уж на что крепкий был да ненасытный, особенно когда из тайги возвращался. Бывало, сутками с кровати не слезали. Только перекусим чего по-быстрому, отдохнём малость и опять за своё. А всё одно – чего-то вроде не хватало. Остроты какой-то особой, что ли. Новизны… Вот и с тобой мне, ох, как славно! И сил уже больше никаких будто нет. Словно выпил ты меня всю до донышка. А всё равно, в самой глубине души мысли какие-то тайные грезятся. И ещё чего-то сверх того хочется. Может, это от моего почти двухгодичного воздержания? Я после смерти мужа особо-то никого к себе не подпускала…

– А не особо?

Вопрос мой остался без ответа.

– Развратная ты, Светлана, – опустошённо и чувствуя вдруг острую ненужность всего происходящего, говорил я.

– Да, я знаю, – охотно соглашалась она. – Такой уж, видно, родилась. Сколько себя помню – с детства на красивых парней заглядывалась. И сердце так сладко замирало, когда представляла, что целуюсь с ними… А про практикантку-то я тебе не шутя говорю. Когда приведу, ты уж не обижай, ублажи как следует девушку. А я на вас молодых тайком полюбуюсь, а потом, глядишь и присоединюсь в самый разгар, – с хрипотцой смеялась Светлана Павловна. И непонятно было до конца, то ли она так подзуживает меня, то ли говорит всерьёз. Хотя чувствовалось, что настоящие это её, затаённые мысли и фантазии, которые она охотно б воплотила в жизнь. И сам я чувствовал, как от её рассказов распаляюсь, вспоминая большеглазую, с небольшой грудью, худенькую, нескладную какую-то, практикантку, будто постоянно чем-то напуганную, – с длинными красивыми ногами, словно две жердины, вставленными в серые валенки с широкими голяшками, – и с вечной стопкой книг в руках.

Порой, правда, наступало вдруг среди ночи, от пресыщения безудержными ласками, просветление. И грусть по Тае, по нашей любви нещадно стискивала сердце… В такие минуты, глядя без сна в потолок и почему-то боясь пошевелиться, я думал: «Что же это я делаю с собой? Зачем я здесь с этой женщиной? Такой строгой, рассудительной, правильной днём, когда она рассказывает своим ученикам о первом бале Наташи Ростовой, её любви к князю Андрею. И такой откровенно-бесстыдной, порочной ночью. Как будто бы два разных существа одновременно живут в ней… Да и сам-то я хорош! Да, прав, прав был Фёдор Михайлович Достоевский: «Широк русский человек. Слишком даже широк. Я бы – сузил». А может, это всё от этих сладких наливочек, парализующих волю? Да полноте! Так я скоро и до приворотного зелья додумаюсь. Никто же силком не льёт тебе в рот домашнее вино или стопку-другую самогона, настоянного на рябине и кедровых орешках… Одним словом, бежать, бежать надо отсюда да поскорее!» – думал я, уходя под утро, ещё в темноте, досыпать в свою контору и был почти уверен в том, что эта иссушающая душу ночь, с её безудержной гонкой, как будто от собственной совести, была последней…

На улице я полной грудью вдыхал морозный воздух и, расправив плечи, уверенным шагом шёл по льду на другой берег реки, где над крыльцом конторы светила, наверное, единственная на весь посёлок неяркая лампочка. Снег негромко скрипел под ногами, будто одобряя мою решимость – разорвать эту связь.

«Да и домой пора, чего я здесь застрял? Пушнину – сдал. Оружие – тоже. Все дела свои сделал. Следующим рейсом, через недельку, надо улетать. И так уже два самолёта пропустил. Ведь загадывал, что задержусь здесь дней на шесть – не больше, а уже третья неделя пошла…»

Но проходил один скучный одинокий вечер, потом другой, и томленье молодого тела, как забродившее вино, опять толкало меня в объятия Светланы Павловны.

«Приворожила она меня, что ли? – злился я на себя, а ноги сами, крадучись впотьмах, шагали к её дому за высоким, из сплошных толстых досок, заплотом, в котором так заманчиво янтарным светом горело окно, видимое издалека в распахнутые створки широких добротных ворот. И я знал, что за шторами этого окна на подоконнике стоит цветущая герань, а рядом стол… И знал, что Светлана Павловна, нарочито спокойно скажет: «Что-то долгонько не захаживал ты ко мне, Олег. Небось прискучила я тебе? Ну что, наливочки или самогоночки выпьешь с морозу? Да и отужинаем вместе…»

А потом:

– Ох и наскучалась я по тебе! Прямо целиком всего съесть готова, – говорила Светлана Павловна, раздеваясь у кровати и поглядывая на меня…

«Ну почему же всё случилось именно так, а не иначе? – в сотый раз прервав свои воспоминания, спрашивал я себя, одновременно прислушиваясь к шуму океана и пытаясь угадать «девятый вал». – Ведь я же любил Таю! Любил ли?» – вворачивалась в размышления ехидная мыслишка.

«Да нет! Конечно же любил!.. – убеждал я себя. И тут же со дна души волной поднималась горечь. – Какой же всё-таки скотиной, какою тварью может быть порою человек!» – размышлял я о себе без всякой жалости. И понимал, что в такие минуты мне хотелось только одного – завыть от полной безысходности, как волку-одиночке, душа которого источена тоской.

«Но как, как Тая узнала обо всём?! Смешно даже, ей-богу, будто неузнанный срам срамом уже не является? Да, может быть, сама Светлана Павловна и известила, – вдруг цепенел я от догадки. – Ведь она же видела то, единственное, пришедшее от Таи в Зум-Булуг письмо, которое сама и принесла мне с почты в контору. И все эти её разговоры в последнюю неделю перед моим отъездом: «Может, останешься? Вон дом-то какой, без хозяина стоит… Расписки я с тебя просить не буду. Так живи, сколько захочешь. А пожелаешь, так скромницей стану, не хуже своей практикантки. Послушна тебе буду во всём. Прикипела я к тебе, Олег…»

«Эх, с каким бы наслаждением я выбросил, вырвал с кровью этот недолгий кусок своей жизни, с жарким шепотом Светланы Павловны после её демонстративного раздевания: «Ну, иди, иди ко мне поскорее. Я тебя сейчас так ублажу – век не забудешь…» И улыбочка эта её – томная, зовущая, лишающая воли. И слова после: «Ох и хорошо же мне сейчас! Полно…» И ласки её бесстыдные… Но ведь нравилось же всё это! Что себе-то врать! Может быть, именно это больше всего и нравилось. И даже, иной раз, хотелось чего-то большего. Более того, порою эдаким гусаром себя мнил!..»

– Ты, Олежек, к счастью, не гладиолус, – частенько говорила мне Светлана Павловна после наших безумств и тут же поясняла: – Бывший директор школы тут за мной одно время ухаживал, «с серьёзными намерениями». Ну, дала я слабину – допустила его до тела. А он его погладить только и мог. Гладиолус, одним словом. Хотя и старше-то меня всего на семь лет был… Разок дело, да и то как-то по-быстрому, спроворит и задрыхнет, свернувшись калачиком. А у меня внутри – ведь только раззадорит понапрасну – всё так огнём и горит, жаром нестерпимым пышет и, слыша, как он беззаботно рядышком посапывает, мне самой белугой зареветь хотелось от неудовлетворённости желаний. Каких я себе только заманчивых картин в такие бессонные ночи не представляла… Турнула я его, одним словом, с его «серьёзными намерениями». А вскоре он и из посёлка укатил. В Хабаровск перебрался. Ещё оттуда письма два прислал, всё просил подумать над его предложением…

«Не может тайное не сделаться явным. Вот всё и вылезло, как шило из мешка, наружу. Да и от себя самого-то, от совести своей – разве скрыться, разве убежать… У-уу-ух!» – скрипел я зубами от этих безысходных мыслей…

Дверь избушки с лёгким скрипом отворилась и в образовавшуюся щель просунулась небольшая, сморщенная, с всклокоченными на макушке волосами, голова местного алеута Григория.

– Садарово! – весело поприветствовал он меня, улыбнувшись во весь рот, в котором одиноко торчало только несколько уцелевших зубов.

Войдя в помещение, он немного помолчал, покрутил туда-сюда головой, словно выискивая среди общего раскардаша место, где бы он мог примоститься, поговорить.

– Гляжу, сабсем тебе худо, паря, – продолжил он, усевшись на какой-то ящик в углу избушки. – Огня зачем не зажигаешь? Свет уже дали. Тоску свою зачем нянчишь? Она тебя от этого ещё больше сосёт, чернотой всё нутро наполняет. Шибко злым, как собака, можешь стать. Шаман, однако, тебе теперь только может помочь, просветлить… Завтра у нас праздник Кита. Мясо моржа будем есть. Весело будет! Приходи. Стряхни с плеч прошлое, как панягу тяжёлую скинь. Вперёд смотри! Не будь волной, всё время отступающей… Ты же ещё молодой!.. Придёшь? – без плавного перехода закончил он свой монолог.

– Приду, – пообещал я, зажигая свет и ставя на электроплитку чайник.

«Если бы Тая смогла меня простить, – я стал бы совсем другим человеком…» – вздохнув, подумал я, а вслух произнес:

– Чай будем пить. У меня есть сгущёнка и печенье.

Григорий закивал головой и снова радостно заулыбался.

Я и сам, будто почувствовав некоторое облегчение, улыбнулся ему в ответ. И мне даже хватило сил поинтересоваться, как там его младшая дочь Ола?..

Странно, что в эти долгие осенние ночи на Командорах, казалось бы, уже напрочь забытые эпизоды прошлой жизни вдруг ярко всплывали в памяти, тасуя прошедшие дни, словно колоду карт.

Припоминалось вдруг, как поссорился однажды, глупо и нелепо, с одноклассницей, которая в то время очень нравилась мне. И думалось тогда, что ссора эта навсегда, навечно и выхода из тупика отношений – не будет…

Шёл от неё домой и повторял одну и ту же, застрявшую в голове, фразу: «Ну, вот и всё… Ну, вот и всё…»

И так безысходно, так непоправимо всё казалось, что даже думалось всерьёз почти: «Под автобус бы, что ли, попасть. Чтоб всё кончилось разом. Но только – без боли. И чтобы уж не очень быть обезображенным…» И лишь глаза матери, такие любящие, тёплые, грустно задумчивые отгоняли эту мысль…

А на следующее утро я встал пораньше, – ещё затемно, хотя было воскресенье, – и в хорошем темпе пробежал на лыжах вместо своих, обычных по выходным, десяти километров, «тридцатку». На обратном пути, правда, уже едва передвигая ноги.

Дома выпил сразу чуть не литр настоя шиповника, заваренного с вечера в термосе, намешав ещё в этот настой черничного варенья. После чего, с гудом во всём теле, проследовал в ванную…

Хорошо помню, что дома в это утро никого не было.

В кухне на столе, где стоял термос, лежала записка: «Мы с отцом пошли на рынок. К обеду вернемся. Мать».

В квартире было тихо и немного даже сонно, будто все вещи в отсутствие людей вздремнули…

Отлежавшись в горячей воде с разведённой в ней морской солью, я тщательно вымылся, а потом ещё долго, закрыв глаза от удовольствия, стоял под душем, то и дело меняя температуру воды: с горячей на холодную и наоборот. И так много раз. Под душем, слушая мерное журчанье струй, я и попытался вдруг припомнить: «Из-за чего же это я вчера так раскис?». Сейчас я чувствовал лишь возникающую во всём теле бодрость…

И потом, после «водных процедур», когда с удовольствием пил на кухне кофе со сливками, жадно откусывая от бутерброда с ветчиной и с наслаждением вдыхая ароматный запах кофе, я снова задавал себе тот же вопрос и, отвечая на него, искренне удивлялся своему вчерашнему упадническому настроению. «Надо же было из-за такого пустяка – так расписаться…»

С одноклассницей мы помирились на следующий день, в понедельник. Правда, прежние таинственно-предчувственные отношения к нам так и не вернулись. И наша дружба сделалась обычной и будто слегка вяловатой…»

* * *

Проснулся я в бодром, весёлом настроении. Наскоро умывшись и одевшись, отправился к Римме. Мне так хотелось поскорее увидеть её!

– Хорошо, что мне не завтра уезжать, – за завтраком сказала она мне. – Завтра бы я, наверное, ещё не смогла.

Она была бледна, двигалась медленно, говорила негромко. И то и дело подёргивала плечами, словно её знобило в тёплом байковом халате.

О вчерашнем мы старались с ней не говорить, будто немного стыдились чего-то. Хотя Римма для меня сейчас была гораздо более близка, чем предыдущей ночью, когда в ней вдруг проснулся огнедышащий вулкан.

Я всегда пастельные тона предпочитал кричаще-ярким… Мне неосознанно хотелось взять её на руки и, качая, как малое дитя, ходить с ней по комнате, тихонько напевая что-нибудь хорошее.

Менее чем за сутки с нашей первой встречи что-то неуловимо изменилось в Римме. Она как будто стала менее красива, словно невидимая болезнь незаметно подкралась к ней, слегка исказив её прекрасные черты. Впрочем, от этого она не стала менее любима и желанна…

– А куда ты собираешься ехать? – спросил я.

– К ракетчикам. Они обещали прислать за мной вездеход. А от них – в стойбище, к орочам. Забрать книги, которые я отвозила им месяц назад, и привезти новые. Обратно они меня на оленях доставят… Я ведь ещё ни разу в жизни не ездила на оленьей упряжке… Да и много чего другого, как выяснилось уже здесь, я ни разу в жизни не делала и не умела делать… Думаю, что вся моя поездка займёт дня два, не больше. Но перед тем как прислать вездеход, военные заранее позвонят…

Она замолчала, будто устав от столь пространной речи.

Отпив немного зелёного чая с молоком из гранёного стакана в подстаканнике (забытый этот атрибут отчего-то сразу же напоминал мне купе вагона), взглянула на стол и, словно извиняясь за скудость завтрака: чёрный хлеб с маслом и мёд, продолжила.

– Мясо вчера было очень вкусное… И – не только мясо, но и вино… – Она сделала небольшую паузу, будто припоминая что-то далёкое, а потом закончила: – И всё остальное – тоже…

Не знаю почему, но я вдруг явственно понял, почувствовал, что Римме сейчас на какое-то время лучше остаться одной.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал я, поднимаясь из-за стола. – Кое-какие дела надо сделать…

– Иди, – ответила Римма.

Она тоже вышла из-за стола и, немного шаркая своими кожаными подошвами, пришитыми прямо к шерстяным носкам, подошла ко мне и поцеловала в щёку.

– Спасибо тебе за всё… Пожалуйста, не обижайся, но у меня сейчас такое состояние, будто я совсем недавно побывала в центре урагана. Так что я себе на сегодня выписываю больничный лист. Хочу как следует выспаться… Давай увидимся завтра, с утра, можно в библиотеке. Я хочу, чтобы ты запомнил меня красивой, а не такой, как сейчас.

– А вечером?

– Не надо. Я собираюсь написать родителям пространное письмо. А пишу я медленно, да и подумать мне надо об очень многом. И ещё – побрейся, пожалуйста, – ты колешься.

Утро следующего дня выдалось настолько чудесное, что хотелось или, раскинув руки, закружиться в ритме вальса – чего я делать не умел; или заорать во всё горло – что у меня получилось весьма неплохо, – от полноты чувств, от своей случайно встреченной любви, от предчувствия новых счастливых минут, дней, а может, и лет, в которых рядом непременно будет Римма.

Хорошо было ещё и оттого, что сейчас я был совершенно один и свободен, как ветер, игривыми, незлобными волнами набегающий с Татарского пролива. Он был слегка солоноват, а я – слегка как будто пьян!

Радовало и то, что обычно безразличная ко всему инородному тайга пощадила нас с Юркой, выпустив из своих беспредельных объятий…

Мы живы, молоды, здоровы! Чего ещё желать и требовать от жизни?

Натянутый как парашют купол неба голубел в своей бездонной выси. А под ногами весело похрустывал, поскрипывал снег, ещё лежащий на крышах домов не почерневшими от солнца, пышными перинами, которые, казалось, вдавливали их по окна в плавные и такие же белые сугробы…

Но и невидимые токи весны были уже различимы, разлиты в воздухе, что ощущалось с каждым новым вздохом.

– Ух, хорошо! – сам себе сказал я, подходя к калитке дома Нормайкиных. «Красотища-то кругом какая! Разве такие снега в городе узришь?» Две последние фразы я произнёс уже мысленно, потому что, открыв калитку, увидел под навесом деда Нормайкина и Юрку, приготовившихся пилить дрова.

– А мы уж хотели всесоюзный розыск объявлять, – сказал вместо приветствия мой напарник. – Пропал, дескать, охотовед во цвете лет. Да – не в тайге дремучей, а в посёлке… Хорошо, что нарисовался, а то бы точно искать принялись. Где тебя носит-то по ночам? – уже без улыбки закончил он.

В это время ко мне, виляя хвостом и всем своим телом, неизвестно откуда с радостным скулежом выскочил Шарик. И я, присев на корточки, стал гладить его, ничего не отвечая Юрке. Никому ничего объяснять мне не хотелось.

Весь предыдущий день я думал о нас с Риммой, а вечером вдруг ощутил неясную тревогу и с каким-то тяжёлым предчувствием, несмотря на то, что она просила меня не приходить, всё же отправился к ней.

– Ну что тебя так долго не было? – открыв дверь, воскликнула Римма.

– Ты же сама сказала – будешь писать письмо.

На мой ответ она только махнула рукой.

А потом мы пили чай и говорили, говорили, говорили… Словно минул не один только день, а были долгие месяцы нашей разлуки…

Нам все больше и больше хотелось узнавать что-то новое друг о друге… Расстались мы с Риммой лишь под утро, незаметно проговорив всю ночь…

– Ты прямо не идёшь, а почти что паришь, – снова усмехнулся Юрка, наблюдая, как я направился к крыльцу дома.

– Почему почти? Точно – летит. На крыльях любви, – озорно подмигнул Юрке дед Нормайкин. – Иди, Мартыновна тебя покормит. Есть-то небось охота?

– Нет. Только – спать.

– Ну, тады иди поспи, – крякнул дед. – Эх, дело молодое! – довольно добавил он. И тут же дал мне наставление: – Бабьи расспросы всякие: у кого был, да чего, мол, делал – в корне пресеки! Катерина нам уж за чаем зудела: где ты, да что? Дескать, не к шалаве ли какой наладился? Будто у нас тут, в посёлке из тридцати дворов, шалава на шалаве сидит и шалавой погоняет. Была здесь, правда, одна такая вдовушка, так давно уж на кладбище отдыхает. Какой-то хлыщ заезжий по пьяному делу прирезал.

После обеда, проспав до часа дня, я поудобнее уселся у окна и почти до сумерек читал Казакова, наслаждаясь его рассказами, как можно в жаркий, расплавленный летним зноем полдень наслаждаться прохладной, целебной и чистой водой родника.

Как только проклюнулись первые звёзды и ещё бледный, желтоватый серп луны повис над деревней, а из труб почти всех домов к тёмнеющему небу стали вертикально подниматься белые дымы, – я вновь затосковал по Римме, чувствуя, что не видя её, я что-то безвозвратно теряю.

Подойдя к двери, выходящей в сени, стал надевать свою куртку.

– А ужин? – строго спросила меня от печи баба Катя. – Я как раз на стол сейчас буду собирать.

– Да не лезь ты к нему! – повысил голос дед Нормайкин. – И тут же снизив его, без затей, спросил: – Вернёшься – али до утра? Да, что я спрашиваю, – спохватился он. – Дверь-то всё равно не запирается. Так что иди с Богом. Когда вернёшься – тогда вернёшься. – И уже в спину мне закончил: – Римма девушка хорошая. Ты смотри, не обижай её…

– Да нет. Я скоро приду, – чувствуя, что краснею, заоправдывался я. – Книжку только поменяю…

– А библиотеки что, теперь и по ночам работают? – из-за перегородки, чистя свой карабин, осведомился Юрка.

– А почему днём не приходил? – встретила меня вопросом Римма.

– Ты же сама сказала утром: «До вечера!». Я подумал – ты захочешь выспаться.

– Надо же, какую несусветную глупость я иногда могу сказать, – удивилась Римма.

Мы снова, как и нынче утром, пили чай, смеялись, вспоминая забавные и не очень эпизоды нашей прежней, ещё отдельной друг от друга жизни. И всё никак не могли наговориться…

Не знаю, как Римма, а я почти осязаемо чувствовал, что незримые нити наших отношений стремительно превращаются в толстенные корабельные канаты, разорвать которые почти уже невозможно.

А потом Римма взяла ключ от библиотеки, и мы под руку, как семейная пара, обогнули дом.

Не зажигая света, долго стояли среди книг и нежно, осторожно целовались…

– Ну, теперь иди, – слегка подтолкнула меня к входной двери библиотеки Римма.

Глаза уже привыкли к полумраку, и в этот момент в свете луны, со слегла припухшими от поцелуев губами, она была необычайно хороша.

– Мне надо ещё кое-какие книги доложить в коробки, – пояснила она. – Я завтра рано уезжаю. Военные звонили – сказали, что пришлют вездеход к восьми утра. Для меня – это несусветная рань… Зато, когда вернусь, – видя моё расстроенное лицо, продолжила Римма, – мы устроим с тобой настоящий пир! Ракетчики обычно из своего НЗ выдают мне всякие вкусности: мясо криля, клубничный джем, овсяное печенье, сгущёнку…

– А где здесь телефон? – спросил я Римму, когда она вышла на крыльцо проводить меня.

– Телефон в посёлке только один – в медпункте. Тётя Маша, местная фельдшерица, мне о звонке и сообщила.

Под однообразный одинокий лай собаки мы снова прильнули друг к другу губами, долго не решаясь их разомкнуть.

– Ну, иди, – ещё раз попросила Римма.

– Может быть, тебе помочь? – с надеждой спросил я.

– Не надо. Я только доложу в коробку книги, которые военные попросили по телефону. И сразу пойду спать. Мне надо выспаться. А дома мне с тобой будет труднее расстаться, чем здесь. Иди! – ещё раз сказала она и, повернувшись, скрылась за дверью.

На следующее утро я пораньше отправился к Римме, надеясь застать её дома. Однако и на дверях квартиры, и на дверях библиотеки висели замки. А от высокого крыльца в сторону дальних сопок тянулся непрерывный, исчезающий вдали параллельный гусеничный след.

Я вернулся домой и стал читать толстую книгу о Дмитрии Донском, взятую у Риммы накануне вечером…

Мне было грустно оттого, что я не застал её, не проводил и что теперь не увижу её целых два дня. А к элегической грусти примешивалась и лёгкая ревность. Что, если Римме приглянется какой-нибудь бравый лейтенант? Или даже – ещё неженатый капитан?..

После завтрака Юрка засобирался на метеостанцию, поиграть с семейством Выхиных в подкидного дурака (прибегавшая к родителям накануне Анастасия пригласила его), да заодно уточнить сроки прилёта вертолёта.

– Может, со мной пойдёшь? – предложил он. – Пара на пару сыграем.

– Да нет, я лучше почитаю…

– А вид чего кислый?..

Я только пожал плечами, а он, не дождавшись ответа, вышел в сени.

Дед Нормайкин, сидя у окна, подшивал валенки…

Баба Катя ушла в магазин за хлебом, чаем, солью…

В доме было тепло, тихо, чисто и… пусто, как у меня на сердце.

Грустно тикали на белой стене ходики. Грустно у печи мурлыкал кот, жмурясь от удовольствия после съеденной рыбки. Грустно покряхтывал, покашливал в своём углу дед Нормайкин с очками на кончике носа…

Незаметно историческая канва романа увлекла меня и отвлекла от какой-то застылости в ожидании приезда Риммы, перенеся из современной действительности на шесть веков назад…

И тут, будто продирающийся через толщу лет, из самого четырнадцатого века, я услышал достучавшийся до моего сознания голос Нормайкина.

– Ты вот что, паря, вместо того, чтоб вздыхать, натаскай-ка лучше воды да дров принеси. Развейся малость. А то бабка вот-вот вернётся – обед учнёт гоношить… Да снег на дорожках во дворе размети. За делом-то, глядишь, хандра и отступит. Она ведь дела не любит, – закончил, как припечатал дед, подцепляя сделанным из вязальной спицы крючком дратву…

За обедом Юрка, вернувшийся с метеостанции, весело подмигнув мне, сказал:

– Завтра, после обеда, вылетаем. Часам к двум за нами пришлют вертолёт.

– Как завтра?! – всполошился я. – Обещали же через неделю! Говорили «свободных бортов нет»?..

– Ну, изменились, значит, обстоятельства, – поддевая вилкой кусок мяса, спокойно продолжил Юрка. – А ты чего так встрепенулся-то? Домой, что ли, не хочется?

– Да мне книжку надо в библиотеку сдать, – потерянно проговорил я.

– Иван Спиридоныч сдаст. Или Анастасию попросим. Она частенько в библиотеку ходит. Так что никаких проблем, – расставил всё по своим местам Юрка, делая вид или в самом деле не понимая меня.

Дед и баба Катя переглянулись между собой и молча продолжили хлебать щи.

После обеда я отправился в медпункт, в надежде дозвониться оттуда до военных, но фельдшерица тётя Маша сказала, что не знает их номера.

– Они нам завсегда сами, если что, звонят, – вздохнув, добавила она. – Односторонняя, так сказать, связь.

Я машинально то и дело снимал с рычага трубку телефона в слабой надежде услышать хоть чей-нибудь голос. Однако допотопный аппарат производил лишь далёкое шипение да редкие резкие щелчки.

– Приходи перед закрытием. Часа через два. Может, они сами позвонят по какой надобности. Я всё, что надо, передам и попрошу, чтобы они ещё перезвонили, – постаралась успокоить меня фельдшерица.

Когда я снова пришёл в медпункт, она только молча пожала плечами.

– Ладно, пошли, парень. Закрывать мне пора, – через какое-то время сказала тётя Маша, грузно вставая из-за стола, на котором стоял немой телефон и с разных сторон которого мы сидели.

– Может, у них там буран, – добавила она. – Такое здесь частенько случается. А в непогоду – связь никудышняя. Никак не пробьёшься… Пошли, пошли, – поторопила она. – Ужин мне надо ребятишкам сготовить – одни дома сидят. Они у меня ещё малые, а мужика в прошлом годе лесиной придавило… – вздохнула она. И совсем буднично, устало добавила: – Да и коровушку надо напоить, подоить, сенца ей дать, кормилице нашей…

Когда мы вышли из медпункта, я с надеждой взглянул на небо. «Может быть, хоть погода испортится, и вертолёт за нами не пришлют?» Однако небо было чистое – чёрного бархата, усыпанное яркими, будто умытыми, голубоватыми льдинками звёзд. И так же, как вчера, когда я отправлялся к Римме, висел над деревней на ветке огромного, одиноко стоящего на косогоре дерева с чёрными корявыми ветвями, жёлтый игрушечный серпик прозрачной луны.

– А ты чего, как мокрая курица? – заперев дверь, спросила фельдшерица, осторожно спускаясь с крыльца. И, уже стоя внизу, рядом со мной, высказала предположение: – Влюбился никак!

Я утвердительно мотнул головой. Мне так в этот момент было одиноко и жалко себя, что, казалось, разожми я стиснутые зубы, тут же разревусь.

– Это хорошо, – уже вольней вздохнула фельдшерица. – Поди – в библиотекаршу нашу, в Римму? – И тут же, отвечая самой себе, утвердительно добавила: – Ну, конечно! В кого же ещё-то – в нашей деревне… Больше не в кого. Не кручинься, парень, а радуйся! Настоящая любовь – дело редкое. Да и Римма – девушка тоже из очень уж редкостных будет.

На следующий день, с часа дня мы сидели на метеостанции и от нечего делать играли в карты, ожидая прилёта вертолёта.

Юрка играл в паре с Настей, у которой игра явно не клеилась. Она была задумчива, рассеянна, и мы с Выхиным, раз за разом, что очень радовало его, выигрывали. Хотя сам я играл машинально, по инерции. За что мой партнёр нередко упрекал меня.

– Игорь, вы как будто спите на ходу! У вас же была козырная дама пикей!.. Повнимательнее надо быть. Так и проиграть недолго… А в прошлый раз у вас на руках туз козырной остался…

Его слова доходили до меня совсем в ином значении.

Дамой, и несомненно козырной, была для меня Римма. Мой проигрыш был налицо. И туза козырного в данной ситуации у меня, увы, не было.

Когда Юрка в очередной раз после их проигрыша начал тасовать карты (похоже, из всех играющих процесс сей доставлял удовольствие только Выхину, похихикивающему и довольно потиравшему после выигрыша руки), мы услышали стрёкот винтов вертолёта.

Высыпали на крыльцо…

Машина заходила на посадку со стороны солнца и какое-то время казалась на его бледном, словно распаренный блин, диске едва угадываемым небольшим тёмным насекомым, отдалённо напоминающим стрекозу.

Через какое-то время, стремительно увеличиваясь в размерах, вертолёт завис над белым чистым пространством поляны перед метеостанцией, а спустя минуту сел, на время исчезнув в снежной метели, взвихренной его винтами.

Шум двигателей стих. Утихомирились и снежные потоки. Слегка обвисли концы винтов. И только редкие, отдельные и одинокие снежинки ещё продолжали кружить над зелёным корпусом машины…

Из боковой дверцы резво выскочил всё тот же рыжий щеголеватый пилот, который доставил нас сюда почти два месяца назад… За ним на землю ступил совсем юный паренёк в новенькой, с иголочки, лётной форме.

– Полчаса на сборы, прощание, слёзы, – бодро «проинструктировал» нас с Юркой лётчик.

– Всем общий привет! – обратился он уже к Анастасии и Выхину – Принимайте почту А ты, – повернулся он к своему «стажёру», – проверь пока боковую задвижку Через двадцать семь минут вылет, – взглянув на часы, скомандовал пилот. – В 15.30 нам надо быть в Совгавани.

Выхин и лётчик, держащий в руке брезентовую сумку с газетами, письмами и прочей корреспонденцией, предназначенной жителям Гроссевичей, скрылись за дверью.

Я понуро потащился со своей панягой и трофеем для приятеля – огромными, тяжёлыми сохатиными рогами – к вертолёту.

Юрка с Анастасией о чём-то вполголоса говорили на крыльце. И было такое ощущение, что они хотят сказать друг другу как можно большее количество слов в единицу времени.

В какой-то момент Анастасия быстро оглянулась на дверь и, зажмурив глаза, крепко поцеловала Юрку. Затем, выпустив его голову из своих рук, тут же скрылась в доме.

Всё это я узрел в открытую дверь вертолёта, будучи сам невидим для «воркующих голубков».

Вновь появившись на крыльце, Анастасия сунула в руку моему напарнику свёрток, от которого даже на расстоянии, через обёрточную бумагу исходил приятный аромат домашней стряпни.

У Юрки в отличие от меня настроение было, похоже, отличное. Он что-то весело насвистывал, аккуратно укладывая теперь уже в вертолёте подаваемые мной вещи.

– На борту не свистеть! – строго пресёк творчество Юрки «стажёр», что-то подкручивающий большой отвёрткой у боковой двери.

– Ну, всё готово?! Все готовы?! – скорее не спросил, а мажорно подтвердил вернувшийся пилот, проходя через салон к своему месту в кабине. – Тогда – вперёд! И только вперёд!

* * *

«Я стоял на вершине и видел, как о скалы Острова справа и слева от меня разбиваются вскипающие белой яростной пеной при ударах о каменную твердь волны, нехотя отползающие потом по гальке и прибрежной полосе тёмного влажного песка.

Казалось, что на этой полукилометровой высоте я упираюсь головой в небо, потому что набухшие низкие тучи медленно шествовали поодаль, чуть ниже скалистой вершины. Также, зачастую ниже моих стоп, громко, скандально горланя, раскинув большие чёрные крылья, пролетали кайры. Или сновали туда-сюда по своим птичьим надобностям не очень крупные, вертлявые, скорые в полёте тупики, топорики, обжившие на этой, дальней от посёлка, части острова угрюмые террасы скал, обильно выбеленные во многих местах их же помётом.

Птицы жили по своему, однообразному, из года в год повторяющемуся ритму, и были очень недовольны, когда кто-то посторонний вторгался в их размеренную жизнь.

За моей спиной, по гребню постепенно расширяющегося острова, вилась тропинка, по которой я пришёл сюда, одновременно видя и влажный, мрачный, сумеречный северный склон острова слева, и сухой, более светлый и пологий, южный – справа…

Низко скользящие на запад, за моей спиной, словно я стоял на носу гигантского, в несколько километров длины, корабля, устремлённого встречь солнцу, на восток, – облака, казалось теперь задевали, шевеля их, волосы на моей макушке.

Порой мне хотелось протянуть руку, покрепче ухватиться за «хвост» одного из этих рыхлых «дирижаблей» и полететь вместе с ним над Камчаткой, Байкалом, Уралом – до Владикавказа или какого другого города, чтобы как Финист – Ясный сокол раз – и очутиться рядом с Таей.

«Как она там? Где она там? С кем она там? И там ли, во Владикавказе, она ещё?..»

По крутой тропинке я спустился вниз, к спрятанной в расщелине скалы байдаре, которую смастерил сам, научившись этому у алеутов сразу по приезде сюда.

Деревянный лёгкий каркас. Натянутая на него очень прочная кожа моржа, расщеплённая надвое, по толщине…

Из всего процесса изготовления лодки – это была единственная операция, которую я так и не освоил, не смог научиться ровно «раскалывать» почти пятнадцатимиллиметровой толщины шкуру морского зверя на две равнозначные пластины. Как я ни старался – у меня ничего не получалось. Видимо, дело было здесь не только в специальном ноже, но ещё и в чём-то ином: может быть, в генной памяти, в руках, которым по наследству передаётся опыт предыдущих поколений.

Обогнув небольшой скалистый мыс, я вошёл в длинную, узкую, тихую, удобную, но не очень глубокую бухту, в которой морским судам ход был открыт только во время прилива…

На одном берегу бухты располагалось село Преображенское, где жили алеуты, занимающиеся в основном морским промыслом, и – немногочисленные работники песцовой зверофермы: украинцы, русские, белорусы… На другой её стороне, в достаточном удалении, почти на гребне холма, находилась пограничная застава. А за хребтом, на другой оконечности острова, – наш стационар из трёх небольших домиков, принадлежащих Тихоокеанскому институту океанографии.

Иногда пограничники от нечего делать палили сразу из всех четырёх стволов зенитно-пулемётной установки по тучным тёмным облакам, вызывая тем самым кратковременную полосу дождя над частью острова. И похоже – это занятие им нравилось, потому что ненадолго отвлекало от повседневной скуки жизни…

Я вытащил байдару по приятно зашуршавшему под её днищем крупному песку-ракушечнику на берег, перевернул и направился к дому Григория. Внешне – точно такому же, как ряд домов-близнецов, справа и слева от него.

Ола – стройная, гибкая дочь Григория, смотрящая на мир красивыми тёмными, всегда как будто чуть-чуть влажными глазами с пушистыми ресницами, встретила меня на пороге. Доверчиво, по-детски улыбнувшись, она сказала, что отец ушёл к шаману – эскимосу Нарумаю. И что скоро на поляне, за последним домом, начнётся большой праздник…

– Отец ждал тебя и велел мне «проводить до места», – продолжая улыбаться, закончила она.

Мы отправились с ней на поляну, поднимаясь вверх по песчаному склону с задней стороны домов, вытянутых полукругом вдоль бухты и составляющих единственную полуулицу посёлка.

Лёгкая поступь девушки и её искренний, искристый по любому, даже самому незначительному поводу смех звоном весёлого колокольчика дробил мою громоздкую, не вмещающуюся в сердце, мешающую жить, безнадёжную тоску.

– Ола, а сколько тебе лет? – спросил я девушку, едва поспевая за её скорым шагом.

– Много! – вновь рассмеялась она, будто я сказал что-то очень весёлое. – Пятнадцать уже… А почему спрашиваешь? Женихом хочешь стать? – кокетливо улыбнулась она.

– Да какой из меня жених. Я для тебя уже старый. А ты для меня ещё совсем девчонка.

– Ты не старый. А я не девчонка, – посерьёзнела Ола. – Всё могу. Выделать шкуру оленя, нерпы – могу. Особенно хорошо шкура выделывается красной икрой кеты… Мясо моржа приготовить – могу. На байдаре одна в море ходить могу. Будешь женихом – вместе ходить станем. И спать рядом будем, – снова радостно засмеялась она.

Над костром висел большой закопченный котёл, от которого по всей поляне разносился вкусный запах варящегося мяса.

Огонь поддерживали, несмотря на прохладную, осеннюю какую-то погоду, два босоногих чумазых карапуза. Руководил их действиями совсем древний алеут, сидящий на чурбане недалеко от костра и степенно покуривающий самодельную трубку.

На достаточном удалении от этого места, находясь в не очень плотном кругу алеутов, камлал старый, с длинными седыми, как сосульки, прядями волос, морщинистой шеей, с сухой пергаментной кожей лица и рук, выглядевших значительно моложе шеи, шаман.

Он монотонно, с равными промежутками времени, ударял в бубен, легко подпрыгивал, высоко отделяясь от земли; приседал, кружился на одном месте. И когда он долго и быстро, как волчок, вращался, его одежды развевались, будто надуваясь изнутри, во все стороны. А беличьи хвосты, пришитые к ним, приподнимались горизонтально, словно старались оторваться и улететь… При этом он негромко, скрипучим речитативом, лишь отдалённо напоминающим человеческий голос, произносил какие-то заклинания. И эти звуки рождали каждый раз новые чувства и ассоциации. Иногда в них явственно слышался крик ворона, иногда казалось – завывает, свищет, носясь по тундре, ветер…

Яркое, разноцветное кружение одежд шамана, словно они делали это уже произвольно, по собственной воле, и глухой звук древнего бубна, передаваемого от шамана к шаману по наследству, с почерневшей от множества рук, прикасающихся к нему, и наверняка уже забывшему, сколько ему лет, – кожей, – навевали какую-то тяжелую, тревожную зыбкую дрёму.

Ола смотрела на буйство шамана широко раскрытыми, заворожёнными глазами. Ресницы у неё слегка подрагивали в такт ударам бубна. Пухлые сочные губы шевелились, что-то беззвучно шепча про себя. Иногда веки девушки тяжелели и опускались вниз, почти закрывая блестящие среди бездонной черноты глаз зрачки.

– А почему у вас шаман не алеут, а эскимос? – стараясь стряхнуть с себя и Олы сонное оцепенение, спросил я вполголоса, когда тот, присев, надолго замер с бубном над головой.

– Нету своих, – ответила она не сразу, не поворачивая головы. – А Нарумай – из рода шаманов. Давно тут живёт, – как-то механически выговаривала слова Ола. – В его стойбище – все от цинги умерли. Я ещё тогда не родилась. После этого он с Чукотки сюда, на острова, перебрался… Моржи изменили свои пути, и человек пришёл за ними… – нараспев закончила она, словно всё ещё находясь под гипнозом действа.

– А чего он просит у духов? – окончательно приходя в себя, продолжил я задавать вопросы.

– О хорошей охоте просит. О том, чтобы души убитых зверей не держали зла на охотников, не мстили им. Старается сделать так, чтобы звери не знали, кто их убил. Ещё говорит о том, что зло в мире часто торжествует, но никогда не побеждает окончательно, как темнота не может проглотить даже один луч света и всегда бежит от него. Ещё говорит о том, что истина – дочь времени. И о многом другом, чему в твоём языке нет нужных слов…

Шаман в очередной раз высоко подпрыгнул и, подогнув под себя ноги, словно завис на какое-то время в воздухе, преодолевая земное притяжение. Потом плавно, пружинисто приземлился. Тихо ударил в бубен и «замертво» упал, закатив под лоб глаза и содрогаясь, как эпилептик, всем телом. В уголках его сомкнутых в тонкую линию тёмных, почти чёрных губ появилась пузырящаяся светло-желтоватая пена.

– Духи услышали Нарумая, – тихо сказала Ола. – Год будет хорошим… Зверя будет много… Пошли к котлу…

Шаману, который уже сидел на шкуре сивуча у костра (неведомо как и когда переместившись сюда), первому подали большой сочный кусок мяса. Ловко орудуя ножом, он отрезал от него небольшие кусочки и, почти не жуя, сглатывал один за другим.

С нескрываемым удовольствием тёмное моржовое мясо стали есть и другие. Жир тонкими, почти прозрачными струйками стекал по подбородкам и рукам едоков, но они словно бы не замечали этого, с радостными возгласами извлекая из котла взамен съеденных новые куски.

Все были веселы, возбуждены, доброжелательны, улыбчивы…

Ола подала мне откуда-то принесённый ею острый нож, заточенный, как и у бурят, на одну сторону, – с ручкой из берёзового капа. Достала из ножен свой, взяла мой и пошла с ними к котлу, вылавливать мясо.

Когда она вернулась с парящими кусками мяса, нанизанного на остриё ножей, мы сели с ней рядом спина к спине прямо на песок, с краешку от этой немногочисленной «разноцветной стаи», и тоже, вначале обжигаясь, стали есть мясо, захватывая его зубами и «чиркая» ножом, отделяя небольшой кусочек от основного кусмана.

Ола, увидев, что я неправильно, по её мнению, – не снизу вверх, а сверху вниз, – отрезаю мясо, улыбнувшись, сказала:

– У русских нос большой. Чтобы его не отмахнуть, они режут мясо неправильно.

И, словно демонстрируя, как надо это делать, ловко, одним движением руки, отпласнула небольшой кусочек мяса, оставшийся у неё в зубах, сделав быстрое движением ножом снизу вверх.

К нам подошёл отец Олы.

– Вкусно? – улыбаясь, спросил он меня.

– Очень, – совсем чуть-чуть слукавил я.

– Нравится наш праздник? – продолжал радоваться алеут.

– Да! – на сей раз совершенно искренне ответил я. – Всё так естественно, просто…

– Мы ещё потом танец охотников исполнять будем…

Кто-то окликнул его, и он отошёл в сторону…

А мне вдруг припомнился другой, грустный праздник в удэгейском посёлке Гвасюги, который река Сукпай разделяла надвое.

На одном её берегу жил род Кимонко, на другом – Калюндзюга. Между собой они не ладили. Их давняя вражда, неизвестно как, когда, из-за чего начавшаяся, была менее, а точнее сказать, совсем не кровопролитной, если не считать редких непонятных исчезновений в тайге того или иного представителя рода, но зато не менее затяжной и напряжённой, чем у знатных итальянских семейств Вероны: Монтекки и Капулетти.

Калюндзюга гордились тем, что в их роду был настоящий писатель Тимофей Калюндзюга. Автор единственной книги «Вниз по Сукпаю», которая «в авторизированном переводе», то есть практически написанная заново «на основе заметок автора», вышла в шестидесятые годы двадцатого столетия в Ленинграде, огромным даже для необъятного Советского Союза тиражом.

В книге был отображён промысловый опыт удэгейского охотника, основанный на традиционных, национальных способах добычи зверя, и описывалось множество забавных и курьёзных случаев из жизни самого Тимофея, основу которой составляла охота.

Например, красную рыбу он добывал острогой, в местах нереста, никогда не пользуясь сетью, как и его предки. Тут же солил икру и рыбу, оставаясь на месте до холодов, когда подходило время добывать на зиму мясо.

Не сильно мудрствуя, особенно в многоснежье, Тимофей отыскивал кабанью тропу и к какой-нибудь здоровенной лесине, лежащей поперёк неё, через которую перебирались кабаны, скользя по ней брюхом и оставляя на колодине в снегу глубокий жёлоб, – укреплял прочное острое лезвие, присыпав его снегом…

Через день-другой он возвращался на место уже за добычей. Обычно идущий впереди секач или самка со своим подросшим к зиме выводком, преодолевая препятствие, натыкались на нож, но по инерции продолжали двигаться вперёд, вспарывая брюхо вбитым в колодину обоюдоострым ножом. Выводок, слыша крик боли и опасности, тем же путём устремлялся вперед: за матерью или вожаком, стараясь поскорее перемахнуть через колодину… И большинство из них постигала та же участь… Тимофею потом предстояло только разделать несколько окоченевших туш. У которых птицы, в лучшем случае, могли выклевать глаза, а мыши отгрызть «пятаки». Остальное небольшому зверью из-за толщины кабаньих шкур было недоступно.

Прибрав мясо и убрав с выкрашенной в красный цвет кабаньей кровью колодины своё «орудие лова», Тимофей уже до следующей зимы не тревожил лесных хрюшек.

На медведей, которых ему удалось добыть сорок штук, Калюндзюга чаще всего охотился тоже при помощи холодного оружия – пальмы и ножа, как это делали его далёкие и не очень далёкие предки, лишь изредка используя огнестрельное оружие.

Сей весьма своеобразный и рискованный способ охоты заключался в следующем. Прочное, хорошо высушенное древко пальмы упиралось в землю, когда, уже растревоженный в берлоге, медведь, выскочивший из неё наружу, устремлялся, встав на задние лапы, к охотнику, посмевшему нарушить его сладкий сон…

На другом конце древка, направленного примерно под углом в сорок пять градусов к вздыбившемуся зверю, сыромятным жгутом, высыхающим прямо на древке, укреплялось острое широкое лезвие, имеющее незаточенный четырёхгранный «хвостик» с «зубом», предназначенным для крепежа.

Охотник, стоя одним коленом на земле, двумя руками удерживает проходящее под мышкой древко, плавно направляя его в самое уязвимое место, в живот разъярённому зверю. Обычно медведь, традиционно вставший перед охотником на дыбы, не обращал внимания на выставленную в его сторону «соломинку», и сам натыкался на это смертоносное орудие. Иногда пронзающее его насквозь. Так умелый энтомолог нанизывает на булавку очередной экземпляр своей коллекции. Ловкость охотника при данном способе охоты заключалась в том, чтобы вовремя отскочить в сторону от падающей на него «оскаленной глыбы». А затем помочь зверю, вытаскивающему из себя пальму́, часто вместе с кишками, быстро умереть, вспоров ему брюхо острым, как бритва, ножом.

Конечно, можно было просто наблюдать со стороны агонию зверя, видя, как недоумённо ревя от боли и не понимая до конца, что происходит, тот, сидя на земле, двумя лапами раздирает свой живот, выворачивая наружу внутренности, желая любой ценой избавиться от нестерпимой боли. Однако самоубийство зверя Тимофей никогда не одобрял. И если к нему нельзя было подобраться с ножом, он подходил к медведю с карабином и, почти вставив ствол в его ухо, нажимал на спусковой крючок. Долго после этого покуривая трубочку и глядя на безмолвного могучего врага.

На сорок первом медведе отлаженный механизм охоты, основанный на безупречном знании повадок зверя, дал сбой. Медведь попался Тимофею небольшой и… нетипичный. Он не встал перед охотником на дыбы, чтобы нанести свой смертельный удар, снимая с соперника скальп, но и оголяя при этом живот (где самая тонкая шкура), как это делали до него все его собратья…

Медведь, не оборачиваясь и не огрызаясь на хватающих его сзади за гачи собак, проворно подскочил на четвереньках сбоку к не успевшему даже развернуться ему навстречу Тимофею, ловко выбив из его рук пальму́́. Вторым ударом передней лапы медведь просто оглушил охотника, не успевшего передёрнуть затвор карабина.

Зверь действовал нетрадиционно, нетипично для медведя, не так, как в подобных случаях действуют его сородичи. Но именно поэтому он победил…

Тимофей не мог знать личного опыта этого некрупного хищника. Он, как на пальму́, никогда доселе не изменявшую ему, опирался на опыт поколений, свой собственный и – традиционное поведение зверя…

На небольшой полянке у ручья, где они сошлись, вскорости можно было обнаружить лишь окровавленные лоскуты одежды охотника, его карабин, да пальму́ со сломанным черёмуховым черенком…

Медведь же стал шатуном. Ведь, разбуженный человеком, он не может вновь залечь в берлогу. А до весны было ещё очень далеко и питаться зверю чем-то было надо…

На следующий день, с пристыженно опущенными головами собаки вернулись в посёлок. Одна из них притащила в зубах часть окровавленного рукава с кистью правой руки. Но рассказать о том, что произошло там, на Сукпае, под низким зимним небом, она не могла…

Дочь Тимофея, учившаяся в это время в Институте народов севера, отвезла своему преподавателю записки отца. И вскоре, изданная в Ленинграде, вышла книга первого и, судя по всему, – последнего удэгейского писателя Тимофея Калюндзюга.

А ещё через несколько лет, согласно постановлению высших партийных инстанций «О сохранении культурного наследия малочисленных народов СССР…» в Гвасюках, в просторной избе, построенной присланными из Хабаровска строителями, был открыт музей писателя, в котором в основном хранились его личные вещи. Национальная одежда, паняга, у́лы, ножи, пальма́, трубка, изготовленная им самим из берёзового капа. И – конечно же несколько десятков экземпляров тоненькой зеленоватой книжки «Вниз по Сукпаю», на обложке которой был изображён присевший охотник и нависший над ним тёмной глыбой медведь, со страшно оскаленной пастью.

Директором, хранителем, экскурсоводом (в чём надобности почти никогда не было) стала дочь Тимофея Нина, «заработавшая» себе в сыром Петербурге чахотку и поэтому вернувшаяся для поправки здоровья в родные места…

Роду Кимонко тоже было чем гордиться! Они, как и Калюндзюга, слыли отличными охотниками и рыболовами, но, самое главное (так они считали сами), среди них было много хороших борцов. Именно поэтому, при каждом удобном и неудобном случае, Кимонко вызывали Калюндзюга на поединок. Помериться силами на льду запорошенной снегом реки.

Иногда борьба могла продолжаться целый день, не выявляя явного победителя. Однако Кимонко были уверены, что победили именно они, потому что для очередной пары борцов роду Калюндзюга уже некого было выставлять.

– Слабый род. Одни девчонки родятся, – удовлетворённо кивали головами старики из рода Кимонко, и оба рода расходились по разным берегам.

Бесспорным же преимуществом рода Кимонко перед Калюндзюга и теми, и другими считалось то, что бывший леспромхозовский магазин «Смешанных товаров» находится на их, левом, берегу.

И если музей, расположенный на правом, кроме его директора, хотя бы из-за того, что она жила в том же доме, почти никто не посещал, то в магазин ходили все, за исключением младенцев, которые ходить ещё просто не умели.

Особенное паломничество возникало у «торговой точки», после окончания промысла, когда – ещё леспромхозовская продавщица, так и оставшаяся жить в Гвасюгах после смерти мужа, похороненного тут же, за околицей, – получала спирт.

В такие дни любой заезжий «гастролёр» мог за бутылку водки выменять «у местных аборигенов» шкурку соболя, выдры, норки, а то – и не одну…

Когда в магазине кончался традиционный алкоголь (происходило это всегда очень быстро, сколько бы его ни завезли), – переходили к нетрадиционному: одеколону и прочим спиртосодержащим жидкостям, – чаще всего отпугивающим гнус, – который удэгейцы по своему прямому назначению никогда не использовали.

Одним словом, всеобщий праздник, хоть и без братания родов, продолжался до тех пор, пока в магазине оставались содержащие хоть в какой-то мере спирт смеси, вплоть до клея БФ, который разводили водой и тоже пили, причём особым шиком в такие развесёлые деньки считалось упиться до потери человеческого облика.

Именно это всеобщее празднество и припомнилось мне вдруг на Командорах, когда мы с Олой ели варёное мясо моржа.

Помню, как одна удэгейка с редкими зубами и провалившимися от их отсутствия тёмными щеками, всё намеревалась пуститься в пляс на крыльце магазина, держа в руках как невиданную драгоценность очередной флакон с антикомарином и постоянно, словно заведённая, повторяла одно и то же, укоряя продавщицу:

– Я ей соболь даю. Она не берёт. Не дам, говорит, тебе больше ничего. Помрёшь, как мужик мой от водки помер… А я уже один флакон выпила – и ничего… Хорошо мне! Ещё и другой взяла… – весело рассмеялась она, скатываясь с трухлявого крыльца на едва держащих её тонких ногах.

Однако права оказалась всё же продавщица. И после дополнительной дозы зелья эта развесёлая удэгейка неопределимого возраста всё же померла, забравшись в одежде на кровать и скорчившись там в углу клубком…

Муж не заметил потери подруги, потому что «горючая смесь» продавалась в магазине ещё два дня.

На третий день утром, в выстуженном за дни пьянки доме, супруг попытался растолкать свою «крепко спящую» жену, с которой всё это время почивал рядышком ночью, а иногда, сваленный предельной дозой алкоголя, и днём. Растолкать же её он решил для того, чтоб она растопила буржуйку да сготовила чего-нибудь поесть. Однако поднять верную многие годы собутыльницу никакими тычками и грозными окриками оказалось уже не по силам…

Вспомнил я и то, как рассказывал Тае об этих современных Монтекки и Капулетти, стараясь скрасить юмором их затяжную, бесполезную и, в общем-то, совсем не злобную вражду. Однако Тая никакого, даже доброго юмора, на этот счёт не принимала. Может быть, оттого, что была родом с Кавказа и слишком хорошо знала цену разобщённости людей, живущих по соседству друг с другом. Когда о корнях вражды уже никто не помнит и не знает, но само древо вражды всё разрастается и разрастается, цветя при этом «пышным цветом», пуская новые побеги.

Про ужасающие же пьянки, когда пьют все: от мала до велика, я ей вообще никогда не говорил. О честности удэгейцев, их добродушии, детской наивности, неумении лгать, умении охотиться и желании всегда прийти на помощь – да. А о другом – нет».

* * *

«Улетаем, – с грустью подумал я, устраиваясь у иллюминатора, – и с этим уже ничего не поделаешь».

Взревел мотор. Снежная «штора» на какое-то время задёрнула снаружи мой иллюминатор. Вертолёт качнулся: вправо-влево, выровнялся, оторвавшись от земли. В лицо, через стекло, брызнуло солнце и уже с высоты птичьего полёта я увидел яркий белый припай, тёмные скалы, вырастающие из полосы прибоя Татарского пролива. Сам, голубой как небо, пролив и вдающийся в него мыс Крестовоздвиженский с маленьким игрушечным домиком метеостанции и белой свечой маяка на его пологой вершине.

Я пересел на другую сторону, но деревни уже не увидел. Под нами и справа от нас было только зелёное море тайги. И по вершинам сосен, как по волнам, слегка колыхаемых ветром, легко скользила невесомая тень вертолёта, уносящего нас…

Резко встав, я направился к кабине пилота.

– Ты это куда? – недоумённо спросил Юрка, оторвавшись от иллюминатора.

Шарик тоже поднял с лап голову, уставив на меня любопытные и озорные глаза.

– Туда, – ответил я и открыл дверь пилотской кабины.

– Капитан! – почему-то именно так обратился я к лётчику, напрягая голос. – Будь другом, разверни машину. Очень тебя прошу.

«Стажёр» и командир одновременно обернулись, и вертолёт чувствительно качнуло в сторону…

Пилот, снова глядя по курсу, прокричал:

– Зачем? Что-то ценное оставил или сам решил остаться?

– Оставил… Девушку… Давай к ракетчикам заглянем. Вдруг она ещё там… Тебе туда и обратно – не больше двадцати минут. Мне бы только попрощаться с ней.

– А за горючку кто будет платить? – не меняя курса осведомился лётчик. – К тому же в Совгавани нас ждут к определённому сроку.

– За горючку я заплачу! – заторопился я, потому что каждый миг всё больше и больше отдалял меня от Риммы.

Вертолётчик с нескрываемым любопытством быстро взглянул на меня.

– А ты знаешь, сколько горючки жрёт наш «крокодил»?

– Даю вам по соболю. Нет, – даже не дождавшись ответа, продолжил я. – Три соболя. Два – тебе. Один – стажёру.

На миг мне показалось, что вертолёт стал разворачиваться. Но, взглянув вперёд, я понял, что мы летим в том же направлении: слева – вода, справа – тайга и горы.

– Каждому по три соболя! И – рога впридачу!

– Может, слетаем? – нерешительно спросил командира стажёр. – По три соболя и шикарные рога…

– Шикарные рога мне бывшая жена уже подарила, – напряжённо и зло ответил лётчик.

– Девять соболей. Больше у меня нет, – затухающим голосом, чувствуя всю бесполезность и безнадежность просьбы, произнёс я.

– А всю пушнину, что у тебя есть: со всеми куницами, белками, норками, выдрами – отдашь? – спросил пилот, и я почувствовал, что он улыбается. Хотя по-прежнему видел только его затылок и широкую спину, туго «облитую» кожаной лётной курткой.

– Отдам! – с воскресшей надеждой согласился я.

– Да не слушайте вы его! – вмешался в разговор подошедший ко мне сзади Юрка. И, дёрнув меня за рукав, прошипел на ухо: «Ты что, совсем сдурел?!»

Пилот, будто бы не заметив Юркиной реплики, продолжил:

– А стоит ли того твоя девчонка?

Я ещё ничего не успел ответить, но уже почувствовал, как вертолёт, круто меняя курс, стал заваливаться набок в сторону Татарского пролива.

Через несколько минут мимо нас промелькнули Гроссевичи. А ещё минут через десять – мы зависли, едва не касаясь колесами земли, над расчищенной от снега возле вытянутого барака казармы площадкой.

– Только махом! Одна нога здесь – другая там, – скомандовал пилот.

Я рванулся к двери и услышал, как грохот двигателя смолк и вертолёт мягко приземлился.

– Что поделаешь, – словно оправдываясь перед самим собой, произнёс вертолётчик. – Любовь – дело серьёзное. Минутой здесь явно не обойдётся. Да и я пока своих старых друзей навещу. Теперь уж в Совгавань всё одно опоздаем.

Отворив дверь, я увидел, что к вертолёту спешат молодой офицер и два солдата, едва поспевающие за ним. Они были в таких же белых, как у командира, полушубках, с автоматами за плечами.

– Кто такой?! По какой надобности? – оказавшись рядом со мной, с напором спросил лейтенант. – Почту, что ли, привезли? – обратился он уже миролюбивей к вышедшему за мной лётчику.

Пилот объяснил ему в чём дело.

– Сочувствую, – похоже искренне сказал офицер, – но вы опоздали…

Солдаты, глазея по сторонам, чему-то таинственно улыбались.

– Как опоздали? – спросил я, холодея.

– Она ещё вчера после обеда на нашем вездеходе уехала в стойбище к орочам. Спешила очень… Хотя мы предлагали задержаться хотя б на денёк…

– Как там у вас дела в Совгавани? – обратился он уже к вертолётчику с такой нескрываемой тоской и некоторой даже завистью, словно речь шла о прекрасном белом городе, стоящем на берегу теплой голубой лагуны. Или в крайнем случае – о таких красивых городах, как Прага или Будапешт…

– Нормально, – ответил пилот офицеру и, подойдя ко мне, положил широкую ладонь на моё плечо. – Полетели, парень… Пора…

– Может, пообедаете с нами? – с надеждой спросил лейтенант, совсем не выглядевший теперь грозным. – У нас сегодня: макароны по-флотски, борщ, чай со сгущёнкой и хлеб со сливочным маслом, – не теряя надежды, завлекал он.

Ему явно не хватало неформального общения.

– Извини, друг, спешу, – за всех ответил пилот. И мы с ним и вышедшим «размять ноги» Юркой пошли к вертолёту.

– И куда это все так спешат? – услышал я уже за спиной ни к кому конкретно не обращённый голос молоденького, розовощёкого, со светлым пушком над верхней губой, офицера.

Через каких-то полчаса мы были уже в Совгавани.

Как только винты перестали работать и мы все высыпали на лётное поле, к вертолёту подскочил грузный, одышливо дышащий диспетчер.

– Где тебя черти носят?! – начал выговаривать он пилоту. – Вам же ещё в Ванино сегодня лететь.

– Успеем, – улыбаясь во весь рот, ответил пилот. – Небольшая задержка была по техническим причинам, так что не кричи. Мы только кипятку в термос наберём, пока охотники разгружаются, и сразу полетим. Даже обедать не будем.

– Сгоняй за водичкой, – обратился он к крутящемуся возле него стажёру, всё норовившему что-то сказать ему на ухо. – Вот, термос возьми. Заварку я в него уже засыпал. А я тут пока с ребятками о делах наших скорбных погутарю.

Паренёк облегчённо вздохнул, и они с диспетчером пошли к аэропорту.

Я вынул из рюкзака, прикреплённого к паняге, довольно объемистый, но лёгкий мешок с пушниной и протянул его пилоту.

– Рога возьмешь? – спросил я его. – Или напарнику отдать?

– Отдавать никому не надо. Себе оставь, – ответил он голосом, не выражающим никаких чувств.

Развязав холщовый мешок, пилот запустил туда руку, перебирая пушнину.

– Хороша! – удовлетворённо сказал он и провёл рукой по тёмной шелковистой спинке соболя, вынутого из мешка.

Мы с Юркой молча стали выгружать свои пожитки.

Говорить я ни с кем ни о чём не хотел. Да, пожалуй, и не мог. У меня было такое ощущение, будто меня всего выстудило горным ветром до бесчувственности льда. И все мысли мои застыли. И сам я превратился в некую ледяную глыбу, в самой глубине которой только ещё и теплилась жизнь.

Минут через семь с термосом вернулся стажёр.

Увидав в руках своего шефа мешок с пушниной, в котором тот что-то внимательно высматривал, он удовлетворённо разулыбался.

– Ну что? Всё готово? Все готовы? – оторвавшись от своего занятия, спросил пилот.

– Так точно, командир! – отчеканил стажёр.

– Ну, тогда вперёд! – сказал лётчик, завязывая тесёмку мешка.

– Пока! – крикнул нам стажёр, забираясь в вертолёт.

– Пока… – ответили мы с Юркой недружным хором.

И, взяв кое-какие вещи, понесли их к зданию аэропорта.

– Эй, Ромео! Подожди! – окликнул из кабины вертолёта пилот, обращаясь ко мне.

Я обернулся и увидел, как боковое стекло отодвинулось, и лётчик бросил в мою сторону недалеко отлетевший от вертолёта мешок с пушниной.

– Белку одну я на мушки конфисковал! – снова крикнул он. – А остальная мягкая рухлядь мне по колору не подходит.

Завращались винты, всё убыстряя темп. Мешок покатился, подгоняемый поднятым лопастями ветром, в моём направлении, приткнувшись к ногам.

Чтобы он не успел откатиться дальше, я быстро нагнулся и поднял его.

* * *

«Это просто невероятно! Я – отец! У меня родился сын! Всё! Хватит бродяжить по разным медвежьим углам… Может быть, я уже выстрадал своё прощение и – счастье?.. Я должен быть с ними… С Таей, с тем, кого я ещё ни разу не видел и не знаю, но кого уже безгранично люблю…»

Несколько страниц подряд в тетради были вырваны и дальше уже шло о другом:

«…А оглядываясь назад, я думаю о том, что я всё же счастливый человек, потому что встретил единственную, только мне предназначенную, женщину… И ещё потому, что видел: не изгаженную «тлением» так называемого «технократического прогресса» – этой тупиковой ветвью нынешней цивилизации, живую, не болезненную природу. Созерцал не запруженные «тромбами» плотин, могучие реки, не порушенные тракторами горы, не тронутую варваром-человеком тайгу. Я видел первозданной белизны снега, дышал чистейшим воздухом, настоянным на целебной хвое дерев; наблюдал жизнь зверей и людей в естественных, не изуродованных условиях существования…»

Это была последняя страница и последняя, явно незаконченная запись из дневника неведомого мне Олега, которую я прочёл в самолёте под мерный рокот турбин, уже возвращаясь домой.

* * *

В промхозе, сдав пушнину, даже с вычетом определённых сумм: за продукты и боеприпасы, авансом выданные перед промыслом, – мы получили в кассе с маленьким подслеповатым зарешёченным оконцем, похожим на амбразуру дзота, по весьма приличной сумме.

Все наши немногочисленные вещи были уже собраны и уложены… А поезд из Совгавани в Хабаровск, – откуда мы собирались самолётом лететь до Иркутска, – отправлялся только поздним вечером. Так что весь день у нас был свободен.

– Может, слегка взлохматим кредитные билеты? – потряс Юрка в руке запечатанную пачку денег. – Сходим в ресторан! Закажем шикарный обед! Коньячку хорошего примем. При таких деньгах и сотку просадить не жалко… Хотя и трудновато, конечно, наесть, напить на сто рублей, – вслух засомневался Юрка.

– А со ста рублей рад расстараться я! И пошла ходуном ресторация! – ответил я ему словами песни Галича. – Пошли. А то как-то тягостно сидеть в этой пустой, звенящей тишиной, комнатёнке, с упакованными уже вещами.

В небольшом, не очень уютном, но зато – чистеньком ресторане в этот предобеденный – ранний для питейного заведения – час, почти никого ещё не было.

Мы заняли столик у окна, из которого были видны белые сопки, начинающиеся сразу за последними домами городка, да почерневшие с одной стороны сугробы, ещё лежащие вдоль прямой улицы, ведущей прямо к не таким уж далеким сопкам.

Оглядевшись, я увидел у барной стойки средних лет сухощавого, крепкого мужчину в поношенной морской фуражке с «крабом» кокарды торгового флота, который с жадностью, большими глотками, запрокинув голову – так, что кадык судорожно ходил вверх-вниз, словно поршень, – из высокого коктейльного стакана пил водку Вид у него был, надо сказать, сероватый, несмотря на приклеившийся к нему, похоже, навсегда, загар южных широт.

Через два столика от нас, и тоже у окна, сидела женщина с вытравленными перекисью до «натуральной блондинки» жёсткими волосами. Она безучастно смотрела в окно. И, глядя на эту печальную даму, мне вдруг так нестерпимо захотелось увидеть Римму. А вспомнив её, я невольно глубоко вздохнул.

– Не вздыхай глубоко – не отдадим далеко. Хоть за курицу, да на свою улицу! – хлопнул меня по спине Юрка. – Вон, гляди, к нам уже официант, как крейсер, мчится!

Однако официант с перекинутой через левую руку белой салфеткой вначале подошёл к даме и, почтительно склонившись, щёлкнул зажигалкой, поднося огонь к длинной тонкой сигарете, которую посетительница держала двумя, унизанными золотыми перстнями, подрагивающими пальцами.

Затянувшись, она что-то рассеянно сказала официанту, и он, передав ей меню, направился к нашему столику.

– Что будем кушать, пить? – спросил вкрадчивым голосом, словно мы с ним одни знали о чём-то тайном и не совсем скромном.

При ближайшем рассмотрении официант не выглядел так безупречно, как издали. У него было скучное бледное лицо, а белая рубашка оказалась отнюдь не первой свежести. Черный жилет слегка лоснился у карманов.

– Кушать будем в основном водочку, – пошутил Юрка. И это сообщение явно улучшило настроение официанта. Он сдержанно улыбнулся.

– А меню у вас нет? – спросил я. И улыбка исчезла с его лица, будто упала на пол.

– Есть, но оно сейчас занято. – Официант кивнул в сторону одинокой дамы.

– А что вы нам можете предложить? – снова обратился к нему Юрка, вновь вернув официанту добродушие.

– Всё зависит от средств, – теперь, уже загадочно улыбнувшись, ответил тот.

– Не стеснены, – прояснил ситуацию мой напарник.

– Есть очень хорошая шведская водочка, французское вино, самтрестовское шампанское, – взбодрившись, стал перечислять официант.

– А коньяк?

– Коньячок тоже, конечно, имеется. Армянский, грузинский, азербайджанский, молдавский.

Ему явно нравилось вести диалог с Юркой. От моих же «занудных» реплик, например, о том, что сколько стоит, он, стараясь не показать вида, всё же кривился, как от зубной боли, стараясь в мою сторону не глядеть.

– Нам, для начала (я заметил, что официанту особенно понравились именно эти Юркины слова: «Для начала») бутылочку трёхзвёздочного грузинского коньяка, лучше самтрестовского… А на первое у вас что? – спросил он, когда официант сделал запись в своём блокнотике.

– Харчо, солянка, борщ… – интерес официанта к нам возрастал на глазах. И скуки на его лице не было уже и в помине. Теперь на нём жила заискивающая, благодарная улыбка. Всем своим видом он будто бы говорил: «Купцы гуляют! Шампанского в нумера!»

– Две солянки, – отчеканил Юрка и снова спросил: – А на второе что вы нам посоветуете?

– Есть трепанги с папоротником. Лангет, бефстроганоф, шницель, бифштекс…

– Тогда, – отвалившись на спинку стула, продолжил Юрка, – бифштекс с яйцом и картофелем фри. Трепанги с папоротником. Хлебца, чёрненького. И – какой-нибудь салат: помидорчик, огурчик, без изысков, в общем, с растительным маслом. Или – просто зелени, если есть. Петрушечки, кинзы, сельдерея, базилика…

– Всё есть! – просиял официант, уже почти паря на крыльях любви к нам. – Пивка, минералочки, морсику брусничного не желаете!

– Не надо, – снова встрял я.

– Две бутылочки «Боржоми» или «Ессентуков» – четвёртого или семнадцатого номера, – перекрыл мой отказ Юрка.

– Этого, извините, нет, – на глазах начал увядать официант, преданно глядящий теперь только на моего товарища. – Есть минеральная вода местного розлива. Не желаете?

– Не желаем. Лучше какого-нибудь натурального, не из консервантов, сока. Яблочного с мякотью или виноградного. Виноград винограду ведь не повредит, – подмигнул он мне, намекая на коньяк.

– Фруктов никаких не надо?

– Пока нет. Может быть, попозже…

– Один момент! – уже спиной к нам бросил, «улетая» в сторону кухни, официант.

– Да! – крикнул уже вдогон ему Юрка. – Лимончик, с сахаром, тоненькими дольками нарежьте, да маслин принесите.

Официант на секунду прервал свой стремительный ход. Быстро отметил в записной книжке «доп. заказ» и вновь продолжил «полёт» на невидимых крылах, явно предчувствуя щедрые чаевые.

– Ну, вздрогнем! – поднял Юрка на четверть наполненную коньяком широкую стопку, слегка сужающуюся кверху, когда официант принёс бутылку, маслины и дольки лимона, посыпанные сверху сахаром.

Он посмотрел коньяк на свет, словно разглядывая что-то сквозь его янтарность, понюхал, пригубил и, видимо, оставшись доволен качеством, хмыкнув, чокнулся со мной.

Мы выпили по нескольку глотков этого действительно прекрасного солнечного напитка и закусили дольками лимона. Прохладный сочный ломтик после животворящего тепла коньяка был как нельзя кстати.

Юрка заел жёлтую дольку лимона ещё и парой глянцевых чёрных маслин.

– Ух, хороню! – сказал он. – Будто малюсенькое солнышко прокатилось внутри… Ну что. Ещё по глоточку? – предложил он, потянувшись к бутылке. – Ибо сказано умными людьми: «Между первой и второй – перерывчик небольшой…» Сколько раз в тайге я мечтал об этом, обходя этот бесконечный путик…

Юрка снова плеснул в рюмки, скрыв их дно, немного коньяка, и мы снова медленно выпили…

– А какая славная всё-таки у Нормайкина дочь! – ни с того ни с сего, даже как-то мечтательно заговорил вдруг он об Анастасии. – И такой зануда ей в мужья достался… Если б я её раньше встретил – ей-богу, женился бы, – разоткровенничался Юрка, что при его характере случалось крайне редко.

– А ты какую ей записку написал? Которую потом вместе с книжкой отдал? – хитро улыбаясь, спросил он. – Я ведь всё видел. И сразу предупреждаю – конкурентов не потерплю!

Он, конечно, дурачился, но чувствовалось, что ему хочется поговорить о Насте по-настоящему, без комедиантства.

– Я, знаешь, – вдруг посерьёзнел он, блестя слегка хмельными глазами, – когда мы из тайги выходили и тяжко так было… Потом эта бесконечная, казалось, ещё дорога впереди, до тепла, до деревни… В такие вот минуты я чаще всего почему-то именно об Анастасии думал. И силы словно прибывало… А, с другой стороны, – снова перескочил Юрка с пятого на десятое, – если бы она даже со своим Кащеем развелась, – куда б я её мог в городе привезти? В общагу нашу охотоведческую на Подаптечной, что ли?! Где в комнатах по десять – пятнадцать коек стоит… Да и неизвестно ещё, приглянулся бы ей город, нет ли? Грязь его улиц, суматоха, лицемерие… Давай-ка лучше ещё по одной, – вздохнул он (и теперь впору мне было его утешать), – за любовь, как положено третьему тосту. Тем более что наш «белый пароход» на всех порах уже спешит к нам с солянкой, – кивнул он на приближающегося с подносом официанта.

– Второе – сразу или попозже? – спросил он Юрку, ставя на стол глубокие, парящие и дразнящие аппетитными запахами, тарелки.

– Попозже, – ответил тот, разливая по стопкам коньяк.

Зал ресторана постепенно заполнялся.

От барной стойки негромко зазвучала приятная музыка.

– Может, потанцуем? – спросил Юрка, когда мы выпили по третьей и как следует закусили солянкой. – Смотри, яки гарны дивчины сидят, вон за тем столиком, в углу.

– Ты, если хочешь, танцуй. А я не буду, лучше просто посижу да поглазею на зал, на сопки…

– Ну, как знаешь! – азартно, словно охотник, предчувствующий лёгкую добычу, ответил Юрка и, встав из-за стола, направился в угол зала, где обедали четыре действительно очень симпатичные женщины.

Через минуту он уже танцевал с одной из них. Высокой шатенкой в нарядном платье и изящных туфлях на высоких каблуках. Его грубой вязки свитер и камусные унты явно контрастировали с изысканным нарядом дамы, но, похоже, их обоих это заботило мало. К тому же другой одежды у нас просто не было.

Юрка что-то увлечённо рассказывал своей партнёрше, а она, склонив голову, внимательно слушала, то и дело поощрительно улыбаясь.

«Да, вот такой бесшабашной решительности мне всегда и не хватало. Лёгкости в общении с людьми», – подумал я о себе, о Юрке и тут же стал размышлять о приятном. О том, что мы наконец-то возвращаемся домой… И, конечно, – о Римме…

Вспоминать о ней было особенно приятно, хотя и грустно.

– Ну, старик, и повезло же нам! – шумно усаживаясь за стол, прервал мои раздумья Юрка. – Все эти прелестные барышни – какие-то инспектора по рыбному хозяйству, из Хабаровска. Здесь были неделю в командировке. И сегодня той же «вечерней лошадью», что и мы, отбывают назад. Только у них второй, а не четвёртый вагон, как у нас… Мы уже приглашены в их купе в гости! Так что не теряйся, приглашай какую-нибудь из них танцевать. Они, похоже, здесь за неделю наскучались основательно. Чур, шатенка моя.

– Да я тебе не конкурент, – реально оценивая свои шансы, ответил я.

Возникший у стола официант быстро сменил пустые тарелки из-под солянки на полные, со вторым, не менее аппетитным, блюдом.

– Ну, под мяско! – предложил явно развеселившийся Юрка.

– Давай! – охотно поддержал я, невольно заражаясь его весельем.

Часа через два поток посетителей, прибывших в ресторан пообедать, заметно схлынул. И в зале вновь остались только мы и одинокая дама у окна, словно бы и не выпускающая всё это время из своих пухлых пальцев дымящуюся сигарету…

Минут через тридцать засобирались и мы.

– Ваш счёт, – официант осторожно положил перед Юркой исписанную бумажку с названием блюд и столбиком цифр.

Юрка мельком глянул на конечную, итожную цифирь и, слегка улыбнувшись, сказал насторожившемуся официанту.

– Ты вот что, любезный, хоть «овёс» у вас тут и дорог, судя по записям, принеси-ка нам ещё грамм двести коньяка, с лимончиком…

Настороженность официанта сменилась готовностью исполнить любую новую прихоть таких немелочных посетителей.

– Может, хватит? Уходить же собирались, – встрял я, но Юрка, будто не заметив моей реплики, продолжил:

– Ещё мороженого с орешками и смородиновым сиропом, да по чашечке кофе. Только покрепче.

– Сию минуту, – кивнул официант и предупредил нас, что через час ресторан закрывается на уборку, до ужина. – С четырёх до шести. Так что приходите к нам ужинать, – лучезарно улыбнулся он. – У нас по вечерам играет вокально-инструментальный ансамбль. С ним выступает очень хорошая певица, исполняющая все современные шлягеры, не хуже, чем в Москве. И посетителей будет побольше. Я могу вам забронировать столик.

– Да нет, братец, ужинать мы уже будем в поезде, – посмотрел на часы Юрка. – Давай-ка сразу рассчитаемся.

Вынув из заднего кармана джинс нераспечатанную пачку денег, он надорвал сбоку полосатую ленту банковской упаковки и, вытянув оттуда несколько кредиток, передал официанту.

– Надеюсь, хватит? – обратился он к нему.

– Вполне. Большое спасибо, – заегозил тот, пряча хрусткие новенькие червонцы в карман и устремляясь к кассе.

Я заметил, что настроение у Юрки как-то внезапно изменилось, и он задумчиво сказал:

– Куда нам торопиться? В промхозе, что ли, в пустой комнате, сидеть? Скоротаем время здесь – до четырёх. А там, может, в киношку сходим. До поезда время есть. – Он помолчал и, цедя принесённый официантом коньяк, продолжил, задумчиво глядя в окно: – Машину, что ли, купить? У меня с прошлого промысла уже на полмашины есть. Из этих добавлю и – хватит.

– Ты лучше в кооператив вступи да квартиру себе построй, – посоветовал я. – Машину, при твоей любви к скорости, и разбить можно…

– А кто меня – студента в кооператив примет? – раздражённо отреагировал на совет Юрка.

– Да, без блата туда не пролезть, – согласился я, доедая мороженое…

Из ресторана мы вышли уже на предвечерние, с фиолетовым небом, улицы города. Через полчаса, купив по дороге бутылку коньяка и еды – «на дорогу», мы были уже в своей комнате. А ещё через час – на вокзале, прибыв туда пораньше, почти за два часа до отхода поезда, потому что сидеть одним в пустой и грустной комнате было тягостно. Одиночества нам с лихвой хватило и в тайге. А на вокзале – суетились люди…

– Что-то наших дам не видно, – крутя туда-сюда головой, заговорил Юрка, когда мы уселись в мягкие удобные кресла небольшого зала ожидания, в самом углу.

– Рано ещё. Придут, – так же лениво, как и он, ответил я. – До посадки – ещё куча времени. А её, наверное, начнут объявлять минут за сорок до отхода поезда…

– Пожалуй, – задумчиво, будто погружаясь в сон, откинув на спинку кресла голову, проговорил Юрка. И мы услышали, как с характерным треском включился вокзальный репродуктор и бесстрастный, металлически звучащий голос громко и чётко объявил: «Игорь Ветров, вас просят пройти в кабинет дежурного по вокзалу, на второй этаж…»

Сердце у меня ёкнуло. Не то от тревоги, не то от радостного предчувствия, и я заспешил в центр зала, к монументальной мраморной широкой лестнице, ведущей наверх.

Открыв дверь кабинета с соответствующей табличкой на ней, я увидел там нашего знакомого пограничника и немолодую серьёзную женщину, с которой тот о чём-то тихо беседовал.

Обернувшись ко мне, лейтенант встал, на ходу сказал дежурной по вокзалу: «Спасибо» и, взяв меня за рукав, вывел из кабинета.

– Надо поговорить, – произнёс он, когда мы вышли в неярко освещённый коридор с рядами дверей по обеим его сторонам. – А где твой напарник?

– Внизу, с вещами остался.

– Вещи сдайте в камеру хранения. Я жду вас в буфете. Время ещё есть, – проговорил пограничник, взглянув на часы, и направился к двери в конце коридора, за которой располагался вокзальный буфет, яркий свет от которого выбрызгивал в полутёмный коридор сквозь матовое стекло.

Когда мы с Юркой поднялись к нему, лейтенант стоял у высокого круглого «мраморного» стола и штопором откупоривал бутылку коньяка.

– Тося! – обратился он к буфетчице, когда мы подошли к столику. – Принеси нам три стопочки, да каких-нибудь шоколадных конфет хороших.

Буфетчица неспешно отклеилась от барной стойки, на которой полулежала своей пышной грудью, и, повернувшись к нам спиной, взяла со стеклянных полок с зеркалами за ними рюмки и конфеты.

Через минуту конфеты «Маска» и рюмки уже стояли на нашем столе. И пограничник не спеша стал разливать в них коньяк.

«Какой-то у нас сегодня суперконьячный день, – мелькнула у меня в голове мысль. – Перебора бы не было…»

– Ну что ж, друзья мои, пора, как говорится, «сдёрнуть маски», – резко развернув конфетку, проговорил пограничник, после чего мы чокнулись.

Не знаю почему, но с момента нашей встречи с лейтенантом у меня было такое ощущение, что он всё это время говорит не о том, о чём думает, не о том, что хочет сказать.

Юрка с пограничником выпили до дна. Я же смог сделать лишь пару глотков.

– Что такое?! – возмутился лейтенант, указывая глазами на мою недопитую рюмку. – Непорядок!

– Да мы уже сегодня наконьячились – до ватерлинии, – пояснил я ему, проводя ребром ладони по горлу.

– Первую и последнюю – до дна! Остальные – по возможности, – возвысил голос пограничник, жуя конфету.

Я с трудом допил стопку. И он тут же снова наполнил все три.

– Ну, за ваш удачный промысел! – поднял он рюмку на уровень глаз. – За ваш отъезд… – Немного помолчав, он спросил: – Неужели так и уехали бы, не простившись? – И я понял, что сейчас он говорит то, о чём думает. – Я полагал – мы с вами друзья. Кстати, весь день вас искал, да только замок на двери вашей комнаты видел.

– Мы в ресторане были, – сказал Юрка, выпив рюмку.

Лейтенант тоже опорожнил свою, а потом задумчиво сказал:

– Могли бы и меня пригласить… В складчину б сходили.

– Мы собирались, – соврал я, – но потом подумали, что в часть к вам нас не пустят. А о том, что можно было всё дежурному на КПП передать, как-то не догадались.

– Точно собирались? – оживился лейтенант.

– Точно, – подтвердил моё враньё Юрка.

– Ну, тогда – за будущие встречи!

Он снова, как в колодец, запрокинув голову, отправил очередную стопку в широко открытый рот.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, подмигнул нам и, таинственно понизив голос, сказал: – А у меня для вас, вернее для тебя, Ветров, – сюрприз.

Однако раскрывать его он явно не торопился.

Обернувшись к барной стойке, на которую буфетчица снова взгромоздила покоящиеся на её руках и выпирающие из выреза платья сдобные груди, он предложил ей:

– Может, с нами, Тосенька, выпьешь? А то орлы, – он головой кивнул в мою сторону, – едва пригубляют… Не пропадать же добру…

– Да нет, Андрюша, спасибо, – разулыбалась польщённая его вниманием буфетчица. – Нельзя мне сейчас. Я же на работе. Вдруг кто из начальства зайдёт. Греха потом не оберёшься. После работы – можно, – уже кокетливо закончила она, колыхнув раздвоенным «парусом» груди.

– После работы, это точно, можно, – опять вдруг погрустнел лейтенант…

Через какое-то время из репродуктора, висевшего в углу буфета, послышалось: «Начинается посадка на пассажирский поезд Совгавань – Хабаровск, стоящий на первом пути…» И, чуть погодя, снова: «Объявляется посадка…»

– Ну, мы пошли, – не совсем уверенно проговорил Юрка. – Надо ещё вещи из камеры хранения забрать…

– Не спешите, – ответил пограничник. – До отправленья поезда – больше получаса… Да и коньяк у нас ещё остался… Как раз всем по рюмочке, на посошок… Давайте, мужики, выпьем – за любовь. Тем более, что повод для этого есть.

Он снова обернулся к Тосе и, улыбнувшись, подмигнул теперь ей.

– Но только до дна! – предупредил нас с Юркой, разлив остатки коньяка. – А то бог весть, когда ещё свидимся… Да и свидимся ли вообще…

Мы молча выпили. И лейтенант извлёк из внутреннего кармана кителя сложенный вдвое телеграфный бланк.

– Это тебе, – протянул он телеграмму. – Ещё днём в госпромхоз принесли… А я, так сказать, по долгу службы, ознакомился… Извини уж…

Я увидел, что тонкая ленточка, скрепляющая бланк, аккуратно разрезана.

– Ну, пока, – как-то вяло закончил он, похлопав каждого из нас по плечу. – Шуруйте! А я тут с Тосенькой ещё немного побалакаю.

Я, не читая, сунул телеграмму в карман куртки, и мы с Юркой спустились в цокольный этаж вокзала, к автоматическим камерам хранения.

И всё это время, когда мы шли с рюкзаками к вагону, и в самом вагоне моё сердце сладостно замирало от какого-то неясного, хорошего предчувствия.

И только в тёплом, светлом купе, когда все вещи уже были разложены по своим местам и Юрка по какой-то надобности вышел в коридор, я развернул телеграмму и прочёл: «Записку получила. Спасибо за всё. Помню. Думаю. Люблю. Жду. Римма».

– Хорошая весточка? – спросил возвратившийся Юрка.

– Очень, – не в силах сдержать радостную улыбку, ответил я.

– Не от деда Нормайкина?

– Нет, – снова разулыбался я.

– Ну, тогда – всё ясно… Во второй вагон, конечно, не пойдешь?

– Не пойду…

Юрка молча достал из рюкзака бутылку коньяка, купленную нами в гастрономе после ресторана, и вышел из купе, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Оставшись один, я пригасил яркий верхний свет и подсел к окну.

В жёлтом свете фонарей и бледном, от больших вокзальных окон, окружённые со всех сторон порхающими лёгкими снежинками, на перроне стояли двое: он и она.

Он – высокий, стройный, симпатичный, в чёрной морской шинели, с погонами курсанта…

Она – хрупкая девушка в коричневой дублёнке, белой вязаной шапочке, с выбившимся из-под неё упрямым светлым локоном и покрасневшим, не то от холода, не то от близких слёз, носом.

Девушка снизу вверх смотрела большими преданными, прекрасными глазами на ладного курсанта и что-то быстро-быстро говорила ему.

Парень нежно, как несравненную драгоценность, держал её руки без рукавиц в своих больших, сильных, широких ладонях и, ласково улыбаясь, кивал ей в ответ.

Мимолётная встреча кончается.

Растворится с годами, умрёт.

Парень с девушкой славной прощается.

– Я вернусь, – говорит. И – не врёт… —

вспомнилось вдруг мне. И, глядя на эту чудесную пару, так захотелось, чтобы всё у них случилось именно так. Себе же в этот миг я дал зарок: при первой же возможности вернуться в эти места…

Более того, я почти верил в то, что к мысу Крестовоздвиженскому, когда я буду уже там, подойдет большой красивый белый пароход. Такой же, который я видел однажды идущим мимо по Татарскому проливу.

С борта корабля, стоящего на якоре, на море спустят белую шлюпку с весёлыми гребцами.

И уже на борту корабля сам седовласый капитан в белом кителе, с дымящейся синеватым дымком трубкой, проводит нас с Риммой в просторную, светлую, уютную каюту.

И билеты на этот океанский лайнер у нас будут только в один конец – в спокойное, счастливое будущее…

Август 1991 г., Большой Калей

Май 2002 г. – июль 2005 г., Иркутск, порт Байкал

Content

Владимир Павлович Максимов
Не оглядывайся назад!..