Мария Хаустова

Мамочка из 21-го бокса

© Хаустова М.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Об авторе

Мария Александровна Хаустова (в девичестве Коробицына) родилась в городе Кириллове Вологодской области 25 декабря 1987 года. В 2007-м окончила библиотечное отделение Вологодского областного училища культуры, а в 2013-м – филологический факультет Вологодского государственного педагогического университета. Более семи лет работает корреспондентом общественно-политической газеты Кирилловского муниципального района Вологодской области «Новая жизнь», где кроме тем, связанных с криминалом, сферой ЖКХ, молодёжной политикой и мн. др., в течение трёх лет ведёт информационный правовой проект.

Мария является победителем многих информационных конкурсов, среди которых главными считает Конкурс имени В. А. Гиляровского (2008), Всероссийский конкурс «Вызов XXI век» (2009), а также «Живое слово» (2011).

В январе 2016 года у М. Хаустовой в свет выходит сборник рассказов под названием «Осколки детства». В этом же месяце для автора происходит и ещё одно радостное событие – Мария становится одним из победителей литературной премии, учреждённой политической партией Справедливая Россия «В поисках правды и справедливости». За ещё неизданную книгу «Мамочка из 21-го бокса, или Amore Dei» Марию награждают в номинации «Молодая проза России».

Галина Щекина,

член Союза российских писателей.

СЛОВО К МУЖЧИНАМ И ЖЕНЩИНАМ

Я не знаю, в чьих руках сейчас находится эта книга. Быть может, в жилистых и мужских, а быть может, в таких же жилистых, но женских. Так уж вышло, что большинство из нас в настоящее время должно работать на износ, чтобы заработать хоть какую-то копейку себе на жизнь. Знаю одно: если вы всё-таки добрались до чтения этой книги, значит, готовы узнать правду. Правду о том, как выживают женщины в российской глубинке.

Не хочу сейчас рассказывать, о чём эта книга, уж больно это вещь неблагодарная. Скажу об истории её создания. Она начала рождаться вместе с моим ребёнком, который захотел выйти на свет на восьмом месяце беременности; в том самом родильном зале, который находится в Кириллове, где я не услышала детского надрывного плача и не ощутила у груди свою малышку. Роды были стремительными, и, оказавшись в новой для себя атмосфере, девочка не могла дышать. Её сердце чётко отбивало такт, но она не дышала! Я помню, как тогда прибежало много-много врачей и все пытались что-то сделать. Самое страшное, когда ты лежишь рядом на медицинском столе и понимаешь, что в этой ситуации ты ничего не можешь сделать и, в принципе, от тебя мало что зависит, а тут ещё и из-за плеча слышишь мужской встревоженный голос: «Чёрт! Розетка для дыхательного не подходит!»

В такие минуты можешь надеяться только на одно – на помощь высших сил! Я никогда не была слишком набожной или религиозной, изредка по воскресеньям и великим праздникам ходила в церковь, но твёрдо верила – Он есть! Быть может, вам покажется странным, но тогда, 19 декабря 2010 года, когда я лежала в родильном отделении под белой простыней и дрожала, как осиновый лист от пережитых чувств, в моей голове произошёл всплеск. Знаете, иногда случается такое – будто резкая вспышка промелькнула и – хоп! – ты уже знаешь, что будет дальше. В этот день в новостях показывали, что 19 декабря у Николая Чудотворца День памяти! Именно его я стала просить о чуде! С дрожью в голосе, с сухими губами, с мурашками на коже и со слезами на глазах. Так, как это умеют только матери. И, знаете, он меня услышал! Малышка закричала.

Вы спросите, автобиографичное ли это произведение? Я отвечу вам, нет. Естественно, оно основано на реальных событиях и задумывалось с тем, чтобы поблагодарить врачей, участвовавших в спасении моей Варвары и других детишек. Тем не менее, читая это произведение, помните: все события и герои вымышлены, любые совпадения с реальными личностями случайны!

Только имея детей,

ты понимаешь, что есть

жизнь, которая

дороже собственной…

Глава I

Патология

«Ничто не происходит без причины, почему это должно произойти, вместо того чтобы не произойти…»

Артур Шопенгауэр

Эта зима выдалась на редкость холодной. Казалось, что произнесенное слово тут же замерзнет в напряженном воздухе и разобьется о земь, разлетевшись на тысячи мелких осколков.

Я стояла на остановке и ждала своего троллейбуса. Его все не было. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, не переставала думать: «А может, мне пешком пойти… Сколько ж можно ждать-то?..»

– Машка! Куда ж ты попрёшься на вокзал с таким животом? Восьмой месяц не шутка! – быстро оборвала меня моя любимая подруга Юлька.

– Дак так-то я беременная, а не больная. Если что, мне еще месяц ходить. Так что это совсем ничего! В это время к нам подрулил 47-ой. «Господи! И откуда ж вас столько там взялось!» – переполненный транспорт остановился у нашего педа. В заиндевевших окнах троллейбуса угадывались чьи-то распластанные физиономии, спины, руки. В общем, я сразу решила для себя, что никуда не еду. Мороз обжигал мои щеки, пальцы на ногах свернулись, как когти у птиц, которые только что схватили свою добычу и несут ее в норку, но, несмотря на все это, я все-таки шла пешком. Куртка не грела, сапоги тоже, варежки. Да, кстати, а где мои варежки? В сумке? О-о-о. постоянно их теряю! Пока я искала свои рукогрейки, мне позвонил телефон. На дисплее высветилось короткое слово, состоящее из трех букв: «МУЖ».

– Алё, Машунь, ты только не пугайся, я в Вологде.

– Что ты здесь делаешь?

– Я на рынке, сейчас поеду в Москву за товаром, буду торговать одеждой.

– На какие шиши?

– Ой, Маш, это долго рассказывать, все потом. Пока.

– Нет уж. Говори немедленно – откуда денег взял?

– Кредит…

– Ты с ума сошел?! Три года вместе живем, мог бы и посоветоваться! Какой кредит? Ты чем отдавать собираешься? В Москву он поехал!!! Господи! У меня слов нет! Я на сессию еле наскребла, всем миром собирали, а он – кредит. в Москву!

Но абонент меня уже не слушал. Трубка молчала. Муж тоже. Я шла по заснеженной улице, и по белому лицу катились черные, соленые горошины. Черт, тушь потекла. Настолько было обидно, что я плакала в глаза всем прохожим. Некоторые пытались заглядывать в лицо, создавая вид, будто им интересно, что со мной происходит. Я шла вперед. Маленькая, толстенькая, с сумкой на боку и с длинной, русой косой, торчащей из-под шапки, которая так и вихлялась из стороны в сторону.

«Господи! Почему со мной!» – кричала я про себя. Вышла замуж, вроде, по любви. Как говорит моя мама, «никто не толкал». А вот ведь! Работать – не хочет, дома делать чего-либо – тоже. Все-то ему в тягость! А сам два метра ростом, широкоплечий, красивый. Что тут скажешь – фактурный! Но это я так скажу, ну еще Юлька. А вот мама моя скажет по-другому: «Велика Федора, да дура! – и, помолчав, дополнит. – А ведь я же тебе говорила». И там разговор затянется часа на три. Мне припомнят о том, что все-таки меня предупреждали, что мужа надо искать образованного, богатого и вообще – прежде, чем рожать, надо университет закончить! Конечно-конечно! Только тут вот еще что нужно учесть – деньги идут к деньгам, и никогда парень из богатой семьи не будет строить свою жизнь с девушкой, пусть и из образованной, но бедной семьи – это раз, а два – время– то идет, образование я уже второе получаю, и детей тоже хочется. Но есть, конечно, тут и слово «три». Оно относится к моей свекрови, которая в своё время звонила мне каждый день и так неназойливо спрашивала: «Ну, как? Не беременна? А? Что? Не можешь что ли? Не получается, да?»

Я, конечно, ее переубеждала, что все я могу, только пока не до этого… Но вот когда муж начал говорить ее словами, что, мол у нас и семья – не семья, мне пришлось сдаться. Мою головушку также стали посещать мысли о материнстве, и в один весенний денек я все-таки взяла и забеременела!

Осознание того, что с этим я поторопилась, пришло намного позже.

* * *

Сильный холодный ветер хлестал мою спину и швырял в неё клубами снега. Пурга, разыгравшаяся под вечер, так и подгоняла меня вперёд. Огромные торговые центры, в которых копошатся люди; бесконечные остановки; парковки, уставленные машинами, где сидят влюбленные пары и милуются друг с другом; заледенелые скамейки, одинокие киоски и красные ягоды рябины на голом дереве – всё это вызывало во мне чувство тоски и одиночества. Мне хотелось рыдать. Холод пробрал меня до костей, и так и сковывал всё тело. Насупившись и, прижав к себе сумку, я бежала по улицам. Все лицо обветрилось и болело, губы потрескались. Я подняла голову и наконец-то увидела… автовокзал!

О, Боги! Какое счастье, что люди придумали автобусы! Тепло. хорошо. Жаль, что это так только с мороза кажется. Села я на тринадцатое место – ничего не поделаешь, билетик попался, как говорится, счастливый! Повезло, называется! «Но-очь подходит к концу-у, я-а ничего не скажу.» – запел мой мобильник. Я не стала смотреть, кто звонит, ответила сразу.

– Да!

– Ма-аш, не ругайся, я еду домой, – будто хотел меня обрадовать Вадим.

– Вадик! А как же твоя Москва? Торговля? – язвила я.

– Потом расскажу. Купи мне билет до дома. – упрашивал он.

– Какой билет? Я уже из города выехала, домой мчусь! – смотрела я в окно автобуса.

– Тогда я на такси поеду! – с вызовом ответил муж.

– Конечно! Езжай! У тебя денег куры не клюют! Вперед!

Я бросила трубку, а потом и вовсе – отключила телефон.

Воздух в салоне становился все тяжелее, и дышать приходилось с большим трудом. Автобус дрожал и вибрировал. Ребенок в моем животе поднялся к самому верху, и я уже не могла сидеть, дышать, двигаться. Мне не хватало воздуха, места, и… терпения. Не переставая наглаживать живот, я смотрела по сторонам и ждала, когда же, наконец, покажутся знакомые места. И вот! И вот! Ур-р-ра! Доехала! Остановка! Прощай, душный автобус! Здравствуй, холодная, но любимая улица!

Из транспорта я еле вышла и сразу ощутила скользкую поверхность дороги. Мои ноги разъезжались в разные стороны, как у коровы из советских мультфильмов. Ребенок продолжал бушевать в животе, и я, успокаивая сама себя, ползла по темным улицам. Приехала-то на последнем, а фонари горят далеко не везде.

Вот и мамин дом показался. Благоустроенный. Я здесь всю жизнь прожила – до девятнадцати! Потом замуж вышла – жили на съемных. А недавно бабушка умерла, продали ее квартиру в деревне, и мне купили в нашем городке. Только у бабушки была трехкомнатная, со всеми удобствами. А у меня – в деревянном доме, с соседями-алкоголиками-зэками, с двумя огромными печками-столбянками и с окнами «сорок сантиметров до земли». В общем, вот такая у меня хибара. Общей площадью 31 квадратный метр! Завидовать, конечно, нечему! Но это лучше, чем платить какому-то дяденьке за аренду или и вовсе жить с родителями. Ах, да. Еще я забыла сказать, что я никогда не искала легких путей. А, если б и искала – не нашла! Вот как-то так.

Мамин дом я прошла – нечего мне там делать. Я уже давно отрезанный ломоть, хоть иногда и хожу к ним «на обед». Иду. Страшно. Темно. Мужик еще какой-то сзади тащится. Скользина-а-а! Как и дойти, не знаю.

Дошла. Захожу в дом. В подъезде все бревенчатые стены в инее. Блестят. Стены блестят, а света нет. Это дверей в подъезде нет – так за счет луны у нас освещение. Нащупала замок. Нашла ключ. Открыла. Запёрлась в квартиру, включила свет. Замерла. Стояла долго. Молчала. Выпучивала глаза. Открывала рот. Потом ревела навзрыд. В воздухе стоял пар. Пар не от печей столбовых, а от речей горевых. Рот откроешь, а оттуда – дымок. Дома холодина, поморозня! На стенах иней. На полу бутылки. На кровати – окурки. Все в каких-то крошках, склянках, консервных банках… Такое ощущение, что Мамай тут не только прошелся, но и ночевал пару тройку раз. Я на сессии – у Вадима разгул! Хорошо же ты жену ждешь! Каких, наверно, алкашей тут только не было – представляю! Колоритные персонажи!

Ком подкатился к горлу, и от обиды мне хотелось кричать. Не зная, что делать, я схватила сумку и понеслась к маме. Только она мне поможет и не откажет. Ведь не буду ж я ночевать на восьмом месяце беременности в холодной избе, на ледяной постели. Дорога к отчему дому показалась наикратчайшей. Переполненная эмоциями я вмиг домчалась до мамы. Но как войти? Как постучать? Снова выслушивать ее язвительные речи?.. Ну что ж. Придется.

Дверь открыла сестра. «Танька, – сказала я тихим, подавленным голосом, – я заночую у вас.»

– А что? Опять твой муженек где-то шляется? Сколько раз говорили тебе.

– Хватит. Я устала, а эти темы мы обсуждали уже тысячу раз! Как будто уже и говорить не о чем! – бормотала я, сидя у двери на мягоньком пуфике. Вышла мама.

– Машенька. Почему ты не дома? Вадик где?

Слёзы непроизвольно хлынули из моих глазах. Поверженная я встала с пуфа, снова натянула сапоги, хлопнула дверью и убежала из дома. На улице шел снег. Хлопьями. Я ловила его ладонями и размазывала по лицу. «Господи, ну почему я? Почему столько несправедливости? Почему я должна краснеть за своего мужа и тянуть лямку в гордом одиночестве?» – эти вопросы мучили меня всю дорогу. Я шла по мрачной улице, но мне не было страшно. Горечь обиды затмила все.

Незаметно для себя я добрела до дома. Иней по-прежнему блестел при свете луны на стенах общего коридора. Захлебываясь от слез, я пыталась найти ключ, который зачем-то еще тогда сунула под коврик. Ключа не было. Замок висел. Хм. Может, он всё-таки приехал… Включаю телефон. Звоню. Абонент не доступен. Начинаю нервничать еще больше. Ребенок пинается в животе с такой силой, что я с легкостью могу определить рукой или ногой он это сделал. Оборачиваюсь – в дверном проеме еле видна улица – кромешная тьма. Выткни глаз, называется. Домой не попасть, к маме – стыдно. Что делать – ума не приложу. Поплелась обратно.

У мамы всё так же горел свет – во всех окнах, как на корабле. Эх, была – не была. «Ма-ма-а», – не выдержала я и рухнула к ней в объятия. «Не переживай, Машенька, – вытирала мне слезы мать. – Перемелется – мука будет. Успокойся. Уж я-то всегда буду с тобой. Пойдем, я тебя накормлю да спать уложу».

Я за стол села, а кусок в горло не лезет – не спокойно что-то на душе. Думаю всё – приехал, не приехал?.. Вот уже и постель мне разложили, надо раздеваться, да укладываться. А я все думаю, думаю.

Мама не выдержала: «Иди еще раз туда сходи. Танька с тобой пойдет. Не могу смотреть на тебя! Это ж надо за такого козла так переживать! Он вон о тебе не сильно-то беспокоится»!

По густой темноте мы с сестрой добрели до дома. Свет горел в моих окнах, и на дверях уже не было замка. Интересно. Приоткрыв дверь, я увидела сидящего на корточках мужа, который жадно курил сигарету. Тут я уже не могла сдержаться:

– Где ты был?

– Здесь.

– Как здесь? Я приходила! Тебя не было! Зачем ты врешь?

– Я напугался, что ты будешь ругать меня, а, когда услышал, что подходишь к дому, спрятался за углом, выждал, когда уйдешь, а потом пришел сюда.

– Господи! Да как у тебя хватает наглости говорить мне об этом! Я с таким животом должна таскаться по ночной, холодной улице, когда у меня есть своя собственная квартира! Да как тебе не стыдно?! Чтоб завтра же тебя здесь не было! Зачем мне нужен такой муж?! Ты ничтожество! Ты никто! И звать тебя никак! А что ты устроил в моей квартире? Что за сабантуи тут проходили? Так ты ждешь свою беременную жену?! – держась за свой огромный живот, кричала я.

– Машенька, Машуня… Успокойся. Прости меня… Пожалуйста (он встал на колени и зарыдал). Я сейчас все приберу. Ты видишь – я уже затопил обе печи. Я все приберу. Будет тепло и чисто. Не надо. Разреши мне остаться. Милая, пожалуйста. Я виноват. Очень. Я исправлюсь, – умолял он меня, жалобно скуля.

– Сколько можно тебя прощать? Ты каждый раз говоришь, что исправишься! И каждый раз у тебя последний. Ты постоянно винишь себя в произошедшем, но никогда не изменишься. Вадик, пойми, отношение порождает отношение. Как ты ко мне относишься, так и я буду. Мне тяжело. Я езжу на сессию, денег мало, иногда приходится голодать. Вечные переезды, трудные экзамены. И еще ты со своими выкидонами! А ведь я беременна! Как ты можешь так себя вести?! Это не позволительно! Как ты можешь?! – начинали слезиться мои глаза.

Когда я кричу, он обычно молчит. Так было и в этот раз. Сначала он сидел с поникшим видом, а потом – просил прощения: говорил добрые слова, смотрел виноватыми глазами на меня и снова просил прощения.

Вдруг неожиданно взялся за приборку: помыл полы и посуду, вынес помойные вёдра и даже приготовил поесть. На часах было три утра. Я простила.

* * *

Несмотря на то, что я так поздно легла спать, проснулась в одиннадцать. Окинула взором комнату – на окнах был узор. Значит, на улице мороз…

Встали. За стеклом светило солнце, а муж уже топил печь. Вроде, все устаканилось. Мы с Вадиком вместе. День хороший. Все сделано – приготовлено. Все живы-здоровы, но все равно, что-то не то. А что? Никак не разберу. Может, кажется просто?

– Вадь, что-то у меня предчувствие нехорошее какое-то.

– Какое?

– Будто что-то произойдет…

– Да перестань! Что может случиться?

– Ну не знаю. А вдруг я рожу сегодня?

– Смеешься? Тебе еще месяц ходить. Вот у меня так, кажется, температура.

Дала ему градусник, измерили – и точно 38 и 5.

– Ладно, сиди дома, топи печи. Я в аптеку сгоняю.

– Хорошо, любимая. Ты потихонечку.

На улице подмораживало. Я надела теплые рейтузы под штаны, вязаный джемпер поверх старой водолазки, а на ножки – носки из собачьей шерсти. Теперь не замерзну!

У выхода у меня затянуло живот и будто что-то вылилось из меня. «О, Господи. Что это? Неужели уже недержание.» – подумала я. «Вадя, у меня, кажется, воды отходят», – сказала я мужу. «Да что ты выдумываешь?! Какие воды? Восьмой месяц! Успокойся! Показалось, наверно.» – успокаивал он меня. «Думаешь?.. Ну, раз так – я пошла», – хлопнув дверью, ответила своему благоверному и выбежала на улицу.

Снег хрустел под ногами, а мои зрачки расширялись от страха и удивления. Из меня текла вода. «Нет-нет-нет. Только не сейчас. У меня завтра последний экзамен. Нет-нет-нет. Мне кажется. Сейчас все пройдет», – успокаивала я себя. Большими шагами пошпарила к маме. Влетаю в прихожую и говорю: «Мам, или у меня с головой не в порядке, или я рожаю!»

– А что случилось? С чего ты взяла? – её затрясло от волнения.

– Как с чего? Воды отошли! Вот с чего!

– Танька, беги с Машей в больницу! – быстро скомандовала мать.

Мы с сестрой шли по городу. Я помню, было 19-е декабря. На главной площади уже стояла ёлка. Люди спешили кто куда, а мы неслись в роддом.

«Вот, привела вам!» – сказала Танюха медсестре, вышедшей к нам навстречу. Меня потряхивало от страха – я всегда боялась неизвестности. «Проходи, не бойся», – встретила меня акушерка. «Болит что-нибудь?» – спрашивала она у меня.

– Нет, ничего… Абсолютно ничего, – отвечала я.

– Ну, подожди, скоро начнется. – успокаивала меня акушерка.

Мне выдали большой, дырявый халат, который по идее должен быть с поясом, но предыдущая роженица его потеряла, и поэтому мне приходилось все время его запахивать. На ноги надели тапки сорок последнего размера, когда у меня тридцать шестой. Как в армии прямо!..

Помню, мама учила, когда воды отойдут – не садись, ходи, быстрее родишь. Так больше и не присела. Маленькая стрелка часов остановилась на тройке, а большая пробежала ещё две цифры. Медики в своих документах записали: «Поступила в 15.25». В коридоре за столиком сидела акушерка, которая в это время осталась на смене одна. Хотя нет, еще санитарка была. Но она не в счет – весьма тугоухая и нерасторопная женщина. Я ходила взад и вперед, взад и вперед по коридору, каждый раз натыкаясь на свою акушерку Людмилу Владимировну, пока та не сказала: «Да посиди, ты, наконец!»

– А можно? – удивившись, поинтересовалась я.

– Конечно, можно! У тебя даже еще схваток нет. Хотя странно. Сейчас мы что-нибудь придумаем… – она порхнула в кабинет в своем белом халате.

Мне сделали несколько стимулирующих уколов, и процесс, как говорится, пошёл. Все заныло, заболело, но, видимо, у моего организма есть защитная реакция – смех! Мне больно, а я смеюсь, песни пою. Схватка начнется – постою, подышу, прошла – снова смешно. Санитарка, проходя мимо меня с эмалированным ведром, обернулась: «Ну, эта еще долго не родит! Всё-т смешно, вот, погоди, скоро не до смеху будет!.»

И, правда, скоро стало совсем не до смеху.

* * *

На протяжении схваток меня периодически приходил проверять мой врач-гинеколог. Мужчина невысокого роста, с сильными руками и черными, как уголь, глазами. Его на приеме всегда хвалили. Мол, внимательный такой, добрый, учтивый. А я все равно стеснялась, всегда думала: «Господи, хоть бы не у мужика рожать! Со стыда ведь сгорю! И вот на тебе – пожалуйста! Владимир Анатольевич! Собственной персоной! Ну что, Маруся? Стыдно? Нет? Не до этого? Не до этого!»

– Посмотрите, Владимир Анатольевич, как там? – завидев его в дверях своей палаты, попросила я.

Он уложил меня на кушетку и запихнул пальцы туда… Я почувствовала боль, а он сухо констатировал: «Все идет по плану». А потом обратился к акушерке: «Вызовете меня часа через два».

В моей голове даже не промелькнула мысль: «Почему именно через два?»

Я продолжала балансировать по коридору и считать половицы. Замечала, что в некоторых местах они расходятся, а многие доски так и вообще прохудились и не мешало бы их заменить.

Схватки шли за схваткой и всё учащались и учащались. Теперь у меня появилось новое занятие – я должна была засекать время между ними, а также их продолжительность и об этом сообщать Людмиле Владимировне. Это разнообразие внесло в мою жизнь оживление. И причём не только в мою, но и в жизнь медицинского персонала.

В перерыве, когда я могла дышать спокойно, умудрялась говорить по мобильнику, обзванивая всех родных и близких мне людей. Сразу скажу, что муж мне не поверил, что я в роддоме, и решил, что я, как обычно, прикалываюсь, сказав при этом, что на мои шутки «больше не ведётся», пока ему не позвонила моя мама и не сообщила об этом в другой форме, на что он испуганно ответил: «А что делать мне?»

Мама предложила ему короткий план действий, который уместился в одном слове: «Ждать»! Он же названивал мне и пытался как-то подбодрить и успокоить. Схватки учащались. Я выключила телефон.

– Людмила Владимировна, я в туалет хочу! Ой-ё-ёй, как хочу! – проговорила я скрепя зубами от боли.

– Сильно хочешь, говоришь?.. Да? – подошла она ко мне.

– Да! Очень сильно хочу! – держалась я за металлическую спинку кровати.

«Зинаида!» – крикнула санитарку Людмила. «Зинаида-а– а», – позвала ее снова она. Та, как обычно, ничего не слышала. «Зинаида!» – со злостью в голосе прокричала в третий раз акушерка. «Ну, наконец-то! Где ты ходишь?!» – высказала откуда-то появившейся Зинке Людмила Владимировна.

– Простите, я не слышала, – оправдывалась та перед нами.

– Не до твоих объяснений. Готовь роженицу! – кинула ей акушерка.

Зинка притащила мне синие бахилы на ноги, такого же цвета сорочку и шапку. По кой леший мне ваша шапка?! У меня волосы и так в косу убраны…

– На чем рожать будешь? На кровати или на кресле? – приподнимала брови Людмила.

– На кресле. На нём ведь легче? – с надеждой в голосе проговорила я.

– Наверно, легче. Попробуй, – раздвигая его, соглашалась со мной акушерка.

И вот картина маслом. Лежу я на этом кресле. Зинка мне чулки какие-то натягивает, Людмила ногу держит, да приговаривает: «Тужься-тужься». А я и не понимаю: «Неужели сейчас всё начнётся.» Я как на это кресло забралась, мною такое спокойствие овладело, будто ничего мне больше и делать не надо. Все. Баста. Лежу – помалкиваю. От схваток устала уже. А акушерка опять за свое: «Тужься, Маша. Пробуй!» Санитарка мне под голову положила свою руку. Костлявую. Тонкую. Мне неудобно – жуть! А сказать ничего не могу и пошевелиться тоже не могу – боль дикая!

Влетает мой любимый гинеколог! Мужчина! О, как я тебя ждала! Оказывается, я тебя ждала.

– Почему не позвонили?! Я как чувствовал, что раньше начнется! Как чувствовал! Так, Маша, теперь ты поступаешь в мое распоряжение! Приказы здесь отдаю я, твоя задача – их четко выполнять! Если будешь что-то делать не так – буду орать, ругаться и топать ногами.

– Орите, мне-то что. Я к этому привычная, у меня мама такая же… – как будто само собой разумеющееся приняла я его слова.

Гинеколог оттолкнул капарукую санитарку, обхватил меня где-то под руками и подтащил наверх. «О, Господи, спасибо, что ты послал мне на роды мужчину! Сильного! Уверенного! Его уверенность передалась и мне!» – именно так я думала в тот момент.

«Маша, Маша. Отдышись! Отдышись и начинай сначала!» – говорили мне мои родильные помощники. А я запыхалась вся. Ведь и знаю, что вверх тужиться нельзя, а разве, когда выбьешься из сил, сможешь делать так, как надо? Вот и я не смогла. Лежу, и кажется, что голова сейчас лопнет, а глаза так и вылезут из орбит. Ну, думаю, и видок, наверно, у меня сейчас. Я взяла да и глазоньки-то свои прикрыла. А они такие горячие, что веки жжет!

«Маша! Машенька! Машуня!» – кричал меня врач. Напугался. Видно, подумал, что сознание потеряла. А я глаза открыла, да и спрашиваю нагловатым тоном: «Ну, чего? И глаза уж нельзя закрыть?!» «Ф-фу, – выдохнул гинеколог. – Ты и здесь в своем репертуаре. Маша, ты без шуточек вообще можешь? Давай тужься, недолго уже осталось». Тужиться-то я тужусь, а вот дыхания-то мне не хватает. Знаю, что носом нужно дышать, а ртом-то удобнее!

«Не дыши ртом! – заорал на меня врач. – Не дыши! Кому говорю, не дыши!» Закрыл он мой рот своей огромной пятерней и не отпускал, пока головка не показалась…

«Давай, Машуня, брюнетку родишь! Давай-давай! Ты сможешь!» – говорил мне врач. На мгновение мне показалось, что не смогу. Нет сил. Закончились. Но всё-таки я взяла себя в руки и решила сделать последний рывок – порвусь, так порвусь! Будь что будет! Мои ноги держали врачи и тянули их в разные стороны. Но моей силы было больше! Непроизвольно ноги притягивались друг к другу, и акушерка выпалила мне: «Ну и сильная же ты, Маруся»! «Так ведь я ж не специально», – поникла я. «Ещё бы ты делала это специально», – со смехом выпалила Людмила.

«Э-э-э-э!» – только и вырвалось из моей груди. Я поняла, что все-таки без разрывов не обойдется, и выдохнула так, как только хватило сил. Что-то большое прошло через меня и выплыло дельфином наружу. Родила. Но что же? Почему она молчит? Малышку унесли на другой стол. Он был подальше от меня.

«Дыши, дыши! Ну, малютка!» – хлопала новорожденную по попке и ножкам Людмила Владимировна. Сердце стучит, а не дышит! У меня всё как в тумане. Только слышу голоса: «Ну что ж ты! Ну, давай!» Зинка стояла в полуобморочном состоянии: такое ощущение, что она видит новорожденного в первый раз. Я молчала. Смотрела на акушерку, пытающуюся что-то сделать с моим ребенком, и молчала. Я выбилась из сил. Гинеколог вспомнил про меня и спросил настороженным голосом: «Укол делали?»

– Какой? – еле слышно произнесла я.

– Всё с тобой понятно.

«Зинаида, неси укол! Зинаида! Зинаида! Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Ты долго будешь стоять?» – кричал на санитарку мой любимый врач. Та метнулась за лекарством. «Держи жгут! Держи жгут! Я сказал, жгут держи!» – снова говорил он Зинаиде. Владимир Анатольевич ввел мне лекарство для сокращения матки. «Отпускай! Отпускай! Господи! Что за дурра?! Жгут отпускай! – слышала я сквозь пелену, стоящую перед глазами. – Ну, всё. Теперь синяк будет!»

Гинеколог снова убежал к моей девочке. Она все не дышала. Какой-то трубочкой он прослушал ее сердце – оно четко отбивало такт.

– Странно… Почему она не дышит?..

Малышке моей процедуры какие-то делают восстанавливающие, а я лежу на столе, трясусь как осиновый лист то ли от перенапряжения, то ли от избытка нервов – не знаю.

«Несите дыхательный аппарат! – слышу я. – Чёрт! Розетка не подходит!» После этих слов у меня онемели руки. Откуда-то прибежало много-много врачей, или мне так показалось в тот момент, что их было очень много. Мою малютку унесли в другой кабинет, я осталась наедине со своими мыслями и чувствами. Я дрожала от каждого шороха, прислушивалась к шагам, которые неслись из коридора, боялась, когда открывались двери в мою палату. И тишины я тоже боялась. Я не знала ни одной молитвы, и молилась своими словами. Я просила Бога, чтобы моя девочка выжила. И тут вспомнила – утром по телевизору показывали сюжет о Николае Чудотворце, будто б сегодня, 19 декабря, у него день памяти!

«Николай Чудотворец, помоги! Спаси! Прошу тебя!» – кричала я без слов. Хотите – верьте, хотите – нет – совпадение это, мастерство врачей или промысел божий, но девочка закричала! В палату вошла акушерка и сказала: «Маша, девочка дышит самостоятельно, двигается, глазки открыла, но ничего обещать не могу». Было такое ощущение, что после этих слов я и сама ожила, правда, въелось в сознание это зловещее «ничего обещать не могу». «А реанимацию вызвали?!» – спохватилась я. «Конечно, вызвали! Едут уже!» – таков был ответ на мой вопрос.

В родовую, где я до сих пор лежала с растопыренными ногами и льдом на животе, вошла тугоухая санитарка.

– Зинаида. Зинаида. Зинаида!!! – пыталась я до неё докричаться.

– А? Что? – полоротая женщина посмотрела на меня.

– Подайте мне, пожалуйста, мой мобильный телефон, – тихо попросила я её.

– Что? – не понимала она.

– Подайте, говорю, телефон! – с раздражением сказала я.

– А! Телефон! Вот… возьмите, – она протянула мне его.

Я включила свой мобильник – мне сразу наприходила куча непринятых вызовов, и я выбирала из списка контактов, кому позвонить. В это время зашел Владимир Анатольевич, и спросил добрым голосом: «Ну, кого радуем?»

– Радуем? Да разве радуем?.. Она же не дышит. – лежа на медицинском кресле, всхлипывала я.

– Как это не дышит? Она вон розовенькая у тебя вся лежит, сама дышит, ручками-ножками двигает! Ты, что, Машуня?! Всё будет хорошо. Дай-ка я тебя посмотрю, а то с этой беготней все про тебя и забыли, – подошёл он ко мне.

– О-о-о, да тут придётся зашивать. – нахмурив брови, произнёс гинеколог.

– Что? Правда? – с видом испуганного ребенка спросила я.

– Что ж я тебя обманывать, что ли, буду? Сказал «надо», значит – надо!

– Ну, раз надо, штопайте! – пыталась я шутить.

Он провёл мне антисептиком по ране. Я вскрикнула.

– Что ж ты кричишь-то? Рожала – ни звука не проронила, а тут что?

– Так щиплет очень. Больно же. – жаловалась я.

Я слышала, как скрипела иголка, прокалывая мою кожу, но было не больно. Было терпимо. Врач ушел.

– Але, мама! Ма-ма! – сдавленным голосом произносила я.

– Ну, как ты, доченька? Я звоню – у тебя все выключено. Что с тобой? Родила? Ну, не молчи! – встревожено твердила мать.

– Да, мама, родила. Только она не дышит. То есть не дышала сначала, – проглатывая ком горечи, отвечала я.

– А сейчас дышит? Сейчас дышит? Ну?! Не молчи! Ма-ша! Не молчи!

– Дышит, мама, дышит. Только врачи ничего не обещают. Говорят, что это ненадолго. Мама. – плакала я.

– Так! Не переживай! Все будет хорошо! Сама говоришь – дышит! Это самое главное. Сколько вес? Рост?

– Мама! Какой вес? Какой рост? Её еле откачали! – бросила я трубку. Очень хотелось заплакать, но я не могла себе этого позволить. За мной пришла Людмила Владимировна и перевела в послеродовое отделение. На улице была ночь. В палате стоял сумрак. Где-то в углу горела тусклая лампа, и ее свет падал на темно-зеленые стены палаты. В этом помещении я была не одна. Там лежала женщина с ребенком. Меня бросало в дрожь оттого, что рядом с ней в малюсенькой кроватке находился младенчик, а рядом с моей кроватью стояла… пустая люлька.

Как только я присела на кровать, почувствовала, что она сейчас же сломается. Медные пружины отпустили меня почти до пола, а потом подкинули вверх. «Ёпт!» – вырвалось из моих уст. «Машка, ты что ли?» – послышалось с другой кровати.

– Я. А ты кто? – вглядывалась я в туманную видимость.

– Ты что? Не узнала меня что ли? – выглянула она на свет.

– Ф-фу-ты! Аля?! Ты? Ну, ничего себе – встреча. А ты чего здесь делаешь?

– Я вчера родила! Второго! – улыбаясь во весь рот, рассказывала она.

– Здорово! Поздравляю! Ау меня видишь как. – укладывалась поудобнее на узенькой кроватке я.

– Что случилось? Я всю ночь не сплю. Слушаю. слушаю. А все тишина. Ни тебя, ни ребенка не слышно. Ты даже не кричала? – подсела она ко мне.

– А чего кричать-то? Зачем? – смотрела я снизу вверх.

– Ну не знаю, тут одна дак так орала!.. Я думала, у нее перепонки лопнут, – отвлекала меня Аля.

– Нет, я не из таких. Всё вытерпела. Теперь вот опять терпеть надо – ждать, что будет дальше, – озирала я зелёную палату.

– Успокойся. Все будет хорошо. Не волнуйся. Там, наверно, реанимация уже едет. Не переживай, – Алька заглядывала в окно рядом с моей кроваткой.

– Да. не переживай. – по инерции повторилось у меня.

Я ждала реанимацию. Минуты тянулись как часы. Вдруг по коридору промчались люди. Я поняла, что это приехали врачи из областной больницы. Через некоторое время ко мне подошла женщина-врач и спросила странным тихим голосом: «Встать можете?» Во мне все опустилось, и сдавленным голосом я сказала: «Могу». Я шла за ней по коридору и не знала, чего ожидать. Меня бросало из стороны в сторону и подташнивало от нервов.

За кучей разбросанных по столу бумаг восседала худенькая медсестра: «Разрешение на транспортировку ребенка и дальнейшее обследование подпишете?» «Ф-ф-фу! Слава Богу!» – вздохнула с облегчением я, взяв шариковую ручку из какого-то стеклянного стакана, приспособленного для этих нужд, и сделав пару закорючек в документе.

«Можете посмотреть на малышку», – предложила мне медицинская сестра. Я вошла в кабинет, в котором находилась моя доченька. Я видела ее в первый раз. Большие черные глаза, маленький носик, сама, как пуговка – такая маленькая-маленькая. «Ой, а моего и нет ничего. Вся в отца», – пронеслось у меня в голове. Она же лежала в каких-то проводках, которые были подсоединены к датчикам, измеряющим ее пульс, давление…

За мной снова пришли, чтобы я заполнила остальные документы. «Графа „Ф.И.О. пациента» – м-да, только родилась, а уже пациент, и вес у пациента „соответствует» новому званию», – подумала я. «Пациент» – два с половиной килограмма! Нарекла Варварой, не знаю почему, но мне казалось, что это имя сильного человека.

Когда молодые врачи из Вологды увозили Варюшку с собой, помню, я сказала: «Девочки, ради Бога довезите! Только довезите!»

Три дня Варя провела в областной реанимации, а я – в районной больнице. Я почти не спала. Меня предупредили, что узнавать о состоянии ребенка, я могу только один раз в день. Но мое сердце не выдерживало, и я звонила намного чаще. В ответ слышала одно и то же: «Состояние стабильное, дыхание пуэрильное, пульс в норме…» Тогда я спрашивала: «Так ей лучше? Уже можно не волноваться? Все будет хорошо?» И так хотелось, чтоб сказали: «Да, конечно, все будет хорошо»! Но, видимо, врачи или медсестры не вправе давать надежду, и как-то раз мне ответили грубо: «Женщина, у вас ребенок в реанимации! Какое хорошо?! О чём Вы говорите!»

Я положила трубку и уткнулась в подушку. Слезы катились горошинами, и белая наволочка быстро впитывала в себя мою горечь.

«Маша, к тебе мама пришла, выйди», – попросила меня молодая медсестра. Я встала, посмотрела в окно – глубокие сугробы белели пуще прежнего, голубые ели стояли все в снегу. Я вздохнула и пошла в коридор.

«Иди ко мне, моя девочка, – прошептала мама, обняв меня своими теплыми руками. – Всё будет хорошо. Варюшка теперь в области. Там врачи. Там аппаратура. Ее спасут. Учебу позже закончишь. Возьмешь академический и закончишь. Об этом дак даже и не думай».

– Мария! Обед! – позвала меня Людмила Владимировна.

– Иди, поешь. Чего еде пропадать? – сказала мама. – Я тебя подожду здесь.

Я поплелась в столовую. Она находилась рядом с выходом, да к тому же двери были приоткрыты, что позволяло мне слышать все, что происходит в том месте. В столовой стоял телевизор, по которому в момент моего прихода показывали передачу про детей – инвалидов. Один мальчик рисовал ногами, другой еле двигался, но решал наитруднейшие математические задачи… Меня переклинило. Есть не хочу – какая еда?! У меня ребенок в реанимации. Вдруг слышу, к маме подошла Людмила и говорит ей: «Ни-на, у девочки-то, наверно, кровоизлияние в мозг. Как бы дурой не была. Велика вероятность». В это время я отхлебнула из стакана глоток компота. Проглотить его уже не смогла. Выплюнула в цветок. Слезы градом высыпали на мое лицо. Я раскраснелась, но не проронила ни звука. Стояла в столовой и слушала дальнейший разговор.

– Да что ты такое говоришь-то, Люда? Все у нашей малышки будет хорошо. Я слышала, что в этот период у детей огромные компенсаторные возможности. Она выкарабкается, – повышала тон моя мать.

– Да хорошо бы, конечно. Но я ничего обещать не могу, – запиналась та.

– Да тебя ни о чем и не просят! – отрезала мама.

Я вытерла слёзы и, сделав вид, как ни в чём не бывало, вышла к маме. Та сидела раскрасневшаяся и пышущая жаром. Людмила ушла. Кто-то позвонил в звонок родовой. Я открыла. Стоял мужчина с цветами. «Я на выписку. К Кате!» – произнёс он. «Сейчас позову», – ответила я.

Мамочку с ребенком вывела Людмила. Радостный муж встречал жену с сыном, а мы с мамой, глотая ком обиды, по-прежнему сидели на лавочке и завидовали молодым.

«Почему у меня все не так? За что мне это»? – жалела себя я. Жаль, ответа дать никто не мог. Я вернулась в палату.

Потом был полдник. Меня снова позвали. На этот раз я пошла с Алей. В это время поступила еще одна роженица. Не знаю, как ее звали. Мне было не интересно. Знаю одно – она перехаживала свой срок и никак не могла разродиться. Грубым, мужиковатым голосом она спросила у Али: «Где твой ребёнок?» «Да вон, в кроватке лежит», – ответила та, указывая рукой в сторону нашей палаты. «А твой?» – спросил меня противный, прокуренный голос. «А мой на гастролях. катается!» – ответила я. «Как это?» – докопалась она до меня. «А вот так, не твое дело!» – одернула ее Аля.

Я не ела уже три дня, только пила напитки; вымоталась и устала, но меня всё-т не выписывали. Я ждала. На третий день мне сказали сдавать анализы. Сдала – плохие. Несмотря на это, я всё равно выпрашивала, чтобы меня выписали немедленно, так как более находиться вдали от ребенка просто не могла, тем более что завтра ее переводили на отделение. Название, конечно, страшное – «Патология новорожденных», но это лучше, чем «Реанимация»…

«Вот пересдашь анализы и поедешь», – ответили мне.

Ко мне пришёл муж, принёс подарков, сладостей – и всё бы ничего. Только смотрю на него, а он чужой-пречужой, будто и не мой вовсе. Он ездил сегодня в Вологду. Только что приехал. Оказывается, его даже в реанимацию пустили: «Маша! Во-от такая. (он сделал из ладоней лодочку) Маленькая-маленькая! Лежит в этом коробе клубочком. Голенькая. Мне ее так жалко! Так жалко! Такая хорошенькая! Я с врачом говорил».

– Ну?! И что врач сказал? – теребила я его.

– Так нет у нее никакого кровоизлияния в мозг! И намека даже не было. Мне так врач и сказал. Мы, говорит, ее всю от и до проверили! Все нормально. Только ишемийка небольшая. Капельницы поделают, и она пройдет. А не дышала, потому что быстро прошла родовые пути, и не поняла, что оказалась в другой атмосфере. У нас здоровый ребенок! – радовался он.

– Слава Богу! Он услышал мои молитвы, – шептала я.

У Вадика запершило в горле, и он кашлянул. Людмила услышала: «Так. Это кто здесь бациллы разносит?! А ну – руки в ноги и отсюда! Будете мне тут еще мамочек заражать!» Он не противоречил. Быстро встал, окинул меня взглядом и удалился. Я степенными шагами, как раба, пошла в свою комнату. Долго стояла у окна и смотрела на летящий с неба снег. Я молилась, не зная слов. Просто. просила Бога сохранить для меня мою девочку, оставить ее в живых.

Я пересдала анализы, но ничего хорошего из этого не вышло.

Результат остался неизменным, но, несмотря на это, меня выписали, назначив курс лечения. Был вечер. За мной пришла мама. Мы собрали все мои кули с одеждой и едой, и я, наконец-то, смогла переодеться из халата в нормальную одежду. Но что это? Мои штаны и джемпер болтались на мне, как на вешалке. Мама прослезилась: «Бедная моя девочка, тебя всю извело»… «Ничего, мама, все будет хорошо!» – ответила я.

«И этот козёл опять где-то шляется. Маша, брось ты его! Зачем он тебе нужен?!» – дополнила мать. Мы шли по заснеженным улицам, в небе ярко светили звезды, и месяц освещал нам путь. Мне хотелось бежать быстро-быстро, чтоб, как можно скорей удалиться от этой злополучной больницы. О муже думать вообще не хотелось. Он в это время гулял в кабаке – у него ж дочка родилась! Мы пошли к маме. Там меня встретила сестра с ее гражданским мужем и дочкой, да и кот еще. Родные стены помогают. Мне захотелось жить. Я понимала, что это последний спокойный вечер. Завтра все изменится. Я легла на свою любимую кроватку и долго лежала, не закрывая глаза. Какое счастье спать в родительском доме! Неописуемое! Как и прежде, можно было высунуть голову из-под одеяла и смотреть в большое окно, в которое падал луч от фонаря и где виднелись ветви качающейся на ветру берёзы. Рядом со мной спала мама. И так от этого было тепло. Я уснула.

По утру начались сборы, после которых должна была случиться поездка в Вологду. Меня все-таки провожал муж. Он довез свою женушку до места и оставил в больнице. Нажал на кнопку «Вызов медперсонала», помог зайти на второй этаж и, вручив мои кули с одеждой, исчез.

Первой, кто меня встретил, была молочная медсестра Людмила Александровна. Я шла за ней по коридору, а она, как экскурсовод, твердила: «Вот кухня, здесь санитарная, там ординаторская, далее процедурная…» Я даже не помню, что она говорила, как будто сквозь сон слышу: в своем блоке мыть полы два раза в день, смотреть за капельницами.

Наконец, по большому коридору мы дошли до блока № 21. Захожу. Лежит моя Варенька в кроватке с подогревом, головушка обрита, а в ней иголка от капельницы торчит. Из носу какая-то трубочка видна.

– Что это? – спросила я, еле сдерживая слезы.

– Это зонд, она ест через него. Вот так кормить будете – Людмила Александровна взяла шприц, налила туда смеси, присоединила его к трубочке и подняла все вверх. Шприц быстро опустел. «Ну, вот и все! Она сыта!» – дополнила медсестра. А у меня сердце разрывалось, глядя на эту картину. Она ушла, и я осталась наедине с ребенком.

Варя лежала неподвижно и не открывала глаз. Она не улыбалась и не строила мордочки, как этого следовало ожидать. Она была настолько слаба, что не могла приподнять веки. Туго запеленатая она лежала в своей люльке, а я сидела напротив и пребывала в состоянии шока. Ко мне пришла молоденькая медсестра, которая представилась Аленой. «Пойдемте, я покажу Вам, как правильно пеленать Варюшу», – предложила мне девушка в белом халате.

Она положила малышку на медицинский стол, распеленала ее, и я в первый раз увидела ее голой. «Господи! До чего ж она мала!» – воскликнула я. «Конечно, она ж еще на 200 грамм похудела», – добавила медсестра. Но куда худеть, когда ее вес и так не отличался какой-то тяжестью – 2509 грамм. «Господи, помоги мне», – просила я.

Малюсенькие ножки и ручки, животик, как у лягушки – все подергивалось от недостатка тепла, и это несмотря на то, что в боксе было довольно жарко – целая стена грела, как печка. Я увидела, что стопы ребёнка имели фиолетовый оттенок. Господи! Да у нее ножки обморожены! Что за медперсонал?! Неужели было не одеть ей носочки?! Я скорее натянула ей маленькие шерстяные носки. На ней они смотрелись, как валенки. Укутала ее как можно теплее и попыталась накормить. Все тем же методом. Сцеживала свое молоко в стерилизованную бутылочку, а потом переливала его в шприц, прикрепленный к зонду моей малышки. Поднимала всё вверх – и процесс шёл, как по накатанной. Варюшку передергивало, она шевелила носом и губами, потом успокаивалась. Господи! Неужели она инвалид? Неужели это на всю жизнь? Питаться через зонд… Лежать… О таком ли я мечтала, пытаясь забеременеть. Мне стало страшно. Я пробовала отгонять от себя плохие мысли, но они все больше посещали мою головушку, я не могла от них избавиться.

В нашей палате было два окна. Одно выходило на другой корпус больницы, а так как мы жили на третьем этаже, мне было видно лишь крышу соседнего здания – своеобразный карцер, только без решетки, а второе – в коридор, по которому ходил медицинский персонал и мы, мамочки. От эмоционального перенапряжения я сильно устала, прилегла отдохнуть и уснула. Уснула до самого утра. Это была единственная безмятежная ночь в больнице.

Утром я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Желтые стены палаты, белые рамы, все помещение в окнах для просмотра… О, я в больнице. Варя лежала, чуть приоткрыв глаза. «Слава Богу», – пронеслось в моей голове, у нее прибывают силы. На часах было шесть утра. За окном – свет фонаря и темное пространство. Я встала с жёсткой кровати, накинула халат и пошла на пост за стерилизованной бутылочкой. Десять сосок советских времён лежали на столе – на выбор, так сказать. В общем коридоре горел свет, а медсестричка спокойно спала на стуле. Я взяла всё необходимое и побрела в 21-й бокс. Варя все так же спокойно лежала в своей маленькой кроватке. Я подложила пелёнку под одну грудь, а из второй сцеживала молоко в бутылку. Процесс затянулся. Грудь горела и на ощупь была, как камень. Кое-как, через слёзы и боль, я наполнила сосуд молоком. Потом подошла к Варюшке, взяла в руки шприц, который вёл к её зонду, и налила в него молочка. Как я и ожидала, шприц быстро опустел, и ребёнка всего передёрнуло. «Теперь наелась», – пронеслось у меня в голове.

Головушка моей дочки была заклеена липким лейкопластырем, на щеке запеклась капля крови, вытекшая из того самого места, куда вставляется иголка капельницы. Я взяла малышку на руки и не выпускала ее ни на секунду. Прижимала к себе мою ягодку и шептала: «Ты моя земляничка. Мама рядом. Мама всегда будет рядом с тобой и никогда не бросит. Ты моя радость. Моя Варенька… Ты самая красивая! Самая любимая! Самая здоровая! Мы победим! Держись, моя звёздочка!» Она уснула.

Я легла в свою постель и не могла отключиться. Моя грудь ныла и горела. Что это? Не дожидаясь обхода, я побежала к медсестре. Она безмятежно спала на посту. «Алёна! Алёна! Ты посмотри, что у меня с грудью!» – умоляла я её полусонную. Она приоткрыла свои очи, взяла меня за руку и куда-то повела по коридору. Завела в кабинет, усадила за стол и сказала: «Вот. Это электрический молокоотсос. Сюда вот этот колпачок вставляешь, сюда – эти штучки, на грудь надеваешь колпачок, нажимаешь на кнопку и процесс пошел». Молока было настолько много, что набралось две приличные чашки. Жаль, использовать его было нельзя. Не стерильно. А на вкус я всё-таки попробовала. Сладкое-сладкое. Правда, больше одного глотка я себе не позволила выпить. Не то что бы противно или стыдно, а просто – зачем?

Пробило девять. Пришел врач. Осмотрел ребенка – послушал, проверил горло, посмотрел, нет ли опрелостей. И назначил капельницы и уколы. Ушел. Точнее ушла – это была тетя-врач. Ольга Петровна Левагина. Работает здесь уже более десяти лет. Причем успешно – вылечила сотни младенцев. И нам поможет. Снова пришла медсестра Алена, она решила узнать, как у нас идут дела.

– Да все хорошо. Я ее только что подмыла, – давала я отчёт.

– Молодец. Получилось? – по-доброму спрашивала она.

– Ну, а куда денешься? Своя же. Алена, давай уберем зонд, я попробую ее покормить сама, – просила я молоденькую девчонку.

– Слаба еще она, не возьмет, – сомневалась та.

– Так думать, дак она вообще всю жизнь с зондом проходит, – скрестив руки на груди, я встала в позу.

– Хорошо. Давай попробуем, если что – обратно все поставим. Только корми не грудью, а сцеживай в бутылочку, и пусть пьет из соски, – согласилась всё-таки она.

Так и сделали. Струйки попадали ровно в горлышко бутылочки – я сцеживалась. Грудь болела, соски потрескались, но я должна была выкормить мою девочку. Из целой бутылки молока она выпивала по 15–20 грамм, но и их я считала своей победой. Когда я подносила соску ко рту моей девочки, она еле могла ее брать, а тут ведь еще и сосать надо! Приходилось работать на рефлексе – я терла соской небо, и малышка рефлекторно сосала соску и сглатывала жидкость. Так продолжались мучительные полтора часа, за которые она выпивала по нескольку капель. У меня не оставалось сил, мои эмоции хлестали через край, мне нужно было их куда-то деть… Я пела: «Ты заболеешь, я приду, боль разведу рука-ами… Все я сумею, все смогу, сердце мое не ка-амень!» Песни меня всегда успокаивали. И тут помогли.

В бокс пришла медсестра, весёлая, приятная женщина. Она должна была ставить Варе капельницу. Татьяна Алексеевна взяла ребенка, положила на столик и попросила меня придержать головушку Вари. Я в первый раз видела, как моему ребенку ставят капельницу. Большую иголку втыкают прямо в голову, подводят к этому месту шприц, нажимают на устройстве какие-то кнопочки, которые выстраивают программу заполнения лекарством в определенном режиме, и уходят. А мне что делать? Ждать.

В сутки нам ставили по четыре капельницы. На протяжении восьми часов Варя лежала на такой процедуре. За это время я успевала ее несколько раз покормить и переодеть. Я так привыкла к этим капельницам, что вскоре уже не бегала к медсестрам, когда приборы начинали пикать, извещая о том, что лекарство в шприце закончилось, и смело переставляла их сама. Кроме этих процедур, у нас были и другие. Два раза в сутки – утром и ночью – к нам приходила медсестра, чтобы сделать укол в малюсенькую попку. Но попки не было, у нас была сплошная кость. Поэтому, когда меня просили придержать ребенка, пока набирают в шприц лекарство, мое сердце обливалось кровью. Рудольфовна доставала длинную и толстую иглу и беспощадно колола мою Земляничку. Ребенок разрывался от плача. И я плакала вместе с ней.

Как-то ночью Варя запросила кушать. Я так обрадовалась! Наконец-то! Она просит сама! Теперь точно пойдет на поправку! Я насцеживала молока в бутылочку и стала выкармливать его ей. Девочка пила. Потом покраснела, стала кашлять и задыхаться. Я напугалась, стала звать врача, но его нигде не было. Мне никто не отзывался. Я перевернула ребенка и стала хлопать по спине. Затем выбежала в общий коридор и стала звать на помощь медиков.

«Сестра! Кто-нибудь! Девочки! Помогите!» – мой истошный вопль разносился по всему отделению. Медичка прибежала с другого поста: «Ну, что ты, что ты! Успокойся! Дай ребенка мне». Она взяла Варю на руки и стала как-то трясти. Перевернув её вниз головой и держа за щиколотки, она отпустила её почти до пола и резко подняла вверх. Молоко хлынуло носом и ртом. Варя прокашлялась и задышала.

«Если и дальше будет задыхаться, будем продувать», – сказала медсестра, принесшая в нашу палату какой-то устрашающий механизм. Я не спала всю ночь – просидела около дочки.

Утро следующего дня. Укол. Обход. Кормление. Мучительное и долгое кормление. Варя открывает рот, я соской трогаю ее небо, и она сосет и глотает, так продолжается два часа. Потом у меня есть время на перепеленание, подмывание и сцеживание. В сутки я сцеживалась по восемь – девять раз. Мамочки из соседних боксов подшучивали надо мной: «Опять доиться пошла»… «Не смешно», – отвечала я, и шла в комнату за стерильной бутылочкой. Садилась на жесткую кровать, под одну грудь подкладывала пеленку, а из второй добывала еду своему ребенку. Спина затекала, грудь болела, но я не останавливалась.

Странное дело, когда я жила другой жизнью и не думала о зачатии ребёнка, ко мне в дом как-то пришли сектанты. «Свидетели Иеговы», – так они мне представились. Мужчина и женщина навязывали мне свои мнения, на что я сказала, что Библию знаю не хуже их и могу сама судить, что мне нужно, а что – нет. И добавила ещё: «К Богу каждый сам приходит и у каждого путь свой. Вот случится у меня что-нибудь, тогда во всё поверю!» Зачем ляпнула? Вот и случилось – накаркала.

Свекровка мне послала смс-кой молитву «Отче наш». Это единственная молитва, которую я знаю и твержу, когда кормлю Варю. Мне кажется, она помогает. По крайней мере, отвлекает от тошных дум.

На мобильнике засветился дисплей. Я взяла телефон в руки и нажала на зеленую кнопку. Тонкий голос свекрови, раздавшийся так не вовремя в моей палате, спрашивал:

– Не знаешь, где Вадик? Что-то трубку не берет. Я волнуюсь.

– Не знаю, и знать не хочу.

– А что такое?

– Что такое? Ты еще спрашиваешь? Я вот вчера, к примеру, позвонила. Услышала, как он развлекается: казино, клубы… Не знаешь, на какие шиши он гуляет? Ах, не знаешь. Так я скажу – это он кредит прожигает. Пока я борюсь за жизнь нашей дочери, он шикует и пьянствует, а мы терпим лишения такие, какие только возможно. Все. Я устала. Пока. И не звони мне больше по поводу Вадима!

Я положила трубку, и внутри что-то оборвалось. Такая вдруг обида нахлынула. Вспомнились все его слова и обещания, как умолял родить ему ребенка, говорил, что будет во всем помогать. На деле же вышло совсем другое – он шляется, а я пеку колобок. Допекаю то, что он не смог приготовить нормально. Даже выносить ребенка нормально не дал. Вот урод! Ну, ничего! Ты еще попляшешь у меня! Я тебе устрою счастливую жизнь! За все у меня ответишь!

В бокс пришла Татьяна Карловна, сегодня на смене она.

– Маша, я сейчас вам укольчик сделаю, ты свою Земляничку подержи, чтоб не дергалась, а то еще не туда попаду.

– Хорошо. Подержу.

Варя, чувствуя что-то неладное, начала кукситься и плакать. Плач медленно, но верно переходил в истерику, которую я потом останавливала не один час.

– А ведь вам сегодня на забор крови ещё идти, – предупредила меня медсестра.

– А откуда кровь берут? – спросила я.

– Из пальца.

– Из пальца? Так у нее пальчик-то миллиметровый, как тут возьмут-то?

– Возьмут! Не беспокойся! У шестисотграммовых берут, а тут и подавно!

Я запеленала Варюшку в одеяло, и мы пошли по широкому коридору областной больницы в кабинет, где брали кровь. Это место я нашла сразу. Очередь, я скажу, там была еще та… Пришлось ждать!

Моя Земляничка вела себя спокойно. Мне почему-то до этого выхода в свет казалось, что у всех маленьких детей носы одинаковые, как у моей Вари, – кнопочкой. Тут я насмотрелась всяких – и крючком, и петелькой, и бабурой, и картошкой, и даже запятой. Удивилась. Еще, когда сидела около ее кроватки и всматривалась в черты лица дочери, не могла понять, на кого она больше похожа. Иногда ловила себя на мысли, что вообще – на обезьяну. Брала на руки, подносила ее к своему лицу, подходила с ней к зеркалу и всматривалась. Я сопоставила наши лица и решила: мы обе похожи на обезьян. Брови я не выщипывала уже второй месяц. Дома не успела, а тут пинцета нет. Из-за вечного недосыпа (час в сутки для меня крайне мало) я выглядела очень бледно и вяло, волосы от хлорированной воды стали жёсткими. Ну, как не обезьяна? Обезьяна! А Варька чем-то похожа на меня – ну вот тебе и пожалуйста!

– Ой, здравствуй, Варенька! – проговорила женщина, стоящая рядом. Я посмотрела на неё вопросительным взглядом, – мол, кто такая. Она сразу разрешила этот вопрос: «Мы с вами в реанимации вместе лежали. Только вы три дня, а мы три недели. У вас ещё папа приезжал проверять. Я его видела, он долго стоял у Вариной кроватки и любовался ею. Кстати, она на него очень похожа».

– Так родня ведь. – ответила я с иронией.

– А я вот родила хорошо, – вступила со мной в разговор эта мамочка. – И закричал сразу, и покушал даже. Потом его положили в кроватку и ушли. Прошло где-то два часа. Слышу – он задыхается. Я подбежала, смотрю – синеет! Кричу! Ору! Врачи прибежали, стали помогать. Оказывается, у него мокрота в легких была, вот и наступила асфиксия. Но, слава Богу, спасли.

Наконец-то подошла наша очередь.

– Садитесь, – указала мне на стул медсестра. – Доставайте ручку у ребеночка, будем брать кровь.

Мои ноги затекли и не могли двинуться от страха. Медсестра сдавила мизерный пальчик и ткнула в него лезвием! Бусинка крови выкатилась из пальчика. Нужно было набрать несколько трубочек крови, а так как она поступала плохо, то сестричка давила не на этот палец, а на всю руку, потом перекалывала несколько раз. В итоге я с ней разругалась, забрала заходившегося от плача ребенка и ушла к себе в 21-й бокс.

Земляничка успокоилась, и мы вместе стояли у окна и смотрели на падающий снег, который в воздухе кружился хлопьями и разлетался, будто пух от только что взбитой перины. Мне было тяжело. Я оказалась один на один с такими трудностями и без поддержки. Понятно, что каждый день, и каждый час мне звонила моя мама, но рядом-то все равно никого не было.

Варюшка выглядывала из своих пеленок, как нахохлившийся воробей из-под своих перьев. Такое ощущение, что ей было страшно. Новый мир. Все другое. Я ее уговаривала: «Не бойся, моя маленькая. Мама рядом».

«Маша! За пеленками»! – позвал меня чей-то голос, доносившийся из коридора. Я положила малышку в кроватку с бортиками, поправила капельницу и пошла к кабинету, в котором выдавали фланелевую материю.

– По 25 в руки, – проголосила тучная кастелянша. – Так. Кому нужны распашонки? Тебе нужны? – спросила она меня.

– Мне? Да зачем? Таких размеров еще, наверно, не придумали, – осеклась я.

– Какой вес? – пересчитывая на полке крохотную одежонку, резко спрашивала она.

– 2630!

– На! Держи! – она подала мне маленькую рыжую рубашечку.

Я вернулась в свой бокс. Варя спала. Это была единственная возможность отдохнуть. Только я прилегла, как в комнату вошла заведующая.

– Пол сегодня мыли? – она прошла до середины комнаты на высокой шпильке.

– Да… – присела я на кровати в своем теплом халате.

– Белье развешивать в палате нельзя, чай пить – тоже, снесите чашку в столовую, – заметив большую кружку на прикроватной тумбочке, скомандовала она.

Она ушла, а я встала и поплелась в санитарную комнату за хлоркой. Кинула таблетку в ведро, она мигом растворилась, и едкий запах распространился по всему помещению. Я надела белый халат, который имелся у каждой мамочки для санитарной обработки палаты, взяла в руки ведро, лентяйку и пошла драить полы. Какой уж тут отдых. Тряпка скользила по светлому линолеуму и задиралась за ножки кровати. Господи! Когда это всё закончится?! Я вымыла свой бокс, прихожую и туалет. В бытовой комнате стоял новый унитаз, душевая кабинка, раковина и огромное зеркало. Да и ко всему прочему. в этой рыльно– мыльной комнате было окно во всю дверь. Наверно, оно было сделано для того, чтобы я могла свободно наблюдать за своим ребенком даже во время приема душа. Хотя. в этой больнице помывка для меня была единственным утешением. Я стояла под напором воды, тёплые капли разбивались о мое тело, и пахло душистым гелем. В кабинке тоже имелось зеркало. Я смотрела в него и не узнавала себя. Создавалось ощущение, что на меня смотрит чужой человек: впалые скулы, впалый живот, бледное, как сметана лицо, которое не краснело даже от горячей воды, неизменным осталось только одно – длинные волосы, обвивающие мой стан. Куда делась весёлая Машка? Всегда смеющаяся и довольная? Кричащая, дразнящая, манящая? Куда всё ушло?

Разве это я? Всё перевернулось в одну секунду, в мгновение ока… Ушла вся праздность жизни и наступили другие времена. Во всём нужно искать плюсы. Я похудела. Об этом я мечтала с самого детства – ходила на тренировки, делала гимнастику, сидела на диетах. Сейчас для меня это всё стало так мелко. Здесь, в больнице, где повсюду боль и слёзы, ты понимаешь, что все эти мелочи – деньги, напыщенность, наряды, понты – всё это не имеет никакого значения. Главное в жизни – здоровье и поддержка. Без этого не сможет ни одно живое существо.

Мама звонит.

– Машка, на Таньку ни одна юбка не влезает! Представь! – хотела обрадовать она меня.

– Да мама! Лучше б на меня не влезала ни одна юбка, и я была бы в три обхвата, но, чтоб моя дочь была здорова! Разве важно, какой ты ширины? Важно, что ты есть! Что ты живешь! Вот что важно, – услышала она в ответ.

– Маша, успокойся. Вот приедешь, купим тебе новое платье! – продолжала она.

– Мама! О чем ты? Какое платье? Ты не слышишь, о чем я тебе говорю? Мне ничего не надо. Ровным счетом ни-че-го! – чуть не топая ногой, твердила я в трубку. – Я устала. Пока, мама.

Лёгким движением руки мобильник оказался где-то под кроватью, а на ровной поверхности овального зеркала, висевшего в палате, вырисовывалось моё отражение. Волосы стали иссиня – чёрными и жёсткими. Моя кожа была очень бледной. Мои руки потрескались от вечного соприкосновения с водой и моющими средствами. И на мир я смотрела теперь совсем по– другому.

Вот уже вторую неделю я не выходила из больницы. Нет, конечно, можно было покидать стены этой плачевницы, но не более чем на сорок минут. За это время мамочка должна успеть спуститься в подвал – переодеться, подняться наверх, выйти через парадное крыльцо на улицу, затем – из своего корпуса, а чтобы добраться до магазина, уйдут ещё сорок минут. Вопрос – зачем я куда-то пойду? Да и нет уверенности, что за моим ребенком будет хороший присмотр, хотя больница и переполнена медперсоналом.

Вон Ольга из соседнего бокса, приверженница искусственного питания. Кормит только смесью и ровно через три часа. Вот она уходит из больницы на этот промежуток времени и не боится. У нее дочка спит. А у Шурки весь изревится, если оставить. Как-то ей пришлось уехать, на вокзал нужно было – деньги от родственников знакомые передавали, так когда она приехала, Богдан задыхался от плача. Он лежал голодный и холодный в мокрых пеленках и звал маму. Но никто к нему даже не заглянул. Стены между боксами плотные, другие мамочки не слышали его ора, да и нельзя в чужой бокс заходить. А медсестрички в это время сидели и пили чай. Я бы всех таких «сестричек» к стене ставила!

Иногда, когда у нас бывало свободное время, что случалось крайне редко, мы встречались в коридоре и сидели в кожаных креслах. В один из таких дней в больницу поступила роженица. Я такую женщину видела впервые. Тощее приведение двигалось к нам навстречу. Она шла в шлепках без носков, и ее ногти цокали по полу. Моему удивлению не было предела. Мы сидели с Танькой Грошевой, ее бокс находился напротив моего, и смотрели на это «чудо». Этой девке автоматически было присвоено прозвище «призрак», с добавлением «летящий на крыльях ночи». Ее вид сказал о многом. И, когда мы узнали, что она, мягко говоря, слаба на голову, то поняли, что и «передком» тоже не сильна. Оказалось, это уже третий ребенок. Двое первых сейчас находятся в одном из детских домов Вологодской области. У нее был мальчишка. Крепкий. Сюда они попали так же, как и все – из-за небольшой асфиксии. То есть кто-то, например, родился и не сразу закричал, или задышал… А кто-то, как этот, просто запутался в пуповине. А это обозначает, что какие-то доли секунды он не дышал. Поэтому сейчас его будут всячески проверять. Ребенок же не виноват, что ему такая мать досталась. Мы с Танькой незаметно для себя встали с кресел и пошли за этим чучелом. Интересно, куда она двигается?.. Призрак летел в Танькин бокс!

– А-а-а-а-а-а! – открылись от удивления Танькины глаза и рот. Она мигом полетела в ординаторскую.

– Вы что творите? Вы кого мне подселили? – ругалась Грошева с врачами.

– Кого? – спокойно спрашивали они.

– Вы даже не знаете, кого подселяете мне! Я с этим чучелом жить не буду! Вы понюхайте, как от нее тащит! Это, во-первых! А, во-вторых, у нее не все в порядке с головой! Мало ли что ей взбредёт! – расходилась Танюха.

После «тёплой» беседы с заведующей отделением «летящую на крыльях ночи» от Грошевых переселили. Танька вздохнула с облегчением. Она-то вздохнула, но вся больница была в напряжении. Это чучело поселили в отдельный бокс. Но это не спасло от ее общества. Она ходила по больнице взад и вперед, заглядывая ко всем в окна, и смотрела на чужих малышей до тех пор, пока ее не заметят. Ее гнали отовсюду. А она, видимо, не понимая, что делает, не останавливалась на достигнутом и пыталась пройти в бокс. Её били и снова гнали. И поделом.

Как-то утром в столовой, когда по сложившемуся режиму, мы ели рисовую кашу, она села напротив меня, но за соседний столик. Я не могла смотреть на кашу, а она уплетала ее за обе щеки. К ней подошла женщина, которую звали Мариной, и подала большое сочное яблоко. Та кивнула головой в знак благодарности. Все покосились на Марину, мол, ты чего? Она повернулась и сказала: «У меня родился второй ребенок от второго брака. Я вышла замуж в 19. Первый муж пил, шлялся, и, когда всем девчонкам в роддом приносили фрукты и сладости, мой благоверный таскал мне морковку с личного огорода. Когда нас выписывали, всех забирали с цветами и улыбками, а я пришла в дом, заваленный бутылками, которые вымыла, сдала и купила на них пачку молока и батон белого хлеба. Я понимаю, каково приходится сейчас этой женщине. Ей никто и ничего не принесет и даже доброго слова не скажет. Пусть порадуется».

Девчонки встали со своих мест и тоже дали ей по фрукту.

Но это была единичная акция. Больше этого призрака никто не жалел. А за что? За то, что она шляется по коридорам, оставляя одного маленького ребенка в боксе? Он вечно сырой и опрел уж до мяса. Мы отдавали ей свой крем и присыпку, но она не удосуживалась ухаживать за своим сыном.

– Наверно, и этот попадёт в детский дом, – прошептала мне Танька.

– Да уж лучше туда, чем с такой маткой, – отозвалась я.

В том крыле лежала не только эта сомнительная личность. Был целый бокс отказников. Так и стоят перед глазами двое ребятишек. Эдуард и Ярослав. Эдик – маленький, какой-то кривой, с длинными, черными волосами, большой головой и узкими глазами – его диагноз знали все. Даун. А второй, Ярик, – сильный, крепкий, глаза зеленущие, большие! Сам такой миленький! От этого-то какая непутёвая могла отказаться? Да, если и больной, это ж твой! Родной! Какой бы ни был!

Мы с Танькой долго смотрели на этих малышей… Стояли и переглядывались, и во взгляде нашем угадывались все мысли, посетившие нас в тот момент.

Расстроенные, мы пошли в свои боксы. На посту сделали отметки о состоянии здоровья своих детей и хотели уже расходиться. Нина Васильевна, звонкоголосая медсестра, остановила нас своим вопросом: «Что? К отказникам ходили?» Мы переглянулись. Откуда она могла знать?. «Да отказник-то там только один, – продолжила она. –  Второго заберут. У матери его кости во время родов сильно разошлись, лежит в больнице в тяжелом состоянии, встать не может, да и нельзя пока. За ней за самой утки выносят, а как она будет за ребенком ухаживать?.. Вот и лежит он у нас, а она в другом здании. Бедные. Вот ведь как ещё бывает.»

Посмотрев на ситуацию со стороны, я поняла, что у меня ещё не худший вариант, который мог произойти. Варя заплакала, и я мигом метнулась к ней. Она уже была не так слаба. Ей проделали капельницы и уколы. Теперь нам прописали массаж. Говорят, что он вообще на ноги хорошо ставит. Да она у меня и так уже активная стала – вон как возится. А за ночь вообще по нескольку раз разбудит – кушать просит. Теперь мы прибывали с каждым днем на 100 грамм, редко, когда на 60 или 80. Я спала по часу в сутки, все время сцеживалась или ухаживала за ребенком. Поэтому, когда мне кто-то звонил в этот час, я приходила в такой гнев, что звонящий быстро сам бросал трубку. В этот раз мне попался «МУЖ».

– Ма-аш, привет! Ну, как вы там?

– Лучше всех, – пробурчала я. – Что надо? Неделю не звонил – вспомнил вдруг?

– Ну что ты! Перестань! Когда выписывают? Когда приезжать за вами?

– Не знаю. Отстань. Ещё не скоро.

Я бросила трубку, перевернулась на другой бок и уснула. На часах было 12 ночи. В уличное окно светил фонарь, а в окне, выходящем в общий коридор, появилось мутное лицо Призрака. Я почувствовала на себе напряженный взгляд и открыла глаза. Это чучело с цокающими ногтями на ногах стояло и смотрело на нас с Варей! Я вскочила и пулей выбежала к ней. Взяв за шкирку, оттащила ее в другое крыло и сказала: «Чтобы и духа твоего не было рядом с моим боксом! Поняла?!» Та утвердительно кивнула.

Я вернулась в 21-й бокс и легла на свою кровать. Меня потряхивало и знобило. Варя заплакала и завыла. Время еды. О-о-о! Я так никогда не высплюсь. Накормив Варю заранее приготовленным молоком, положила ее рядом с собой. Мы уснули. Сегодня я проспала четыре часа! Господи! Какое это счастье! Не один, а целых четыре!!!

Нина Васильевна сегодня пришла раньше обычного. Подозвала меня и потихоньку сказала: «Так. Сегодня вы идёте на УЗИ. Ещё я Грошеву записала. УЗИ головы. Приготовьтесь».

– О, Боги! Как мне страшно. Я надеюсь, что всё будет хорошо! – поделилась своими переживаниями с медсестрой.

– Шапочку не забудь ей одеть, – предупредила та.

– Но у меня нет сейчас маленькой шапочки… – расстроилась я.

– Как нет? Ну, ничего, я запеленаю ее с головой – ерунда! – подмигнула Нина Васильевна.

Прошло полчаса, и медсестра пришла снова.

– Готовы? Давайте я вам помогу.

Нина Васильевна по-быстрому укутала Варюшку, и мы пошли по коридору ближе к нужному кабинету. Там уже кто-то был на приеме. Нам пришлось ждать. Мы сели на диванчик, рядом с нами плюхнулись Грошевы.

– Говорят, там тетка злая работает. Кричит на мамочек, если что не так.

– Я ей покричу…

Ждановы! Ваша очередь! Я встала и понесла Варюшку на экзекуцию. Ее положили на холодную кушетку, распеленали и намазали голову каким-то прозрачным гелем. Варя молчала и не двигалась. Она смотрела в одну точку и не понимала, что с ней делают. Женщина аккуратно водила по ее голове специальной аппаратурой, которая передавала всю информацию на экран.

– Лучше. Значительно лучше, – констатировала докторша.

– Ф-фу, слава Богу! Я уж напугалась!

– А чего Вы боитесь? У вас всё хорошо. Через несколько дней, наверно, выпишут. Вы поправляетесь. От ишемии не осталось и следа.

– Как же хорошо-то! Какие хорошие новости! Мы уже 18 дней тут. Я устала.

– Ничего. Недолго осталось мучиться.

Я обтерла Варю от этой слизи, закутала ее, поблагодарила доктора и пошла к себе в бокс. Моей радости не было предела! В общем коридоре я натолкнулась на нашего лечащего врача. Ольга Петровна, как обычно, куда-то спешила.

– Ольга Петровна, можно Вас на минуточку.

– Что такое? Что случилось?

– Я хотела поинтересоваться, что за диагноз у нас.

Наша докторша выпалила мне название диагноза чуть ли не на латыни и посмотрела на меня… Я стояла в недоумении. Словосочетание «нервная система» меня очень задело. Неужели моя доченька будет инвалидом? Тут я вспомнила, что у нее часто трясется нижняя губка. О, Господи! Только не с нами. Тогда Ольга Петровна добавила: «Вас, наверно, интересует дальнейшая судьба ребенка».

– Да, – без промедления добавила я.

– У Вас будет абсолютно нормальный ребенок! Не переживайте.

После этих слов с моих плеч такой груз свалился! Нет. Не камень! Валун! Гора сошла! Э-эх! Вот она жизнь! Вот она жизнь! Возрадуйся!

Сегодня все шло по-другому. И снег за окном падал прекрасней. И Варя улыбалась теплее! И медсестры были доброжелательней и дружелюбней! Сегодня был мой день! День мамочки из 21-го бокса! Мамочки, которая не спала ночами, следя за покоем своего ребенка. День женщины, которая не отходила от своего чада, меняя капельницы и пеленки. Женщины, которая сцеживала свое молоко по часам и минутам, и выкармливала малыша! Варя шла на поправку – это была моя победа! Болезнь отступала!

Моя девочка стала сосать соску, как все обычные дети. Теперь я дышала спокойнее. Моя осанка стала тверже. Шаг ровнее. И все-то у меня спорилось да ладилось. Я переодела Варю, накормила ее, уложила спать, и пошла на обед. В столовую.

Маринка, Танька, Ольга и остальные – все уже были там. Осталось только два свободных места. Я заняла одно из них. Сижу, ем. В светлое помещение вошла девушка в светло-голубом спортивном костюме. Я видела ее уже не в первый раз. Она все время ходила поникшая и печальная. Мне всегда хотелось узнать, что с ней, но как-то не получалось завести разговора. Она сидела напротив меня. Долго водила ложкой в супе и не ела. Я спросила: «Что с тобой?»

– Наверно, что и со всеми здесь. У меня болеет ребёнок, – не поднимая голову, ответила она.

– Ничего! Поправится! – ждала я, когда она на меня посмотрит.

– Тебе легко говорить! Она у меня вообще не ест… – бросила она ложку в щи.

Я вспомнила, что, проходя мимо их бокса, видела, как эта мамочка стоит у кроватки малыша, а над ним висит какое-то оборудование. В колбе бурлят и вьются пузырьки. Но я не знала, что это.

– Ты понимаешь, она не может глотать! Я кормлю ее через зонд! – со слезами она посмотрела на меня.

– Как раз таки я это отлично понимаю! Сама через это прошла! Только я вот, что сделала: попросила врачей убрать этот зонд, и потихоньку приучала ребенку к соске. Попробуй и ты! – вселяла я в неё уверенность.

– Ты, правда, так сделала? – боялась мне поверить она.

– Конечно! – уверяла я.

Мамочка успокоилась, скушала суп, второе, выпила компот и, воодушевлённая, исчезла из столовой. Я сидела довольная тем, что смогла хоть кого-то подбодрить. Народ не расходился. Это было единственное место, где можно было пообщаться и отвлечься от проблем.

– Машка, спой песню, – просили меня девчонки.

– Ну, что вы! Сейчас услышат, опять заорут!

– Да ну! Пой давай! Ну, хотя бы частушку тогда.

– Ну, хорошо! Только одну!

Все сидели в ожидании моего перла.

– А давай матюкальную! – предложила Танька.

– Ну, давай, ты можешь! Повесели нас, – начали все остальные.

Я запела: «Раньше я жила – не знала, что такое кокушки а-а-а, пришло время. застучали-и-и кокушки по жопушки»! Девчонки расхохотались, и вышло это так громко, что нас услышала медсестра: «Это ещё что такое? Вы забыли, где находитесь? Это больница! Боль-ни-ца! Успокойтесь и ведите себя прилично!»

– Радовались бы, что мы отвлекаемся. И так у всех только горе на уме, – высказались девчонки.

Я не унималась и допела им эту песню шёпотом: «Бригадир у нас хороший. Бригадир у нас один. А-а-а! Соберёмся всей бригадо-о-ой. И хм-хм ему дадим!»

– Ну, Машка, ты даёшь! Хоть ты повеселишь, так ладно.

– Ладно, девочки, расходимся. Пора уже.

До ужина время пролетело быстро. На нем ко мне подбежала мамочка в светло-голубом спортивном костюме. Она откуда-то знала, как меня зовут.

– Маша, Маша! Она ест! Ест! Как хорошо, что ты мне это посоветовала! Она ест, только срыгивает потом все…

– А ты как хотела? У нее желудок еще не привык к этому. У меня сначала вообще по 10 граммов ела, а теперь 75 и больше! Ничего – все будет хорошо, я узнавала, – с улыбкой произнесла я.

Входные двери хлопнули, и с улицы зашла новая мамочка. Ее встретила та же молочная медсестра, что и меня, Людмила Александровна. «А где дети?» – спросила она.

– Сейчас принесут.

Через несколько минут занесли двое близнецов. Медсестра взяла обоих на руки и понесла в бокс. Мамочка, растерянная и взлохмаченная, бежала за ней. Мы с Танькой были в шоке.

– Двое!

– Двое.

– С ума сойти! Тут с одним-то не знаешь, как справиться!

– Бедная. Намучается.

Не успела я это произнести, как входные двери открылись снова. Шла мамочка и три медсестры. У каждой сестрички по ребенку.

– Тройня!

– О, Господи, что за день?!

– Дар речи потерять можно!

– Как она с тремя обходиться будет?

– Может, родственников пустят, чтоб помогали ей.

– Не знаю.

Мы сидели, выпучив глаза и открыв рты. Смотрели друг на друга и сопереживали молоденькой мамочке.

«Мамочка из 21-го бокса»! – кричала меня медсестра. Я испугалась и побежала к своей палате.

– Что случилось?

– Вы переезжаете!

– Куда? Зачем? Нам и тут хорошо!

– Это не обсуждается. Врач так сказала. Вы уже почти выздоровели, а тут поступили «тяжелые», им лучше лежать отдельно. Вы переезжаете к Грошевым.

– А? К Грошевым! Тогда ладно!

Я собрала свои вещи, подхватила Варю, и мы перешли в другую комнату. Там было большое окно, которое выходило на город!

– Как тебе повезло, Танюха! А у нас только крышу соседнего здания видно. Ты, наверно, в Новый год и салют видела…

– Конечно!

– А я дак спать легла. Никакого салюта, никаких поздравлений. Нет, родные, конечно, мне звонили, ну да разве мне до этого.

– А муж?

– И он звонил. У него там очень весело было. На площади отмечал! Как раньше. Как будто нас и нет вовсе. А мы есть. Мы лежим в больнице.

– Вот урод!

– Да. Я уже к этому привыкла. Мне теперь он совсем безразличен стал. Главное – Варя. А она идёт на поправку, и скоро нас выпишут! Я надеюсь.

День выписки был назначен на пятницу. Я так готовилась. Всех обзвонила! Только Ольга Петровна, наша врачиха, быстро опустила меня с небес на землю.

– Даже и не выдумывай. Слаба она еще у тебя. Здесь полежите.

– Как? Вы же говорили, что в пятницу выпишите нас.

– Мало ли что я говорила?! Нет, и всё. У вас еще. Хм. Хм.

У Вас желтуха вон!

– Какая желтуха, Ольга Петровна? Откуда?

– Что? Не видишь? Будете на кварцевой лампе лежать… 24 часа в сутки!

Я вернулась к себе в бокс и зарыдала. Все это время я пыталась сдерживать себя и держать свою слабость в кулаке. Но тут что-то лопнуло, я не могла противиться своим чувствам. Казалось, что мое рыдание слышит вся больница.

– Не выписывают! Не выписывают! Зачем же тогда обещали? Я больше не могу видеть эти стены, белые халаты! Как же мне все это надоело! Бедная моя девочка – снова какие-то процедуры придумали!

Нам принесли аппарат. Нужно было прикреплять пластину, похожую на лопату, к Вариной спине, и в таком положении она должна была находиться целые сутки. Я положила Варю на этот аппарат, потом обернула ее пеленкой, что и вовсе обездвижило мою малышку. Нажала на кнопку. От предплечья, где виднелись щели между телом и материалом, исходил голубой свет. Кое– как Варя уснула. Я успокоилась. В больнице воцарилась тишина и покой.

Ночью Танькин сын заныл, но она его не услышала, уж больно крепко спала. Зато его услышала моя Варя! И заплакала еще сильнее. Теперь проснулась и Грошева и начала говорить мне о том, что мы, видите ли, громкоголосые, разбудили её сына. Доказывать, что всё случилось наоборот, было бесполезно. Я просто качала Варю и даже не включала свет. Наши соседи по палате уснули, Варюша тоже закрывала глаза. Я стояла спиной к окну, ведущему в коридор, и почувствовала на себе взгляд. Обернулась, и вскрикнула от испуга! Там стояла медсестра и смотрела на меня из темноты.

– С ума что ли сошла?! – покрутила я ей пальцем у виска и добавила. – Что? Заняться больше нечем, как подсматривать?

Она ушла. Я положила ребенка в кроватку и прилегла. Уснула.

Утро было добрым. Лучи солнца играли на моей подушке. А город постепенно оживал. Об этом говорили прохожие, появляющиеся на улицах, и бегущие на работу. Я смотрела в окно. Таньки в боксе не было… Куда же она делась? Не успела я об этом подумать, как дверь отворилась и она, весёлая, забежала в комнату.

– Машка! Нас выписывают! Ур-ра!

– Да? Повезло.

– Так и вас!

– Как нас? Мне вчера сказали, что еще неделю тут лежать надо!

– Ничего не надо! Сейчас народу вон сколько поступило – размещать негде. А мы с тобой только место занимаем.

– Так когда выписывают-то? Сейчас что ли?

– Нет, завтра с утра мы можем быть свободны. Слушай, мне надо за одним документом отлучиться, ты не посмотришь за моим Яриком?

– Да, конечно, посмотрю! Езжай.

Танька быстро оделась и смылась. Я осталась с двумя маленькими детьми. Им еще и месяца не было. Обоим по 21 дню.

Ярослав заплакал. Я подошла к его люльке и стала ее катать. Хорошо, что она на колесиках. Ребенок не успокаивался и начал заливаться. Я взяла его на руки, сунула в маленький ротик соску – замолчал. Проснулась Варя и тоже начала голосить. Танькин сын снова заплакал. Вой с обеих сторон мне изрядно надоел. Я положила мальчика в его люльку, а Варю взяла на руки. Ногой катала кроватку на колесиках, в руках держала свою дочь и бесконечное «ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш» уносилось под потолок. Успокоились. Слава Богу!

Послышался звук перфоратора. О-о, нет! Этого я не перенесу. На нижнем этаже шел ремонт. Черт! Как же мне повезло! Не обращая на тяжёлый звук внимания, дети продолжали спать. Я прилегла на свою кроватку и взяла в руки мобильный. Пятнадцать «пропущенных»! Мама, муж, сеструха, Юлька – все звонили по нескольку раз. Я набрала маму.

– Мама, нас завтра выписывают!

– Здорово! Я же говорила, что осталось немного потерпеть!

– Да-да, говорила… А еще ты говорила, что у каждого свой крест… Что мне выпала вот такая доля, и я должна с ней справиться.

– Да, Маша, говорила. Еще никому не давались детушки легко. Тебе вон что пришлось испытать. За вторым теперь, наверно, подумаешь еще идти или нет.

Я промолчала.

– Так во сколько вас ждать? Вадька поедет за вами?

– Наверно.

– Ну, хорошо. Мы тогда с Танькой пойдем к вам, приберем все, намоем да печи натопим.

В бокс зашла докторша, и мне пришлось отключиться.

– Мария, готовьтесь к выписке, завтра с утра можете быть свободны!

Она оглядела Варюшку еще раз.

– Вот видишь, как она изменилась. Теперь настоящая! Вон какая крепкая. Давай-ка взвесим ее.

– Сколько-сколько, – спрашивала меня Ольга Петровна, поглядывая на весы. Варя тянула ко мне свои маленькие ручки, а на дисплее высвечивалось 3209.

– Ну, вот! Нормальный вес – можно выписывать! Кушает как? Хорошо?

– Да.

– Ладно. Я пошла. А вы готовьтесь.

Я набирала мужа, а он все не брал трубку. Потом перезвонил.

– Ма-аш…

– Вадик, нас выписывают! Ты приедешь завтра?

– Во сколько?

– Чем раньше, тем лучше.

– Хорошо. – он замялся.

– Что такое?

– У меня денег нет.

– Замечательно! Как водку жрать, так у него и деньги, и друзья, и время есть. Как жену с дочкой из больницы забрать – ничего нет! – я рвала и метала.

Он молчал.

– Так… Ладно… Вот где позорище-то а! Короче, ищи машину, у меня деньги есть. Я сама заплачу. Ты, главное, купи коробку конфет и бутылку Шампанского на выписку. Хоть это-то сделай по путью!

– Хорошо, Машенька.

– Всё! Свободен!

– Целую, люблю, пока.

– Пока.

Я негодовала. Опять все проблемы приходилось решать самой. Что за тряпка?! Как можно быть таким тюфяком????? Эх! Ладно! Потом об этом подумаю – надо вещи собирать.

У меня набралось несколько пакетов. Странно, сюда ехала, вроде, меньше всего было.

Кто-то пронёсся мимо коридорного окна, и в комнату вбежала запыхавшаяся Танька:

– Ну как?

– Чего «как»? Нормально. Сейчас нормально. А, как ты ушла, так дали жару оба!

– Спасибо тебе большое. Я пока ездила, вся испереживалась.

– Ну да ничего, мы справились.

Танька стаскивала с себя штаны и переодевалась в халат. Я укладывала вещи.

– Пойдём в столовку? Чая попьём, – предложила мне Танюха.

– Ну, пошли, когда ещё с девчонками увидимся. – встала с кровати и я.

За белым столом у большого окна, как обычно, уже сидели Маринка, Шурка и Аленка.

– Девчонки, давайте к нам за стол, – позвали они нас.

Мы сели.

– Что? Опять чай со сгущенкой пьете? Скоро уже на него и глаза смотреть не будут. – Подтрунивали мы над ними.

– Ага. Пьем. А куда деться? Сказали ж всем, что, ежели так пить, молоко прибывать будет. Вот и пьем, – разбалтывали они чай молочного цвета в своих чашках.

Я налила себе такого же напитка. И Танька. Мы светились от счастья, и это было заметно.

– Вы чего такие радостные? Выписывают что ли? – с иронией спросили взрослые мамочки, зная, что такого быть не может, ведь мы поступили намного позже, чем они.

– Ага! Выписывают! – чуть не хором ответили мы.

– Правда? – повернула голову рыжая Маринка.

– Да! Завтра утром будем на свободе! – парировала Танюха.

– Поздравляем, – сказали девчонки и поникли. – Нет, мы, конечно, рады за вас! Нам бы ещё за себя порадоваться…

– Так сказали, что многих сейчас выпишут.

В столовую зашла докторша. Перечислила всех сидящих по именам, а потом добавила «готовьтесь к выписке».

Нам впору было всем плясать! Сегодня мы не могли наговориться и напрощаться.

– Может, бутылочку раскатим? Когда еще свидимся? Тут, как на войне, побывали. Боевые товарищи, так сказать, – предложила кудрявая Алёнка.

– Да, неплохо бы. Только время-то смотрите сколько – нас уже не выпустят из здания, – заметила Шурка.

– А жаль! Пошкодили бы на прощанье. – сожалела Маринка.

– Ага. Тут одна целую неделю втихаря пила. Так узнали – такой скандал был, ее сразу и выгнали! – рассказывала наша рыжуха.

– Ничего себе – сразу! Неделю ведь пила! – раздался дружный смех.

Хохоток пробежался по столовой и затих в соседних боксах. Вечер пролетел незаметно. На город опустилась ночь. Я накормила Варю, и решила отнести пустую бутылочку в комнату, где потом мылась и дезинфицировалась эта посуда.

Мне пришлось миновать несколько коридоров прежде, чем я попала в нужное место. В последнем – не горела лампочка. Я шла быстро. Вдруг из темноты послышался какой-то шорох, и чей-то голос сказал: «Опять ты?! Эй, мамочка из 21-го бокса? Так ведь»? Я вздрогнула от неожиданности.

– Да, я это.

– Ты когда-нибудь спишь? Все время у тебя какая-то работа. Отдохнула бы. Как ни погляжу – то ты пол моешь, то с ребенком занимаешься, то вон с этими бутылочками носишься… – говорила старая санитарка, спящая на диванчике возле входных дверей.

– Так ведь все надо что-то, – ответила я и прошла дальше.

В комнате, в которую сносили все бутылочки, горел свет. Я положила свою в общий таз и пошла обратно в бокс.

Утром была беготня. Все носились по больнице. И я в том числе.

– Бокс помойте. И стены в нем тоже, – зашла к нам санитарка.

Она ушла, а мы дополнили: «Ага – щас!»

Ко мне прибежала молодая медсестра и сказала, что за нами приехал муж, который ждет в коридоре.

– Вот – одежду на выписку привёз, – показала она мне пакет.

Сама же из него всё достала и стала одевать Варвару. Я тоже собиралась. Накрасила глаза, заплела косу, переоделась – я приготовилась за десять минут.

– Уезжаете уже? – прибежала откуда-то Танька.

– Да. Все, слава Богу.

– А я так только после обеда. Пойдемте, провожу.

Мы шли по общему коридору, озаренному теплым светом. Алёна несла Варюшку, я и Танька бежали рядом.

Вадик ждал, переминаясь с ноги на ногу.

– Держите дочку, – произнесла Алёна, передавая ее в руки мужа.

Он весь покраснел и сказал: «Я боюсь».

– Держите-держите, – ещё раз повторила медсестра. Он взял. Я подала конфеты и Шампанское. Мы обнялись с Танькой на прощание, поцеловались, нашу семью сфотографировали, и мы отправились на выход.

По ступенькам муж шёл осторожно, боясь поскользнуться и упасть. На улице нас ждала машина. Я первый раз за месяц вышла на воздух. Казалось, что он меня опьянит. Было ощущение, что я попала в другой мир. Вадя сел на заднее сидение с нашей малышкой, а я – вперёд.

Мелькали дома и проспекты, рекламные плакаты и вывески. Всё светилось и говорило о весёлой жизни. «Вот она – жизнь! Красивая, счастливая, здоровая! Вот такой она должна быть», – думала я, сидя в кресле автомобиля. Месяц заточения прошёл. Теперь всё будет хорошо. Никаких уколов! Никаких процедур! Я ликовала! Я дышала полной грудью. Из замкнутого пространства, мира боли и нервозности я попала в страну свободы. Правда, свобода эта оказалась достаточно мнимой.

Глава II

Покой нам только снится…

«Ты помни: время – лекарь,

но если действие пойдёт наоборот,

то этот врач народный станет зверем

и облачится, не пойми во что.

Бывает, что лекарство лечит.

Но нужно меру знать и не перегибать.

А ты, несчастный, просишь быть без гнева. Но разве прав ты? Отвечай! Ты прав?»

Мария Хаустова

Мы приехали домой. Двери моей квартиры мне открыла Танька, в другой комнате стояли ее муж и дочь. Я была приятно удивлена – они все прибрали, приготовили поесть и истопили печь. Войдя в комнату, увидела на окнах красивые желтые шторы, о которых я так когда-то мечтала. «Дарю», – сказала Таня. Всю квартиру она украсила яркими воздушными шарами. Мне было настолько приятно, что я светилась от счастья. Для Вари была приготовлена кроватка, в которую сразу ее и уложили. Моя доча была настолько маленькой, что люлька казалась пустой. Малышка, как горошинка, пряталась под одеялом.

– А где мама? – спросила я сестру.

– Она заболела. Поэтому не пошла.

– Ой, какая хорошенькая! Можно я ее подержу, – просила племянница.

– Нет, она еще слабенькая. Да и ты еще мала для этого.

Варя тихо спала в своей кроватке. Мы пошли на кухню. Танька не переставала меня разглядывать.

– Господи! Как ты похудела! Ты же просвечиваешь!

– Еще бы!.. На двенадцать килограмм…

– Бедняжка, похудеешь там!..

– Да уж. Я и представить не могла, что у меня! У меня! Будет депрессия.

– Никто не мог. Так вышло. Ты молодец, ты у нас сильная.

– Я не могла по-другому, это же мой ребенок. Я за нее в ответе.

– Ты права. Ладно – отдыхай. Мы позвоним ещё.

«Юлька, одевайся!» – крикнула Таня дочь. Они ушли. Мы остались втроем. Вадик долго всматривался в мое лицо, а потом сказал: «Милая, у тебя лишь нос да глаза остались. Как ты всё выдержала?»

– А по мне не заметно? – спросила я.

Он посадил меня к себе на колени и обнял. Казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из моей груди. Но не оттого, что я так соскучилась и была рада его видеть. Нет. Не от этого. Я в ту минуту вообще не могла себя понять. Было ощущение, что меня обнимает чужой человек. Я не испытывала к нему никаких чувств. Это от обиды? От того, что ему не довелось пережить, что и мне? А может, когда рождается ребенок, любовь мужчины и женщины умирает, возрождаясь в нём? Что случилось? Почему так пусто и гадко? Что?

Я смотрела в его глаза и не видела того огонька. И в моих глазах его тоже не было. Потух? Угас? Куда он пропал? Все забито нервами и истошными воплями обиды и непонимания. Я устала. Я не хочу любить за нас обоих. Я не хочу куда-то рваться. Я хочу упасть на чью-то грудь и рыдать. Хочу, чтобы меня успокаивали и говорили, что «всё будет хорошо». Я хочу встать за сильную спину и идти за мужчиной след в след. Я хочу, чтобы вёл он, а не я.

День пролетел незаметно. Меня никто никуда не дёргал. И мне некуда было спешить. Самое главное, чтоб смесь была наготове – я решила дать себе отдых и кормила ребёнка молочной смесью. Отдых, правда, не получился. Каждые три часа нужно было вставать, наводить смесь, потом остужать её и выпаивать всё Варе. Первые три дня были великолепны. Вадик вставал утром рано, затапливал печь, носил воду. Я в это время управлялась с ребёнком. Что ещё для счастья нужно? А одной ночью он меня и вовсе рассмешил…

Я проснулась от Вариного крика. Она была вся сырая. Я ткнула мужа локтем в спину и прошептала, чтобы он принес воды. В это время я кормила Варю. Его долго не было. Потом открылась дверь, в которой появился мой благоверный. Вошёл с закрытыми глазами и целой бутылкой молока.

– На, – протянул он мне смесь.

– Зачем? – хихикнув, спросила я.

– Ну, ты же просила.

– Я просила воды, чтоб помыть ребенка, а ты принес молока. Вон у меня и так его целая бутыль!

– Да? – удивился он. – А я подумал, что надо смеси.

– Иди, наливай воды! – засмеялась я.

Так и блуждали полночи. Моя семейная спокойная жизнь скоро закончилась. На четвертый день нашего пребывания в родном доме муж покинул меня.

Он просто не пришёл на обед, затем – на ужин, а потом – и ночевать. На улице стоял мороз. Ветер продувал весь дом насквозь, и в помещении становилось прохладно. Варя постоянно писалась, я часто меняла пелёнки и стирала белье. Вода в бочке закончилась, а чтобы её принести, нужно было идти за несколько кварталов на колонку. Дров в доме тоже не осталось. Газ закончился. Мне хотелось рвать на себе волосы – я осталась одна с малюсеньким ребёночком в ужаснейших условиях. Я заложник обстоятельств. Мне даже некого попросить посидеть с малышкой, чтоб спокойно сходить за водой или дровами. Родным о поступке мужа мне сообщать никак не хотелось, а просить соседей было неудобно. Единственная подруга Юлька жила в другом городе и ничем не могла мне помочь. Если только морально. Я позвонила ей и зарыдала в трубку.

– Юлька! Что мне делать? Юлька!

– Что случилось? Ма-ша-ня! В чём дело?

– Он ушёл от нас. Бросил. Ничего не сказав, ушел. Я одна с ребенком в холодном дому осталась.

– Позови Таньку, пусть она с Варюшкой посидит, а ты переделаешь пока все дела.

– Думаешь?

– Да.

– Опять она будет язвить чего-нибудь…

– А ты не слушай. Вспоминай психологию: представь, что смотришь не на нее, а в аквариум – пусть лучше рыбки плавают, да пузырики идут. Она тебе твердить что-нибудь начнёт, а ты ей в рот смотри и представляй, что оттуда рыба выплывает! – смеялась подружка.

– Хорошо. Постараюсь, – вздохнула я.

Выхода не было, и мне пришлось это сделать. Сестра примчалась быстро. Я схватила ведра и пошлёпала за водой. Голубое небо отливало прозрачным и чистым светом. Струйка воды медленно вытекала из крана колонки. Я набрала вёдра до отметки «10л» и побрела домой.

Сняла с вешалки мужнину фуфайку и, накинув её на плечи, пошла в сарай. Набрала там охапку дров и потащила их домой. Еле растопив печь, смотрела, как огонь бегает по поленьям, поджигая на нём новые занозы. «Слава Богу! – присела я после этого на диван. –  Наконец-то со всем справилась.» «Ма-аш! – кричала из кухни Танька, допивая чашку чая и ставя её на стол. –  Я смотрю, ты всё? Побегу тогда восвояси!» «Давай! – ответила я. –  Спасибо за помощь!» С облегчением я откинулась на спинку дивана: всё-таки самое необходимое у меня теперь имелось! Вскоре в квартире стало тепло и сухо. Варя лежала в своей кроватке, а я в своей, и тупо смотрела в потолок.

«Чего ему не хватает? – думала я. – Я все ему прощаю. Все позволяю. Набрал кредитов, дома не помогает. А может, он от ребёнка устал? Вот тебе и «хочу нормальную семью». Слёзы выкатились из глаз моих и долго сползали по щеке. «Солёные», – подумала я, слизнув одну из них. «Да что мне муж? Неужели я сама не справлюсь?! – восторжествовал во мне воинственный дух. – Ещё не одна баба без мужика не пропала! Это они спиваются, бомжуют, умирают под заборами. А мы из другого теста! Бог подарил мне дочь, и я ее сохраню!»

Вадима не было пять дней. За это время я обзвонила всех его знакомых и друзей. Его нигде не было. На шестой он все– таки появился. От него тащило перегаром. Весь грязный, вонючий и, как обычно, с поникшей головой и умоляющим взглядом, он явился ко мне.

– Вот – Бог, вот – порог! – выставила его вещи в коридор.

– Маша, пусти! Я больше так не буду. Честно, последний раз было», – произнес мой нерадивый муженек.

– Последний раз, говоришь?! – не унималась я. – Последний раз был 18-го декабря. Забыл? Это был твой последний шанс. Я более не намерена этого терпеть. Я подаю на развод! И будь, что будет!

– Но я же тебя люблю!

– Какая-то странная у тебя любовь получается! Разве можно любимого человека на произвол судьбы бросать? Издеваться над ним? Думаешь, раньше все терпела, так и сейчас стерплю? Нет. Хватит. Я достойна большего. Мне столько пришлось пережить и испытать, а у тебя даже и малейшего сострадания ко мне нет! Не ценишь ты меня совсем и не уважаешь, так хоть бы ради дочери себя по-людски вел! Нет же – друзья важнее!

Я выгнала его. Он ушёл. Куда? Не знаю. Прошло две недели. Он вернулся. Хотел со мной помириться. Я остыла. Остыла от любви к нему. От обиды. Я не хотела смотреть на него, слышать его голос не могла. Все прошло. Разочарование погубило любовь и ее уже не вернуть. Раньше я возносила его на пьедестал, хвалилась им перед подругами, но что-то произошло и все пошло не так.

Насыщенный туман похож на смог, иногда они не различимы. Человек меняется, но как заметить ту грань, которую он преступил, чтобы это произошло? Ведь это такая тонкая грань. Она делит временной отрезок на «до» и «после». И это «после» меня совсем не устраивало.

Он умолял меня о прощении, но я была неумолима. Мое весомое и твердое «нет» резало его слух, а я гордо смотрела ему в глаза и продолжала: «Если ты не можешь меня любить, заботиться и быть рядом – отпусти»…

– Но я люблю тебя, – говорил он.

– Ты любишь только одного человека – себя.

– Ты говоришь так, потому что у тебя кто-то есть! – озлобленно и с обидой произнёс муж.

Я стояла в недоумении и ещё с большей обидой кричала на него: «С ума сошёл? Куда я денусь от такого маленького ребёнка? Как тебе вообще такое в голову пришло? Сам не чист?» Его глаза покраснели, а выражение лица приняло угрожающий вид. На газу стояла большая кастрюля с только что сваренным супом. Эта еда ушла бы на несколько наших обедов. Денег как всегда не хватало: я в декрете, а он и вовсе не работал, и эта пища была единственной в нашем доме. Схватив ту самую кастрюлю, Вадим запустил её в потолок. Картошка, капуста, курица – всё это разлетелось по всей кухне. Сырая ковровая дорожка теперь приобрела жирноватую плёнку, на кухонном уголке появились расплывчатые пятна, а я просто стояла и обтекала этой массой. Я боялась произнести слово, но понимала, если промолчу, он завладеет ситуацией и мне будет не справиться с ним вообще. Варя в это время спала в другой комнате и, странное дело, ничего не слышала. «Вадик, ты что делаешь? Совсем оборзел?» – повышая голос, обратилась я к мужу. «Суп, суп, опять суп… Сколько можно его есть?! Ты совсем не умеешь готовить! Который год с тобой живу, и всё одно и то же! Этот проклятый куриный суп!» – кричал он на меня. «Ах, тебя суп мой не устраивает? Да?! Я бы тоже лучше гуляша да чего повкуснее поела, но на что? На что, если ты никогда в своей жизни не раба-тывал, а если такое и случалось, ты или сбегал с работы, или слишком быстро уставал, или отношение тебе там не нравилось. Итог один – ты не приносил домой не копейки! Я в декрете! Мы живем в месяц на 4200 рублей! Радуйся, что хоть суп есть»! – не успела я это договорить, как в меня полетел стул. Увернулась. Тогда разъярённый муж взял в руки стол и со всей дури кинул его куда-то в сторону. Тот развалился, и его части оказались в разных углах. Более я этого выносить не могла. Но как быть – Варя ещё спит, он стоит в проходе, и если я даже захочу её взять, он мне не даст этого сделать. Открыв тугие, деревянные двери, я, в чем была, пошла к соседке. Ленка дрыхла после смены. Опять в магазине целый день отработала.

– Заходи. Чё, поссорились? – стояла она у плиты.

– Да не то слово, – слёзы брызнули из моих глаз. – Не вернусь больше. Хватит. Надоело. Сколько ж можно-то! Как я устала!

– И правильно! Разводись! Я дак бы на твоём месте давно уже это сделала. Ты посмотри, как он к тебе относится: денег не даёт, с дочкой не помогает, по дому ничего не делает. Ну, зачем тебе такой мужик, когда ты сама должна ходить за два квартала за водой, таскать дрова, да мало, что таскать, еще и заготавливать! Ты же даже печку сырыми дровами топишь! Разве у нормального мужика в хозяйстве сырые дрова?! Ему наплевать, как ты будешь с ребёнком!

Понимая, что Ленка права, я сидела молча. Потом скинула ноги с дивана и пошла домой. Собрала сумку, одела спящую Варю и пошла к маме. Колёсики коляски плохо ехали по взбившемуся снегу. Я так устала и выбилась из сил, что хотелось сесть посреди дороги и плакать. Капельки пота то и дело скользили по моему лицу и убегали куда-то в область шеи. Я шла дальше.

Толкая коляску вперед, я наткнулась на красную банку, которая снова затормозила наше движение. «О-о-о, сколько ж можно– то! – ругалась про себя я. – Ещё не лучше – колесо отвалилось!» С сумкой и Варей в одной руке, с коляской – в другой, я дотащилась до назначенного места, но, как назло, никого не оказалось дома. Ключ, как и в прежние времена, лежал на старом шкафу, который давно выставили в общий коридор: дома не нужен, а выкидывать жалко. Встав на цыпочки, я дотянулась до ключа и, зажав его в своей руке, подошла к замку. Открыла дверь и прямо в обуви прошла с ребёнком в комнату. Положила Варюшку на кровать, а сама рухнула рядом. Солёные капельки хлынули из моих глаз, вопросы «почему?» и «за что?» не находили ответа в моей голове. Сердце сжалось и ныло с такой силой, что хотелось свернуться в клубок и почувствовать чьи-то тёплые объятия. Но это всего лишь мечты и эмоции. Ничего подобного в ту минуту со мной и быть не могло. Варя закричала во весь голос – жарко стало. Развернув одеялко и вынув свою принцессу из пелёнок и одежды, я поднесла её к окну. Высокая берёза стояла вся в снегу и шевелила кружевными ветвями.

– Смотри, какое деревце, – говорила я дочке. –  Когда я была маленькой, как ты, моя мама мне так же показывала его, и я успокаивалась. Моё милое создание пилькало глазками и ничего не понимало.

Смеркалось. День близился к концу. Вскоре входная дверь открылась, и в ней показалась мама.

– Ой, кто это у нас? Какие хорошенькие здесь девочки, – заигрывала с Варюшкой мама. –  А какие маленькие пальчики, а какие большие, черные глазки… Маша, что случилось, – как бы между делом произнесла мать.

– Мы поживем у вас.

– Почему?

– Не могу больше его видеть. Наверно, я разведусь.

Мама промолчала, а потом добавила: «Подумай. Не руби сго-ряча».

А я про себя подумала: «Знала бы, о чём ты говоришь.»

На кухне все заскворчало и зажурчало, послышался звук кипящего супа. Да, да супа! Я с такой радостью поела у мамы куриного бульона, что она покосилась на меня и спросила, сколько я не ела.

– Недолго! Всего лишь сутки!

– Сутки?! Как сутки? Тебе нечего было есть? Почему ты сразу не пришла ко мне?

– Да, мама, сначала я подумала, кому нужны мои проблемы, а, когда стало совсем невмоготу, как видишь, я пришла сюда и сижу, ем твой вкусный суп.

– А Варя?

– А что Варя? У Вари молочная смесь на все случаи жизни. Ты забыла? Она сейчас питается только ей.

– Ф-ф-фу, – вздохнула мама.

– А где Танька? – старалась я перевести разговор на другую тему.

– Танька… Она сейчас с работы придёт, Юлька в школе, Сашка вчера в Череповец уехал. Поругались они.

– Опять?

– Да, как обычно. Не знаю, что на него нашло. Видно, захотелось снова холостяцкой жизни, а эта, глупая, всё терпит.

– Ой, мама, и как у нас так у обеих складывается всё в жизни неудачно. Что у Татки, что у меня.

Я доела суп и хотела приниматься за второе, как входная дверь распахнулась, и в ней показался сначала красный рюкзак, а потом и сама Юлька.

– Приве-е-ет! Машенька, я так рада! Приятного аппетита. А Варя где?

– Почивает твоя Варя.

– Да? Ну, я тогда с вами поем пока, а потом к Вареннику побегу.

– Мой руки, и садись за стол, – отправила мама Юльку к умывальнику.

– А у меня ведь сегодня двойка по матре, – ныла из ванной племяшка, – Бесит эта училка! И ведь всё из-за чего?

– Из-за чего? – подхватила мама.

Та, всхлипывая, продолжала: «А из-за того, бабушка, что я просто в рюкзак за линейкой полезла! Видите ли, все должно на парте лежать еще с перемены! И двойку влепила»!

– Иди, давай, ешь, отличница! – позвала её мама.

Та сидела раскрасневшаяся за обеденным столом и, вытирая, слезливые глаза, предложила мне: «Маш, а оставайся у нас, я по Варе так соскучилась!» Как ласковая кошка, она обвила мою шею своими маленькими руками и поцеловала меня в щёчку. «Ах, ты, подлиза, – с улыбкой прошептала я, – мы и так останемся, поживём у вас». «Ура-а-а-а!» – закричала Юлька. «Ага, Дядя Фёдор приехал!» – засмеявшись, ответила я на её возглас.

Постель нам с Варюшкой сделали в маминой комнате. Диваны стояли настолько близко, что был слышен каждый вздох. Маме к восьми утра нужно было вставать на работу, а посему она легла раньше всех и… захрапела. На город опустилась ночь, но тишина не наступала. Звонкий храп раздавался на всю комнату, и, казалось, он не прекратится никогда.

«Ма-ма, – шёпотом произнесла я. –  Ма-ма…» Она не слышала и продолжала дальше. Так как я лежала недалеко от неё, моя рука с лёгкостью могла до неё дотянуться. В одно мгновение я вытащила подушку из-под храпящей головы. Затихла. Потом заворочалась и долго не могла нащупать подушку. Я прищурила глаза и сделала вид, будто сплю. Мама приподняла голову, обвела меня взглядом, схватила подушку с пола и затащила её на прежнее место. «Всё. Теперь можно спать», – с радостью подумала я. Но не тут-то было. Не прошло и двух минут, как она захрапела снова.

Я встала с дивана, подоткнула одеяло Варюшке под бок и пошла на кухню. Достала из сумки свой ноутбук, положила его на стол и включила. «Привет, Интернет! Я иду к тебе!» – пронеслось в моей голове. Множество социальных сетей, в которых я была зарегистрирована, открывали мир эмоций. Когда я кликала по разным ссылкам, писала смс-ки и смотрела разные посты, казалось, что я совсем не одинока, но как только я закрывала крышку ноута, понимала, что вся эта ирреальность не даёт абсолютно ничего, кроме иллюзий и фальшивого чувства кому– то нужности. Кому не хочется чувствовать себя нужным, особенным, неповторимым? Это приятное чувство должно присутствовать в жизни каждого. И я не была исключением, мне тоже этого хотелось. Зайдя «В контакт», ни с того, ни с чего вдруг выплыла ссылка «Topface». А дай-ка зайду… Я кликала стрелочкой на разные вкладки, окна и наткнулась на сайт знакомств! Очень быстро мне стали приходить сообщения от разных мужчин, но все они были стандартны и не интересны. Своего рода заготовки, которые может отправить любой человек кому угодно. Я уже хотела уходить с этого сайта, как значок «Входящие сообщения» замигал снова. Пользователь «Azimschumann» прислал мне весточку: «Mariam i Like you». Хм. Интересно. Кто это? Англичанин, американец, грек? Его кудрявые волосы свисали чуть ли не до плеч; большой, красивый нос и зелёные-зелёные глаза впечатляли своей выразительностью. Это как-то необычно. Да кто бы он ни был, развею скуку. «Hi! How are you?» – напечатала я ему и нажала на кнопку «отправить».

Смс-ка мигом ушла, а я сидела и ждала, что будет дальше. Интерес рос и, елозя на стулике, я нетерпеливо обновляла страницу, а вдруг что-то уже пришло. Но ничего не приходило. Я плюнула и отправилась бродить по просторам Интернета дальше. Модные платья, писк сезона. мда… Таких и не носить-то никогда. Так. Мечты. А что? Некоторые мне бы подошли.

Время шло, стрелки часов бежали по циферблату, и вскоре пробило два ночи. Какая-то непреодолимая сила потянула меня вновь зайти на ту страницу и посмотреть сообщения. Точно! «Merhaba my darling! You beautiful! You nice!» Мне, конечно, было приятно. Но, учитывая, что я учила немецкий, прочитать по– турецки и по-английски в одной строке, было тяжеловато. На это я сказала: «PLease write Russia». «No problem», – такой ответ пришёл мне. В следующей строке уже было написано: «Ты так мне нравиться. Мёд моих очей. Мой султан». Я долго соображала, что за султан? Что это значит? Я же не мужчина. В самом деле… о чём это он? Несмотря на то, что я не совсем понимала, что именно он хочет сказать, общение наше продолжилось. Меня увлекало. Оказалось, что ему 34 года, живёт в Стамбуле и содержит свой интернет-салон. Верить ему или нет, я не знала. Но ради прикола пообщаться было можно. Он засыпал меня комплиментами, говорил, что красивее женщины, чем я, он не видел в мире. Меня это опьянило. Я рассматривала его фотографии и ждала новых смс.

«Mariam Skype?» – поинтересовался он о наличии этого Интернет-ресурса. Я же не знала и даже не представляла, что это. Он начал объяснять, что посредством скайпа можно говорить и видеть друг друга, да ещё и бесплатно. «Здорово. Нужно срочно такой установить», – решила я. Сказано – сделано. Минута, и я уже роюсь в поисковике, как правильно наладить эту программу. Получилось довольно-таки быстро. И, что интересно, нашли друг друга в одно мгновение, а вот кнопку вызова нажать было страшно. Я всё выключила и пошла спать. Комната по– прежнему звенела храпом, но он уже мне не мешал. Я прилегла к Варе и смотрела в потолок: «Странное дело, мой родной муж, самый близкий человек, который должен меня возносить до небес, почитать, уважать и всё делать для того, чтобы я и ребёнок были счастливы, унижает меня, позорит, оскорбляет, выгоняет из дома, а мужчина, который видит меня только по фотографии и вообще обо мне ничего не знает, говорит о том, что не мыслит жизни без меня. Разве я могла такое услышать от своего Вадима? Фу! Так и стоит в ушах его противный голос: «Опять этот суп сварила!» Ночь брала своё, мои веки закрывали глаза, и я отпускалась в Царство Морфея.

По белому полю, укутанному снежным покровом, я убегала от какого-то огромного зверя. Мои ноги утопали в снегу, и не хватало воздуха бежать дальше. Я упала лицом в сугроб и, слыша, приближающееся ко мне животное, пыталась не дышать. Было так страшно, что я не могла проронить ни звука. Казалось, мой голос куда-то исчез и, если я захочу что-то сказать, у меня ничего не выйдет. Тёплые, большие ноздри коснулись моего уха, и пышущее жаром тело, заслонило меня полностью. Я осмелилась и подняла голову. На меня смотрели чёрные глаза гнедого. Он наклонил свою голову ко мне и дал себя обнять. Я проснулась. Какой конь? К чему снится конь? На часах было три утра. Значит, я спала совсем недолго. Теперь, хоть спички вставляй. Поворочавшись в мягкой постели, я всё-таки задремала.

Яркое солнце разбудило своими лучами чуть свет. Мама увидела, что мои глаза открыты и сразу предложила: «Чаю?»

– Пошли, – отозвалась я.

На кухне лежал мой ноутбук, который мама в приказном тоне заставила убрать. Я повиновалась. Электрический чайник быстро вскипел, и чай был готов. «Как спалось? – спросила мама, – Что снилось?»

– Спалось не очень, кто-то громко храпел…

– Да? А кто, интересно? – с иронией ответила маман.

– Да есть тут одна. А вот приснился мне конь.

– Конь? Защитник, значит.

– Хм. Интересно.

На кухню вбежала Юлька и сердито посмотрела на бабушку: «Ну, ты и храпеть! Полночи из-за тебя не спала! Через стену слышно!»

– Ну, так ведь это непроизвольно. – осеклась мама.

– А ты в следующий раз перед сном песни три-четыре спой, глядишь, и храпеть не будешь. Я об этом в интернете читала, – предложила Юля.

– Ишь ты, какие все умные стали. Одиннадцать лет, а уже учит. Сопля! – ответила в своем стиле мама.

Юлька мельком посмотрела на меня и удалилась. Мама взяла сумку и пошла к дверям. «Ой, девки, туфля не налезает, помогите-ка. А где ложка для обуви? – спросила она. –  Ну? Долго мне вас ещё ждать?!» Я присела на корточки и помогла одеть обувь. Пятка никак не залезала, и мне пришлось засунуть свой палец ей в ботинок. «Э-э-эй»! – вскрикнула я и вытащила пострадавшего из-под маминой пятки. Палец раскраснелся и горел. Я по привычке сунула его под струю холодной воды. Прошло. «Ну, ничего-ничего, – подбадривала меня с улыбкой мама, – зато ботинок напялили».

– Действительно, – возмущённо ответила я.

Юлька хихикала рядышком: «Ага, а представь, если бы я ей одевала. У меня бы там вообще полруки осталось бы». «Дуры», – ухмыльнувшись, нарекла нас мать и скрылась за дверями.

Варя проснулась минут через пятнадцать после маминого ухода – поспать мне так и не удалось. Больной рукой я намешала молочной смеси, взяла Варюшку на руки и начала кормить. Сосок от бутылки она уже держала крепко, и мне не нужно было беспокоиться о том, сможет ли она наесться. Процесс шёл своим ходом, к нему мы обе с ней привыкли, и это стало уже обычным делом. Радовало, что всё происходит, как у обычных детей. Я держала Варину головушку на левой руке, а правой помогала держать молочный пузырёк. Юлька пришла посмотреть, как кушает её маленькая сестра. «Ух, ты, как сосёт прикольно! – говорила она, – А что за пятнышко фиолетовое на голове?»

– Какое пятнышко? – испугалась я.

– Да вот, сама посмотри! Неужели не видела? – Юлька тыкала на макушку пальцем.

Я дождалась, пока Варя допьёт молоко, подняла её вверх, чтоб та не срыгнула, а потом стала рассматривать странную кляксу на маленькой головушке. «Блин! Только всё стало хорошо! Опять в больницу… А, может, само пройдет?» – расстраивалась я. Хорошо хоть, что сегодня не выходной. Тепло одев дочурку, я вызвала такси, и мы отправились в поликлинику. В коридоре у кабинета педиатра стоял шум и гам. Народу, как обычно, тьма. А это кто? Что за знакомое лицо. Я увидела Алю с сыном, ту самую Алю, с которой лежала в послеродовом отделении у нас в районке. Она осунулась и похудела. На руках держала Пашку – черноглазый мальчишка никак не хотел лежать на медицинском столике, на который мама положила его сначала. Его крик раздавался на всю округу, и, чтобы хоть как-то утихомирить, мальчишку пришлось взять на руки.

– Здорово! – завидев нас, приветливо сказала Аля.

– Да здоровее видали, – осматривая её весёлым взглядом, ответила я.

– Ну, как? Отлежали в больнице?

– Да, слава Богу.

– Сюда на взвешивание пришли? Али как?

– Да у нас вон пятно какое-то на макушке. Хочу, чтоб посмотрели.

– А нам вообще сказали в область ехать, типа что-то с глазами у нас. Посмотрим.

– Ничего себе, очередь какая! Вы за кем?

– Маш, а чего тебе очередь, у нас дети до года, мы и так пройдём.

– Правда? – обрадовалась я. – Как хорошо-то.

У педиатра нас встретили довольно приветливо: «Ай, как Варенька выросла! Ай, какая крепенькая. Тфу-тфу-тфу! Ну, что у вас?»

– А у нас пятно какое-то на голове.

Врач внимательным, изучающим взглядом осмотрел пятно и констатировал: гемангиома волосистой части головы.

– Это что? Надо операцию делать? – услышав странное название, поинтересовалась я.

– Да полно те! Ты лучше возьми полиэтиленовый пакетик, приложи его к пятнышку и ручкой обведи по границе, подожди недельку, потом снова обведёшь. Там посмотрим: если будет расти, то подумаем, что делать, а коли нет – так и волноваться не о чем.

В непонятных чувствах я вышла с ребёнком из кабинета: то ли всё хорошо, то ли – плохо. Аля ждала нас в коридоре: «Ну, что?» «Да ничего, не понятно ещё», – промямлила я. «Нас брат на машине привёз, поехали с нами», – предложила подруга. «Конечно, поехали»! – обрадовалась я.

Мы сели в «девятку» и быстро домчались до дома. Время подкатывало к обеду, и скоро должны были все придти кушать. Я накормила Варю смесью и уложила в постель. Уставшая от людей в больнице, она быстро уснула.

Раздался звонок, и я пошла открывать двери. «Кто там?» – спросила я по привычке. «Я», – послышался из-за двери голос мужа.

– Чего надо?

– Я к Варе пришёл. Пусти.

– Она только что уснула.

– Так и будешь со мной через двери разговаривать?

– Так и буду! – не унималась я, – За что боролся, на то и напоролся!

В замке послышался поворот ключа, и голос мамы: «Что? Не пускает?» «Неа», – ответил он.

«Заходи», – открыла ему мама. Я чуть ли не зашипела, как змея, от злости: «Не хочу тебя видеть! Уходи! Чтоб в течение пяти секунд тебя тут не было!»

Он стоял с поникшей головой и протягивал ко мне руки: «Малыш, дай свою ручку, я хочу её поцеловать… Пожалуйста…»

«Повторяю второй раз для слабослышащих: видеть тебя не могу!» – отрезала я. Он пошаркал ногами, попрощался с мамой и, сказав «прости», открыл дверь и ушёл.

Тарелки с горячим супом стояли на столе, и, взяв любимую ложку и отрезав кусок чёрного хлеба, я принялась обедать. Мама посматривала на меня исподлобья и не решалась заговорить. По ней видно было, что вот-вот она лопнет оттого, как ей хочется мне всё высказать.

– Что? – громко и с вызовом спросила я её.

– А сама не догадываешься? – с язвинкой в голосе ответила она.

– Я с ним жить не хо-чу! Мне повторить это ещё раз? НЕ ХОЧУ!

– Я одна вас растила, знаешь, как это тяжело?!

– Представляю. Только чем так жить и мучиться, лучше одной воспитывать.

– О чём ты? Ты не понимаешь, о чём говоришь!

– Нет! Это ты не понимаешь! Ты хочешь, чтобы мой ребёнок смотрел на скандалы и драки? Ты хочешь, чтоб она начала заикаться от страха?

– Какие драки? Об этом ты мне ничего не говорила…

– Ах, не говорила! Да, не говорила! А зачем? Я не хотела тебя расстраивать. Слёзы градом хлынули из моих глаз, я бросила ложку и убежала в комнату. На голубом диване лежало скомканное одеяло, я укрылась им с головой и плакала навзрыд до тех пор, пока моих плеч не коснулись маленькие ручки. «Маш, успокойся. Всё же хорошо. Давай не плачь», – успокаивала меня Юлька. Я высунула голову из-под душного и темного покрывала и, всхлипывая, произнесла: «А я и не плачу». Большие Юлькины глаза заплывали солёной водой, и раскрасневшаяся, еле сдерживая слёзы, она смотрела на меня: «Перестань, а то я тоже зареву!» Она обвила мою шею руками и забралась ко мне на колени. В дверях показалась улыбающаяся голова: Танька пришла. «Что – тётушка с племяннушкой? Любуетесь?» – морща лоб и как-то по-особому поднимая брови вверх, спросила сестра.

– О чём горюете? – поинтересовалась Татка.

– Да вот, Машку успокаиваю! – выпалила Юлька.

– Это кто ещё кого успокаивает?! Смотри-ка, у меня весь ворот со спины сырой. Не знаешь, кто намочил?..

– Девки, пойдёмте поедим, а то у меня скоро обед закончится, так голодной и придётся идти.

После кушанья набралась целая раковина посуды. «Кто последний, тот убирает со стола и моет посуду», – выкрикнула я и побежала в комнату. Последней со словами «почему всегда я?» бежала ноющая Юлька. «Иди, иди, мой, раз проиграла», – ответила ей Танюха.

Таз с выбегающей из него пеной, готовый к водружению посуды, стоял на белом столе. Мелкая уже включила музыку на новом мобильнике, и могла спокойненько мыть тарелки и ложки, но чего-то ей все равно не хватало. «Машка! Маш-ка! Ма-ру-ся!» – кричала она меня.

– Чего? – приплелась я на кухню. –  Чего ты орёшь?

– Посиди со мной. Мне скучно, – упрашивала она меня.

– Ладно. Только при одном условии: ты расскажешь мне какую-нибудь интересную историю! Предупреждаю сразу – анекдоты твои слушать не хочу.

– Ну, хорошо, – замялась Юлька и запустила руки в таз с горячей водой.

Переминаясь с ноги на ногу у места работы и заглядывая на потолок, она начала: «Когда ты лежала в Вологде в больнице, ну с Варькой-то… я решила прибрать в шкафу. Вытряхнула все шмотки на пол с одной полки, потом в ход пошла другая, а потом. потом я застыла от удивления. Вместе с моими платьями и юбками из шкафа летели деньги. Да не простые, а пятитысячные! Прикинь! Я обомлела. Прыгнула на пол, да давай собирать каждую – больше ста тысяч набралось! Ох, и радости тогда было. Вот, думаю, ща мамке отдам, а она со всеми долгами расплатится. Ты же знаешь, что у нас их много. Собрала, значит. Еле дождалась, когда мамулечка с работы придет. Она только дверь открыла, а я сама не своя хожу, подозвала её в стороночку, денежки протягиваю и говорю: «Смотри, сколько я нашла!» У неё глаза от удивления раскрылись. Я стою, жду реакции. А она деньги у меня выхватила и засмеялась: «Вадька, поди, опять кредит взял. Вот идиот – нашёл, где спрятать».

– А потом что?

– Что-что… Деньги, действительно, его оказались – пришлось отдать, – булькая в пенной воде маленькими руками, пробубнила Юлька.

– Так, а куда же он тогда деньги дел, – рассуждала я вслух, – ведь, когда он приехал за нами на выписку, был без копейки. Я даже на свои заранее скопленные деньги уезжала оттуда.

Юлька молчала. И только её глаза, выражающие недоумение, говорили о том, что и она этого понять не может.

День был в самом разгаре, когда я решила отвлечься и побродить вновь по просторам Интернета. Знакомый звук огласил о том, что скайп открыт. «Hi my darling», – пришла мне смс-ка. «I miss you too», – тут же прилетела мне другая. Мой рот расплывался в улыбке, и я начинала забывать о поступке мужа. «Ya lublu tibja», – открылось новое сообщение. Понимая, что такого быть не может, мозг опровергал все эти фразы, а богатая фантазия рисовала самые яркие картины и сочиняла необыкновенные истории. Это, знаете, как в том самом анекдоте, когда Артём только посмотрел на Татьяну, а она уже вышла за него замуж и родила троих детей… Я, по ходу дела, из той же оперы. Не успела я допридумывать себе новую историю, как на экране высветилось фото этого дарлинга и заиграла мелодия вызова. Я не знала, куда себя деть. Вместо того, чтобы нажать кнопку «ответить», я побежала к зеркалу – глянуть, как я выгляжу. Не хотелось упасть в грязь лицом. Совсем не хотелось. Длинные чёрные ресницы распушились, пухленькие губки, накрашенные бесцветным блеском, сверкали, распущенные волосы лоснились – я готова. Дрожащими пальцами я позвонила какому-то неизвестному поклоннику, со странным длинным именем Azimschumann. «Hi! How are you?» – кричал в микрофон брутальный мужчина. Его чёрные, кудрявые локоны свисали до плеч, зелёные глаза горели выразительным и ярким блеском, широкий нос с горбинкой впечатлял. Он махал мне руками и посылал воздушные поцелуи, без конца признавался в любви, но, правда, на английском. Я написала, что ничего не понимаю. Он замахал руками, мол, это ничего, я что-нибудь придумаю. Уже через несколько минут он писал мне на ломаном русском, подменяя некоторые понятия абстрактными словами. Я долго вникала в предложения, прежде, чем понять то, о чем он мог бы сказать, но всё же понимала его. Оказалось,

он из Турции, живёт в самом Стамбуле. А я сижу в своём маленьком российском городке, в самой глубинке, и без всяких преград могу позвонить ему и пообщаться. Правда, общением это назовёшь с натяжкой, но всё-таки. «Мёд моих очей, султан моей мечты», – переводил мне товарищ Google. Но и этой капли мне было достаточно. Достаточно для того, чтобы чувствовать себя красивой, любимой и кому-то нужной.

Зазвонил мой мобильник, и на дисплее высветилось «мама Вадима»:

– Маша, приезжайте ко мне. Хочу Варьку посмотреть, понянькаться с ней, да и дед тоже ждёт. Приезжайте. Дорогу оплатим.

– Да куда я с такой маленькой? Ей всего несколько месяцев. С ума там все сошли что ли? Куда я с ней попрусь: на автобусе, электричке, да ещё и на пионерке потом. Если первые транспортные средства я еще допускаю, то на дрезине с ребёнком я уж никак не поеду.

– Да какая дрезина? Зима же! Сейчас тепловоз возит, совсем не страшно. Нормально доедете.

– Тебе хорошо говорить. А куда я с такой малюткой поеду?

– Ой, да я с Вадькой с маленьким раньше постоянно ездила… И ничего.

– А я не намерена!

Связь оборвалась – она бросила трубку.

Солнце светило в окна и морозные узоры на стекле переливались на свету. «Ну что, Варька, давай собираться?» – сказала я дочке и начала её одевать. Посадив малютку в тёплые санки, я отправилась в путь. Правда, путь был не совсем коротким. Он лежал к монастырю. Кирилло-Белозерский музей-заповедник привлекал меня в любое время года. Его величие хранило тишину, и только там я находила умиротворение и обретала покой. И мне было не важно – лето сейчас или зима. Меня так и тянуло туда. Глубокие сугробы, берёзы, утопающие в снегу, могучие стены монастыря, переходящие в огромные башни, которые покрыты снежными шапками – меня всегда завораживал этот вид. Я хотела поделиться своими впечатлениями и с ним. С тем знакомым незнакомцем из далёкого Стамбула. Именно поэтому я взяла с собой ноутбук.

Пройдя по проторенной дорожке к стенам этого исторического памятника, я включила интернет и нажала на кнопку «вызов». Таинственный пользователь Azimschumann ответил быстро и сразу же стал рассматривать, что творится за моей спиной. Я взяла в руки ноутбук и прошлась с ним вдоль стены. Поворачивая ноут вокруг себя, я показывала ему, где живу. Он оживился и стал что-то громко и быстро говорить, я только поняла, что он в восторге. «Мариам, Мариам, ю супер! О май гот!» – неслось из моего компа. Мне было весело. Я набрала полные руки снега и подбросила его вверх. Азим ликовал и улыбался. На ноутбуке показался красный значок зарядки батареи, и экран потух. «Блин», – подумала я. Вместе с ним и Варькой я поплелась домой. Километра полтора снежной дорожки и мы снова дома.

В комнате у телевизора уже сидели мама с Танькой и, наворачивая пельмени, о чём-то бурно спорили.

– Да нет. Всё останется по-прежнему: она будет терпеть и ждать, а он – делать, что ему заблагорассудится, – слышался Танькин голос.

– Ага, а эта дура всё ему спускать… – вторил мамин.

Всё это напоминало мне обычное обсуждение каждодневной мыльной оперы.

– Машка такая. Терпит-терпит, а потом сорвётся. Сделает по– своему, – уверяла маму сестра.

Ан, нет, не об опере разговор тут шёл. Далеко не об опере. Я решила нарушить семейную идиллию и запёрлась вместе с Варькой в их комнату: «Опять»?

– Что «опять?» – в один голос выдали они.

– Что-что? Обсуждаете!

– Ничего это мы не обсуждаем.

– Я, наверно, глухая! Так, по-вашему, выходит? Да?

– Ну, хорошо! Сколько ты у нас жить будешь? – выпалила мне сестра.

– А-а, вот в чём дело-то.

– Да! Мне надоел этот вечный рёв! Да и места у нас тут не очень-то много!

– Ах, тебе места всё-т не хватает! Смею напомнить тебе, что в своё время тебе его тут хватило. И никто тебя не выгнал!

– Ты стрелы-то не метай! – орала она.

– А мне и метать не надо. Забыла, как ты с четырехмесячной Юлькой в эту самую квартиру в три утра по зиме пришла? Забыла? Так я напомню! Где твой муженёк-то был? Пил? Ну да. Ну да. А тебе в двухкомнатной благоустроенной квартире было тесно, и ты решила ночью с малышкой сюда тащиться? Я правильно картину восстановила или это ещё не всё?

– Не всё! – разгорячено говорила Таня. – Не всё! Ты забыла сказать, что в той благоустроенной квартире жила престарелая, придурковатая бабка моего бывшего мужа, от которой можно было ожидать чего угодно.

– О чём же ты думала раньше, когда выходила замуж?

– О чём и ты!

Мамин надрывный голос заставил нас замолчать: «Две сестры! А ведёте себя, как собаки! Ну сколько можно? Ближе друг друга у вас ведь и нет никого, а всё туда же!»

– Этот разговор начала не я, – пыталась я оправдаться.

Но мама не слышала меня: «Танька пришла домой. И её никто не выгонит».

– Значит, Татка пришла домой, она всем сразу нужна. А я пожила несколько дней – так уже считаете, когда уеду. Хорошо. Закончились ваши мучения. Уж, простите, сегодня я переночую, а завтра и ноги моей здесь не будет! Знаешь, мама, я понимаю, Варя не похожа ни на меня, ни на тебя, она вся в ту породу. Да, она вся в него! Но это не повод для того, чтобы не любить её.

– Да как у тебя язык поворачивается такое говорить! Я люблю вас одинаково! – кричала мать.

– Правда? А я и не заметила, – не переставала я дерзить.

Юлька всё это время держала Варьку на руках и плакала, укрываясь пелёнками младшей сестры. Она что-то шептала себе под нос, что-то еле различимое и едва уловимое. Там было и «люблю», и «ненавижу», и «сколько можно»… Только спустя время я поняла, что она твердила, но потом обида уже прошла, и это стало совсем не важным для меня.

Глава III

В дер-ревню!

«Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми;

Подалее от этих хватов.

В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов

Там будешь горе горевать.

За пяльцами сидеть, за святцами зевать».

А. С. Грибоедов

На часах было без пятнадцати пять. Я встала и начала собираться в дорогу. Слёзы катились по моей щеке, в горле стоял ком обиды, который невозможно было проглотить даже вместе с чаем. Утренний напиток не лез в горло. Горячей воды у нас отродясь не было, поэтому, умывшись адски холодной водой и почистив зубы, я потащилась в комнату к ребёнку Голод, проснувшийся неожиданно внутри меня, не давал думать ни о чем другом, как о еде. Казалось, если я не съем хоть миллиграмм какой-нибудь конфеты или не отломлю кусочек печенюшки, то всё – мне хана.

Ноги в руки и я уже на кухне, жую конфету. Сладкая нуга в моём рту обволакивает язык и прилипает к нёбу, выделяется обильная слюна, я сглатываю её, и снова откусываю вкуснющую конфету. Пить, пить, пить. А-а-а! Здорово! Теперь можно и Варьку собирать.

– Давай, милая, покушай, – пихала я ей бутылку с молоком в рот.

Она жадно схватила соску и осушила сто грамм. «Теперь неголодная, можно ехать», – успокаивала себя я.

Укутав малютку потеплее, я взяла её в одну руку, а в другую – сумку. На улице было темно и слякотно. Теплело. Добравшись до автостанции, я купила билет до Вологды. Громкоговоритель пропел свою обычную песенку: «Объявляется посадка Кириллов – Вологда». Какой-то мужчина мне помог водрузиться в автобус и затащить туда сумку и Варьку. Я держала её на руках и смотрела в недавно оттаявшее окно. Капельки-льдинки сползали по стеклу, оставляя за собой след от слезы. И, если бы в салоне этого автобуса было светло, то пассажиры с легкостью могли бы наблюдать такую же картину на моём лице. Варя ворочалась, и я никак не могла уснуть. Да и какое там! Даже, если бы она спала, как хорёк, я бы всё равно не смогла и глаз сомкнуть. Внутренний голос не давал мне покоя: «А что дальше? Куда ты едешь? Что тебя там ждёт?» На все эти вопросы я могла чётко ответить: «Не знаю». И с видом «будь, что будет», я ехала дальше. За окном мелькали голые деревья и какие-то деревушки. В некоторых домах, стоящих у самой дороги, уже горел свет, и топились печи. Дым выбивался из труб и уносился в небо. Рассветало.

На вокзале кипела жизнь. Народ спешил в разные места: кого-то встречают, кого-то провожают, а нас с Варькой… никто. Снова ком подкатил к горлу, но вскоре думать об этом уже не было времени. Мы с Варькой неслись в кассу железнодорожного вокзала. Сумка за спиной, дочка под подмышкой, а я на двух ногах – всё, как в плохом кино. На платформе у жэдэ– вокзала меня всё-таки встретили, да так радостно, что не в сказке сказать, ни пером описать – цыгане!

– Памочь, красавица?

– Нету меня денег, отстаньте!

– Да мне и ни нада ничиво, – говорила седая цыганка.

«Геда! – окликнул её молодой чернявый парень. – Что ты там возишься?»

– Эй, Шандор, памагика этой девице! Вишь, как нелегко приходится! – скомандовала ему властная женщина.

– Да не надо мне помогать! – идя дальше, пыталась я отговорить откуда-то взявшихся помощников. Их яркие цветастые одежды выбивались из-под меховых шубеек, и было видно, что они сшиты не из самого дешёвого материала.

Высокий цыган взял мою сумку и спросил, куда отнести. «Туда, – показала я на дверь вокзала. – К кассе».

Он подхватил мой баульчик и закинул его к себе на плечо: «Куда с малой такой едешь? Далеко?»

«Далеко, – ответила я. – Доберусь только к самой ночи. Сейчас на электричке, потом ещё на тепловозе, а там и пешком километра два».

– И куда ж ты едешь-то? – спросил цыган.

– К свекрови. В деревню, – бросила я.

У кассы толпилась длинная очередь. По пятницам всегда так.

– Я тебе помогу, – предложил цыган. –  Подержу твои вещи.

– Вот спасибо, – обрадовалась я. – А то у меня Варька вон совсем не сидит, вся вихляется, ногами дрыгает. Тебя как хоть зовут-то, помощник?

– Шандор, – посмотрел он на меня своими чёрными глазами.

– Интересное имечко…

– А что в нём интересного?

– Не знаю. Довольно-таки необычное для меня.

– Ну, для тебя-то, может, и необычное. Русская? – расспрашивал меня он.

– Да! – уверенно кивнула я.

– Погоди, сейчас угадаю, как зовут, – говорил, улыбаясь, Шандор.

– Ну, давай-давай, – подначивала я.

– Наташа!

– А вот и нет! Надо было с тобой на деньги поспорить, – заливалась от смеха я. – Представь, какая нелепица, с цыганом на деньги спорить! Ой, прости, я, наверно, тебя обидела.

– Да нет, перестань. Это просто стереотипы. Штампы. Если цыган, значит, обязательно вор или мошенник. Я же видел, как ты от нашей помощи отказывалась. Сама молоденькая, с маленьким ребёночком на руках да ещё и с котомками. А кто-нибудь из русских тебе помог? Что-то не заметил.

Я замолчала. В очереди стали оглядываться на нас.

– Слушай, Маша, а хочешь, я тебе помогу? Мы тут с Гедой дядю моего встречаем, он из Москвы в гости к нам едет, мы же на машине – довезу, куда скажешь. Не бойся. Я не обижу, – уговаривал меня молодой цыган.

– Нет, Шандор, ты и так помог. Спасибо тебе на добром слове, но дальше я сама.

«Куда билет брать будете?» – послышался строгий голос кассира.

– До Вожеги один.

Билетерша выдала мне долгожданный проездной, и я пошла к электричке. Шандор дотащил сумку до места и помог забраться в вагон. Как только он отошёл, я на всякий случай проверила – всё ли на месте. Всё лежало на своих местах. «Фу-у-у, не обманул», – выдохнула я с облегчением. Поезд тронулся, и Варя снова уснула на моих руках. Я сидела у окна и смотрела на людей, которые ехали со мной в вагоне. Справа от меня была бабулька в красной шляпке и красном пальто. В руках она держала маленькую сумку, из которой все время что-то выпадало: то очки, то кошелёк. Она копалась в своей кошелочке и не могла найти, по-видимому, чего-то очень важного. Заиграла музыка и она оживилась, на её лице появилась улыбка. Точно! Она искала мобильный телефон. «Вот же он!» – пробубнила старушка, доставая из сумки красный мобильник. «Ну и модница», – подумала я, и сама того не замечая, улыбнулась этой странноватой бабуле.

«Алё», – сказала она в трубку. «Да. Еду. Во втором вагоне. У окна сижу. На какой станции ты войдешь? Семигородняя? А это где? Что? Всё равно не знаю? Ну да… ну да», – смеясь, бубнила бабулька в красном. «Даже её кто-то ждёт», – пронеслось в моей голове.

Я перекладывала Варю с одной руки на другую и подминала свою сумку под ноги. Девушка напротив сидела в наушниках и слушала музыку. Ботинки на высоком каблуке, тёплая кожаная куртка, мини-юбка, длинные ногти на руках, покрытые фиолетовым глянцевым лаком. Стильная вся такая… Мне даже стало как– то не по себе. Я сидела в коричневой болоньевой куртке, в сапогах, похожих на дутыши, и коричневой шапке. Волосы растрепались и вылезали из-под головного убора. От Вари мне было очень жарко, и я обливалась потом.

– Куда едешь, милая? – вдруг спросила меня интересная старушка.

– Да к свекрови.

– А что ж одна-то? Без мужа?

– Мы с ним поссорились уж как пару месяцев назад. Я поначалу терпела, потом, когда замахиваться на меня начал, к маме перебралась, но и там не получилось. Пришлось вот к свекрови ехать.

– Да. Видать, не сахарно тебе пришлось, – пряча красный мобильник в сумочку, продолжала она разговор.

– Не сахарно. Не сахарно, – вздыхала я.

Миловидная женщина ёрзала на месте, и было видно, что она хочет спросить что-то ещё.

– Девочка или мальчик? – указав пальцем на Варюшу, поинтересовалась она.

– Девочка, – ответила я.

– Хорошо. А у меня вот до сих пор правнуков нет. Всё жду– жду. Внук уж пять лет, как женат. А толку никакого. Директором в строительной фирме работает, жена – пигалица, толку хватает только на гулянки и все тут, – сожалела моя великовозрастная, но подтянутая попутчица.

– Всему своё время. Может, она еще не осознала, для чего по белому свету ходит, – глянув в окно электрички, тихонечко ответила я.

– Ишь ты, и для чего же? Я вон сколько лет живу, и сама до сих пор понять не могу, – встрепенулась женщина в красном.

– Правда? А мне кажется, что смысл жизни в детях. Не столько в продолжении рода, а в тех радостных моментах, которые они могут тебе подарить, пока ты здесь, на этой земле обетованной. Вот смотрю на Вареньку и тепло от этого. Что моя. Родная. Кровинушка. Пусть и не похожа почти на меня, а моя. Вот улыбнется мне – будто Боженька рукой по щеке провел. Хорошо… – смотрела я на дочку.

– Так-то оно так. А без мужика дома делать нечего! – напирала на меня бабулька в красной шапке.

– Как это нечего? Сколько баб в одиночку детей подняло! И воспитали не хуже других! – гнула я свою линию.

– Ой, да и не лучше! И посмотри, кого воспитали. Кругом одни слюнтяи! Все на бабах сидят и ножки свесили. Меня вообще нынешняя молодёжь удивляет. Девки работают, парней своих кормят, обстирывают, обглаживают, да еще и ублажают всячески, а они на диванах полёживают, да в потолок плюют – вот счастье-то привалило! Дуры девки! – рассуждала старуха.

– Дуры! Да еще и какие! – соглашалась я. – По себе знаю.

– Да уж. У нас всё поколение воспитано однополыми парами: мамами да бабушками. Чему ж тут удивляться-то? – рассмеялась та громким смехом.

Она обвела меня взглядом и снова полезла в свою сумочку. «На вот, – рука в красном перстне протянула мне свою визитку. –  Анной Николаевной меня зовут. Я являюсь учредителем строительной фирмы, о которой сегодня уже упоминала. Если понадоблюсь, вот мои координаты. Мне кажется, что ты девка путная. А таких я люблю. Помогу, чем смогу. Бери, бери. И не смотри, что я на электричке еду, у меня, знаешь ли, машина в ремонте. Считай, что я так молодость свою вспоминаю».

«Станция Семигородняя», – декламировал машинист. Бабулька зашевелилась и стала поглядывать по сторонам. В наш вагон вошёл крепкий и коренастый молодой человек. «Андрюшенька, я здесь!» – подзывала она его. Этот «Андрюшенька» большими шагами прибежал к Анне Николаевне и сильно удивил меня своим отношением к ней: «Привет, Анка!» Он поцеловал её в щёку и, завидев, что я наблюдаю за ними, посмотрел на меня и быстро перевёл взгляд на бабушку: «Кто это?»

– Попутчица, – объяснила она ему.

– Милая, ты не удивляйся. Андрюша меня с самого детства Анкой кличет. Я за это на него не обижаюсь. Он у меня знаешь, какой хороший!

– Андрей Меньщиков, – мужчина протянул мне жилистую руку.

– Мария Жданова, – сделала ответный манёвр и я.

– Наконец-то я узнала, как тебя зовут, – сказала Анна Николаевна.

– Я вот объект только что сдал. Дом многоквартирный строили, – продолжал новый знакомый.

Варя завозилась у меня на руках и начала плакать. «Кушать хочет, – объяснила я и достала пузырёк с молоком. – Вы извините, мне некогда пока что».

Малышка проголодалась и вспотела в своём жарком костюме. Я попыталась расстегнуть ей пуговицы, но держать бутылочку и той же рукой снимать одежду, у меня не получалось. Я заметила, как Анна Николаевна ткнула внука в бок. Он сразу же поднялся и помог раздеть Варюшку. Странное дело, у самого детей нет, а так ловко управился! Я поблагодарила его за помощь и дальше ехала молча. Варя высасывала молоко из бутылки и должна была срыгнуть. Поезд остановился, и машинист стал объявлять следующий населённый пункт. В это время я подняла малышку вверх, и нам удалось избежать неприятного казуса. Воздух вышел из лёгких моей девочки – она отрыгнула. Анка улыбнулась этому и сказала Андрею: «Гляди, какая малышка хорошая. Когда ты меня такой же порадуешь?»

– Да, бабушка, как только, так сразу. Ты же знаешь Ингу. Ей пока рано.

– Молчу-молчу… Так, видимо, от тебя и не дождусь никого…

– Молчит она. Как же!

За окном мелькали остановки, я пыталась отвлечься от раздумий и вглядывалась вдаль. Такое ощущение, что в деревушках, попадающихся нам на пути, никто не живет: ни тропинок тебе, ни дорог. Всё заметено снегом.

Мы проезжали километр за километром. Время тянулось медленно. Девушка, сошедшая с обложки глянцевого журнала, сидевшая недавно напротив меня, уже давно вышла из вагона на своей станции, и мне уже не за кем было наблюдать. Крепко обняв Варюшку, я уснула. Не знаю, сколько времени мы с ней дремали, но проснулась я от лёгкого прикосновения за плечо. Анка нагнулась надо мной и шептала: «Машуня, про-сы-пай-ся… Приехали»!

– Правда? – еле разомкнув слипшиеся от заспанок глаза, произнесла я.

– Ага. Вон, все выходят. Давай в толпу-то не полезем. Подождём, когда все выйдут. А то вдруг заденут, а у нас Варька спит, – ответила мне на это Анка.

И так по-доброму у неё это получилось. «У нас, главное, – слышалось в моей голове. – А сама знает нас лишь несколько остановок».

– Варьку мне давай, Андрюшка сумку вынесет, а ты следом иди, – добавила моя попутчица.

Я повиновалась и сделала, как она сказала. Вожега встретила нас не очень-то радостно: повсюду слякоть, грязь. Дождь вперемешку со снегом падал с серых облаков, чем создавал не самую приятную атмосферу.

– У-у-у: ещё до деревни 20 километров на чём-то добираться, – промычала я.

– Чего это на чём-то? – резко сказала Анна Николаевна. –  А мы на что? Сейчас всё устроим!

Она снова достала из своей маленькой красненькой сумочки мобильник и набрала какой-то номер: «Женя? Так, Женя, подъезжай к жэдэ-вокзалу, ты мне срочно нужен. Даю на сборы пять минут!»

– Теперь нормально уедете – не переживай, – кинула она в мой адрес.

– А кто это? Что за Женя? – любопытничала я.

– Помощник это мой, – протараторила Анка.

Уже через несколько минут возле наших ног стояла новенькая «Тойота». «Ого, – подумала я. – Ничего себе. Раз уж у помощника такая машина, какая ж тогда у Анки. в ремонте.»

– Садись, давай! – командовала мною Анка. – Андрюша вещи твои уже в багажник положил. Садись и держи Варюшку.

– Спасибо, – благодарила я Анну Николаевну за помощь в то время, как она подавала мне дочь.

– Да перестань, ты бы на моём месте также поступила, – заглядывая в глаза, произносила Анка.

– Наверно… – отозвалась на это я. –  Но сейчас очень мало таких людей.

– Но они всё же есть, – добавила милая старушка.

Она захлопнула двери автомобиля и крикнула: «Женя, давай!»

Мы помахали друг другу руками, и Женя дал по газам. «Родственница?» – спросил он у меня.

– Чья?

– Как «чья»? Анны Николаевны, конечно! – удивлялся водитель.

– А, нет, конечно! – дошло до меня.

– А кто же тогда?

– Просто попутчица.

– Наверно, очень хорошая попутчица. Анна Николаевна очень разборчива в людях.

– Об этом ведь не мне судить.

По извилистой, ухабистой дорожке мы доехали до переезда, на котором стоял тепловоз. Чёрный дым выбивался из трубы кабины, за которой тянулся маленький, зелёненький вагон. «Ну, вот и приехали», – с улыбкой сказал Женя. –  Давайте помогу Вам выйти».

Он достал мою сумку из машины, а потом и нас с Варюней. По сугробам мы дотащились до нового транспорта. В вагоне тепловоза было темно и грязно: некоторые окна были наглухо забиты вагонкой, на полу валялась шелуха от семечек, а также – горы окурков и пустых бутылок. Мы с Варей сели к окну. Скамейка, на которой нам предстояло ютиться два часа, была обшарпанной и дыроватой. Где-то в углу топилась печка, которая и обогревала весь вагон. Она-то, кстати, и дымила. Именно поэтому в вагоне витал стойкий запах гари. «И почему мы не едем?» – думала я.

На задних скамейках сидели две бабульки, одна из которых была довольно пьяна. Она всё время материлась и чего-то доказывала второй. «Ой, Ийка, хватит врать – слушать тошно!» – отвечала на болтовню алкашки её соседка, по-видимому, не дошедшая ещё до такой кондиции…

– Ну! Долго ещё? Чё стоим-то? Кого ждём? – возмущалась Ийка.

– Кого-кого? Двадцать лет ездишь, а не знаешь, да? – дразнила её подруга. – Студентов! Пока они до сюда доберутся.»

В вагоне показалась чья-то голова, а за ней и пьяное тело. «О, Колян! Муженёк! Мы уж думали, ты не успеешь! Взял?» – кричала ему Ийка. Тот, доставая из кармана тройной одеколон, кивнул головой. «Иди к нам», – обрадовалась та. «От ваших фанфуриков в вагоне продыху никакого нет!» – сетовала трезвая попутчица.

«Вот это поездочка, – не прекращали посещать меня мысли. –  Полный вагон пьяных, вонь на всё помещение, да ещё неизвестно, когда тронемся. Варенька моя бедная. И зачем я куда-то попёрлась?! Вот дура!»

«Женька, Ленка, хватит курить! Пошлите в вагон! Вон, какой ветер на улице, я замёрз», – кричал чей-то мужской голос. «Да щас, на одну затяжечку осталось!» – отвечали те. Двери вагона открылись со скрипом, и в тёмном проёме можно было увидеть только очертания фигур. Две девчонки лет восемнадцати и какой-то дядька зашли и уселись у самой печки. «Ща нагреемся», – сказала одна из них.

Мы с Варей сидели не пошелохнувшись. Я ощущала на нас тяжёлые взгляды незнакомых людей. Казалось, всем им было интересно, кто ж тут такой едет, да ещё и с ребёнком. И точно. Скоро они не выдержали и решили спросить.

«А Вы к кому?» – заигрывающим голоском спросила у меня девчонка. Свет луны падал на её лицо, и я разглядела маленькие глаза и курносый нос. «К свекрови», – еле слышно ответила я. Настроение было совсем не для разговора и знакомств. Тем более что всем деревенским и так есть о чём посудачить. Не хочу быть новой темой для разговора.

– А кто у вас свекровь? – не унималась та.

– Мать мужа, – схитрила я.

– А мужа-то как звать? – курносая как будто допрашивала меня.

– Да его не зовут… Он сам приходит! – ответила я.

– Хм. Вадя что ли?

– Что ли Вадя.

– Так Жданов, поди?

– А, поди, и Жданов!

– Ну так, стало быть, Вы – Маша! – чуть ли не криком выпалила та, радуясь своей смекалке.

– А стало быть, Маша! – удостоверила её я.

– А, значит, на руках у Вас Варя спит!

– Варя спит, – на автомате повторяла я.

– Здорово! Вот тётя Вера обрадуется!

– Уж не знаю. Я ведь её даже не предупреждала о приезде– то. – почему-то открылась я этой приставучей девице.

– Да это вообще не проблема, она вас всегда ждёт. Всей деревне уши прожужжала, что у неё внучка родилась. Обрадуется, вот увидите!

– Ну, будем надеяться.

– Так, а чего? Больше никто не придёт? – орала Ийка.

Никто ей не отвечал. Вскоре в вагон тепловоза залезли еще

пять пареньков. Все расселись по местам, и, наконец-то, мы двинулись в путь.

Ветки деревьев стучали о железо вагона и пытались забраться вовнутрь. Они так и бились об оконные стёкла. Каждый раз, когда корявая ветка ударяла в моё окно, я вздрагивала от неожиданности. Варя проснулась и пилькала глазами, как маленький воробей. Она лежала на моих руках и вглядывалась в темноту. Потом начала агукать, чем привлекла к нам всеобщее внимание. «Проснулась?» – спросил паренёк, и двинул сидящего рядом с ним соседа плечом. Тот повернул голову в нашу сторону и стал рассматривать мою дочь. «Так, говорите, к Ждановым едете?» – интересовался он у меня. «Едем», – услышал тот мой короткий ответ.

«Э, ребята, сзади холодно стало! Ну-ка, подбросьте ещё дровишек в печь!» – просила Ийка. Запах гари и тройного одеколона смешался, и эта вонючая смесь так и била мне в нос. Да что мне?! Я переживала за свою малютку. А ехать надо было ещё целый час!

«Тю-тю-тю», – подсела к нам трезвая женщина и, вертя в руках какой-то фантик, заигрывала с Варей. Малышка водила глазами за шуршащей бумажкой и радостно улыбалась. Потом соседка достала коробок со спичками и начала им трясти. Интересный звук понравился Варюшке, и она продолжала радоваться. А у меня в груди сердце защемило: «Господи, зачем я туда еду? Малышку на такие терзания кидаю. Одна эта поездка чего стоит! Она, бедная, устала, не знаю и как. Да и я-то вымоталась»…

Колёса тепловоза затормозили, и вагон остановился. Все стали вылезать и прыгать прямо в сугроб. Дороги замело – ни тропиночки не видать! Еще не легче! Деревенская молодежь столпилась у вагона. Приезд тепловоза для них – целое событие. Всем интересно посмотреть, кто приехал. Ведь именно от этого зависит, будет ли дискотека в клубе. Девчонки с мальчишками быстро выбрались из вагона, а я с Варькой и сумкой на руках еле шла по тёмному проходу. Никакой платформы, на которую можно было бы спокойно перейти с тепловоза, не было и в помине. Местные жители, привыкшие к этому, спокойно обходились и без нее. Мне пришлось испытать большие трудности, чтобы выбраться из этого ужасного транспортного средства. Я поворачивалась и одним, и другим боком к выходу, высчитывала, как лучше мне выйти, но ничего не получалось. Варькины чёрные глаза сверкали в темноте и смотрели на меня с каким-то удивлением. «Давай, ребёнка подержу», – пробурчал пьяный голос. Оказывается, Ийка всё это время наблюдала за нами. «Нет, уж. Я как– нибудь сама», – покосясь на неё, ответила я. «Ну сумку хоть тогда давай», – предложила та. Она сняла с моей руки котомку и слезла со ступенек. Подала мне дрожащую конечность в зелёной варежке, и помогла спуститься. «Спасибо», – поблагодарила я её.

– Да не стоит. В одну сторону все-таки идем.

Я вопросительно на нее посмотрела.

– Да-да, на одной улице мы с Верой-то живём.

Варька сидела на моих руках и поглядывала из-под шапки. Лесной массив, который окружал поселок, наводил на меня страх. Я боялась диких животных, которые, поговаривали, заходили иногда и в населённый пункт. Во многих домах горели огоньки, а где-то вдалеке мерцал фонарь. Единственный в этом захолустье. Проторенная когда-то тропинка была занесена свежим снегом, и я топала след в след за Ийкой. Её качало из стороны в сторону, и каждый раз мне казалось, что вот-вот она упадет. Но она держалась. Справа от тропинки стоял её дом. У самой калитки она вспомнила про своего мужа, кинула мою сумку в сугроб и помчалась обратно к тепловозу, крича на всю ивановскую: «Где ты, Коля»? Но Коля не отзывался. Ийка, запыхавшаяся и уставшая, бежала, несмотря ни на что. Её ноги заплетались одна за другую, изо рта шёл дымок, и, запнувшись за какую-то ледышку, как назло намерзшую на тропинке, она упала лицом в сугроб.

– Этого ещё мне не хватало! – в негодовании стояла я.

– Ия! Ия! Вставайте! – пришлось мне крикнуть.

Она молчала. Тогда я снова крикнула её: «Тётя Ия!» Заснувши в пьяном угаре посреди снежной тропинки, она храпела на всю округу. Я подошла к ней, дабы удостовериться, все ли нормально. Волна спертого, огуречного запаха тройного одеколона попала мне в нос, я поморщилась: «Вот блин, еще и эта! Господи, когда и дома буду…»

От тепловоза в нашу сторону двигалась чья-то фигура. Маленькая такая, худенькая. «Ийка! Где фанфурик?! – кричал этот человек издалека. –  Куда упёрла?» Муженёк этой пьяной особы шёл напропалую: сугробы – ни сугробы, тропинка – ни тропинка. «Ну, стерва, чего молчишь?» – не унимался тот. Его черные вьющиеся волосы растрепались в разные стороны и собрались в клочки, с носа текла противная сопля, на щеке виднелся след от сажи, доставшийся от топки тепловоза. Распахнутая настежь фуфайка съехала с левого плеча и шаркала по рваным штанам. Колян шёл к жене. Жена лежала и ни сном, ни духом ни чуяла, что к ней приближается её благоверный.

– Эй, тварь такая, вставай! Чё на дороге разлеглась? Где тя носило?

Единственное, чего он добился от Ийки, это протяжного «х-х-х-р-р-р, х-р-р, п-ш-ш-ш».

– Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Каждый раз! Каждый божий раз! Сколько это может повторяться! Больше я тебя не потащу! Напилась? Ладно! Фанфурики увела? Ладно! Ушла? Тоже ладно! Но каждый раз уснуть вот на этом самом месте! – Колян прыгал по снежной тропинке близ деревянного колодца. – Это же уже ни в какие ворота не лезет! Алкоголичка! Вонючая алкашка! Пьянь! Дрань! Не потащу тебя домой!

– Пота-ащишь, – протяжно прохрипела жена.

– Что? Что ты сказала? – кричал тот, вырывая на себе кудри.

– Иди, говорю, за чунками в сарай. И тащи! Собака этакая! – послышалось от лежащей в снегу Ийки.

– Я, значит, собака?! Вот потаскуха-то где! А? Люди! Вы посмотрите, кто мне это говорит! – не унимался кудрявый.

– Да всё-всё… Не собака – не собака… – промолвила та.

Колян уже хотел смилостивиться и бежать во двор за санями, как Ийка дополнила: «Не собака ты. Кобель!»

Вытерев грязным рукавом фуфайки свой скользкий нос, харкнув Ийке на голову порцию ядовитой слюны, Колян ретировался.

Я стояла с Варькой на руках и смотрела на падшую женщину. «Машенька, Машенька, помоги мне», – шептала Ийка.

– А как? Чем? – спрашивала я. – У меня ж ребёнок на руках!

– Не знаю, придумай что-нибудь. Но подняться я не в силах.

– Чёрт с тобой! – кинула я ей.

– Дядя Коля, подожди, подожди! – кричала я сбежавшему алкашу.

Тот даже не обернулся.

– Иди, у меня фанфурик есть! – быстро придумала я.

Хромой, косолапой походкой распьянущий дядя Коля подкатил ко мне.

– Доставай! – упрашивал он меня.

– Ага! Как же! Ты сначала Ийку в дом снеси, а потом я и отдам тебе!

– Чё мне – трудно што ли? Ща стащчу!

Он взял Ийку за ноги и со злостью рванул на себя: «Поехали – прокатимся!»

– Давай-давай! Я в тебя верю! Тяни! – вопила пьяная жена.

Наблюдать за этой картиной мне было некогда, я и так на них

много времени потратила. Теперь, когда эта полудурошная была не одна, я могла со спокойной душой идти дальше. Подхватила Варюшку повыше, сумку закинула на плечо, и снова в дорогу. Помогла, блин, выйти из тепловоза… Тфу!

Шаг за шагом идти становилось все тяжелее. Тропинка уже не была такой проторенной, и жилых домов попадалось все меньше на моем пути. Свет от мобильного телефона, который приходилось временами держать во рту, чтобы хоть что-то видеть, был довольно тусклым. Казалось, от луны и снега на улице светлее, чем от моего дисплея. Бесконечные покосившиеся от старости и ветхости деревянные заборы, брусовые хибары-времянки, сарайки мелькали перед моими глазами. Где– то за домами можно было разглядеть небольшой пустой участок, за которым был только лес. Лес, лес, лес. И ничего больше. Огромные тёмные деревья качали своими головами, заводя тем самым новую песню для ветра. Сильный гул, который они раздавали, меня совсем не радовал. Я пыталась уткнуться носом в Варюшку и хоть так почувствовать какую-то защиту. Я гнала от себя чувство страха, но у меня это плохо получалось. Вдруг недалеко от себя, в чьем-то заснеженном огороде, я услышала звериный то ли рёв, то ли рык. Звук для меня был настолько необычным, что я остолбенела. Повернув голову налево, я увидела, как из лесного массива выходит какой-то зверь. Господи! Я прижала Варьку к груди и побежала, что есть мочи. Свет далёкого фонаря манил меня к себе. Я бежала и не знала, гонится ли за мной то животное или всё-таки нет. Но так страшно было повернуть голову и посмотреть… От ветра на глаза выступили слезы, и, как я ни пыталась их утереть, у меня это не выходило. Из-за пелены перед глазами и непроглядной тьмы я и не заметила, как предо мною вырос дом. Правда, света в нем не было. С крыльца спускался человек, грузный такой, высокий. Он выбежал ко мне на тропинку и. завыл! Да так громко, что я чуть в обморок не упала.

– Тихо. Тихо. Успокойся. Меня баба Нюра зовут. Этот зверь тут часто ходит, вишь, как я его гоняю. Теперь точно уйдёт, – протараторила старушка.

Свет луны озарил её лицо, и я увидела перед собой женщину преклонного возраста с крупными чертами лица: полные губы, большой и широкий нос, разросшиеся брови и какие-то уж очень зоркие глаза. Она осмотрела меня и спросила: «Что ж ты тут делаешь? В такое-то время?»

– Да мы вон с города только приехали. Идем вот к бабушке.

– А-а, к Верке что ли?

– Ну!

– Пойдем, провожу, а то тут мой товарищ ходит. Вдруг опять тебе попадётся.

Что это был за товарищ такой, я спрашивать у бабы Нюры не стала, не до этого было, но встречаться с ним мне приходилось после этого еще не один раз.

Большой деревянный дом, освещаемый тем самым фонарем, на который мы, собственно, и шли, оказался… нашим! Открыв калитку и пройдя по узенькой расчищенной дорожке, мы вошли в помещение. На входных дверях висело плисовое одеяло, которое не давало тёплому воздуху выходить из дома, когда открывались двери на улицу. Стоя у входа с маленькой Варькой на руках, я крикнула: «Эй, дома-то кто есть?»

На кухне работал телевизор, и во всех комнатах горел свет. Но никто не отзывался. Неожиданно для меня одеяло распахнулось, и я увидела в дверном проёме полную спину и ноги, которые сбрасывали с себя сланцы. «Ой!» – вскрикнула свекровь, повернувшись к нам после закрытия двери. Её светлые, голубые глаза засверкали от счастья: «Девочки! Приехали! А что не предупредили-то»?! «Ой, а у меня и поесть нету ничего. Ну сейчас, сейчас», – хлопотала она по хозяйству. Я переодела Варьку и быстро навела ей смесь.

«Укладывайтесь на мою кровать, – предложила мать мужа. –  Устали с дороги-то». Я положила малышку на бочок и подала ей бутылку с тёплой смесью. Обхватив обеими руками свой небольшой сосуд с едой, Варюша начала жадно глотать содержимое. Её глаза то открывались, то закрывались, и она выглядела какой– то хмельной. Под ватным одеялом она быстро согрелась и крепко уснула на всю ночь. Мои глаза закрывались тоже, но подойдя сзади, мама Вадима позвала меня ужинать.

На столе стояла тарелка горячего борща и банка с жирнющей сметаной. У них же корова – всё молочное в доме своё. На печке подогревалась жареная картошка с мясными котлетами, и свистел пузатый чайник. М-м-м… Блаженство. Я, как будто с голодного острова, накинулась на все эти яства. Давно мне суп не казался таким вкусным. Наевшись от пуза, я пошла спать.

Шибко свекровь меня ни о чем не расспрашивала – видела, что я устала. Отобедав в час ночи, я пошла в комнату к дочурке. Она тихо сопела в кровати. Я прилегла рядом и приобняла её. Потом повернулась на спину, потянулась и приятная усталость пробежалась по каждой клеточке моего тела. Я уснула.

Утро выдалось морозным. -35! Вот тебе и к весне дело!.. Печка топилась часов с пяти. Мы проснулись где-то в восемь. На столе стоял завтрак, а мама Вади пригласила нас уже к столу. «Выспались? Давайте, поднимайтесь. Пойдемте кушать, пока все не остыло». Я протерла глаза и пошла умываться. Горячая струйка воды медленно вытекала из самодельного умывальника, я набирала её в ладони и брызгала на лицо. В это время входная дверь хлопнула, и послышался до боли знакомый голос: «Ма, я приехал!» Свекровка в одно мгновение свилась к сыну и начала обнимать его да причитать вокруг него: «Сыночка моя любимая, Вадечка мой, радость-то ты моя, ах, как я соскучилась. Ну, как ты, дорогулечка, доехал?»

А «дорогулечка» стоял и молчал, на такое количество маминых реплик он не знал, что и ответить. «Да, проведать вот решил», – вымолвил он.

«А Маша где?» – шёпотом поинтересовался он у мамы. «Умывается. Встала только», – таким же тоном ответила она ему.

Я вытерла лицо свежим полотенцем и вышла из умывальной комнаты.

– Здрасьте! – саркастически сказала я. – А мы и не ждали!

– Да меня тут паренёк один подбросил… – оправдывался он.

– А-а, хорошо тебе. Что ж раньше сюда не ехал? Никак за нами?

– За вами.

– А не много ли чести?

– Нормально чести.

Свекровь стояла рядом и слушала наш разговор. Её глаза перебегали с меня на сына и с сына на меня: «Да хватит вам ругаться! Только зашёл – и с порога уже! Перестаньте! Вадя, иди

обними жену, скажи, что любишь. И помиритесь!»

«Ах, помиритесь?! Нет уж, мама! Мириться с ним я не намерена. Я вчера не успела тебе всего рассказать, ну так слушай сейчас: мы не живем с ним уже несколько месяцев. А теперь спроси почему?» – захлёбываясь от злости, говорила я.

– Почему? – по инерции сказала мать мужа.

– Да потому, что у меня больше нет сил! Он не работает, денег не носит, дома не помогает, да еще и пьет! Но и это все я терпела. А когда стал замахиваться, то уж извините…

– Я замахивался? Мама, она врёт! – защищался мой благоверный.

– Ах, это я вру? – кричала я. – Давай-ка я тебе напомню. Что там у нас на кухне? Потолок оттёр от супа? А стол, который летал по всей комнате, собрал? Или же, может, ты сковородку выпрямил, после того, как она согнулась от твоего удара? Что ж ты молчишь?..

– Вадя?.. –  свекровь побледнела. –  Вадя? Ты же никогда таким не был. Что за агрессия? Это ведь не ты даже.

– Мама, да перестань, она все не так рассказывает, – хотел успокоить мать Вадим.

Она подошла к нему и дала пощёчину. Его глаза сузились, губы поджались, и сквозь зубы он пробурчал мне: «Ну, посмотрим кто кого.»

Несколько дней мы не разговаривали друг с другом, да и когда было это делать? Он постоянно уходил из дома, а возвращался пьянее вина. Мать его оправдывала: «Молодой еще. Потерпи, Машенька». А мне что? Мне-то 56 что ли? Или, быть может, 85? Чего мне это терпеть-то.

Больше свекровь ничего не говорила. Просто как-то собрала вещи и без какого-либо предупреждения уехала в больницу – с сердцем стало плохо. Мы с Ваденькой остались одни.

Когда я проснулась, было уже светло, утро все-таки, и далеко не раннее. Варюшка спала. Я решила, что пора мне вставать и помогать свекрови, прибирать да готовить. Как только я вынула руку из-под одеяла по ней пробежались тысячи мурашек: «Блин, ну и поморозня»!

«Мам, пошли печь топить, а то долго спим сегодня», – кликнула я свекровь. Но ответом мне была тишина. «Ма-ма, мам, ну ты где?» – звала я её в надежде, что она где-то рядом. «Может, в туалет ушла?» – подумала я и, накинув на себя чью-то куртку, висевшую на вешалке рядом с дверью, выбежала во двор. Белое поле, свежий воздух, звенящий от мороза, и зелёный лес. Вот и все, что там было. Тропинка, ведущая в поселок, оказалась пустой, за домом тоже никого не было, и только из сарайки, почему-то не запертой на замок, выбежала собака. «Жулик! Так вот ты где был! А я-то уж думаю, чего ты нас не проведываешь!» – обрадовалась я живому существу. Пес ласкался о мои ноги и так и просил его погладить. Взяла его домой.

Белые печки создавали ощущение еще большего холода, чем он был на самом деле. Одевшись потеплее, я взяла коробки, в которых мамуля таскала дрова в дом, и вышла на крыльцо. Чунки, предназначенные для перевозки дров из сарайки в дом, исчезли. Я облазила всю округу, но так и не нашла их. Ну вот, придется на руках тащить! Чёрт!

Накидала дров в картонные коробки, взялась за края и рванула посильнее. Резкий крик вырвался из моих уст – спину, кажись, сорвала. Ни разогнуться, ни пошевелиться не могу. Варя одна дома. Поблизости ни души… Согнувшись над коробкой и ухватив её за угол, я тащила тяжесть к дому. Коробка еле двигалась и оставляла за собой вмятый след на снежном насте. Каждый шаг причинял мне боль. На глаза наворачивались слёзы, но я шла и шла. У самого крыльца стоял мужчина. Его иссиня-чёрная борода доставала до груди, тёмно-синяя шапка закрывала лоб, а маленькие глаза смотрели на меня.

– Что, Марья, не узнаёшь? – проговорил хриплый голос.

– Теперь узнаю. Ты хоть бы побрился, – бросила я свёкру.

– Успею ещё. А где мать-то? – спрашивал он меня.

– Да и сама не знаю.

– А ты чего внаклонку-то стоишь? Спину сорвала?

– Может, и сорвала. Кто ж знает.

Он что-то пробубнил себе под нос и вошёл в дом. «Ну и мужик! Этот уж хрен поможет!» – бесилась я. Кое-как затащила дрова домой и стала растапливать печь. Этот ходил рядом и косился на меня. «Есть чё пожрать-то?» – заглядывал он в холодильник. «Не знаю, ты ж хозяин. Должен знать…» – язвила ему я.

Большим ножом я отслаивала лучину от полена. Чиркала лезвием по деревяшке, и тоненькие стружки отделялись от него. В топку положила несколько поленьев, пихнула туда бересты да бумаги и этих белых стружек. Зажгла спичку о коробок, и поднесла её к бумажке. Всё содержимое занялось огнём. Я закрыла дверку в печку и сразу почувствовала запах гари. «Блин, да тут же трещина! Сейчас же всё провоняет!» – закричала я, увидев прореху на плите у печки. «Не провоняет, – услышал моё сетование дед. –  Немного протопится и перестанет дымить. Погоди».

Прошло минут десять, и, как и сказал свёкр, от этого дыма не осталось и следа. Помещение стало наполняться тёплым воздухом и дышать уютом.

В шкафу от кухонного гарнитура я нашла мешок картошки – ну хоть чем-то сегодня поживимся. Очистив овощи от кожуры, и нарезав ровными дольками, я кинула их в черную чугунную сковородку с кипящим маслом, которая давно пылала на плите. Все заскворчало и зажурчало. Горячие капельки масла подпрыгивали в воздухе и выбивались из сковороды. Картошка быстро подрумянилась. И я уже была готова её съесть. Голодная ж! Вдруг зазвонил телефон, и на дисплее заиграли буковки: «Свекровь!». «Маш, ну как вы там? Уж встали?» – спрашивал меня какой-то сонный голос.

– Да встали, уж давно. А ты-то где?

– Да я в больнице. Не хотела никого будить. Так сердцу плохо стало, а с утра тепловоз за продуктами в село поехал, ну я на нем и добралась.

– Дак хоть бы разбудила тогда, или, на худой конец, хоть бы записочку оставила! Я уж все здесь обыскала – нигде тебя нет!

– Да сердце у меня так и сжимается, так и сжимается. Тут мне обследование проведут, а там и посмотрим.

– Давай, выздоравливай! Нечего болеть! Лечись! Мы как-нибудь тут справимся, – хотела уж было класть я трубку.

– Ой, Маш, – прервала мои действия свекровь, – я ж чего сказать-то хотела… Деньги-то я с собой все взяла, вам оставить забыла…

Связь почему-то оборвалась, и мы так и не договорили. Хотя, может, так у нее и было все запланировано.

Из комнаты послышался громкий плач – Варя проснулась. Голенькая и вспотевшая от жары в доме, она барахтала руками и ногами и звала к себе. Завидев меня, начала улыбаться своими четырьмя зубами и осматривать свою кормилицу сверху донизу. «Ма-ма, ма-ма…» – открывала Варюшка маленький ротик и говорила свое любимое слово. Её нежные пухленькие ручки тянулись к моей шее. Я подхватила дочурку на руки и прижала к себе: «Ничего, Варенник, справимся! Вот сейчас я тебя накормлю, а там и посмотрим, как быть». Переодев ребенка и посадив её в старую ободранную коляску, которую свекровь откуда-то притащила заранее, дабы не носить внучку на руках, а возить по дому, я направилась на кухню. Пока наливала молочную смесь в бутылочку, мой взгляд упал на чугунную сковородку, ещё совсем недавно доверху наполненную золотистой картошкой. На дне её были остатки моего обеда. Точнее то, что свёкр не успел или не смог отколупать. Прижарившаяся к стенкам сковороды засохшая картошка стыдливо коричневела в самых краях дна. «Чёрт! – со злостью в голосе произнесла я– Поела, называется! Ну, хорошо, дед. Подожди же!»

Негодование, обуявшее меня изнутри, не давало мне покоя. Как это так? Знает, что в доме нет еды, и съел всё? Презрение. Только презрение вызвал у меня поступок этого человека. Бутылочка со смесью была готова. Я подложила под спинку Варе подушку и подала ей её еду. Наклонившись на бок, Варя пила из соски и поглядывала на меня. Чувство голода перехватывало мне глотку и начинало подташнивать. Возникало ощущение, что еще чуток, и меня вырвет. В белом холодильнике я обнаружила только половинку желтого лимона, на который, мой желудок мгновенно отреагировал. Целый рот кислой слюны и рези в животе стали результатом моей вылазки в холодильник. На другой полке лежал маленький кусочек старого обветрившегося сыра и банка с маринованными огурцами. «Супер! Хоть бы не объесться!» – в голос проговорила я. Варюшка жадными глотками высасывала молочную смесь, а я радовалась, что хоть её кормить не надо.

«Так и с голоду подохнуть можно», – подумала я. В моём загашнике еще была одна деньжонка. Но тратить её я очень не хотела. Ведь это был единственный путь для возврата домой. Я знала, что мне смогут запретить уехать. Сердце разрывалось на части, и я проклинала тот день, когда решила забраться в эту Богом забытую деревушку. «А ведь мама говорила, нечего выпендриваться. Нет же – опять не послушала. Что ты – у меня же характер! Вот тебе, Машенька, раз характер, так и давай, выкручивайся теперь, коли вляпалась!» – бурчала я себе под нос. Слюна во рту приобретала какое-то безвкусие и нейтральность, а вода, которой я пыталась заглушить чувство голода, не могла насытить мой организм. Перед глазами всплывали яркие картины с жареной курицей, пюре, сосисками, где– то возникал образ гуляша и… конфеты. Мне почему-то жуть как захотелось конфеты! Сладкой, с тянущейся нугой. Такую бы конфету, как дома! Во рту снова прибывало слюны, которой в это утро я только и питалась. Я забралась на стул и стала рыться во всех шкафах и банках, проверила все коробочки, но ничего существенного мне не попадалось. «Гав-гав», – послышался лай Жулика, влетевшего с улицы и устремившегося под кухонный стол. Я подняла края скатерти и увидела заснеженного пса, который жевал какую-то кость, а рядом с ним, у ножки деревянного стола, лежала. шоколадная конфета! Я мигом протянула руку к ней и, схватив, поднесла к глазам. Сине-белая глянцевая обертка была увенчана надписью: «Пилот». Пилот. Это вам, конечно, не «Рафаэлло», но все-таки. Сладко-приторная конфета таяла на моих зубах. Маленькими кусочками я откусывала от неё тоненькие стружки, можно сказать, что я их даже соскребала…

Вдруг распахнулась входная дверь, и в проёме показалась слегка полноватая женщина. «Маш, Вера-то в больнице. Знаешь, да? Скотину-то ты кормила? – спрашивала меня сестра свекрови, жившая неподалеку от нас. –  А то Верка сказала, чтоб я глянула сходила. Так чего ей передать-то?»

– Скотину?.. – замялась я. –  Покормила?.. А чем?

– Как – чем? Комбикормами, конечно! Вон, у печки целый мешок их стоит, – тётя Зоя ткнула пальцем мне на пакет.

– А как их заваривать? – широко раскрывая глаза, спрашивала я у тёти Зои.

– Накладываешь несколько черпачков вон в ту кастрюлю, – она указала на медную лоханку, – и заливаешь это дело кипятком. А там, как настоится, так и иди кормить.

– Я?.. – не переставала я удивляться. –  Так ведь не умею я этого. Даже и не представляю, как это делать.

– Ой, придёшь, двери в стойло отопрёшь, Звёздочку отгонишь, да и вывалишь всё ей в кормушку. А как та есть станет, так на засов дверь запирай и иди. Ладно, некогда мне тут, у самой дел по горло, пойду я.

Засунув ноги в черные валенки, тётя Зоя скрылась за дверью. Я в растерянных чувствах осталась стоять на кухне. Варька допила свой пузырек и кинула бутылку на пол. Фантик от «Пилота» напомнил, что пора бы и поесть, а пустая кастрюля, приготовленная для комбикормов, так и сверлила мне глаз. «Ой!» – я тяжело вздохнула. Руки опустились и, казалось, уже не поднимутся. Входная дверь хлопнула снова, и предо мной появился муженек. «Есть чё пожрать?» – заглядывая в холодильник, спрашивал он. Жёлтый лимон поприветствовал и его, указав лишь на банки с огурцами. «Чего? И кушать что ли нечего? Ты почему ничего не приготовила?» – кричал он на меня. «Ах, это я не приготовила? – кричала я ему в ответ. – А ты что сделал? Для начала ответь, где ты был? Я с утра тут как белка в колесе кручусь! Ах, простите-простите! Поесть я ему не приготовила! А ты, миленький, продукты-то принес? Али денег дашь в магазин сходить?»

– Да, и комбикорма сам готовь! – кинула я ему вослед.

Но брошенную мною фразу он не слышал. Его пятки сверкали уже где-то за поворотом. Я включила музыку, чтобы Варя не плакала, а сама стала запаривать корма: из большого пыльного мешка я накладывала в серую кастрюлю какие-то то ли шарики, то ли диски и заливала их горячим кипятком. Через пару часов я заглянула в лоханку и увидела кашеобразную коричневую массу, от которой несло не то хлебом, не то силосом. Все вперемешку. На улице начинало смеркаться, и я понимала, что ждать уже некуда. Никто не придёт и не поможет, а скотину оставлять голодной нельзя ни при каких условиях.

Валенки с галошами, фуфайка и свекровкин зелёный платок – в принципе я готова! «Варюшка, посиди пока здесь, – положила я её на расстеленное в её комнате на полу тёплое ватное одеяло. – Я мигом».

Оставлять ребёнка одного было страшно, но другого выхода из сложившейся ситуации я просто не видела.

Захватившись за горячие ручки огромной кастрюли, я несла её впереди себя. Снег хрустел под моими ногами, а из лоханки шёл специфический запах. У хлева убрала я батог, который напоминал о том, что животное уже давно заперто, и в прихлевке оставила еду для коровы. Слышно было, как она ходит по своему дому и фыркает носом. Сняв засов с петель, я заглянула к Звёздочке. Большая черно-белая корова смотрела на меня из угла стойла. Повсюду разбросанное сено было сырым – животина разлила всю воду. Пришлось убирать и его. Вилы с четырьмя зубьями стояли у двери в хлев. Я быстро метнулась за ними и резкими движениями стала собирать сено с пола. Звёздочка смотрела на меня большими глазами и хлопала длинными черными ресницами. Каждый раз, когда я поворачивалась к ней спиной, мне казалось, что она меня боднёт. Мурашки пробегали по моей спине и прятались где-то за ушами. Корова стояла, не двигаясь. «Сейчас, Звёздочка. Сейчас, хорошая», – приговаривала я, убираясь в хлеву. В кормушке было пусто, и, наполнив её комбикормами, я еле успела отпрыгнуть в сторону – Звёздочка незамедлительно ринулась к еде. В одну секунду я выпрыгнула из хлева и заперла его на засов. Душистый запах сена, стоявший в прихлевке, так и дурманил голову. Открыв дверь на улицу, я увидела звездное небо и заснеженный лес, которым был обнесён весь наш поселок. Впотьмах я добежала до дома. Варя тихо игралась на полу в погремушки, а неподалеку от неё сидел Жулик, который не отходил от ребенка ни на шаг.

Вечер подходил к концу, а поесть за весь день мне так и не удалось. Я села к дочке на пол и молча наблюдала за ней. Маленький носик приобрел другую форму, глаза стали больше, а волосы завились в красивые кудряшки. Но на меня она была совсем не похожа. Даже взгляд, который она изредка бросала на меня, отвлекаясь от своей игры, был, как у отца. Она так же улыбалась, пожимала плечами и морщила нос. «Вот так носишь– носишь, выкармливаешь, а она еще и не на тебя похожа», – думала я.

По коридору кто-то промчался, и в дверном проеме нашей комнаты показалась Ольга, двоюродная сестра мужа. Улыбаясь во весь рот, она стояла в шубе и валенках, и в съехавшей набекрень какой-то чудаковатой шапке. В руках у неё была кастрюля: «Ну, чего сидите? Пойдёмте кушать. Мы только с мамой из хлева пришли. Освободились. Она меня к вам с Варькой послала. Пойдемте на кухню – кормить буду!»

Полная девчонка с детских лицом и взрослым телом заглядывала на меня своими ясными глазами. Мягкий голос, добрый смех… Она так и лучится теплом. Давно я не встречала солнечных людей. «Маша, у тебя всё в порядке?» – поинтересовалась она, завидев, что я печальна. «Да, знаешь, Оль, не знаю, как и сказать», – ответила я. «Да говори, как есть», – не унималась Ольга. «Да я уж вся извелась – кушать нечего, печки топить мне тяжело – дрова таскать приходится на руках, помочь мне некому, дед пьет, Вадька шляется, я одна с маленьким ребёнком на краю поселка, у самого леса.» – тараторила без запинки я. «А хочешь, я к тебе жить приду?» – пожалев меня, предложила Ольга. «Конечно, хочу! – ликовала я. – А тётя-то Зоя тебя отпустит?» «Естественно», – протянула Оля. «Погоди, я тогда сейчас в туалет сбегаю, и сходим до тебя, отпрошу тебя у мамы, а ты Варьку пока одевай», – сказала я и, накинув шлепки на ноги, выбежала во двор.

Деревенский туалет находился метрах в тридцати от дома. Бежать приходилось по скользким мосткам. Огород, окруженный темным лесом, не внушал чувства спокойствия. Деревья монотонно качали своими верхушками и издавали томный гул. Забежав в помещение туалета, я закрылась там на крючок. В дверные щели было видно звёздное небо, кусты, росшие рядом, и ели, которые так и качали своими зелёными лапами. На обратном пути где-то в кустах послышалось какое-то шевеление. Я, выпучив глаза, встала, как вкопанная. Мне бы бежать, а ноги будто не мои. Онемели и все тут! Кричать не могу – от страха голос перехватило, только хриплю: «Ольга, Ольга»! А что Ольга? Разве ж она услышит? Какое-то существо передвигалось вдоль нашего забора, который разделял лесную полосу от сельской местности. И вдруг я услышала страшный вой, тот самый, который «подгонял» меня с тепловоза. С каждым разом он доносился все громче, и, казалось, этот невиданный зверь вот-вот меня настигнет. Какая-то сила понесла меня домой. Захлопнув за собой дверь, быстрехонько защелкнув шпингалет, я примчалась в комнату к девчонкам. Варя сидела в тёплом комбинезоне и меховой шапке. «Раздевай! – скомандовала я. – Никуда не идём»! Ольга смотрела на меня и не понимала, что я хочу этим сказать. «И ты здесь остаёшься, – продолжала я в том же тоне. – Звони маме, и говори, что заночуешь у меня!»

– Да что случилось-то? – расспрашивала меня удивленная таким решением Ольга.

– Там какой-то зверь ходит. Я боюсь. Утра надо подождать!

– Какой зверь? Тут же люди кругом! Неужели пришёл? – продолжала сестра Вадика.

– Я не представляю, как он выглядит, но тебя из дома никуда не отпущу! Звони! – отрезала я.

Ольга быстро набрала мамин номер и второпях рассказала, что тут творится что-то неладное. Тётя Зоя, смахнув всё на наши домыслы, сказала дочке: «Оставайся».

Ночь выдалась тихая и на редкость тёмная. Жёлтую луну, свет от которой падал дорожкой на наш огород, закрыло большой тучей; деревья, нетронутые ветром, стояли бездвижно, и только шорох, доносившийся откуда-то с крыши, не давал нам покоя.

«Кошки, поди, ходят», – предположила Олька. «Наверно», – подтвердила я. Версию о том, что там может быть что-то противоестественное, вслух не озвучивали. Хотя обе об этом думали.

Варя смотрела на нас осоловелыми глазами, и, спев ей несколько колыбельных, мы быстро уложили её спать. «Пюре с котлетами будешь?» – заигрывая, спросила меня Оля, и пошла в сторону кухни.

Широкое окно, занимавшее половину кухонной стены, выходило на задний двор, где с давних времен стояли баня, хлев и туалет. Тут же были разные хозяйственные постройки и маленький домик, в котором свекр ремонтировал технику.

«Маш, нуты долго будешь пялиться в окно? – спросила меня Олька. –  Иди уже поешь наконец-то. Я все разогрела».

Запах свежей котлеты и вид хорошо взбитого пюре заставили меня ринуться к столу. «Давай-давай, уплетай», – проговорила моя кормилица.

Несколько первых кусков проскользнули в моём горле незамечено, но зато потом я уже смаковала и вылизывала всю тарелку дочиста. Девчонка смотрела на меня и улыбалась: «А у меня дак уже и глаза на них не глядят (указала она на две оставшиеся котлеты), каждый день их едим. Тут у нас недавно такое было… Мама котлет налепила, нажарила, покидала всё в тарелку и, накрыв полотенцем, ушла обряжаться. У телушки была долго, все прибирала да кормила. А по приходу домой увидела за столом Ийку с Колькой. Они сидели с набитыми ртами и доедали по последней котлете. Вот тогда смеху-то было! Мама на них ругаться было собралась, а Ийка как заорет: „Зо-я! Не надо! Ну, виноваты, виноваты. Ну, не удержались. Да. Я чего пришла-то?

То есть… мы… На буханочку черного не займёшь?» Тут уж мамка не выдержала: „Сейчас я займу тебе и на буханочку, и на молочко! Вот погоди!» Мама схватила кочергу, и ещё бы чуть-чуть и она бы заиграла ею по хребтам этих влюбленных. Ийка же сообразила, что к чему и, схватив Кольку за руку, кинулась бежать».

Мы залились смехом, но быстро осеклись: во дворе кто– то выл. С какой стороны шел этот рев, было непонятно. То ли от леса, то ли – с деревни. Олька посматривала то на меня, то в окно. Я выключила свет на кухне и решила приблизиться к окну. Ничего не изменилось – по-прежнему было никого не видать. Мы обошли все комнаты и заглянули во все окна. Холодок мелкими мурашками пробегал по спине. Что-то непонятное и необъяснимое происходило за тонкими стенами нашего дома. Оля взяла меня за руку и шепотом проговорила: «А ведь баба Нюра знает, кто это». «Баба Нюра?» – переспросила её я.

– Ну да. Она. Тут недалеко живёт. Такая толстая, старая. У неё ещё в доме света нет никогда. Она, правда, странная какая-то: иногда выйдет на тропинку и стоит, смотрит по сторонам, и долго так. Даже жутко становится. А иногда посмотришь – одна в лес попёрлась. Это в наш-то! Одна! – рассказывала Олька.

– А что в этом такого? Я, например, многих знаю, кто в одиночку по лесам ходит!

– Ну да. Но это не про наш лес сказано. У нас ведь по нему водит. Да ещё и как. Если человек потерялся – считай, не найдут.

– Да ну, – не верила я.

– Вот тебе и «да ну»! Говорю же. Лет пять назад бабулька с внучкой ушли по ягоды, да так и не вернулись, с вертолетами искали – и всё без толку. Там, если заплутаешь, то всё. Нашли только однажды – у нас девчонка из школы потерялась, за хворостом, говорит, пошла. Кстати, было-то совсем недавно. Так мы её всем посёлком три дня искали. И МЧС-ники приезжали, и полиция. А нашли только после бабы Нюры.

– В смысле?

– В прямом. Она к лесу вышла, веточку сломила, пошептала– пошептала, покричала, ухом поводила, а потом сказала: «Идите на „Дунягу“, там и найдёте!» А «Дуняга» – это место такое, оно недалеко от нашей деревни и находится. А плутают там постоянно. Поговаривают, что молодая водит.

– Как это? Ну, девушка тут жила – Дунька… С парнем с одним дружбу водила, тот её сильно ревновал. Так сильно, что в одну ночь на берёзе-то и вздернул.

– Вздёрнул?

– Ну, повесил. А потом, видать, одумался, да поздно было. Из петли-то её вынул, к себе на колени положил, да так до утра и промаялся. А как рассвело, стали Дуньку искать. Ну, и нашли. С тех пор в это место никто не суется, а уж, если сунется, то Дуняга так заводит, что и сам не обрадуешься.

– Так, а девочку-то где нашли?

– А у той берёзы и нашли. Сидела на снегу, съёжившись. Мы её по следам нашли. Мужики сказывали, что покуда шли по её следам, рядом были видны и волчьи. Всю дорогу думали, к чему придут. Живая ли. Пришли, а она жива! Обрадовались. Сразу её там и переодели, и накормили, да на руках домой снесли. А, если б не баба Нюра, кто знает, что бы с девчоночкой-то было.

– А баба Нюра – колдунья что ли?

– Ну вроде того. Она и исцелить может, и предсказать. Говорят, у неё сил немеренно. Поэтому дом её стороной обходят. Боятся. Ну, и поперек ей ничего не говорят, со всем соглашаются.

Время близилось к утру, вой прекратился, и мы легли с Ольгой спать. Кровать в той комнате была одна, и пришлось ночевать нам вместе. Только глазоньки прикрыли, слышим: ходит кто-то за стеной. Мы затаили дыхание и по инерции переключили взгляд на окно – там что-то мелькало. Тёмная тень не давала покоя. Сна ни в одном глазу! Лежим, переглядываемся. «Ольга, кто это?» – шепчу я. «Как кто? „Этот“ ходит!» – утвердительно сказала Оля. «Этот?» Что ещё за «Этот»? “ – не унималась я. „А у нас в деревне его видали несколько раз: осенью с огорода всё таскает, а зимой может и в телятник залезть, и кур украсть, и ещё чего-нибудь натворить. Кто это такой никто не знает, так как появляется он только в сумерках да потёмках, поэтому все его видели или издалека, или смутно, вот и назвали «Этот».

– А он опасен?

– Да кто его знает, если ж это зверь какой, то конечно, а если не зверь, то кто?

– Дилемма. Вообще не представляю. Что ж он тут шастает– то?

– Жрать, поди, хочет! Может, ему дать?

– Что? Рехнулась что ли?! Дать поесть она ему решила! Ещё чего придумаешь?

– А ну и дам! Чего бояться-то?

– Самим есть нечего, она какому-то «Этому» понесёт!

– Не ругайся давай. Я тебе завтра еще еды принесу, а эту отдам ему.

Ольга выскочила из-под одеяла и быстрыми шагами в полной темноте пошагала на кухню. Не включая света, достала из холодильника кастрюлю с пюре и выложила остатки в глубокую тарелку. Я прибежала следом за Ольгой: «А если мы дверь откроем, а он нападёт?» «Да нет, не нападёт. Мы быстренько! – успокаивала меня Оля. – Только дверь откроем, тарелку на крыльцо выставим и скорее её захлопнем». «Да… Приехала в деревню к бабушке. Пожила в тишине и покое.» – пробубнила я. «Ой, хватит уже, пошли, я всё приготовила», – перебила меня Ольга.

Взяв тарелку в руки, моя бесстрашная Брунгильда двинулась в сторону входной двери. Свет намеренно не включали – чтобы не спугнуть. Скинув крючок с петельки, мы отворили дверь и чуть ли не броском поставили посуду на пол. Дверь мгновенно закрыли, защёлкнув на замок и бегом бросились в кровать. И смешно, и страшно. «Вот дуры! Нашли, чем заняться ночью! В какого-то „Этого“ поверили. Ну, не дуры, а?» – удивлялась я вслух. Ольга молча выслушивала меня, а когда я предложила испить чаю, поняла, что она не хочет. Оля сопела. Я повернулась на другой бок и наконец-то уснула.

Морозное утро. Тропинка, ведущая к дому Из центра поселка возвращается свёкр. Прозрачные сосульки, выросшие на крыше, венчающей крыльцо, мерцают на солнце. Мужчина отряхивает с черных сапог прилипший снег, снимает шапку с головы и твердым шагом идёт в дом, на пороге которого замечает свою тарелку Дёргает дверь, а та не подаётся. Стучится. Никто не открывает. Приходит в ярость: «Ёлки-палки! В собственный дом попасть не могу! Тарелку мою на крыльцо, как собаке выставила! Пустили в дом стерву! Ну, погоди, сейчас я тебе устрою!»

Обегает дом и начинает стучать в окно. Тишина. Переходит к другому. Большим кулаком он брякает по стеклу. Ольга выглядывает из окна и не сразу его замечает. Дед начинает материться и кричать. Девчонка бежит к дверям и скидывает крючок. Свёкр вытряхивает из сапог забившийся туда снег и проходит в дом. Со стуком ставит на стол ту самую тарелку, которую мы вчера приготовили для «Этого», и грозно смотрит на нас. Ольга стреляет глазками то на него, то на меня. Батько начинает на меня ругаться: «Ты! Кто тебе дал право мою тарелку на крыльцо выкидывать? Хозяйкой себя почувствовала?! Я тебе быстро крылья-то обрежу!» С пеной у рта он доказывал мне, что он хозяин этого дома и не допустит, чтобы какая-то малявка тут командовала. Объяснять ему мы ничего не стали, так как сразу было понятно, что это дело обречено на провал. Зло посмотрев на него, я покинула кухню и, наспех одев Варю, вышла из дома. Ольга неслась за мной: «Погоди, погоди меня! Ты куда?!» Я, как ошпаренная, ничего не понимая, двигалась вперед с ребёнком на руках. Солнышко светило в глаза, и от этого я щурилась. Ольга, догоняя меня, кричала: «Слушай, Маш, постой! А тарелку-то он принес чистую!»

– И что? – громко отвечала я и шла не останавливаясь.

– А то! Была-то целая! И если бы даже дед выкинул всё, то остался бы какой-то след! А тут – ничего! Все будто вылизано!

Я остановилась и обернулась назад. Запыхавшаяся Олька смотрела мне прямо в глаза и спрашивала: «Ты понимаешь, о чём я?» «Думаешь, это был „Этот“?» – ответила я. «Не знаю. Но всё сводится к тому. Иначе, почему ж он перестал тут ходить и орать?» – убеждала меня Оля. «Не знаю… Не знаю…» – сказала ей я.

На горушке показались два дома, стоящих друг напротив друга. В одном из них до сих пор почему-то горел свет, а из другого доносился запах тёплых пирогов. «М-м-м, тётя Зоя уже и пирогов напекла по ходу.» – проронила я.

«Мама может», – улыбнулась Ольга.

Тётя Зоя встретила нас на пороге: «Так, идите чай с пирогами пейте. Там под полотенечком найдёте, а я до Ийки схожу. Чует моё сердце – что-то неладное там творится». Мы прошли на кухню и стали завтракать. Хоть в горле и стоял ком обиды, и я сидела раскрасневшаяся от злобы на свекра, чаю все-таки попила. Варю положили на широкую кровать, обложили большими подушками, чтоб не дай Бог, не выпала, и стали уплетать пироги. Окно на кухне выходило прямо на дорожку, и было видно Ийкин дом. Тётя Зоя в одних тапках допрыгала до него. Открыла дверь и пропала из виду.

Мы с Ольгой наблюдали за происходящим с кухни. Дверь открылась, и оттуда вылетел мой свекр. Каким образом он там оказался, я так и не поняла. Видимо, как я ушла из дома, он двинулся прямой наводкой к Ийке с Коляном, правда, непонятно, к кому конкретно он пришел: то ли к Коле побухать, то ли за Ийкой потащиться.

Одним движением ноги тётя Зоя выпнула его из того гадюжника. Там ведь дом-то какой? Собираются все местные алкаши и пьют фанфурики. Или, как их еще называют, шкалики. А вообще-то это тройной одеколон. Именно поэтому у них в комнатах стоит резкий огуречный запах. Там можно увидеть все «сливки» деревенского общества. Здесь и чета Чекушкиных, Ийка да Колька, здесь и Зинка Лазарева, правда, её иногда величают Зинаидой Астафьевной, ведь её отец когда-то тут председательствовал. Поэтому уважительное отношение к его доброму имени сохранилось, но лишь в том виде, что его дочку называют по имениотчеству. Она же его имя позорит и пользуется им направо и налево. Между прочим, до сих пор за счет этого бесплатно на тепловозе катается, когда остальные по 300 рублей за поездку отваливают. Ну, а что тут будешь делать? Есть, конечно, в этом и плюс – уж кто поболе-то с ней сдружится, того тоже смогут бесплатно провезти. Правда, Зинке потом придётся отдать в два раза больше. Поэтому с ней предпочитают и не связываться-то лишка. Восседает на табуретке за грязным столом там и Надя Лацис. Фамилия у неё не русская, но это все от мужа. Так-то она деревенская. Однажды довелось ей в пионерском лагере «Огонёк» вожатой работать. А там латыш один такой был, Мартыном звали. Трудился он в «Огоньке» разнорабочим. Ну, знаете, где подлатать чего, где переделать… В общем, принеси-подай такой. Правда, красивый шибко. Высокий, черноволосый, с большими карими глазами. Воспылала Надька к нему чувствами, да что говорить, по рассказам, и он не остался равнодушным. Так после лагерной смены свадьбу-то они и сладили. Правда, всю дорогу жили, как кошка с собакой. Никто уступать друг другу не хотел. Эта маленькая, тощенькая, как собачонка снизу на него лает, а тот басистым голосом её как осадит! Та притихнет на полминуточки, а потом забудется – и опять за своё! Так всю жизнь-то и промаялись. Ребёнка родили, а пить не переставали, бабушка его к себе забрала. Теперь живет парень в Латвии. А эти тут побираются. До пенсии так и не доработали, поэтому получают копейки. По осени клюкву да бруснику собирают да сдают, а зимой незнамо на что и живут Да, впрочем, здесь они такие не одни. Вон, Лерка Баранова, например. Та вообще. Поначалу была примерной такой. Муж, дети, семья. Вся в заботах. А как Генка у неё помер, поддалась тому же недугу, что и многие в деревне, – в пьянство ударилась. Что ни день, то гулянка. Ладно хоть дети подросли. Дак они от неё и отказались. Не сразу, правда.

Пытались и кодировать, и по бабкам возили… Да что толку?! Однажды, конечно, баба Нюра ей сказала: «Хочешь – сделаю, и не будешь пить?!» Так ведь та побоялась, не пошла. Сразу ответила: «Ты мне сделаешь, буду трезвой ходить, а Генки моего на свете этом нет, я ж еще быстрее сгину!» Баба Нюра головой покачала, да на том дело и остановилось. Обо всём этом мне рассказала тётя Зоя, когда пришла домой от этой дрянной компании.

Задыхаясь от нехватки воздуха, она прыскала себе в горло какое-то лекарство. «Сейчас пройдет, не бойтесь, девки. Астма проклятая надоела! Как поволнуюсь – так всё! Опять этот гад вывел из себя! Сколько можно? Удушу когда-нибудь! Ну что это? Никуда не годится! Верка в больнице, а он шляется. Глядите-ка, к Ийке завернул! Видели бы вы, как он летел с её крыльца!» – бубнила тётя Зоя. «Да мы уж видели», – засмеялись в один голос мы с Ольгой. «Я ему вслед-то крикнула, чтоб домой катился, да, чтоб к этим и носу не совал. Все проверю. Мне тут недалеко», – продолжала Ольгина мать. Мы сидели с ней на кухне и продолжали беседовать. Олюшка занималась с Варюшкой.

В коридоре послышались чьи-то шаги и в дверном проёме показалась злая Ийкина рожа: «Что? Довольна? Разогнала всех гостей у меня?!» «Довольна– довольна, – ответила ей тётя Зоя. – Я-то довольна, а тебе чего здесь надо? Чтоб я не слышала, что ты в моём доме орёшь! Ну-ка, повернулась на 180 градусов, и вперёд отседова!» «Нет уж! – плюхнулась на диван, стоящий в прихожей, Ийка. – Никуда не уйду, покуда не нальёшь! Всех разогнала – теперь сама наливай! Они бы нас напоили, и денег бы не спросили! А теперь я где возьму?»

«Знаешь, милочка! Меня совсем не волнует, где ты будешь брать это пойло! – начинала заводиться тётя Зоя. – Это, во– первых! А, во-вторых, по нескольку раз повторять не собираюсь. Ноги в руки – и пшла отсюда! Быстрёхонько! Ну-ка!» Она схватила Ийку за шкварник, а так как была помощнее той, да и находилась не в пьяном виде, в два счёта выставила алкоголичку за дверь.

«Ну, надо же – припёрлась! Ещё не легче! Ну, приди ты еще ко мне!» – возмущалась тётя Зоя. Я сидела и удивлялась тому, что происходит в этой деревеньке. Начинало смеркаться, и мы потихоньку собирались домой. Я одела дочурку и, подхватив её на руки, понесла домой.

Ноги проваливались в снегу, под которым их охватывала холодная талая вода. Теплело. Пройдя по такой тяпушке полпути, я увидела, что у нашего дома стоит большой бурый конь. Его грива замусолилась и сбилась, а шкура оставалась лоснистой. Он переступал с ноги на ногу и пыхтел. Из его ноздрей шёл густой пар, и, казалось, что он вот-вот рванёт мне навстречу. Варька сидела у меня на руках, а я осторожненько шла к дому. Через несколько метров я поравнялась с конем и встала, как вкопанная. Он посмотрел на меня большими глазами, махнул пушистым хвостом и отошёл в сторону. По скользким мосточкам я пробежала домой. Входная дверь была не заперта. В холодном доме никого не было. Только морозный воздух гулял по комнатам. Не раздевая Варьку, я посадила её в коляску, а сама, схватив коробку, отправилась за дровами. По-быстрому нахватав поленьев, понеслась домой. Открыла заслонку у печной трубы, а потом напихала дров в топку. Они сразу занялись огнем, и комната наполнилась весёлым треском. «Ну, вот. Сейчас будет тепло», – подумала я. Варюшка заплакала, и я поняла, что пора бы её и накормить. Остаток холодной воды в чайнике со свистком был наполнен известью. Пришлось ставить новую воду. Плита нагрелась не сразу, поэтому нам с Варей пришлось набраться терпения и ждать. Я взяла её на руки и стала петь ей песню: «Однажды россияне, собравшись на гулянье, пришли потанцевать…» Варюшка переминалась у меня на коленках с ноги на ногу, крутила попой и громко хохотала. В это время послышался звук свистка – чайник вскипел. Я вернула дочурку на её место и занялась приготовлением смеси. Накидала в бутылочку несколько ложечек сухой массы и залила все водой. В комнате к этому времени уже нагрелось, и я положила Варюшку в постель. Сама легла рядом с ней и помогала придерживать бутылочку в то время, как она из неё пила. Осушив пузырёк, дочь уснула. Я приткнула её одеялом со всех сторон, положила рядом подушку, чтоб она не упала, и пошла на кухню. Там, на гарнитуре стоял маленький телевизор, у которого, кстати сказать, была и спутниковая тарелка. Её свёкр из Москвы привёз, от родственников. Я включила какой-то музыкальный канал, чтобы отвлечься от тягостных мыслей. Укуталась в свекровкин тёплый платок и, забравшись на табуретку с ногами, и подвернув их под себя, облокотилась на стол. Клип сменялся за клипом, а стрелки на часах быстро бегали по циферблату. Вдруг предо мной появился свёкр. Уже не тот злой и яростный, а пьяный в зюзю. Он еле стоял на ногах и не мог произнести ни слова. Всё, что у него получалось, только заикаться. «М-м-маша… А В-в-варя г-г-где?» – пытался он спросить у меня. Я не отвечала на его мычание. Тогда он задал мне этот вопрос ещё раз. Я не выдержала:

– Где-где?! Не нарывайся на рифму! Где Варя нам известно, а вот, где ты был? Интересно бы узнать. – встав с табуретки, разнервничавшись, сказала я.

– Г-г-где я б-был, т-там у-у-уже н-нет! – еле выговорил свёкр.

– Эй, ты, хозяин! Что ж ты скотину не накормил? Что за дровами не сходил? Печь не истопил? – со злостью выговаривала ему я.

– А при ч-ч-чем ту-тут я? У тебя му-муж есть, п-пусть о-он и де-делает! А ещ-щё лучше – с-сама! – ответил тот.

– Ах, сама! Ты, значит, тут не причём! Как в тепле сидеть да жрать, так он хозяин! А, как дела делать, так давай сама! Вот как! – не унималась я.

Такой поворот событий пьяного свёкра не устроил, и он решил замахнуться на меня. Пока он заносил свою большую пятерню над моей головой, я схватила рядом стоящую табуретку и огрела его ею по голове. Не теряя ни секунды, в злом азарте залепила по его блестящей лысине стеклянной кружкой. Его ноги подкосились, и он упал на пол. Я взбешённая и раскрасневшаяся стояла над ним. Мои руки были холодными от пота, а на указательном пальце висела отбитая ручка от той самой чашки. Заика не произносил ни слова. По ходу, я его вырубила.

«Хорошо хоть в стельку пьяный – с трезвым бы мне не справиться», – пронеслось в моей голове. Я нашла в аптечке нашатырь и, накапав несколько капель на ватку, поднесла её к его большому носу. Тот зачихал. «Ну, слава Богу, живой. А то пришлось бы из-за такого говна…» – мыслила я про себя.

Я оставила его лежать на полу в кухне, а сама ушла в комнату. Потом слышу – ворочается. Ага, встал, значит. Припёрся ко мне в комнату за подушкой. «Всё-всё, Маша, – сказал он мне, уже не заикаясь. –  Ухожу. Вот подушку возьму и ухожу. Живите здесь!» Он взял мою подушку и ушел из дома. Я посмотрела в окно: в темном пространстве огорода виднелся отблеск света. В бане зажегся свет. Теперь все понятно.

Я вернулась на кухню и включила тот же канал. Трясущимися от пережитого руками я собирала с ковра осколки разбитой кружки. Мелкие стекляшки впивались в кожу, и я еле выцарапывала их ногтями. Глаза наполнились слезами, и одна за другой солёные капли сползали по моему лицу. Я фыркала носом и не могла остановить себя. Мои рыдания расходились все больше и больше. Я злилась на всё и всех и даже на саму себя. Без конца задавалась вопросом, зачем решила ехать в эту дыру и почему тут до сих пор живу. Но тут же находила для себя ответы, мол, в своём городке я на скудные декретные вообще не протяну; дров дома не запасено, а, стало быть, топиться будет нечем; с родственниками поругалась, да и здесь, как я уеду? Корову-то жалко. Кто ж её кормить станет. Тётя Зоя? Так у неё своей скотины хватает…

Шатаясь из стороны в стороны, в дом вошел мой муж. «Эй, где все?» – кричал он. «Я сейчас покажу тебе, где все! Ты на часы смотрел? По-ори мне ещё! – ругалась на него я. –  Разбуди мне ещё Варьку! Только попробуй!»

Летящей походкой он прошмыгнул на кухню и сунулся в холодильник. Кастрюля с пюре и котлетой стояла на верхней полке. «М-м-м, поесть приготовила?» – обрадовался он. «Приготовила, – сквозь зубы прошипела я. –  Приготовила-приготовила. Да не для тебя!»

«Как это не для меня? А для кого? – начинал расходиться пьяный Вадим. –  Для кого? Говори! Ну!»

«Я тебе сейчас понукаю! Так понукаю, что мало не покажется! Нукает он! Не запряг ещё!» – шла я на него. Высокий и большой, он возвышался надо мной, но, как только я поравнялась с ним, поняла, что муж мой еле держится на ногах. Оценив ситуацию, решила, что месть моя наступит именно сейчас. Кое-как схватив своего алкаша за волосы, я несколько раз дёрнула вниз. Вадик закричал и заныл: «Пусти». Пока он пытался меня обезвредить и распускал свои грабли, я захватила его мизинец и отогнула палец в другую сторону настолько, что муж застонал. «Ну все, скотина! Ты меня довел!» – кричала я. Он же извернулся и отмахнулся от меня. Шатаясь, как моряк на палубе во время сильного шторма, он шёл к дивану. Весь грязный и вонючий, брякнулся на чистую постель. «Ах, вот, значит, как!» – не выдержала я и стащила его на пол. «Тут тебе место»! – указала я на половик и для убедительности пнула по пьяному телу несколько раз. Оно храпело.

С кухни доносилась музыка, и с растрепавшейся косой я отправилась туда. Солёные ручейки скользили по моему горячему лицу и забегали в рот. Я поглядела на часы: 4 утра. Умывшись холодянкой и выключив телевизор, побрела в комнату к Варе. Малышка спала и, казалось, не слышала всего происходящего. «Слава Богу», – подумала я и забралась к ней под одеяло. Поцеловав маленькую щёчку, обняла дочурку и пыталась уснуть. Но не тут-то было. Я снова и снова вглядывалась в темноту, посматривала на окно, по которому скользил свет от луны, и не могла сомкнуть глаза. Слёзы все выплакала, и они уже больше не выходили наружу. Веки набухли и глаза превратились в щёлочки. Я трогала все свои неровности на лице дрожащими холодными руками. Вздыхала и тяжело дышала. Потом уткнулась в подушку и наконец-то уснула.

Холодная голова, замерзший нос и слипшиеся губы. Утро. Я открыла рот, чтобы зевнуть, и тут же из него повалил пар. Дубак! Скорее я надела свитер и штаны, ноги запихала в теплые шерстяные носки да напялила валенки. Меховой шубейкой укрыла Варю поверх одеяла и отправилась на экскурсию по дому. В комнате по-прежнему валялся на полу спящий муж. Жулик сидел у двери, а в бане также горел свет. «Хм… Интересно», – чуть не вслух сказала я.

Послышалось, как кто-то постучал ногами о порог. В дом вошла Ольга. Вся в снегу, запыхавшаяся и румяная с мороза. Она весело улыбалась и быстро тараторила: «Одевайся, пойдем! Пойдем, покажу что-то!»

«Да что ж ты мне покажешь-то? – засмеялась я. –  Ты посмотри на себя, ведь, как снежный человек зашел! Шапка в снегу, сама вся в снежных катышках! Ты что – валялась что ли?!» «Да, Ма-аш, – протянула Оля, – Немного. Давай, я жду тебя!» «Да какое „жду“! У меня вон дома, какой холод! Печь не топлена!» – оправдывалась я. «Давай помогу!» – мигом мне предложила девчонка. «А давай!» – согласилась я.

Скоро печка была затоплена, и в доме становилось тепло. «Блин! Я ж пакет дома забыла!» – вспомнила Ольга. «Какой ещё пакет?» – переспросила я. «Да мама вам еды положила, – ответила она. –  Ща сгоняю, принесу. Вон у тебя Варька просыпается, давай к ней иди пока».

Варюшка лежала вся мокрая от жары, но не плакала. Она улыбалась во весь рот и просилась на ручки. Я быстро переодела её, и посадила в коляску, в которой возила её по дому. Благо разбежаться там было где – 100 квадратных метров все-таки! Она играла в разноцветную погремушку, а я тем временем готовила ей смесь.

Ольга прибежала быстро: «Вот – сегодня рожки»! И, смеясь, добавила: «С котлетами! Эти Ийка не успела сожрать!» Мы расхохотались. «Тёплые», – попробовав, сказала я. «Ага, с печки только что сняла. На плите стояли, – ответила Ольга. – Ешь давай». Обычные рожки показались мне довольно вкусными. «Дилинь– дилинь, дилинь – дилинь», – звонил мой телефон. На дисплее высветилось «свекровь». «Хм… неожиданно», – подумала я. В трубке раздался тревожный голос: «Машенька, ну, как вы там? Как Вадечка-то? Чем занимается?»

– Спит Вадечка, – ответила я. Потом подумала и добавила – на коврике.

– А что с ним?

– Так устал ведь. Столько пил…

– Что-о? – протянула мать мужа.

– А то-о, – в таком же духе ответила я. – Запивается. Каждый день с утра до вечера. Ничего не делает. Как утро, так из дома наутёк. Ни печку истопить, ни воды наносить, ни корову накормить.

– А батько чего?

– А батько то же самое. Вон, в бане теперь.

– А чего?

– Да ничего. Моется, наверно. С ночи еще.

– Как это?

– А ночью, было, драться на меня полез, да передумал.

– Маша! Что у вас там творится! Ты что с ними, справиться что ли не можешь?!

– А как это интересно? Ты все 25 лет не могла справиться, а я сейчас в одно мгновение все изменю. Так что ли?

Свекровь бросила трубку. В недоумении стояла я минуты пол. Потом взбесилась и бросила телефон на кресло. «Да что это такое! Про сынка своего спросила, про мужа тоже, а, как Варя, даже не поинтересовалась! Что ты – все у неё хорошие такие! Я всех довела! Я плохая!» Слёзы горошинами брызнули из моих глаз. Всхлипывая, я жаловалась Ольге: «Не корова бы, собрала монатки и уехала! Скотину жалко. Хорошо, хоть тётя Зоя ещё помогает, сгинули бы к чертям с Варькой в этой и деревне!»

Ольга подсела ближе и обняла меня за плечи: «Вот честно, Маш, Вадька мне, вроде, и брат, а ты его лучше. Ты мать настоящая. Ему же на дочку плевать. А ты у нас не такая. Ты будто сестра мне родная. Успокойся давай. Лучше собери Варьку, да пойдем, покажу чего! У меня уже терпения не хватает! Сил нет, как рассказать хочется!» Огонёк зажёгся в Ольгиных глазах, и, чтобы не потушить его своим плохим настроением, я сделала, как она просила.

По узкой тропинке мы шли в центр посёлка. «Куда идем– то?» – допытывалась я у Ольки. «Сейчас увидишь», – говорила она. «Мне уж Варьку тащить тяжело», – стонала я и шла позади своей подруги. «Давайте отрежем Сусанину ногу! Не надо, ребята, я вспомнил дорогу!» – пошутила я над ней. Ольга залилась громким смехом.

«О, Ольга ржёт!» – послышалось откуда-то из-за забора, который мы проходили.

– Привет, Кирюха, – поздоровалась Ольга с высоким, тощим мальчишкой. – Чего – гуляешь что ли?

– Да нет, по домам с Лёхой ползаем. Гляди, чего нашли! – парнишка указал пальцем на дверь в дом.

– Да что там? – спрашивала Оля.

– А ты зайди, да посмотри! Лучше один раз увидеть, чем сто – услышать! – интриговал он нас.

В щитовом доме было темно, но не холодно. На полу валялся тюфяк, рваная подушка и черные мужские туфли. Старинные. Было заметно, что печка протопилась совсем недавно – угли в топке еще мерцали. «Так ведь дом-то не жилой. Дед Савватий лет пять, как помер. А больше тут никого и не было, – проронила Ольга. – Кто ж тут хозяйничать-то может?» «А ты в другую комнату сходи!» – предложил Кирюха.

Пройдя по коридору, мы оказались в маленькой комнатушке. Желтые обои в красную крапинку делали её светлее, чем она есть на самом деле. На полках стояли книги, а на полу лежали многочисленные фотографии. Ольга наклонилась, чтобы поднять снимок, как за окном послышались чьи-то мерные шаги. Черная шапка и черный ватный тулуп промелькнули у дома и исчезли за поворотом. «Кто там бродит?» – прищурив глаза, спросила Ольга Кирилла. «А я почём знаю», – ответил он. Мы поднесли фотографии к глазам, и заметили, что на каждой из них была одна и та же девушка: высокая, круглолицая, чернявая. Ольга долго всматривалась в лицо и не могла понять, кто же это есть. «Что-то знакомое»… – вспоминала Оля. «Что – совсем не узнаешь?» – спросил её паренёк. «Неа», – ответила Олька. Кирюха подал ей еще одну фотографию, которую только что откуда-то притащил, и добавил: «А теперь?»

Положив два снимка рядом и сопоставив черты лица, Ольга вздрогнула и посмотрела на друга. «Дошло?» – допытывался до неё Кирилл. «Это точно она? Ты уверен?» – недоверчиво смотрела Оля на тощего парнягу.

– А ты сомневаешься? Смотри: такая же фигура, ну, почти такая же. Форма носа. Глаза. – убеждал он.

– Да кто это уже?! – не выдержала я.

– Баба Нюра, – чуть не шёпотом проговорили они в один голос.

– Кто? – переспросила я.

– Да она, она. Та самая. Колдунья наша! – утверждал Кирилл.

– А что тут делают её фотографии? Она ж вообще в другом конце поселка живет? – посмотрела я на ребят.

– В том-то и дело. Это-то нам и предстоит узнать, – решил он.

– А вы по кой леший сюда вообще залезли? – допытывалась я.

– Гулять с Лёхой пошли, смотрим – дым из трубы идет. Дай, думаем, заглянем, кто тут колобродит. Ну и залезли, – мялся Кирилл.

– Теперь второй вопрос, – расследовала я. – Где Лёха?

Кирилл огляделся вокруг, Лёхи нигде не было. Он крикнул, но ответа не последовало. «Что-то мне тут не нравится, пойдемка, Оля, отсюда. Да и тебе, – поглядев на парнишку, сказала я, – лучше бы отсюда свалить».

Мы вышли из дома, и из-за сарайки выбежал запыхавшийся Лёха: «Эй, ребята, пойдемте, чего покажу»! Он махнул рукой и скрылся за деревянной развалюхой. Варька тихо сидела на моих руках, а Ольга тащила нас за парнями. За домашними постройками Лёха показал нам… следы! Много-много больших следов, которые можно было увидеть на снегу. Они петляли и уводили в лес. Тот самый таинственный лес, из которого может вернуться не всякий. «Ну, следы! И что? Таких вон сколько угодно в поселке!» – говорила я. «Да? А как ты думаешь, кто бы из наших мужиков и баб, туда поперся?! Вот и я о том – никто»! – доказывал мне Лёха. «Та-ак, а ты-то что хотела мне показать»? – обратилась я к Ольге. «Дак и я то же!» – выпалила она в ответ! «В смысле?» – переспросила я.

– Следы! Только не здесь! Они вокруг Ийкиного дома такие же!

– Какие – «такие же»?!

– А петляют также и в лес уводят.

Всей нашей компанией мы двинулись к дому этой славной персоны. И, правда, следы начинались от самых окон и шли по всему огороду. У окна, ведущего в Ийкину спальню, было натоптано. Заметно, что тут стояли ни одну минуту. Наслежено и у сеновала, и у туалета. Натоптыши вели к лесу. Кирюха перемахнул через забор и убежал. Мы с Ольгой, переглянувшись, пошли к её маме.

Тётя Зоя в белом переднике пекла блины. В теплом доме было уютно. Мы забрались на кровать к печке и стали обсуждать увиденное.

– Может, баба Нюра там раньше жила? – предположила Ольга.

– Если бы да кабы… Хорошо рассуждать, когда ни о чем не знаем, – говорила я.

– Так-то да. Погоди, а давай у мамы спросим. Ма!.. –  крикнула Ольга.

– Ну чего еще? – отозвалось с кухни.

– Иди-ка сюда! – звала тётю Зою дочь.

– Тебе надо, ты и иди! – послышалось в ответ.

Ольга сползла с кровати и пошла к матери.

– Ма, слушай, а тут вот дом в конце поселка один есть, знаешь, щитовой-то такой… – начинала Оля.

– Ну. Помню. И что?

– А кто там жил раньше?

– Когда – «раньше»? Сама что ли не знаешь? Одно время Федька жил, Анькин муж. Потом они поругались, куда-то делся. Дед Савватий жил, так помер. А чего надо-то тебе от этого дома?

– Да ничего. Так. Интересно просто. А что за Анька-то? – мялась Ольга.

– Ну, дожили – что за Анька спрашивает! Нюрка наша! – всплеснула руками тётя Зоя.

– Нюрка?

– Ну, тебе баба Нюра она!

– Колдунья что ли?

– Ну!

Ольга примчалась ко мне в комнату, и, заглядывая в глаза, спросила: «Слышала?» «Слышала», – молча, кивнула я ей в ответ. Я думала: «Баба Нюра когда-то давно жила с неким Федькой, потом этот тип куда-то делся, а куда – никто не знает».

– Тёть Зой, а что за Федька-то? – крикнула я на кухню.

– Да Федька! Высокий такой, коренастый. Муж Нюркин! Жил с ней лет восемь, наверно.

– И что? Из-за чего они с колдуньей поссорились-то?

– Ой, да вся деревня гудела тогда.

Тётя Зоя села напротив меня и начала свой рассказ: «Анька в молодости горячая была. Сейчас-то близко не подойди, а тогда вообще жуть, что творила. На неё Федька-то и позарился. Но её диктаторский характер Фёдору начал надоедать. Туда не ходи, того не делай. В одно время стала вокруг него крутиться наша местная библиотекарша. Чистенькая такая, ростиком небольшая, на голове кучка из волос аккуратненькая, туфельки на каблучках. Вся такая ладненькая да складненькая. Характер мягкий, покладистая такая… Знали бы, что с ней станется, дак не поверили бы тогда. Ну и вот, значит. Понравилась ему эта девушка. Стал он за книжками похаживать. Литературой увлекся. Якобы. Анька смотрит – стал Фёдор принаряжаться, за собой следить. И решила – дело пахнет жареным. А Фёдор, как придёт в читальный зал, так и заметет хвостом перед библиотекаршей– то. А малышня сидит – книжки читает да картинки разглядывает, а между тем за парой-то наблюдает, да по домам всё рассказывает. Стали по деревне сплетни ходить, что Фёдор за Ийкой ухаживает…»

«За кем?» – удивились мы. «За Ийкой, за Ийкой, – повторила тётя Зоя. – Она в девках, знаете, какая была! Не чета нынешней-то! Стали люди над Нюркой посмеиваться. Не в глаза, конечно, а так. по за спиной. А она тоже ведь не дура – видит, что творится-то. Пошла на разборки. В библиотеке, помню, тогда санитарный день был. Ийка полки протирала. На стулике стояла. Маленькая – до верхних стеллажей не дотянуться. А Нюрка, значит, высокая. Зашла она в читальный зал – а Ийки нет, на абонементе – нет! Стала кричать ей: „Выходи, да выходи“! А та не слышит. Песни поёт, заливается. Ну, Нюрка её по голосу-то и нашла. В закрытом фонде. Подошла, да табуретку-то из-под ног выпнула! Ийка на пол и рухнула. Смотрит снизу вверх на Аньку и понимает, что та сейчас ей покажет, где раки зимуют. А Нюрка своими карими глазами на неё зыркнула, за кофточку подняла и говорит своим басистым голосом: „С Фёдором было что?“ Ата смотрит на неё и слово вымолвить боится. Нюрка не унимается: „Было? По глазам твоим поганым вижу, что было! Ну, попляшете же вы у меня!“ Развернулась тогда Нюрка и бежать уж оттуда хотела, как в дверях показался Фёдор. Лучше бы ему и не приходить было. Разошелся мужик: „Ты, Нюрка, Ийку-то не трожь! А то я тебе, знаешь, что могу! Я тебе так влеплю, мало не покажется!» «Я тебе влеплю! Я тебе так влеплю! Ты у меня из больниц выходить не будешь! А ты, Ийка, будь ты проклята! Чтоб тебе места на этой земле не было! Вот погоди: будешь ты свой век одна коротать, да так, что в землю сама запросишься», – сказала Нюрка эти слова и, как ошпаренная, выбежала оттуда».

– А ты-то это откуда знаешь? – спросила я у тёти Зои.

– Ха, дак вся деревня потом эту историю перемывала. И не захочешь, да запомнишь! – усмехнулась она. – А на следующий день Нюрка из дому и носа не показывала, а потом еще дня два дома сидела. Мимо люди проходили, сказывали, что в окнах свечи видели. А уж чего она там делала – колдовала ли, заговаривала ли, кто теперь скажет? Только с того времени Ийка стала попивать, а Федька и вовсе пропал. Сначала думали, что вправду в больнице где-нибудь валяется. Мужики даже искать ездили. Не нашли. Время шло. Стали про Федьку забывать. А вы-то чего сегодня вспомнили, а, девки?

– Да, знаешь, мама, тут такое дело, – начала Ольга. – Помнишь мы тебе про зверя-то рассказывали… Мол ходит кто-то по ночам у дома, да воет…

– И? Чего таить – я и сама видала, как не то человек, не то зверь через забор перемахивает, да в лес убегает. Но все это по вечерам происходило. Дак и разглядеть не могла. Многие его видали. Это «Этот» ходит. Ни имени у него нет, ни прозвища.

– Мы так тоже сначала думали, – вступила я в разговор. – Только тут дело теперь другой оборот принимает. Гляди-ка: у Ийки с Федькой была любовь, Нюрка всех прокляла. В итоге Ийка спилась, а Фёдор и вовсе сгинул.

– Ну.

– А вот и ну! Следы у Ийкиного дома есть, а у бабы Нюры нет.

– Ой, что про следы говорить! Её любой зверь боится. Вон, сама же слышала, как она воет.

– Слышала. Так мы-то к чему ведём. В доме щитовом разбросаны фотки Нюркины.

– Вы что думаете, в доме Федька что ли живет? – выпучила глаза тётя Зоя.

– А что? А кто больше?

– А как же он там живет? Сразу бы его узнали! В деревне слухи быстро разносятся. Да и не дурак ведь он, выть-то ходить. Чего народ-то смешить?

В дверь вошла Алевтина: «Зой, почту принимай! Вот журналы, как заказывала! Бери да расписывайся!» Тётя Зоя ушла, а мы с Ольгой остались сидеть на кровати.

Сидим, в окно глядим, а там – Бог ты мой! Свекровь приехала!

«Ой, ой, Зоя-а… Зо-о-я-а!» – звала она сестру, опираясь на калитку у забора их дома. Тётя Зоя мигом выбежала на улицу, взяла под руку Верку, привела в дом и посадила за стол. Та снимала с себя шапку, расстёгивала куртку и стаскивала с шеи шарфик: «Ну, и устала же я с этими переездами!» Мы по-прежнему с девчонками сидели у печки. Жар разморил Варюшку, и она уснула. Ничто нас не могло выдать. Мы притаились, а тётя Зоя, по-видимому, забыла про то, что мы здесь. У них завязался разговор.

– Ну, как ты, Вера?

– Ой, Зоя, тяжеленько. Там на нервах вся была.

– А чего?

– Дак Машке сюда позвонила, она мне всего наговорила – ни ноченьки не спала. Вот стерва, все нервы мне испортила.

– Машка? – повысив голос, переспросила тётя Зоя.

– Она-она! Я позвонила ей, а она мне тут и про Вадю напела, и про Веню моего.

– А чего девке петь-то? Сама твоего Веню от Ийки выгоняла.

– От Ийки? – удивилась свекровь. – Опять туда ходил?

– Ходил-ходил. Так ходил, что пинками пришлось выставлять.

– Ой, Зоюшка… Нет, всё равно Машка преувеличивает. До чего характер у нее несносный. Скажет чего-нибудь да добавит: «Правда, мама? Правда?» А я ей ещё и поддакивать должна. Нет уж!

– Хватит, Вера, на Марью брехать. Она вон тебе все помогает, хоть и ребенок маленький. Если у самой мужики такие плохие, дак нечего кого-то винить.

Я сидела за стенкой и еле сдерживалась, чтобы не подойти и высказать всё, что я о ней думаю. Ольга твердила, что этого делать не надо: «Вам ещё жить вместе…»

«Ох, и хитрая же баба!» – разгорячась, бубнила я себе под нос. По звуку было слышно, как тётя Зоя наливала чай. А та, отхлебнув немного из чашки, продолжала: «Вся ведь испереживалась! Ну, доведут меня, доведут!»

– А ты что же, милая, девкам и на хлеб даже не оставила? – допытывалась у неё тётя Зоя.

– На хлеб! Забыла я! За-бы-ла! – кинула она сестре в ответ.

– Забыла, значит…

– Ну, а если и нет! Что такого? Хотелось посмотреть, как выкрутятся!

– Я помогла. Выкрутились! Оставила девок в деревне без крошки хлеба. Вера! Да как ты могла?

– Ой, хватит, Зой, было у меня чего им поесть!

– Было! Лимон да банка огурцов! Что ж сама не ела?

Мы с Ольгой сидели за стенкой и ждали, чем всё это закончится. Я радовалась тому, что справедливость все-таки существует, и свекровь сейчас получит по заслугам!

– А скотина? Девка приехала из города, не знает, как комбикорма запаривать, а все сделала, и ходила кормить твою корову! И убиралась там! Дома два мужика! Сидят! Ничего не делают! Ещё и командуют! А ты про неё ещё и говорить смеешь!

– Зоя, ты же моя сестра! Ты зачем за неё заступаешься? – плача, спрашивала свекровь.

– А потому, что по совести живу! И с Веней она с твоим правильно поступила! Пусть в бане поживет Может, почище станет! Да хотя куда там. За столько грехов не отмоешься!

– Хватит, Зоя! На себя посмотри! У тебя, можно подумать, всё хорошо!

Свекровь встала со стула, накинула куртку и вышла из дома. Мы видели в окно, как она шла на всех парах и утирала слезы. Тётя Зоя зашла к нам и сказала: «Ничего, успокоится скоро».

Мы с Варюшкой уже почти подходили к дому, как сзади послышались чьи-то голоса. Ийка с Колькой бежали вдогонку за нами. Точнее, Коля бежал за Ийкой, а она за нами. «Где магарыч? Где мой магарыч?» – неслось вслед бегущей Ии. Та, поправляя волосы, выбившиеся из-под платка, и запахивая старый полушубок, кричала: «Да нету у меня! Нету!» «Марья, подтверди ему, скажи, что нет!» – просила она меня. «А мне откуда знать: есть у тебя чего или нет!» – ответила я ей. «Так я же при тебе к Зое-то приходила! Ты же слышала, что у меня нет никакого магарыча! Жданов же, когда Зойка его выгоняла, всё с собой забрал!» – кричала тётя Ия. «Знаете, разбирайтесь сами!» – бросила я. Кудряшки на голове Ийкиного мужа были завалены снегом, и, тряся своей гривой, он промчался вперёд: «Ну, я сейчас спрошу у Вениамина!» «А нехрен спать, когда в доме гости»! – кинула ему вслед жена. «Это я спал?! – вернулся он обратно. –  Это ты дрыхла! Алкашка!» «Это я алкашка?! Ты на себя посмотри, пёс смердячий! Вот Федюшка бы меня так никогда не назвал!» – сказала Ийка и быстро закрыла себе ладонью рот. Эта фраза у неё выпала случайно. Так сказать, непроизвольно. В глазах мужа заиграли огоньки ярости, и он пошёл на неё. «Коля, я чего сказать-то хотела… Ведь не то совсем… Ой, дура-то какая! Чего ж я это ляпнула-то»! – пыталась Ия остановить своего благоверного, отступая назад. –  Ты же знаешь, ты у меня самый лучший, самый умный и красивый». Вспыливший муж уже хотел избить провинившуюся жену, но Ийкин ход конем все исправил – она бросилась к нему на шею и стала целовать. Тот растаял. Я стояла поблизости и не знала, как пройти домой.

На кухне горел свет, а стало быть, разговор с хозяином дома шёл именно там. В обнимку я и Коля шли дальше. Ввалившаяся пьяная парочка не очень-то обрадовала мою свекровь: «Это еще что за картина?» «Приплыли!» – отрапортовала Ийка. «Веня, ты магарыч брал?» – спрашивала она свёкра. «Я чего – отчитываться перед тобой должен что ли? – сказал он ей в ответ – А коли и брал, так ведь он мой!» «Ставь!» – решительно произнёс Ийкин муж. «Что – ставь?» – спросил свёкр.

– Магарыч! – прояснила ситуацию Ийка.

– А так я выпил его уже, – огорчил семейную пару батька.

– Как так выпил? – разочарованно смотрели на него деревенские алкаши.

– Вот так, – сказал свекр и, достав из шкафа пузырь, открыл крышку и влил все содержимое себе в глотку. Потом дополнил: «Только что!»

– Ты это чего? Совсем уже?! – рванулся на него Колян. –  Да я тебе сейчас…

Батько одной ладонью схватил дружбана за лицо и вывел его вон из дома. «И пройдошку свою забери!» – указал он на Ийку.

Я с выпученными глазами наблюдала за происходящим: окосевший батька сидел на своем стуле и пытался нажимать на кнопки пульта от телевизора, Ийка, еле передвигаясь, ползла к входным дверям, а свекровь сидела за столом и не до конца понимала, что случилось. Недолго помолчав, она спросила: «Водка чья?» «Моя», – промычал свекр. «Тогда ладно», – вздохнула она и ушла в другую комнату.

Пьяный свёкр смотрел на меня осоловелыми глазами. «Добилась?» – вдруг ни с того ни с чего спросил он у меня.

– Чего «добилась»? – не понимала его я.

– И не делай вид, что не понимаешь, – продолжал он.

– Конечно, не понимаю.

– Матку довела – она из-за тебя в больницу с сердцем попала! Посмотри на неё! На ней же лица нет! – повышал тон пьяный свекр.

– Ах, это я, значит, её до такого довела! Я? – выпучивала я и без того большие глаза.

– А кто ж еще? Ты тут еще кого-то видишь?

– Сейчас! Сейчас я тебе покажу этого человека! Ты у меня увидишь! – я вскочила со стула и побежала в прихожую, сняла большое овальное зеркало со стены и подсунула ему под рожу. – На – гляди! Узнаёшь?

Тотчас же зеркало полетело в стену и разлетелось на куски. Свёкр подошёл ко мне, наклонился и сквозь зубы пробурчал: «Чтоб и духу твоего здесь не было!»

На шум прибежала мать мужа, и хотела было успокоить старика. Да не тут-то было: он раздражался все больше и больше. «Какая-то соплячка распоряжается здесь! Совсем страх потеряли? Так я вам устрою!» – с этими словами он выбежал из дома и направился в сторону гаража.

Большая зеленая фляга с бензином оказалась плотно закрыта, и пока он её открывал, подоспел Вадим. «Па! Ты это чего делать собрался?» – громким голосом спросил он у отца и попытался забрать канистру. Тот рванул ёмкость к себе: «Спалю всё к чертям!»

– Ты что – с ума сошёл?! – неслось с улицы. –  Там же у меня Варька!

– Варька, Марька, Надька… – мне-то что! – отзывалось разъяренное мычание. –  Этот дом мой. А, значит, делаю с ним, что хочу!

– Нет уж, папа, этот дом еще и мой! Я с семи лет тут камни на хребту таскал, чтоб его построить, да и мама тебе во всем помогала. Не смей ничего делать с ним! Я тебе по-хорошему говорю! Не послушаешь – будет хуже!

Из дома на улицу в одном халате выбежала свекровь: «Веня, не надо! Остановись! Дети же в доме! Перестань!»

– А тебя я вообще ненавижу! Всю жизнь мне испортила! – кричал в пьяном угаре озверевший свёкр. –  И пью-то я из-за тебя!

«Ах, из-за меня, значит!» – и в сторону свёкра полетела лопата, которую жена в порыве гнева запустила в несчастного муженька. Тот ловко увернулся, но обиды такой не простил. Сдвинув брови и поджав губы, он с той самой канистрой двинулся на Верку. Та скорее забежала в дом и закрыла за собой дверь. Я стояла у окна и наблюдала за происходящим. Варя сидела у меня на руках и пилькала глазками. Свёкр открывал канистру. Большими грязными пальцами он откручивал крышку. Вадим шёл в его сторону.

«Зойка, Зойка, беги скорее к нам, – звонила свекровь своей сестре. –  Мы тут попереубиваем сейчас друг друга!» «Да что случилось?!» – слышался встревоженный ответ. «Беги скорее!» – ничего не уточняя, просила мать тётю Зою. Телефон она запихнула в карман халата и стала ждать, что будет дальше. Свёкр же уже открыл бензин и хотел приступить к обливке им здания. Ему помешал сын. Вадька дал ему с ноги с такой силой, что тот повалился на бок. Злость играла в глазах сына – он запрыгнул на лежащего отца и дал ему кулаком по лицу. «Я тебе полью дом бензином! Чего, скотина! Я теперь-то с тобой справлюсь! Детство моё закончилось! Причем давно! Это раньше ты меня мог ремнем так отодрать, что следы на спине не проходили неделями, это раньше ты мог надо мной и над матерью издеваться. А теперь всё! Закончилось твоё времечко! Вышло»! – и в ухо пьяного отца полетел еще один удар. «Ненавижу! Чтоб к дому вообще не подходил! Понял»? – кричал Вадим отцу. Канистру с бензином он, естественно, забрал и спрятал подальше, а мой зловредный свекр остался лежать на земле. После того, как все это закончилось, мать Вадима побежала к мужу. «Веня! Венечка!» – будто и не было ничего причитала она. Почувствовав себя виноватой, она приводила его в чувства. На ватку налила убойную дозу нашатыря и тот зачихал. «Убери свою хренотень! Что я? Сам что – не очухался бы? С глаз моих уйди!» – злился он. «Венюшка! Венюшка!.. Да что же ты?..» – пыталась обратить на себя его внимание Вера. «Уйди, говорю, с глаз моих!» – оборвал он все её попытки. По запорошенной дорожке без шапки, с лысой головой, в каких-то старых и задрипанных калошах, он попёрся в поселок весь злой.

– Зой, ну ты, где? – звонила мать сестре.

– Да, Вера, погоди, перезвоню! – раздраженно ответила ей та.

Прошло ещё минут пятнадцать, и в дверь вошла её сестра.

«Ведь погляди! – не унималась она. –  Ведь не пошёл же! Звала– звала!»…

– Да ты о чём? – вопросительно посмотрела на нее моя свекровь.

– Да как это о чём? – рассердилась тётя Зоя – О Веньке о твоём!

– А чего – ты его видела что ли?

– Да и рада бы не видеть, да ведь не закроешь глаза, коли нарисовался! А нарисовался – хрен сотрешь!

– Да где он был-то? – расспрашивала сестру мать мужа.

– Где-где. Прямой наводкой к Ийке поперся.

– Как к Ийке? Они же тут недавно переругались все, и он их сам взашей выгнал!

– Как поругались, так и помирились! У них же это быстро, сама знаешь! Он своей летящей походкой прямо туда и зарулил, а я за ним! Хватит, говорю, Веня, тебе безумствовать! Чего там опять натворил?

А он на меня как накинулся: «Чего? Звонила тебе моя? Да? Опять жаловалась?» А я ему отвечаю, мол, никто мне не звонил, никто не жаловался, а ор твой на всю деревню слышно было. Вот я и направилась к вам! А он мне: «Нет, уж! Я свою ведьму знаю! Она ещё и не то может! Ну, ничего! Я не дам ей жизни-то спокойной. Думает, жить будет в моем доме! Вот уж хрена с два! Я сейчас пилу у Мартына возьму, да проход в свою спальню-то и выпилю»! «Что ты, Веня! – отвечаю я ему, – Какой проход? На дворе снег лежит! У вас же дома девчоночка маленькая! Простудишь ведь!» «А мне что? У нее родители есть! Пусть уезжают отсюда! Хватит!» – не слушал меня он. Тут уж я поняла, что беседовать мне с ним, в общем-то, и не о чем. Побежала сюда.

– Зо-о-я, – протянула свекровь– Так он сейчас – что? За пилой что ли пошёл?

– Видимо. – вздохнула та.

– Ва-дя! Ва-дя! – звала сына свекровь – Ва-дя! Но ответа ей не было.

«Ушёл что ли?» – со страхом в голосе, глядя на нас с сестрой, спросила она. Мы переглянулись и без слов побежали его искать. Но ни в одной, ни в другой, и даже ни в третьей комнате его не было. Не было его и в огороде, и во дворе… «Бензин что ли ушёл перепрятать»? – предположила я. Втроем мы побежали к дверям. В маленькое окошечко, находившееся в коридоре, мы увидели, как к дому бежала Ольга. «Скорее!» – крикнула я ей. Та ускорилась и вмиг оказалась в здании. Дверь закрыли на засов.

Запыхавшаяся она смотрела на нас и ничего не понимала: «Вы чего?»

«Дядю Веню не видела?» – спросила её Вера. «Не-ет, не видела, – как обычно протянула Оля. – Там у нашего дома Ийка дак с Колькой ходят чего-то. Какую-то пилу ищут.» «Пилу?!» – чуть не в один голос переспросили мы её. «Ну, да. А что?» – задавала Оля нам вопрос. «А то! Веня-то мой хочет дверь выпилить в комнату к себе! Пошел пилу искать!» – ответила ей её тётя.

Ольга выпучила глаза, открыла рот и произнесла: «Ужа-а-ас». «Да уж, – согласились мы. –  Хорошего-то мало».

По протоптанной снежной тропинке шел свекр. Он нёс что– то в руках. А вот что – было не видно. Далековато еще до него. Мы выключили в доме свет и смотрели на него из-за шторки. «Вж-ж-ж, вж-ж-ж», – вдруг послышался резкий визжащий звук. Мы ойкнули: «Ну, все – сейчас начнётся!» Как будто пугая нас, он нарочно включал бензопилу. «Глядите-ка – нашел! Как дрова распилить дак, не допроситься, а тут – сбегал и нашел, а главное, дали! Вот люди-то где добрые живут! Вот спасибо-то вам! Отплачу всем той же монетой!» – причитала свекровь. «Зойка, чего делать-то? Этот дурак ведь и вправду сейчас пилить начнет!» – смотрела ждущим взглядом свекровь на сестру. «У тебя сковородка чугунная где?» – твёрдым голосом спросила её тётя Зоя. «В смысле? Какая?» – переспросила свекровь сестру. «Вера, ты чего такая сегодня тугая? У тебя, вроде, проблемы-то с сердцем всегда были, а не с головой! Какая-какая? На которой ты картоху жаришь!» – съязвила ей наша тётушка. «Дак на печи стоит. Целая!» – протараторила Верка. «Картоху-то куда-нибудь перекинь, а мне сковороду дай. Он у меня сейчас дождется!» – расходилась Зойка. «Зой, ты что? Хоть не дерись»… – умоляла её старшая сестра. «Спокойно, Верка, я девок в обиду не дам. Кочергу неси», – приказным тоном она сказала сестре.

С длинной черной увесистой кочергой, которую свекр сам для себя варил, как говорится, на совесть, и с чугунной большой сковородой тётя Зоя двигалась навстречу Вениамину. «Ну, я ему сейчас покажу, где раки зимуют», – поднимала в себе боевой дух тётя Зоя и начинала уже материться. Тот решительной походкой двигался к дому. Она встала за высоким забором как раз у самой калитки и, затаив дыхание, ждала, что будет дальше. Мы, готовые высыпать к ней на подмогу, стояли у дверей в дом и боялись, как бы он не заметил нас прежде времени. Ольгу отправили к Варьке – пусть следит. У нас сегодня миссия поважнее. Ветер обдувал лицо свекра, и моросящий дождь оббивал его лицо, но это была ерунда, по сравнению с тем ударом, который он получил, открыв калитку. Тётя Зоя, как верный воин, почувствовав опасность, начала защищаться. Батько нес пилу в обеих руках, и, как только приоткрыл калитку, был сбит с ног Той самой длинной кочергой тётя Зоя подставила ему подножку. Мы со свекровью кинулись отнимать пилу. Но ничего не вышло. Батько быстро встал на ноги и, нервно засмеявшись, произнёс: «Что? Не получилось? Защитнички!» Он двинулся в сторону дома. Обошёл всё здание и в месте, где должна быть его комната, он приложил лезвие пилы к стене: «Ну, всё! Сейчас я свою половину отпилю!» «Вж-ж-ж, вж-ж-ж», – пытался он завести пилу, но она не заводилась. «Вж-ж, вж-ж-ж», – только и слышалось с другой стороны дома. «Зойка, неужели отпилит?» – заглядывала в глаза сестре свекровь. Та кивнула, мол, этот может. Чугунная сковорода, валявшаяся неподалеку от калитки, не давала покоя тёте Зое. Она всё-таки сходила за ней и подобрала. Так. на всякий случай.

Вскоре визг пилы раздался очень четкий – завёл. Я посмотрела в сторону бани – в её окне погас огонь. Вадька выбежал из дверей и нёсся к дому. «Слава Богу», – подумала я. По твёрдому насту быстрым шагом он шёл к отцу. Тот, занятый своей ответственной работой, не услышал, как сын поравнялся с ним. «Сдурел?» – крикнул сын ему. «Чего»? – сквозь шум пилы спрашивал отец. «Сдурел, говорю?» – повторил Вадим. Отец пилил и снова не расслышал вопроса. Тогда Вадька взял его за шквар– ник и с силой рванул на себя. Он пошатнулся, но пилу не выронил. И заведенным механизмом стал размахивать из стороны в сторону. Мы стояли в нескольких метрах и наблюдали за этой картиной. «Зоя, чего делать-то?» – припрыгивала с ноги на ногу свекровь. – Он же сейчас чего-нибудь кому-нибудь отпилит! Вот придурок-то!» «Вадя! Уйди от него!» – кричала тут же сыну мать.

Вадя же, нахмурив лоб и выпучив глаза, еле уворачивался от пилы. «Батька, хватит! Чего творишь-то», – пытался он его угомонить. «Хватит, значит? Да? А жить в моём доме не хватит?» – кричал тот.

«Зо-о-о-я, – охала свекровь. – Чего делать-то? А?» «Чего-чего? Вечно ты, Верка! Отвлекай! Вот чего!» – кинула ей в ответ тётя Зоя и побежала вокруг дома.

«Веня, перестань! Ты чего творишь!» – кричала со своего места Вера. «А-а, и тебе надо!» – увидел он свою жену и хотел уже идти на нее. «Хватит, Венька! Что на тебя нашло?» – пыталась Верка унять своего мужа.

Зрачки у Вениамина расширились, глаза чуть не вылезли из орбит и, харкаясь, и, тряся пилой, он пошел на нее. Тётя Зоя уже подкрадывалась к тому самому месту, где находились мужики. Веня к ней находился спиной, а Вадим, завидев у неё в руках большую сковороду, ничего не говоря, выхватил её и со всей силы огорошил по лысине ею отца. Вениамин упал. Дребезжащая пила рухнула на землю рядом с ним и заглохла.

Над горячей сковородой не закрытой крышкой подпрыгивают кипящие капельки масла. Запах жарящихся котлет разносится по всему дому. На раскаленной плите стоит большой чайник со свистком, а из его носика потихоньку плещется вода. «Вер, опять перелила?» – по-доброму укоряя жену, спрашивает Венька. «Да чего перелила-то сразу? Больно-то и смотрела… Так – плеснула ковшиком пару раз да и всё.» – пробормотала она в ответ, накладывая тем временем в маленький чайник заварки.

За большим столом на кухне собрались все участники последней истории: на обтёсанном пеньке, притащенном когда– то из леса, восседает с перебинтованной головой свёкр, по правую от него руку – тётя Зоя, я и Вадя. Ольга занимается с Варюхой в комнате.

– Ну, мы вчера и дали! – трогая больную голову, говорит наш дед.

– Это мы-то дали? – повышая тон, переспрашивает тётя Зоя.

– А кто? Я что ли? – смеясь, отвечает батька и пытается запихнуть конец отвязавшегося бинта на место.

– Никак развязалось? – подтрунивает над ним тётя Зоя. –  А, Вениамин? Что с головой-то?

– А что с головой? На месте голова!

– Да. Это тебе повезло, что сковородой ты, Веня, своей получил. Вот, если бы материнской. Раньше-то чугун, знаешь, какой делали? Не то, что сейчас – на совесть! Ох, и не сдобровал бы! – смеялась над моим свёкром тётка и все мы вместе взятые.

Вадим пил чай из большого бокала и, отпивая маленькими глотками обжигающий напиток, исподлобья посматривал на отца. Тот, заметив, что сын затаил обиду, решил начать разговор и с ним.

– Да не дуйся. Не дуйся. Тебе, тебе говорю. Не делай вида– то, будто не слышишь, – говорил отец. –  Ну, перепил вчера – с кем не бывает? Ты что ли так не пивал?

– А как бы ни пил, да до такого не напивался, – бубнил себе под нос Вадик и показывал всем видом, что не хочет с ним разговаривать.

– Ах, не пил…

– Нет, не пил, – отрывисто отвечал Вадимка.

– Вижу, память-то у тебя короткая. Ну-ка, дай-ка я тебе напомню.

Приподняв брови и посмотрев на отца, Вадик ждал, что же тот такого расскажет.

«Помнишь, пока мать лежала в больнице. – начал свой рассказ мой свёкр. – Машка с Варькой дома сидели, а ты пошёл за нождачкой до Чекушкиных.» «Ну, помню, – отвечал Вадя. –  И что с того?» «А теперь вспомни, когда ты пришёл и в каком состоянии», – продолжал отец. «А чего – сразу почти и пришёл», – с уверенностью в голосе говорил мой муж. «Ага, сразу, да не больно. Аккурат сутки тебя дома не было! Вспомни-ка!» – с торжеством проговорил отец. Вадя, посматривая на мать и пытаясь не показать вида, что он волнуется, сказал: «Да, мам, кому ты веришь?» Тогда свёкр показал рукой на меня: «Не веришь мне – у Маши спроси!» Свекровь быстро перевела взгляд и спросила: «Ну?» «А вот тебе и ну, – ответила я. – Батько-то и не врёт. Вадя тут так пил. Сутками дома не бывал!»

Свекровь закрыла лицо руками и зарыдала: «Да что ж вы со мной все делаете-то? Когда это уже закончится?! Смерти моей хотите?» «Да, ма, хватит тебе! Ничего мы не хотим. Всё – больше не пьём. Обещаем», – уверял свою мать любящий сын. «За меня не говори, – послышалось с другого конца стола. –  Я человек вольный: хочу – пью, не хочу – меньше пью». Сказал батька эти слова и залился громким смехом.

Пока мы хлопотали по дому, свёкр успел опохмелиться. Его глаза заблистали новым светом, и похож он был на хитрую лису.

«Верушка, ты до чего же у меня хорошая. Ай, как я тебя люблю», – ходил он вокруг свекрови. «Уйди, паразит этакий! Опять уж глотнул! Да где ты её проклятую берешь только!» – ругалась мать на мужа. Он же каждые пятнадцать минут становился все веселее и веселее. «Узнать бы, где у него загашник…» – по-тихому говорила мне свекровь. Вскоре доза оказалась настолько сонной, что отца стяжелило и он уснул у печки на полу. «Вадя, Вадя, – шёпотом свекровь звала сына. –  Снеси-ка отца на диван – чего он тут мешается».

Подхватив на руки пьяное тело, Вадим отнес отца в комнату. «А вы идите обедать», – сказала она остальным.

На низком диване лежал спящий свёкр. Его огромный нос смотрел в потолок, руки спадали с живота на плед, а на голове блестела лысина. «Маш, погляди, как покойник, – шептала, посмеиваясь, свекровь, присев на кресло, стоявшее напротив дивана. – А чего? С таким образом жизни не долго ему и осталось». Посмотрев на него еще раз, она встала и подошла поближе. «Хоть дышит? – наклонившись над пьяным мужем, спрашивала свекровь. «Может, зеркало принести, проверим?» – поддалась её настроению и я. «Не-ет, у меня в шкафчике свечи церковные есть, неси»! – скомандовала мать мужа. Я метнулась и мигом притащила длинные жёлтые свечи. «Давай сюда, – протягивая руки, сказала свекровь. – И спички!» Я пошарила в кармане халата и отыскала там спичечный коробок, потрясла его у уха – брякают. «Ну, давай, чего медлишь?» – заигрывающим тоном говорила она.

Свекровь подошла к мужу и положила его руки на живот, перекрестив одну на другой, а свечку вставила между пальцев – по-другому никак не держалось. Зажгла фитилёк и отошла в сторону. «Гляди, – сказала мне она. –  Вот сейчас смеху-то будет!»

Свёкр лежал, как ни в чём не бывало. Лысина по-прежнему светилась на его голове, ноздри раздувались от вдыхаемого воздуха, и только пламя свечи трепыхалось от его дыхания. Я с ожиданием смотрела то на свёкра, то на свечку, то на свекровь. Она кивала мне головой, мол, погоди, сейчас-сейчас. Через какое-то мгновение воск стал таять и предательски сползать вниз по свече. Первые капли застывали на её основании, а следующие перепрыгивали небольшую горушку у фитилька и с размаху плюхались на холодные руки свёкра. Когда горячая капля обожгла его кожу, он выпучил глаза и продолжал недоуменно смотреть в потолок. Постепенно его взгляд перешел на свечу и на скрещенные руки. «А-а-а», – вырвался крик из его груди. Он вскочил. «Фу, придурки! Я чуть с ума не сошёл – думал, помер!» – протараторил свёкр. «А что? – заливаясь смехом, отвечала ему жена, – попьёшь еще такими запоями, так недолго и до новых свечек!»

– Ну, я тебе устрою! – угрожал свёкр. – Погоди! Долго ждать не заставлю!

– Ну, попробуй, – сказала свекровь. – Посмотрим, что из этого выйдет. Я вина не пью – долго выдумывать придётся.

– Да вина-то ты не пьёшь, а наркоманка-то не хуже меня!

– Кто-о? – протянула Верка.

– Наркоманка!

– Чего ещё выдумаешь?

– А чего выдумывать – я правду говорю. Ты на своих таблетках уже помешана: по девять наименований пьёшь!

– Вот дибила кусок! Конечно, пью! Инфаркт ведь был!

– Выкину все твои таблетки к чертям! Достала! Куда ни плюнь – везде твои пилюли!

– Выкинет он! Вы поглядите, какой смелый! Заработай для начала хоть на полпачки, а потом и посмотрим! Из-за тебя приходится все деньги на лекарства тратить – только доводишь! Ну, погоди, отольются тебе мои слёзоньки! – заплакала свекровь.

– Насмотрелась мультиков старуха: «Ну, погоди» везде мерещатся…

– Замолчи – слышать тебя не могу. Иди, спи лучше!

Свёкр хотел уже, было, ложиться, как вдруг вскочил, как вкопанный, а потом выгнулся и не смог пошевелиться: «Верка! Верка! Опять!»

«Что – «опять»? – переспросила я. «Вот – хорошенечко тебе! – приговаривала та. – Не бойся, Маша, это у него нога опять онемела. Попей-ка столько! Уже не первый раз!»

«Верка, потыкай иголкой», – умолял он жену. «Тебе надо, ты и тыкай», – язвила она ему в ответ. Тот, как стамой, прыгал вокруг стола и стонал: «Всё – больше не пью. Последний раз было!»

«Ага, зарекалась ворона говно не клевать… – не унималась жена Вениамина. –  Да клюнула»!

Тот на выгнутых прямых ногах пытался прыгать по комнате. Свекровь же, наблюдая за всем этим, только надсмехалась над ним да приговаривала: «Так тебе и надо! Так тебе и надо! Бог – не Тимошка: видит немножко!» Потом оперлась руками на колени и, встав, вышла из комнаты. Батько же умоляющим голосом просил её о помощи. Тщетно.

«Маша, давай хоть чаю попьем что ли, – предложила мужнина мать. – А то с этими полоумными и воды вдоволь не напиться»! Она взяла чайник и стала разливать горячий кипяток по чашкам. «А с батькой-то что?» – заглядывая ей в глаза, спросила я. «Да ничего, сейчас все отойдет. Нашла о ком переживать. Конфеты лучше из шкафа достань», – сказала свекровь.

Я полезла в буфет. Открыла дверку, но ожидаемого мною мешка с разноцветными обертками там не оказалось: «Ма, так нет тут конфет». «Нет? Хм. Может, я переложила? – вопросительно она смотрела на меня. –  Посмотри ещё где-нибудь, поройся». Открывая поочерёдно все ящики и ничего там не находя, я каждый раз оглядывалась на свекровь.

«Вот шкура! И конфеты все сожрал! – парировала мать. –  Доставай из холодильника варенье. Не пустую же воду нам пить!»

Сочные ягодки малины переливались на свету и прыгали в ложку, а за тем и в рот. «М-м-м, вкусно. Лучше всяких там конфет!» – восхищалась я вареньем. В просторную комнату тихими шагами вошла Оля: «Варьку уложила, спит она. Пойдём, Маш, прогуляемся, пока совсем не стемнело». Я посмотрела на свекровь, как будто вымаливая отпустить меня на улицу, а та кивнула мне в ответ: «Иди. Я пригляжу за ней».

Хрупкие снежинки кружились в танце и переливались в лучах радужного солнца. Падая перинкой на тропинку, проложенную местными ребятишками с самого утра, они мягко прятались в маленьких следах. Небольшими ладошками я ловила снежинки, а они быстро таяли на моих руках. «Здорово, да?» – спросила меня Ольга. «Конечно! Это тебе не в душном городе, где повсюду лежит чёрный снег, соль и больше ничего, – ответила я. –  Здесь всё настолько первозданно, будто ничего не тронуто человеком». В моём кармане послышался короткий сигнал: «О, связь, кажись, появилась!» «Ага, тут всегда берёт. На этот пригорок у нас многие звонить ходят», – пояснила мне Оля. На дисплее мобильника высветилась куча непринятых вызовов и сообщений. Радости моей не было предела – неужели в этом Богом забытом уголке я смогу услышать родной голос?!

«Юлька, мама, Танька, А.Н…» – просматривала я список непринятых. Капли, оставшиеся от растаявших на дисплее снежинок, сползали вниз, а моё сердце билось от радости все сильнее и сильнее. Две маленькие палочки в левом уголке дисплея говорили о том, что связь все-таки есть. «Алё, мама! Алё!» – кричала я взволнованно в трубку. «Машенька, ты? Алё! Ничего не слышно», – отзывалось оттуда. Стараясь нащупать ту заветную точечку, из которой смогу услышать родных, я ходила взад и вперед по небольшому пригорку. «Алё! Ма-ша… Ты когда домой приедешь? Хватит там гостить! Что за надобность? Будто и дома своего нет? – отчетливо раздалось в мобильнике. – До тебя не дозвониться, не связаться! Что там – хорошо слишком, что матери не звонишь?» Буря эмоций в то время кипела во мне. Я не могла рассказать маме, что именно здесь происходит и молчать тоже не могла, дыхание спёрло и ком подкатил к горлу – я заплакала. Она же, услышав мои всхлипывания, стала уговаривать успокоиться: «Доченька, хватит. Что с тобой? Я сама сейчас заплачу. Так – решено: если ты сегодня не выезжаешь, то завтра туда за вами приеду я! Я тебя в обиду еще никому не давала и никогда не дам!»

Ольга, завидев, что я рыдаю навзрыд, обняла меня за плечи. Мы стояли на том самом пригорке, обнявшись, а вокруг нас кружился, будто тысячи маленьких белых бабочек, мягкий снег. Маленькими ладошками я обтерла слезы и промямлила слипшимися губами: «Всё. Хватит. Погостила. Пора и честь знать!» Ольга расстроенно посмотрела на меня: «Неужели уедешь?» «Уеду!» – ответила я.

Взяв меня под руку, она положила свою голову ко мне на плечо, и, хотя я была ее пониже и ей, наверняка, было неудобно, мы шли так до самой узкоколейки.

Железнодорожные линии растянулись и вширь, и вглубь посёлка. Казалось, что они были повсюду. Поговаривали, что строили их ещё когда-то немцы, а нашим уж они достались по наследству. Во времена послевоенные они, конечно, были уникальными. Сейчас же все проржавели, изогнулись и попадали. Ездить по ним было опасно. Тем не менее у многих жителей были свои личные пионерки. Ну, дрезины такие. Чтобы всем удобно было на такой пионерке сидеть, ехать на ней надо было максимум вчетвером. Тут же, на поселке, с этими нормами никто не считается – по восемь человек да по одиннадцать, бывает, ездят. Все друг на дружке сидят, но едут. Сколько аварий из-за этого бывало! А самое интересное, когда еще навстречу друг другу эти пионерки едут – о рейсах ведь заранее никто не договаривается – откуда знаешь, кто куда собрался и в какое время… Вот и получается: мчатся эти пионерки на полных парах, да и схлеснутся. С рельсов улетят – ищи их потом. Сколько инвалидами потом стало после таких поездочек. А те ребятишки, что помоложе, начинают соревноваться в своем удальстве, да еще на пьяну голову, буйную. Там уж и до погибели недалеко. Но такое не только с пьяными случалось-то. По деревне одна сказка ходит. Говорят, правдивая.

На дворе погода была примерно такая же тогда: вроде, и растаяло все, но тут же и новый снег метёт. Бывает такое – путается природа. В это время ещё и тепловозы не отменили, но уже и первые пионерки появляются на железнодорожных путях. Люське Стёпиной срочно что-то понадобилось в селе побывать, по какой причине, уже никто не вспомнит, но, что дело не терпело никаких отлагательств, было ясно всем. Иначе, кто поехал бы один в такую погоду на дрезине? Людка же баба была боевая. Села на свою пионерку, да и покатила. Рельсы скользкие, кривые, стыки все переломанные. Вот и слетела пионерка на одном из таких стыков с рельсов-то. А тут тепловоз на полном ходу! Снег тогда валом валил, видимость худющая – вот он её, родимую, и не заметил-то. Людку потом по кусочкам собирали. Но сказка-то не в этом. А в том, что, коли припозднится кто в дорогу, да поедет в сумерках уже, выходит эта Люська на то место, белая вся… и стоит там. Ежели увидит кто её, до дому без аварии не доедет. Мол, Люська мстит все. Бабе-то и сорока лет не было. Жить бы, да и жить бы ещё.

Солнечный свет, играющий падающими с неба снежинками, сменился сумрачными тенями. «Как быстро погода поменялась, да?» – спрашивала меня Ольга, прижимаясь ближе к моей руке. «Да. Погода, она такая. Делает, что ей заблагорассудится», – отвечала я размеренным голосом, а сама оглядывала округу. Деревья, которые ограждали весь поселок, кивали своими головами и стояли настолько близко друг к другу, что лес казался совсем непроходимым и тёмным. «Что-то мне здесь не нравится. Пошли обратно. Скоро уж Варька проснется – она теперь взрослая у нас, меньше спать стала», – пробубнила я.

Мы развернулись и пошли обратно. В некоторых местах снег превратился в кашу, где-то вообще была сплошная вода, но все– таки следы, остававшиеся после наших ног, не расползались в стороны, а держались еще продолжительное время. Шаг за шагом мы с Ольгой шли домой. Но в одно мгновение остановились, как вкопанные, – в доме деда Савватия мерцал свет. Нет, это не лампочка. Будто пламя свечи мелькающее. Из трубы брусчатого дома струился дымок. «Там что – поселился кто-то?» – посмотрела я на Ольгу. «Да так-то не должен…» – послышалось мне в ответ. Не сговариваясь, мы направились в сторону избы. Непроизвольно взяв друг друга за руки, мы шли на мерцающий свет. «Ольга, а кто в доме-то? Глянь, следов нет! Будто и не заходил туда никто: ни ямки, ни проталинки. Святой дух что ли печь там топит?» – смеясь, спрашивала я, а у самой по спине пробегал холодок. Мы встретились с Ольгой глазами и повернули назад. Дикий рёв раздался со стороны сараек этого дома. Я уже не помню, как мы оказались на своей дороге. Помню только, как сверкали Ольгины пятки, когда она неслась впереди меня. «Не поверят же!» – пытаясь отдышаться, останавливаясь, говорила она. «Не поверят», – утвердительно кивала я.

– Вот кто это: зверь ли, человек? Или человек со зверем? – спрашивала она.

– А давай проверим, – предложила я.

– Как?

– Нужно проследить. Давай позовем твоего Кирюху с Лёхой. Нам ведь никто по-любому не поверит, ну, кроме них, конечно.

Долго упрашивать Ольгу не пришлось.

– Сейчас я им кину пару смс-ок, пусть сюда придут. Тем более живут недалеко. – доставая из кармана мобильник, сказала Оля.

Не прошло и пятнадцати минут, как ребята были уже на месте. «Кого будем поджидать?» – спросили парнишки. «Нужно узнать, кто тут живёт. Кто придёт, тот и ладно», – ответила я. Недолго думая, мы заняли свои позиции. Ольга пошла за мной. Сидя за одним из еще не растаявших сугробов, мы наблюдали за домом. Территория просматривалась хорошо, правда, смотреть было не за чем – пустота, тишина. Даже собаки не бегали. Лёха с Кирюхой подошли ближе – они стояли за сараем, который находился недалеко от самого дома. Смеркалось. Лес начинал гудеть, как он это делает только по тёмным вечерам. Ветер завывал и носился по всей округе. Капельки пота, выступившие на переносице и под глазами, быстро высохли и холодили лицо.

Мы сидели не пошелохнувшись. Вдруг в боку что-то кольнуло – это Ольга ткнула меня локтем. «Смотри», – прошептала она, и указала пальцем в лес. Какое-то существо двигалось нам навстречу. Что это такое, было не разглядеть. Так как снег не прекращал падать, да и происходило это у самого леса, а мы сидели поодаль от него. Кирюха с Лёхой переметнулись к нам: «Девки, это не зверь! Не зверь, – перебивая друг друга, говорили они. – Мы по задворкам ближе подбежали – там мужик в шубе мохнатой задом сюда идёт!» «Как так – задом?» – переспросили мы. «А так – задом идёт, а не передом! Да лапами еловыми следы свои заметает!»

– Что делать будем? – заглядывали мне в глаза ребята.

– Подождём, – решила я.

За нашим сугробом становилось тесно. Мы жались друг к другу и находились в ожидании. «Наконец-то сейчас узнаем, кто там бродит», – прошептал Кирюха. Существо двигалось на нас, совершая ритмичные движения бедрами из стороны в сторону – было видно, как оно кидало еловые ветки слева направо. «О, как заметает – трудится! Думает, наверно, что все уж в это время по домам сидят, да в такую погоду на улицу-то и не сунутся. А нет – вот они, мы», – рассуждал Кирилл.

Существо же двигалось все быстрее и вскоре поравнялось с домом. Было понятно, что никакой это не зверь и не чудище, а довольно высокий, худощавый мужик. Зашедши на крыльцо, он выпрямился и быстро шмыгнул в дверь. «Странно, почему от этих ёлок его нигде даже и иголок не осыпалось? Что он делает-то такое с ними? Глянь-ка, Лёха, ведь ни одной не валяется. И следов не оставил: как так-то?» – не переставал удивляться Кирилл. «Ну а как вы хотели, если человек хочет, чтоб его не нашли, он для этого еще и не то сделает. Хотя… Если он тут появился… и топит печь у всех на виду. Может, ему надоело скрываться», – предположила я.

– Всё-таки, если это делает тот самый Федька, мы все равно этого не поймем, – говорила Оля.

– Это ещё почему? – возразил ей Кирилл.

– А ты его видел когда-нибудь? Федьку-то этого?

– М-м-м… Нет, – промямлил Кирилл.

– Ну и вот! И мы не видели! – отрезала Ольга.

– А как тогда делу быть? – вступила я в разговор. –  Если ни один из нас его не видел?.. Нужно найти того, кто сможет его узнать! Только вот кто.

Всей командой мы пошли к Ийкиному дому. Калитка у забора болталась из стороны в сторону, замка на дверях не было. Мы вошли. В доме было темно и смрадно – как обычно воняло тройным одеколоном. В одной комнате спал пьяный Колян, в другой – прислонившись к печке, сидела окосевшая от выпитого тётя Ия.

– Тёть Ия, дело есть! – сказал Лёшка.

– Дело? – приоткрыв опухшие глаза, переспросила она.

– Да, дело.

– А какое?

– Ты знаешь, что Вадька Жданов купил фанфуриков целую коробку и спрятал её в доме деда Савватия, – соврал ей Кирюха.

Я округлила глаза от неожиданности его придумки. Тот кивнул мне головой, мол, все нормально. Ийка вспрыгнула с места и выпалила: «Погоди! Я сейчас мигом оденусь! Без меня не ходить!»

Мы переглядывались друг с другом и ждали, что же будет дальше. Она запрыгнула в валенки и натянула на себя какую-то тужурку: «Пошли!»

«Куда – пошли? – спросила я. –  На дворе тяпушка такая, а Вы вон валенки напялили!» Та посмотрела в окно и, передёрнув носом, скинула с ног катаники, после чего достала резиновые сапоги. Было видно, что её так и подмывает скорее побежать. Из дома она выходила первой. Мы шли гуськом. Шлёпая по лужам, тётя Ия ступала напролом. Вот миновали дом Надежды Лазаревой, затем мелькнула хибарка Мартына Лациса. И вот он – дом деда Савватия. «Темно там как…» – сказала Ийка и, открыв калитку, прошла во двор. «Давно фанфурики-то привез? А? Не скажете?» – допытывалась она у Лёхи с Кирюхой. «Да и где спрятал?» – рассуждала она вслух. «Где-где? Вон, у Лёхи спросите, он видел!» – ответил Кирюха, указывая пальцем на друга. «Я? – удивился Лёха и сразу осёкся, – Ах, да! Точно – я! Было это еще вчера.»

«Как вчера? – встрепенулась Ийка. –  Так что ж вы раньше-то молчали? Их уж там, поди-ка, и нет уже вовсе!» В недоумении она рванула вперед, но тут же остановилась и оглянулась на нас: «А где спрятал-то?» «Так в доме», – чуть не шепотом проговорил Лёшка. Не говоря ни слова она, перескакивая через ступеньки, вбежала в дом. Мы отправились следом за ней.

В комнатах пахло дымом и было угарно. «Рано печки, наверно, вскрыл», – шептались между собой ребята. «Кто? – услышала их тётя Ия. – Вадька что ли? Не уж-то он сюда печи ходит топить?!» «Да нет, не Вадька это.» – отвечали мы ей. Она недоверчиво посмотрела на меня: «А кто тогда?» Я сделала вид, что не слышу её и хотела пройти в другую комнату, как оттуда послышался какой-то шорох. Я выпучила глаза и толкнула Ольгу в бок. Она посмотрела на меня, и в её глазах я прочитала страх.

– Что – там кто-то есть? – спрашивала она меня.

– Похоже на то.

Вдруг в мои глаза кто-то направил яркий луч света. «Что ж я сразу не догадалась – у меня же в этой куртке фонарь лежит», – послышался Ийкин голос. Я выставила руку вперед и попросила убрать луч с моего лица, как Ийка вскрикнула: «Кто там?» Она вытянулась, как струна, и смотрела в одну точку. Фонарик выпал из её рук и откатился в сторону. Лёшка прыгнул за ним и посветил в то место, куда был устремлён Ийкин взгляд – там никого не было. «Пусто», – громко сказал Лёха. «Нет, не пусто! Ничего не пусто! Я же еще трезвая и понимаю, что вижу – там точно кто-то есть!» – уверяла она нас. Мы стояли в небольшом коридорчике и не решались войти. В последний раз, когда мы были в этой комнате, там повсюду были разбросаны фотографии, и валялась пара вещичек, то есть прятаться было абсолютно негде.

Маленькая, ссутуленная Ийка в обдрипанной куртяшке медленными шагами входила в комнату. Свет от фонаря иногда скользил по её сморщенной старой физиономии, и было видно, что волосы её выбились из-под платка, а на лбу выступила испарина. «Июшка, неужели это ты, моя девочка?» – раздался мужской голос с хрипотцой. Она вздрогнула, а мы напугались не меньше её. «Иди сюда, не бойся», – продолжал мужской голос. Та стояла, как вкопанная. «Ну что же ты? – с надеждой спрашивал он её снова, – Подойди же ко мне». Мы смотрели за происходящим и перетыкивались с ребятами. «Это Федька?» – перешёптывались мальчишки. В это время высокий, худощавый, но жилистый мужик вышел на свет. Он был стар и сед, но его чёрные глаза сияли, как два весёлых огонька. Лохматый, в потрепанной одежонке, с цигаркою в зубах, он возвышался над нами. «Фёдор? Ты?» – еле сдерживая дух, произнесла тётя Ия. «Я, милая, я», – низким голосом ответил тот. Они смотрели друг на друга с полминуты, после чего долго стояли, обнявшись, и просто молчали.

Но стоять в тишине получилось недолго. Кирюха вляпался в какую-то густую массу, на которую наткнулся случайно. Запнувшись, он решил удержаться за таз, не смог сориентироваться в темноте и угодил в самую его середину. «Фу-у», – вырвалось из его уст. Мы обернулись на звук. Федька бросил Ийку и ринулся к тазу. «Так, осторожней, вынимай скорее руки, а то потом вообще не отмоешь», – говорил он мальцу. «А чо это такое-то?» – пытаясь снять с кожи образовавшуюся пленку, спрашивал Кирилл. «Что-что, – сиплым голосом проговорил седовласый мужчина, – раствор специальный для ёлки. Мой отец меня ещё в детстве научил его готовить, чтоб ёлка не осыпалась…» Мы переглянулись. «Канистру тащи с кухни», – скомандовал он Лёхе. Тот мигом вернулся и, откупорив крышку, стал поливать руки друга. «Ну вот, теперь водой ополосни и довольно с тебя», – дополнил Фёдор.

«Федюшка, а ты где был-то все это время?» – спросила его

Ия, когда отошла от шока.

Они сидели на полу в кухне, а мы за тонкой дэвэпэшной стенкой разбирали в соседней комнате старые фотки. Тихий разговор, который происходил между бывшими влюбленными так и интриговал нас. Мы прислушивались…

– Ну как где. Ия. Да где только не был. После того случая в библиотеке много пришлось пережить. Анна-то моя же, ох, что тогда устроила мне. Крику-то! Крику-то было! И кричала, и проклинала. Сказала, если в эту же минуту из дома не уйду, со свету сживет. Ты же помнишь, что она магией своей всё занималась. Да к черту и магию эту! Она ведь, что удумала: позору, говорит, теперь из-за тебя, кобеля, в деревне не обраться, на люди не показаться. Спутался, видите ли, с библиотекаршей. А она-то! Хороша же! Маленькая да удаленькая, видите ли! Вот что, Федя: ты или уматывай, или Ийку я твою порешу. Так все поверну, что никто и во всю жизнь на меня не подумает, а ты сидеть будешь. Я в чём был, в том и ушёл. Дверь за мной захлопывалась, а вслед проклятия её летели. А я с того времени так нормально и не жил. Не знаю, то ли Анна постаралась, то ли сам неудачник такой по жизни. Уехал в другую деревню жить, все в лесу работал. Потом там лесхоз распался, работать и вовсе стало негде. Запил я. Да так сильно, что и полдома, которые, было, нажил в одно время, пропил. Нечего сказать – упал ниже плинтуса. А как понял все, что натворил, поздно было: жить негде, работать тоже, из товарищей одни опойки. Да и душа. С ней же ничего не поделаешь. Не возьмёшь, не постираешь, пятна не выведешь. Душа терзалась и рвалась. А как сюда тянуло. Эх! Ну и решил грешным делом опять в эту сторону податься. А куда? Тут увидят, жизни не дадут. Да и с Нюркой уговор был, что сюда и ногой не ступлю. Стал я жить сначала неподалеку – деревня тут в нескольких километрах есть. Три дома. Знаешь, как малый хуторок. Место обездоленное, но красиивое. Выбрал я себе один из домов. Ставни раскрыл, все намыл, печь натопил. Живи – не хочу! Только света нет. Вот зрение-то и стало падать. На один глаз почти не вижу – не смотри, что и глаза большие.

Я ж тебя-то тут только по голосу и узнал. Не изменился он… По-прежнему звонкий да таратористый! Как вспомню, что было, сердце кровью обливается. Знал, что и замуж ты за Кольку вышла. По мужикам все узнавал-то… Погоревал-погоревал, а потом успокоился – знать, так нужно было. Пускай, думаю. А Нюрка, поговаривали, с ума сошла. Мол, и из дома почти не выходит, и по ночам воет. За это-то я и зацепился. Помню ж ещё, как мы с ней в лес по грибы ходили. Зайдет было в бор и начинает выть. Я аж напугался в первый раз. «Ты чего это?» – спрашиваю. А она так платок поправляет и говорит: «Так зверя дикого пугаю, чтоб не захаживал сюда.» Идёт по лесу-то, значит, и воет.

Ну, это-то мне на руку и сыграло. В моём-то хуторке есть было нечего: приходилось сюда наведываться. То на огороде чего-нибудь прихвачу, то в хлеву. Иногда и у скота ел. А как по деревне слухи всякие пошли, я и вообще в роль вошёл: ну, думаю, вы мне жизни не дали, и я вам устрою.

Ийка слушала его, не перебивая. Только иногда вздыхала. А Фёдора, казалось, не остановить. Видимо, намолчался в своё время.

Он продолжал: «Стал я выть. Специально! К забору подойду и завою. Голос у меня и так хриплый, да еще простывал часто, так вой-то у меня ещё тот получался! Кто услышит – сразу хоп и побежал! Атам уж территория свободна: заходи, бери, воруй. Но даже и не в этом-то и дело. Уж больно зла на Нюрку было много. Мстил одно время и ей. Дождусь, пока на улицу выйдет, и выть начинаю. Она в дом скорее, да и свет гасит. А как включит, я снова завою. Ну вот с того времени она и вообще его перестала включать.»

– Так это из-за тебя, оказывается? – приложив руки к лицу, настороженно спросила Ийка.

– Ага-а, я довёл! – протянул Фёдор. –  Ох, и вредная же она баба была! А властная какая! Воту неё спеси-то и поубавилось!

– А следы вокруг моего дома? Большие. Твои? – слышалось из-за стены.

– Мои, – со вздохом отвечал Федор.

– Мочи больше не было, как увидеть тебя хотелось. Ну и сходил… – рассказывал Фёдор.

– А отчего ж следы-то такие большие? У тебя ж размер-то, поди, сорок первый всего? – не унималась Ийка.

– Так это у меня сорок первый, а у хозяина дома, в котором я сейчас живу, видать, сорок шестой был, – засмеялся Фёдор.

Сидеть в соседней комнате больше не было смысла, и мы с ребятами стали потихоньку выходить. «Эй, вы куда?» – крикнул Фёдор. «Так домой», – промямлили в ответ ему ребята. «Так, обо мне ни слова! Нико-му!» – гаркнул откуда-то с пола хриплоголосый мужчина.

«Ладно», – бросили ему мы и выбежали из дома. «Фу-у,» – выдыхал каждый из нас по очереди. «Сходили за фанфуриком». – сказала я и, попрощавшись со всеми, побежала к себе домой. Лес, который нависал над всем посёлком, уже не страшил меня. Кто выл, было ясно, а как избавиться от диких зверей, я теперь знала наверняка – надо выть.

Прошло несколько месяцев…

Вот ведь как интересно жизнь устроена – никогда не знаешь, чего от неё можно ожидать. Только я решилась уезжать в свой маленький городок, всё стало налаживаться в деревенской жизни. Прояснялись какие-то моменты. С головы всё вставало на ноги. И даже порушенные напрочь отношения со свёкром приходили в совершенно другой вид.

Большая сумка, наполненная доверху и набитая до предела, стояла у входных дверей. Варины ходунки были собраны и перевязаны. Пакет с едой также ждал, когда его возьмут под руки и потащат к тепловозу. Я кормила Варю. «Ну, куда ты поедешь? – слёзно умоляла меня свекровь. – Погляди, что на улице творится! Да и я как без вас?! Я так уже привыкла к вам!» Она схватилась за сердце. «Ой, ой, плохо-то как! Достань из тумбочки таблетки», – просила она меня. Я напугалась и побежала к ящику. «Которые?» – крикнула я. «Неси всё, сама найду», – ответила она. Дрожащими руками она нашла нужное ей лекарство и, тяжело дыша, запихала таблетку в рот. Ужасная отдышка и слезы, текшие ручьем, сделали своё дело. Мы остались.

Я посматривала то на сумку, то на Варю, то на мобильный телефон свекрови. «Я позвоню?» – спросила я её. «Конечно, позвони», – разрешила она. Варюшка сидела у неё на руках и лезла целоваться. «Ой, ты моя хорошая, ой ты моя любимая доченька», – говорила Варе бабушка. «Доченька?» – переспросила я. «Ага-а, – смеясь, протянула Верка. – Она мне как доченька. И вообще я вот все думаю, как две абсолютно разные женщины смогли родить почти одинаковых детей? Это же Вадина копия! Глянь, красавица какая»! «М-м-м… То есть, если бы она была похожа на меня, ты бы её не любила? Так что ли?» – заглядывая в глаза свекрови, спрашивала я. «Да Бог с тобой! Она же на Вадю похожа», – подкольнула та. «Да уж. Ладно хоть не скрываешь», – обиженно ответила я. «Ну да что ты! Я же шучу!» – оглянулась она на меня. «Да-да, только в каждой шутке, как мы помним, только доля шутки». – посмотрела на неё я.

«Фу! Ну и слякоть! Вера, носки мне теплые дай! Когда уже наконец-то и растает?! Весна же!» – вбежал с улицы мой свёкр. «Ну что – отговорила? – спрашивал он её. –  Тепловоз-то уже ушёл». Я посмотрела на свекровь и пробубнила: «Якутский театральный? В тебе чуть не умер актёр.» «Да ладно, Марусь, не обижайся, – вступился за жену Вениамин. – Как лучше же хотели. Я вон и арбуз даже купил. Пойдёмте кушать».

Красная сочная сердцевина трескалась под натиском свёкра. Большим стальным ножом он резал зелёный арбуз. Сладкие куски быстро были разобраны собравшимися на кухне, в которой на мгновенье воцарилась тишина. Каждый упивался большой ягодой. «М-м-м. Как вкусно! – уминал дед арбуз. –  Как в детстве!» «Стесняюсь спросить, – откусывая от красной сердцевины куска, обратилась я к свекру. –  Откуда такое лакомство в сей стороне да еще в такое время?» «А нечего тут удивляться, Маруся. Нечего. У Мартына сын приехал… Вот – привёз!» – парировал дедка. «А ты, Верунька, что так мало взяла? На тебя это не похоже», – подтрунивал он над женою. «Что-что? Не видишь – королева на руках сидит, руками машет, мол, и мне надо! Я и откусить-то по-человечески не могу», – указывая взглядом на Варюшку, говорила свекровь. Та же растопыривала свои маленькие пальчики и просила: «Дай, дай, дай!»

«Глядите-ка, выросла! – рассмеялся мой свёкр – Уже и главное слово выучила!» Он подошёл к ребёнку, чтобы погладить голову и на макушке увидел маленький нарост: «Веруха, что это?» Свекровь, одной рукой удерживая Варюшку, чтоб та не упала с колен, а другой, разбирая её волосы, пыталась найти, что же там такое. «Что за шишечка? – не унимался дед. – Ма-ша!»

Я подошла поближе и заметила, что нарост, с которым в прошлый раз мы обращались в больницу, вроде как бы и подрос. Ничего не говоря, я метнулась к своей дорожной сумке и из её маленького карманчика достала огрызок полиэтиленового пакета. «Что ты там копаешься?» – звали меня на кухню родители Вадика. С развевающимся пакетиком в руках я бежала к ребёнку. «Волосы раздвиньте тут, дайте-ка примерю», – попросила я бабушку и деда. Те, ничего не понимая, беспрекословно повиновались мне. Русые волосы окружали эту небольшую красную пуговку, которая так и блестела при свете лампы. Я потрогала её: «Хм. уплотнение. Интересно, ей не больно?» Осторожными движениями я пощупала нарост. Такое ощущение, будто там водичка. Нажимаешь – пропадает. Палец убираешь – опять такая же шишечка. Странно. Прозрачный пакетик с тонким синим контуром, сделанным еще в местной больнице нашим педиатром с помощью шариковой ручки, был аккуратно наложен мною на участок и снова обведён уже по новым границам. «Ой, вырос! – расстроено вскрикнула я. – Ма, па! Гляньте!» Свёкр и свекровь склонились над головой Варюшки. Дед посмотрел на бабушку и сказал: «В больницу бы надо.»

«Да я и без вас знаю, что надо! Но ведь направление ещё в своей больнице взять нужно, так нас в области никто не примет, а своего онколога в районке нет! – разгорячено говорила я. – Всё. Решено. Завтра домой!»

Больше от поездки меня никто не отговаривал. Надо так надо. Сумки разбирать я не стала. Заново собрала лишь Варины ходунки – всё хоть не на руках ребёнка дома таскать. Я ходила из комнаты в комнату и не могла дождаться, когда наступит следующий день. Выглядывала в окно, но почему-то, как назло, долго не смеркалось. Чтобы успокоиться, я начинала прибираться: помыла посуду, подмела пол… Вдруг услышала, как хлопнула входная дверь. «Свёкр, наверно, ушёл, – подумала я. – Ну всё. Опять придёт, не зги не видя.»

Я сидела за кухонным столом и спокойно обваливала в муке котлетки. Варя каталась по дому на своих маленьких, низеньких ходунках и хохотала во весь голос. Она тихонечко отталкивалась ногой от пола и пыталась ехать. Держась маленькими ручками за подставку для игрушек на своих ходиках, она пыталась встать, но то и дело садилась на попу.

Включенный телевизор передавал чей-то концерт. Я, как обычно, смотрела клипы. Какая-то подозрительная тишина заставила меня волноваться. Ребёнка давненько не было видно. Я заглянула в одну и в другую комнату, в третью. Её нигде не было. «Да куда она могла деться? Ведь только что тут стояла!» – нервничала я. Резкая мысль осенила мою голову, и я повернула в сторону кладовки, которая находилась в конце коридора и была занавешана зелёной шторкой. Отодвинув прочную материю, мой взгляд упал вниз: малышка стояла вся умазанная гуталином и хлопала крышкой о баночку. Она вздрогнула, когда заметила меня, и села на сиденье в ходунках. Я расхохоталась: «Варя! Варюшка! Ну-ка пальцы свои покажи!»

Светло-русые волосы были в чёрной маслянистой массе, жёлтая рубашка – в пятнах, на которых висели сгустки гуталина, а на губе – лёгкий след от остатков былой роскоши. «Варя! – испугалась я. – Ну-ка, рот скорее открывай! Ты хоть не наелась этого добра?»

Девчонка смотрела на меня широко раскрытыми глазами и не выполняла моих просьб. «Ну! Любимушка! Земляничка! Ты чего это творишь?» – умоляла её я. Я взяла за подбородок и немного нажала на нижнюю челюсть – рот открылся. Чисто. «Ф-фу-у! Слава Богу! – выдохнула я. – Хоть тут пронесло». Подхватив малышку на руки, я понесла её на кухню. Именно там, на белой печи грелся большой чан с водой для помывки посуды и заготовки корма корове. Ну, теперь вода уйдёт на другое…

Достав старую советскую ванночку, в которой когда-то мыли маленького Вадимку, и наполнив её тёплой водой, я опустила туда Варюшку. Она не заставила себя долго ждать. Её ликованию не было предела: руками и ногами малышка била по тёплой воде, чем создавала много-много маленьких брызг. Пол мы на кухне залили весь, а промыть слипшиеся волосы не удавалось даже иностранным шампунем. Он оказался бессилен! Варюшка продолжала играться в воде, а я соображала, что делать дальше. На глаза мне попался телефон, по которому я вызвала свою свекровь: «Ма, у нас тут проблемы небольшие. Приди, пожалуйста, домой».

Через несколько минут мама Вадима уже стояла на пороге у кухни и мотала головой в разные стороны: «О-ой! Вот где Мой додыр-то! Как это вы?»

– Как-как? А вот так! – указала на сполщенные волосы ребёнка я.

– Так в чём это она? – спрашивала свекровь.

– Как в чём? В дедовском гуталине! – парировала я.

– Так, а как она его достала? – открыв холодильник, докапывалась до меня мать мужа.

– Очень просто. На ходунках доехала и с нижней полки взяла, – пыталась заглянуть, что она там ищет, отвечала я.

– Ну и ну! Вот шкода-то какая! Хорошо хоть этого дома нет! Тут бы ору-то было! – говорила она про свёкра.

– Да уж, – поджав нижнюю губу, сказала я.

Тем временем пластмассовая бутылка, наполненная растительным маслом, уже стояла на столе и ждала своей очереди.

– Отойди, – попросила меня свекровь.

– А чего делать будешь? – смотрела я на бутылку с маслом.

– Отмывать! – отрезала бабуля.

Тонкой струйкой она вылила часть масла на макушку ребёнка и начала причитать: «Моем, моем трубочиста! Чисто, чисто! Чисто, чисто! Будет, будет трубочист чист, чист! Чист, чист!»

Но гуталин не сдавался. Он вёл честную борьбу и никак не хотел смываться. С кожи почти ушёл, а вот волосы оставались всё такими же липкими и скользкими, а главное – чёрными! «Погоди, у меня ещё вариант есть! Она притаранила канистру с бензином. «Бензин?» – выпучила я глаза.

«А что? У тебя ещё есть варианты?» – вопросительно посмотрела на меня свекровь.

Из аптечного ящичка она достала кусочек ваты и смочила его этой вонючей жидкостью. На одну руку она положила прядь грязных волос, а другой попыталась смыть гуталин. Я придерживала Варюшку, чтоб она дала выполнить всю процедуру. Комната наполнилась резким запахом, от которого временами даже подташнивало. «Ну Варька! Угораздило же тебя!» – приговаривала я.

– А с волосами ничего не будет? Не сожжем? – спрашивала я у мастера цирюльных работ.

– Да нет! У меня масло зверобойное есть! Мы ей сейчас всю голову им намажем! – успокаивала меня свекровь.

В беленьком флакончике из-под перекиси мать мужа хранила то самое лечебное масло. Каплю за каплей она втирала в голову малютке, а та послушно сидела и ждала конца сеанса. «Ну вот, теперь ты знаешь, что такое гуталин? – гладя по маленькой головушке, спрашивала свекровь. –  Хорошо хоть не наелась»… Водные процедуры расслабили малышку, и она уснула на руках у своей бабули. «Ой ты, глупыш, и как я без тебя останусь», – осторожно встав со стула, она понесла Варюшку в комнату.

Тряпка скользила по коричнево – оранжевой поверхности – я мыла пол. «Маш, окно открой! Давай хоть кухню проветрим что ли! – предложила свекровь. –  Воняет, как на заправке!» «Хорошо!» – запрыгнула я на табуретку и дотянулась до форточки. Отвернула шпингалет в сторону, и дверка мигом распахнулась. Клубок свежего воздуха влетел в помещение и выгонял застоявшийся запах бензина. «Бр-р-р, прохладно! – констатировала я. – Это вам не месяц май!» «А какой же?! – рассмеялась свекровь. –  Глянь, весна нынче какая – снег валом!»

Я убрала ванну на место и обтерла лужи на полу: «Ну, всё. Теперь можно и отдохнуть». «Как отдохнуть? – всплеснула руками свекровь. –  А котлеты? Котлеты-то кто жарить будет?» Я, уставшая, сидела на табуретке и вытирала пот со лба. «Ну, ладно-ладно. Сиди. Сама пожарю», – посмотрев на меня, сказала мать.

Горячее масло прыгало на сковородке: котлеты вот-вот сгото вятся. «Пойду Варьку гляну», – сказалась я свекрови. Малышка спала сном младенца. Носик пуговкой смотрел из-под одеяла, а обе руки лежали под головой. «Ну, Варька так, как генерал спит», – вернулась я на кухню. «А что так?» – повернувшись в мою сторону, спросила мать мужа.

– А руки за голову! – парировала я.

– Ага! А сопли – на щеку! – дополнила свекровь и мы дружно рассмеялись.

«Что там за смех?» – вваливаясь на кухню, произнёс свёкр. «Опять!» – вздохнула свекровь. «Мда…» – расстроилась я.

Дед Вениамин прошёл к столу и выпучил чёрные глаза: «Вы чего тут – трактор заправляли? Чем воняет так?» «Вот тебе всё и расскажи сразу!» – ёрничала свекровь.

Он вышел в коридор. «Чё за хрень? И тут тащит!» – припрыгивал свёкр.

– В-в-вер! Чем это? – дошедший до кондиции, спрашивал мать её пьяный нагулявшийся муж.

– Ароматами! – сказала Верка и добавила. – Гладиолусов!

– Д-дура чтол-ли? Глади. Глади. Олусы н-не пахнут т-так-то! – защищался свёкр.

По струящемуся пеленой запаху бензина, идущему откуда– то из спальни, дед дошёл до Варьки. «Неужель отсюда?» – он наклонился над ребёнком. Светло-русые волосы малышки бле-стели на свету, и кое-где просматривались малюсенькие капельки жира. Дед принюхался – резкий запах бензина дал ему в нос!

– Девки! Девки! Вы чего с ребёнком наделали? Да я вам сейчас головы откручу! – кричал он на кухне.

– С ума что ли? – баба Вера покрутила пальцем у виска.

– Сами вы с ума! Почему от малышни бензином тащит?! – расходился дед.

– А не надо лезть, куда не просят. И будешь тогда вкусно пахнуть! – отчеканила я. – Между прочим, это она ещё нормально пахнет. Почти что не заметно!

– Ничего себе не заметно! – не унимался свёкр. – На всю избу!

– Ну да ладно тебе… – вступила в разговор свекровь. – Гуталином она твоим вымазалась. Еле отмыли.

Дед метнулся в свою кладовку и обнаружил, что вещи там лежат не так, как он положил. «А что – две бабы уследить не могли? – начал ругаться он. –  Да что вы за хозяйки такие! Вот! И гуталина у меня теперь нет.» «Да! Посиди. Поплачь. Погрусти, что у тебя гуталина нет! Как теперь и жить-то без него будешь, не знаю.» – подтрунивала над мужем свекровь.

Тот, ничего больше не говоря, лёг на свой драный полушубок, постоянно валявшийся у печки и забурчал: «Эх! Д-достали!»

На этот раз мы решили не трогать свёкра. Как говорится, не трогай, человека, дай выспаться.

– Ну что, Маша, поедим? – предлагала мне поужинать свекровь.

– Поедим, – со вздохом ответила я.

– А Вадька где? Вечер уж? Всё-т дома нет. – проговорила я вслух.

– Атак у Мишки трактор чинят, – как будто бы между делом сказала мать мужа.

– Интер-ресно! А почему мне ничего не сказал? Зачем ему трактор? Он даже и водить-то не умеет! – расходилась я.

– Так железо хотят из леса вывозить. Тут залежи, знаешь, какие есть. Ещё со времён Великой Отечественной, – пыталась усмирить меня мать.

– Нахал! Хоть бы предупреждал! Так, получается, он даже и не узнал бы, если б я уехала?! – шумела я.

Мать потупила глаза.

– Понятно. Можешь не объяснять.

В одном халате я выбежала на крыльцо. Холодное солнце уже садилось. Тоненькие сверкающие сосульки висели на концах крыши, которая служила навесом над крыльцом, и освежались с каждой новой каплей, сползавшей по ним. Весна. «Надо скорее уезжать отсюда, – размышляла я про себя – Хватит». Забежав в дом, я накинула на себя куртку и платок, запрыгнула в резиновые сапоги и побежала по посёлку.

Ноги проваливались в недавно нападавший снег, а сломанная тропинка уводила всё дальше и дальше. «Здрасте, тёть Ий!» – встретила я недалеко от своего дома старую знакомую. «Здравствуй, Машенька! А куда это ты побежала такая раздетая?» – зацепилась она.

– Пионерку ищу. Не знаешь, кто уже ездит? – запыхавшись, спрашивала у неё я.

– Так как же! Спроси у Мартына-то! Поди, ездит…

– У Мартына?

– Ну. У Лациса.

– А я ведь его и не знаю совсем. Как хоть выглядит-то?

– Так как-как? Высокий такой. Очень высокий! Глаза большие, чёрные! Живёт вон у самой линии! Не промахнёшься, однако.

– Может, проводишь меня, тёть Ий?

– Да какое же! Не-не! Мы ещё из-за той посиделки не разобрались, даже и не проси.

– Ну, и на том спасибо. До свидания.

– Удачи, Машенька.

Сильный порывистый ветер хлестал мне в лицо и щипал голые ноги под длинной свекровкиной курткой. «Вот я дура! Хоть бы штаны какие надела – нет, ведь! Побежала!» – ругала я саму себя. Деревья качали своими зелёными головами и задавали тон сегодняшнему вечеру. Темнело. Сосны и ели, которых кругом было полным полно, наводили на меня страх. Недаром поговаривали, что ходят по деревне волки. Между прочим, собак на Камчатке (так назывался один из районов посёлка), совсем не осталось. Всех перетаскали. Рассказывали, что с вечера хозяин пса накормит, а утром выйдет – одна цепочка лежит, да шерсть с кровью клочками валяется. Иду к Мартыну, а сама истории эти вспоминаю. И одна ярче другой мне представляется. По спине холодок мерзопакостный повеял вдруг – слышу дыхание позади себя где-то снизу. Будто слюни с языка длиннющего капают… Иду – дышать боюсь. Повернуться охота, а страшно. Так страшно, что аж шея затекла! Бежать нельзя. Стоять нельзя. А узнать, страсть, как хочется! Вспомнила я, как баб Нюра кричала раньше в лесу. Сделала я ещё несколько шагов и как заору во всё горло, да как повернусь резко! Чуть ли не прыжком! Ой, какой же волк-то? Псина-то моя! «Тфу-ты! Жулик! Слава богу! И откуда ты тут взялся!» – чесала я шею и бока своей собаке. Жулик упал на спину и начал кататься. «Ну, ещё снегопада мне не хватало!» – пытаясь его поднять, проговорила я. «Жулик! Жулик! – звала я пса. –  Пошли со мной».

Покосившаяся изба Мартына стояла у самой линии УЖД. По расчищенным мосткам я добежала до входной двери, но стучаться в неё мне не пришлось. Он вышел откуда-то из-за дома. Раскрасневшийся. Окосевший. И с маленькой собачонкой на руках. «Нюся, Нюся», – поглаживал он свою болонку. Жулик зарычал на неё. «Не рычи, не рычи! Мы, между прочим, у себя дома, – прерывал его пьяный мужчина. –  А что Венька до дома уже доплёлся?»

– Спит Ваш Венька. – ответила я на возглас хозяина. –  Дядь Мартын, а правда у вас пионерка есть?

– Пионерка? – засмеялся высокий мужик. – Пионерка. Хм. Да у меня и комсомолка есть!

– А дрезина имеется?

– Вот это разговор по делу! Эта штука у меня есть!

– А до центра нас завтра не довезёте?

– О чём ты, милая, ещё и не ездит-то почти никто! Глянь, какая погода-то стоит! Жди тепловоза.

– Некогда мне тепловоза ждать! В больницу Варьку везти надо!

– А чего там? К кому? Вон у нас у самих медичка есть, – указал он в сторону дома, где жила медсестра.

– Знаю я вашу медичку! У Варьки температура как-то была, не знали, как её саму откачать! Она ведь, как кот из «Мастера и Маргариты», мягче спирта ничего не пьёт!

– Да… Что же делать-то с тобой?

– Так, может, получится?

– Хорошо. Собирайся. Завтра поедем.

– До свидания! – радостная прощалась я с Мартыном.

– Пса с собой забери! Нечего болонку мою смущать!

– Дядь Мартын, а ты не знаешь, где у вас тут трактора, случаем, чинят? – с улыбкой спросила я своего спасителя.

– Вадьку что ль ищешь?

Я замялась.

– Вон по той ветке иди, гаражи-то и найдёшь. – указал он мне куда-то вправо.

Только я хотела уходить, как Мартын окликнул меня: «Куда?»

– Чего – куда? – оглянулась на него я.

– Куда, говорю, без фонаря в такую темень прёшься?

– Так впопыхах дома оставила.

– На вот. Мой возьми, – он протянул мне большой и яркий фонарь.

Луч скользил по снегу и убегал далеко-далеко. Впереди меня бежал Жулик, иногда сворачивая с пути и забегая в соседские дворы. Гулкий шум и рёв мотора заставили меня остановиться и прислушаться: где-то работала техника. Я обвела фонарём всю округу и заметила за кустами расплывчатый свет. «Вот, наверно, и гаражи», – подумала я и, потихоньку свистнув, позвала за собой пса. Тот рванул вперёд и оказался там намного быстрее меня. «Жулик! Жулик! Ты меня как нашёл? А, дворняга моя?» – слышался голос Вадима.

Сквозь голые ветви разросшегося ивняка я прошмыгнула к гаражам. Большие высокие двери были чуть приоткрыты, и тусклый свет рассеивался близ них. Я выключила мартыновский фонарь и почти внаклонку двигалась вдоль стены. «Чего, Мишань, наливай!» – неслось из помещения. «Так налито всё! Не видишь разве?» – говорил другой голос. Потом послышалось громкое чоканье стекла и звук, будто кто-то только что выдохнул дым от сигары. «Фу! Надоели эти самокрутки! Надо в город перебираться. Хватит тут околачиваться… Да, Мишань?» – спрашивал Вадька друга. «А мне и тут хорошо, – захихикал тоненьким голоском Мишка. – Чего мне? Трактор ща сделаем, железо сдадим, деньги получим. Надо бы приодеться, если, конечно, опять всё не пропью!»

Водичка снова зажурчала. Я вошла, когда стаканы уже были поднесены ко ртам. «Опять?» – руки в боки стояла я над выпивающими. «Машунь, не ругайся. Ну, всё-всё. Это второй всего», – приподнял брови мой муж.

– А это, интересно же, после которого? – наезжала на него я.

Мишаня, сидевший на старой огромной покрышке от трактора, перебазировался в другую сторону гаража. «Ладно, Вадька, пойду технику что ли починю», – вставая с резины, произнёс мужнин дружок. «Да погоди! – умолял его мой суженый. – С нами-то постой!»

– А что – никак меня боишься? – шла я на мужа.

– Да что ты, любимая? Ты же моя хорошая. Я же тебя люблю.

– Быстро домой! – скомандовала я.

– Нам ещё технику доделать нужно. – промямлил муж.

– Дома доделаешь! – крикнула я.

Мишка поплёлся за нами следом. Тёмный вечер уже подходил к концу, и вскоре уже должна была наступить ночь. Последняя ночь в этой Богом забытой деревне.

«Машунь, спишь?» – спрашивал меня муж, сидящий возле моей кровати. Я лежала, отвернувшись к стенке, и смотрела сквозь тьму. «Лю-би-мая… Ну-у…» – ждал ответа Вадим. «Не нукай, не запряг ещё», – шёпотом проговорила я.

– Можно я к тебе прилягу. – просился он под одеяло.

– Нет уж! Не видишь – пол намыт? Сами по потолку ходим! – отрезала я.

– Да ладно тебе. Если надо, я тоже по потолку похожу, – приподнимая одеяло и забираясь ко мне в постель, говорил он.

Холод, закравшийся под мою сорочку, заставил меня прижаться к нему. Сильные руки обнимали мой стан, а нежный голос шептал приятные слова: «Ты моя ласточка. Прости меня. Больше так не буду».

– А мы завтра уезжаем. Живи, как хочешь. – прошептала я.

– Куда это уезжаете? И кто это – «мы»? – удивился мой благоверный.

– Я и Варя. Хватит. Помучались, – слезились у меня глаза.

Свет от луны падал на моё лицо и дорожку, оставленную сползающей слезой, было хорошо видно. «Ну, малышка. Не плачь, моя родная. Успокойся. Какой же я дурак», – целуя каждый миллиметр моего лица и тела, шептал муж.

– Я с вами поеду! Всё! – резко сказал он.

– Ага-а, – промычала я.

– Чего – ага-а? Не хочешь что ли? – спрашивал Вадя.

– Обиды у меня на тебя много. И злости. Да и не домой мы едем!

– А куда? – встрепенулся благоверный.

– Куда – куда. Сначала-то, конечно, домой, а затем к онкологу.

– Что? Опять? Неужели растёт пятно?

– А ты хороший отец, раз не посмотрел даже!

– Тихо! Варя, кажется, просыпается.

Мы оба дёрнулись к кроватке. Малышка поворочалась из стороны в сторону, поводила маленьким носиком и стала спать дальше.

– Слава Богу, спит… Завтра вставать рано. То есть уже сегодня, – пробубнила я.

На часах было уже три утра. Я повернулась на другой бок и хотела тоже уснуть, как в доме раздался стук. «Ну, кто там ещё в такое время? – злилась я. – Не будем открывать!» Но стук не прекращался. Такое ощущение, что в дверь уже били ногой. Вадька встал с кровати, оделся и пошёл к выходу.

Я проснулась в шесть оттого, что замёрзла. Рядом было пусто. Я вскочила с постели и обошла дом. В коридоре горел свет, куртки мужа не висело на вешалке, ботинок также не имелось в наличии. Я опустила руки и пошла в свою комнату.

Луна по-прежнему светила мне в окно, но больше спать я не могла. Ком подкатил к горлу и оставался там ещё долгое время. «Ну что ж. Надо собираться, – утирая слезу, проговорила я. – Пора.»

В соседней комнате спали свёкр со свекровью, и их храп разносился по всему стометровому дому. Спящую, я переодела Варюшу и собрала ей еду в дорогу. В фиолетовый короб от чьей– то коляски я положила малышку, взяла его за ручки и пошла к выходу, у которого мне хотелось завыть: там стояли три сумки с вещами и ходунки: «Господи! И как же я дотащусь?!»

Варюша тихо спала в коробушке, а я кое-как, загрузив себя полностью сумками и ходунками, пыталась встать с корточек, при этом ещё впереди себя держа Варвару. У крыльца я заметила чунки, в которые с превеликой радостью скинула все сумки с вещами и потянула их за собой на верёвке левой рукой. В правой была Варя.

Мартын уже не спал. Он устанавливал пионерку на узкоколейку. Утро было тёмным, но не холодным. С крыш капало. А стало быть, по УЖД с опаской, но ехать на пионерке было можно. «Мы потихоньку», – заметив страх в моих глазах, успокаивал меня Мартын. Маленькая дрезина стояла на рельсах и ждала, когда придёт черёд трогать с места. Короб с малышкой мы поставили на самое безопасное место: поперёк пионерки, около ручки, за которую нужно держаться во время движения. Пакеты поставили рядом, а ходунки водрузили на них. Всё связали длинными верёвками и, запрыгнув, на странное сооружение, медленно набирали ход. Пионерка начинала потрескивать. Ощущение, будто едешь на мотоцикле без глушителя. Громкий звук не разбудил ребёнка: мерное покачивание давало о себе знать.

Мы преодолевали километр за километром. Длинные прямые иногда сменялись ужасными поворотами. Голые деревья мелькали перед глазами, а некоторые ветки так и хотели попасть нам в лицо. Мартын отодвигал их рукой, оберегая нас в дороге.

Я зажимала концы капюшона у шеи, чтобы ветер, пронизывающий всё насквозь, не забирался под куртку, и всё время поправляла одеяльце в коробе у Варвары. «Господи! Скорей бы уж добраться!» – скрещивала я пальцы и держала их крепкокрепко по нескольку минут.

– Далеко ещё? – кричала я дядьке Мартыну.

– Да порядочно! Людмилу ещё не проехали! – отвечал он мне.

Я вспомнила ту старую историю, когда молодая женщина одна поехала на пионерке и съехала с колеи, а двигающийся навстречу тепловоз не заметил её из-за плохой видимости (снег шёл) и сбил её насмерть.

Мне стало как-то не по себе. Я начала повторять про себя слова единственной молитвы, которую хоть чуть-чуть знала: «Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя Твое. Да придет царствие Твое…» Я закрыла глаза, вцепилась в ручку пионерки и шептала святые слова. На мои веки стал падать снег. Сильный. Хлопьями. Я широко раскрыла глаза – кругом было белым бело.

– Вишь? Люська чудит! – сказал мне дядя Мартын.

– Вижу. – промямлила я.

Большие хлопья кружились в воздухе, и казалось, просвета не будет. Какое-то белое облако плыло рядом с нами.

– Смотри– смотри! – закричала я дяде Мартыну. – В кустах!

– Где? Что? – встревожился он.

– Да вон же, – указывала я на лес.

– Да кажется тебе! – вглядываясь в сторону, куда я показывала, говорил Мартын.

Но чем больше я вглядывалась, тем сильнее меня пробирал холод и страх. Я вцепилась в ручки коробушки, в которой лежала Варя и сцепила пальцы так сильно, как могла. Мартын продолжал свой путь. Снег усиливался с каждым метром, и вскоре перед нами была белая пелена. «Ту-ту», – раздался где-то голос тепловоза. Мы переглянулись. «Ну, Людка!» – сбавляя ход, проговорил дядя Мартын. «Прыгай!» – кинул он мне. Я схватила короб и на медленном ходу спрыгнула с пионерки. Варька раскрыла глаза и смотрела куда-то вверх. «В сторону! В сторону уходи!» – кричал мужик. Он скинул пионерку с рельсов и оттащил её в сторону. Огромная кабина тепловоза тянула за собой два вагона. Мы, сырые от таявшего на нас снега и выступившего от страха пота, стояли в недоумении. «Ну спасибо, Людмила! Предупредила!» – расходился дядя Мартын. «Да уж», – вставила в его монолог свою лепту и я.

«Скоро электричка у нас. Надо поторапливаться», – напомнила я дядьке.

Он подошёл к дрезине и хотел её закинуть обратно. Но сил не хватало. Мартын пытался снова и снова. Но как только передние колёса вставали ровно, задние никак не устанавливались: они, то съезжали с колеи, а, то и вообще утаскивали всю пионерку с путей. Мартын матерился и кряхтел, но ничего не выходило. Из кармана замасленной куртки он достал сигаретку и прикурил от искрящихся проводов в двигателе пионерки. Сделал глубокую затяжку и на несколько секунд затаил дыхание. Потом кружочками выдохнул дым.

– А как же Вы её тогда так быстро скинули? – спросила я, переминаясь с ноги на ногу в запорошенной снегом траве и держа ребёнка на руках.

– Так ведь ломать – не строить, да и знаешь ли, адреналин… Он, как известно, силы-то утраивает. Я однажды от своры собак убегал, так через двухметровый забор перепрыгнул, а тут – пионерку скинуть.

Дядя Мартын докурил сигарету и бросил её куда-то в сторону. «Ну, что? Попробуем ещё раз?» – заглядывал он в мои слезившиеся от ветра глаза. «Да. надо бы попробовать. Времени совсем не остаётся», – поглядывая на дисплей мобильника, говорила я.

Антенки, показывающие уровень связи в данной местности, давно исчезли, а с ними и надежда на любую помощь. Я тяжело вздохнула.

– Да не переживай. Сейчас получится, – сказал водитель и резким рывком поставил пионерку на рельсы. – Ну вот! Видишь? Говорил же!

Я обрадовалась и нервно рассмеялась. «Давай сюда Варюху! – протянул он ко мне свои большие руки. –  Пора и в путь собираться». Раскрасневшаяся девчонка сидела в тёплом комбинезоне и поглядывала из-под шерстяной шапки. «Глянь, глаза-то, как две пуговицы, – сказал Мартын. –  В Вадьку пошла.»

Он снова поставил Варюшкин короб на дрезину и положил малышку в него. Я присела рядом и вцепилась в пионерку. Холодная и ржавая металлическая ручка сковывала мою руку. Мороз пронизывал даже через перчатки.

– Надо спешить, – вполголоса произнесла я.

– Надо. Но нельзя. Вперёд посмотри – видишь, какая дорожка-то? Все стыки сорваны! Тут и без Людмилы улететь так можно, что не обрадуешься! Это мы с тобой ещё легко отделались! Легко.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться и надеяться на тот самый русский авось, потому как на электричку я уже опаздывала.

Пионерка медленно набирала ход, но как только она немного разгонялась, Мартын давал по тормозам и мы ехали ещё медленнее, чем обычно. Я понимала, что иначе нельзя, но в то же время не знала, что буду делать с Варькой и со всеми этими вещами на станции…

Пока ехала, соображала, как поступить дальше. Мысленно перебирала все варианты: «Вадька отпал сразу, как только он всплыл в моей памяти. Свекровь? Ммм… нет! Мартын и так денег запросит за подвоз. Что же делать?»

Варька лежала в своей коробушке и смотрела вверх: «Ладно хоть эта спокойно едет.»

В кармане завибрировал телефон: «Надо же! Связь, кажись, появилась!» Я аккуратно достала мобильник и посмотрела на экран: три антенки! «Ура! Есть Бог на свете!» – ликовала я. В числе многочисленных непринятых вызовов был и совсем мне не знакомый: «Кто же это мог быть?» Я стала перебирать контакты в телефоне и уже где-то в середине наткнулась на инициалы «А.Н.». «О-о-о! – негодовала я. – Да кто же это? Что за шифровка? Вот что у меня за привычка такая – записывать или кличкой, или парой букв?! И почему, раз у меня записан номер, высветились лишь цифры?.. А, ну ясно, здесь через восьмёрку забито!»

Пионерка плавно раскачивалась, Мартын смотрел вперёд и что-то бубнил себе под нос. «Что?» – не расслышав, переспросила его я.

– Что-что? Не успеваем, говорю! – крикнул мне дядька.

– Да я уж вижу! – нервничала я.

– Надо думать, что будем делать дальше, – продолжал Мартын. –  Обратно поедете?

– Ни за что! Хватит с меня! – в уголках моих глаз заблестели слёзы.

Мартын замолчал, а я не могла уняться. Капля за каплей стекали по щекам, а встречный ветер сдувал их в стороны. «А.Н. А.Н. Прямо, как подпись под каким-нибудь произведением.» – не могла вспомнить я этого контакта. «Александрова Нина? Нет. Амвросова Наташа? Нет», – листая перечень номеров и находя там этих абонентов, говорила я.

– А, может, на машине дальше поедешь? Деньги-то есть? – проявлял участие дядя Мартын.

– Ага! Куры не клюют! Сижу вот и думаю – на «Джипе» поеду или «Тойоте»! – сказала я и тут же осеклась – на «Тойоте». Чёрная «Тойота». Точно! Анна Николаевна! Женя! Андрей! Ну, как же до меня сразу-то не дошло! А.Н. – это же Анна Николаевна! Анка то бишь!

Не доезжая до нужной точки, я судорожно схватила телефон и начала набирать «А.Н.». Хриплый голос ответил «да».

– Анна Николаевна! Здравствуйте! Это Маша. Помните, на электричке Вы с внуком вместе ехали.

– Маша? Машенька? Ты ли это? Я тебе совсем недавно ведь звонила! Куда ты пропала? – обрадовалась мне Анка.

– Да связи не было совсем! – объясняла я.

– Ну-ка, больше знать ничего не хочу. Быстро говори мне, где сейчас находишься? – скомандовала моя бабулька.

– Еду на пионерке из деревни. – пыталась я вставить слово.

– Так, Машенька, говори, где тебя встретить, и я тебя заберу. Хватит на общественном транспорте ездить! Достаточно!

– Да что Вы, Анна Николаевна!

– Марья, или говори, или два часа драки! – рассмеялась моя знакомая.

– А Вы с Женей ещё работаете? Ну, который нас тогда отвозил? – интересовалась я.

– Конечно, работаем! А что?

– Так вот он Вам и покажет, а то я пока объясняю, можно будет и до дома доехать.

– Ну, всё. Договорились. Жди тогда.

Моё сердце замерло на мгновение: «Ну, наконец-то хоть в чём-то повезло!»

Мартын одёрнул меня: «Чего улыбаешься во весь рот? Чего довольная такая?»

– А не всё грустить! – отмахивалась от него я.

– Домой поедешь? – спрашивал он.

– Домой, – выдохнула я.

– Так поворачивать что ли? – он остановил пионерку.

– Да нет, конечно! – выпучила я глаза. – Домой, значит, домой, а не в деревню. К себе домой еду. Что ж тут непонятного– то?

– Ну, готовься тогда. Вон, базу видишь? – Мартын указал на двухэтажное кирпичное здание.

– Ну!

– Вот там ваша остановка.

– Хорошо.

Вскоре показался перекрёсток дорог: нашей, узкоколейной, и автомобильной, по которой мне нужно было ехать дальше.

Через несколько минут мы уже слезали с дрезины, и перевязывали все мои вещи, чтобы нести их было как можно удобнее. Я достала из кармана деньги и протянула дяде Мартыну: «Спасибо!» Он взял купюры и запихнул их обратно в мой карман: «Мы с Вениамином вчера на его бухали! Не должна ты мне ничего!» «А как же?» – спрашивала я. «Иди с Богом! – сказал Мартын, но тут же опнулся и добавил: а, может, тебя проводить?»

– Да нет… Спасибо, – благодарила его я. – За мной сейчас приедут!

– Ох, и востра ты девка! И когда же всё успеваешь? – ухмыльнулся дядька и скинул дрезину с рельсов, чтобы повернуть её в другую сторону.

– Интересно, всего несколько километров, а погода здесь совсем другая, – размышляла я вслух.

– Да и не только погода! – услышал меня Мартын. – Тут так-то и район уже другой! У нас-то северней!

Кое-где виднелись островки проталин, а дорога, так и вовсе была чистой. Асфальт.

– Погоди, к городу подъезжать будешь, так там вообще снега-то уж, поди, нет. Тут, знаешь ли, как другая сторона. Заметь: из Вологды едешь – вся дорога чистая, сюда заезжаешь – уже позёмка и как другой часовой пояс, – рассмеялся Мартын. – А ты вон, в шапке да и куртке тёплой.

Машины носились взад и вперёд, а я стояла на трассе и вглядывалась вдаль – ждала, когда же заберут и нас с Варюней.

Откуда-то сзади я услышала знакомый голос: «Ма-ру-ся!» Я повернулась – из яркого красного BMW, который стоял в нескольких метрах от меня, выходила Анка! Челюсть у меня отвисла мгновенно. «Да-да. И не смотри так на меня – я люблю всё страстное! – парировала Анна Николаевна. – И машины тоже входят в этот список!»

– А «Тойота» где? – спросила я, оглядывая крутой автомобиль.

– «Тойота?» – рассмеялась Анка. – Так она же Женькина! Моя-то вот!

Я оглядела глянцевый, сверкающий чистотой автомобиль и посмотрела на Анку. «Ну что смотришь? – спрашивала она меня. – Залезай давай. Чего на улице нам стоять?» «Женя, закинь вещи в багажник», – крикнула она молодому человеку, находившемуся в это время за рулём бэхи.

Мы с Варюней сели сзади. Бежевые кожаные кресла, казалось, приняли нас в свои объятия. Я смотрела на всю дороговизну отделки машины и удивлялась: «Ну надо же! И я в такой еду!»

Анна Николаевна повернулась к нам с переднего сидения всем корпусом и спросила: «Ну как? Удобно? Может, подушки достать?»

«Да нет. Ничего не надо. И так всё хорошо!» – стесняясь, отвечала я.

Варюшка запросила есть. Я посадила её рядом с собой и стала расстегивать одежду. Малышка поглядывала на меня и пыталась что-то говорить. «Ой, какая хорошая! Посмотри-ка! Пара каких-то месяцев, а как вы уже подросли!» – рассматривала Варюшку Анка. «Да уж почти три там прожили!» – перебила её я. Молния от комбинезона быстро сползла вниз, а за ней расстегнулись и пуговицы у тёплой кофты. «Ничего себе, как вы тепло одеты!» – приподнимая брови, сказала Анна Николаевна.

«Да уж, у нас же там ещё зима зимой…» – стягивая с Варюхи шапку, произносила я. «Ой, какие волосы-то большие! Кудрявые! – продолжала Анка. – Как ангелок прямо!»

«Да, одна и отдушина-то у меня», – целуя ребёнка в сырой лобик, говорила я.

Варька вертела головой и корчила смешные рожицы. Я взяла её на руки и подала бутылочку с молочной кашей. Маленькие ручки крепко вцепились в бутылку и не отпускали её до тех пор, пока она не была осушена. Я укачивала свою дочурку на руках и пыталась потихонечку напевать колыбельную. Анка же продолжала смотреть на нас. Вдруг её глаз прищурился, а на лбу появились глубокие морщины: «Что это?»

Я перевела взгляд с ребёнка на бабулю. «В смысле?» – не понимая, о чём она спрашивает, говорила я.

– Ну, на головушке у Варюши что? Что за красное пятно? – уточняла Анна Николаевна. «Чпонькс!» – громко выпала соска изо рта малышки и укатилась куда-то под ноги. «Потом достанем», – махнула рукой Николаевна.

– А на головушке, – шептала я, видя, что Варюша уже закрыла глазки, – на головушке у нас, как говорили врачи, гемангиома. Мы, кстати, из-за неё и поехали-то раньше. К онкологу нужно в Вологду. А надо ещё записаться. Может, вообще на очередь поставят…

– Так, а она растёт? – взволнованно спрашивала Анна Николаевна, поправляя красную шляпку на голове.

– В том-то и дело, – поджимая нижнюю губу и приподнимая брови, отвечала я, – что растёт. Вон у меня в сумке и доказательство есть.

– Какое ещё доказательство? – не понимала Николаевна.

– Пакетик с отметками. Мы границы этого пятнышка замеряли. Оно, действительно, выросло. Я и думать даже боюсь.

Анна Николаевна отвернулась и стала что-то искать в сумочке. Потом открыла бардачок, из которого выпали пятитысячные купюры, а вместе с ними и мобильник. Красный. «Вот он. Вечно уберу и забуду куда», – вертя в руках алый телефон, оправдывалась передо мною Анка.

Я улыбнулась. Нажав на пару кнопок, она вскрикнула: «Нашла!» Женька вздрогнул: «Ну, Анна Николаевна, доведёте меня когда-нибудь!» «Веди давай, не отвлекайся!» – бросила она ему.

– Чего нашла-то? – кивнула я ей.

– Телефон Михалыча.

– Какого ещё Михалыча?

– Да он в областной главным. Некогда нам за всякими справками ездить. Давайте всё решать на месте. Я сейчас созвонюсь. Договорюсь.

– Так Анна Николаевна, неудобно ж как-то?.. – пожимала плечами я.

– Неудобно? А материал для строительства собственного коттеджа у нас по дешёвке заказывать удобно? – поправляя указательным пальцем очки на носу, спросила у меня Анка. – Милочка, в наше время всё удобно. Неудобно только знаешь что?

– Что? – сидела я с открытым ртом.

– Штаны через голову надевать, – засмеялась Анка и сняла с себя красную шляпку.

Она вытянула длинную шею и посмотрелась в зеркало заднего вида: «М-да… Опять краситься пора. Снова седина проскальзывает… Жень, ты как думаешь?»

– Да я не думаю, Анна Николаевна, я знаю! Вы, как всегда, великолепны! – улыбался во весь рот Женька.

– Ой, ты! Льстец! – сказала Анка молодому человеку и, посмотрев на меня, добавила: Глянь, Маруся, дамский угодник высшей категории. Он мне поэтому и нравится!

Женька покосился на Анку и рассмеялся: «Да. Анна Николаевна в своём стиле»!

– Ну, погоди! Ты все карты-то тут не раскрывай! Маруся ещё моего Лёвушку не видела.

– Лёвушку? – переспросила я.

– Ага! У меня за этот месяц столько всего случилось! Ну, об этом после!

Мы пролетали километр за километром. И всё это тихо и спокойно. Я и поверить не могла, что уже не слышится дребезжание старой пионерки, не обдувает холодным ветром лицо, и не стоит за поворотом Людмила. Я задумалась.

«Э-эй… Там сзади кто-нибудь есть?» – заметив тишину, вдруг спросил Женя.

Я ничего не ответила, а Николаевна не стала поворачиваться, просто попросила сделать потише радио: «Они ж с такой дороги умаялись. Пусть отдыхают». Я закрыла глаза и приобняла Варюшу. «Можно и поспать», – решила для себя я, но тут же встрепенулась и хотела спросить, куда меня везут, правда, спокойствие, овладевшее мною в тот момент, когда меня забрала Анка, всё-таки усыпило меня.

Сквозь сон я слышала, как Анна Николаевна что-то говорила. «Михалыч? Алё, Михалыч? Здорово, дорогой! Как поживаешь? Ну, а кому сейчас легко. Слушай, милый мой, ты помнишь, мы тебе черепицу привозили на дом? Так вот, представь, как вовремя ты её заказал – сейчас цена на этот материал в разы поднялась! Ну, я тебя поздравляю, дорогой! Успел-успел! – флиртовала с главврачом Николаевна. –  Ну так что я хотела спросить? Ты, наверно, в курсе, какой у вас в больнице поток к онкологу… Да? Ну вот видишь! А нам бы ребёночка проверить. Как какого? Моего! Это у тебя нет детей, а у меня целая внучка подрастает! Гемангиома у нас. Проверить бы. Так во сколько, говоришь, подъезжать? К десяти? Хорошо, Славик, спасибо тебе. Знала, что отзывчивый ты человек!» Она положила трубку и бросила Женьке: «Тьфу! До чего противный!»

Глава IV

Анка как спасение…

Отзывчивых людей сравню я с зеркалами.

Как жаль, что зеркала себя не видят сами!

Чтоб ясно разглядеть себя в своих друзьях,

Вначале зеркалом предстань перед друзьями.

Омар Хайям

Клубок холодного воздуха, который ворвался в салон автомобиля, заставил меня проснуться. «Машенька, вставай, мы приехали», – шёпотом будила меня Анна Николаевна.

Я открыла глаза и посмотрела в раскрытые дверцы: терем! Белый терем стоял передо мной! Дорожка из какого-то серебристого камня вела к большому двухэтажному бревенчатому зданию. Во дворе – два флигеля, окаймленные кованными из железа розами и маленькими колокольчиками; пруд, в котором плавают настоящие гуси, и множество разных голых деревьев и кустарников, на которых вот-вот проклюнутся листики. «Николаевна любит зелень, – увидев моё удивление, пояснил Женька. – Тут летом, знаешь, как здорово: вишня, яблони, крыжовник, черешня, сливы, даже виноград! А вон там, глянь, там подальше качели стоят. Белые… Большие… Анка там вечера свободные коротает!»

– Машенька, ну что же ты замерла? Выходи давай. Не пугайся. Это всего лишь дача! – как будто извиняясь за своё жильё, говорила Николаевна.

«Ничего себе – дача. – подумала я. – Да я и мечтать о таком жилище не могу. А тут дача.»

– Ой, как же у вас красиво! Даже ступать неудобно! – крикнула я ей в ответ.

Она подбежала поближе и взяла Варюшку на руки: «Ну что – идём? Сегодня день отдыха! Я так решила! Женёк, тащи вещи в дом!»

Я вдыхала свежий воздух и, шагая за Николаевной, размахивала своей коричневой шапкой-плевком. «Да, а шапку-то тебе надо другую… Цвет какой-то не такой, – заметила Анка и, помолчав, добавила. – Да, и куртку тоже.»

Витиеватая лестница в центре зала на первом этаже встретила нас букетами цветов. Большие вазоны с красными розами венчали первую ступень дубовой красавицы. «Люблю цветы, – заметила Анка. – Особенно, если их дарит Лёвушка».

– Что за тайный поклонник? – посмотрела я на Николаевну.

– Да совсем и не тайный! Вот приедет, и обязательно тебе его покажу!

– Договорились, – улыбнулась я.

– Внизу у меня кухня, бар, гостиная, ну и, конечно же, мужские и дамские комнаты; на втором этаже – несколько комнат и зал для встреч, – рассказывала про свой дом Николаевна, ну, а на цокольном этаже святая всех святых – баня!

– А Варя где? – встрепенулась я.

– Так Женька взял её с собой, – вдруг вспомнила бабуля.

Мы переглянулись и обернулись на какой-то странный звук, который исходил со стороны кухни. С большой оранжевой морковкой Варька выехала к нам на ходунках и показывала её нам. Маленькие колёсики её передвижного средства так и скользили по светлому ламинату, разгоняя ходунки всё больше и больше. Малышка промчалась мимо нас. «Вот она! А мы переживали!» – всплеснули обе руками. Женька вышел из-за колонны, отграничивающей столовую от прихожей, и засмеялся: «А мы тут развлекаемся.»

«Марья, мой руки и марш за стол! Считай, что мы с Варюхой уже там!» – крикнула мне Николаевна и подхватила румяную девчонку на руки.

В белоснежной ванной было всё в зеркалах. Да в каких! В самых разных! И повсюду подсветка! И всюду огни! Я посмотрелась в одно из них… Растрепанные волосы. Опухшие глаза. Обветренные щёки. Потрескавшиеся губы. «Да. В таком виде быть счастливой просто невозможно», – проговорила я вслух. Николаевна звала меня: «Ну что ты там копошишься, Маша?!» «Умываюсь!» – кричала я. Фаянсовая ванна сияла помпезностью. Какие-то барельефные цветы обвевали её по всему контуру, а раковина для умывания была сделана в том же духе. «Как у царей.» – подумала я и, вытерев раскрасневшееся лицо белым махровым полотенцем, вышла в коридор.

«Свет там выключить не забудь», – крикнула мне Анка. Я осмотрела стены, но нигде не могла найти выключателя. «Ну что ты там возишься, малыш?» – не отставала от меня неугомонная бабулька.

– Так выключатель-то где? – переспросила я.

– Выключатель? – засмеялась Анка. – Ну ты, Маруся, прошлый век! В ладоши пару раз хлопни!

Я хлопнула, и свет погас. «Тьфу – ты! Ну я и позор! Совсем от жизни отстала», – подумала я и поплелась на кухню.

За огромным стеклянным столом восседали все наши: Анка, Женька и. Варька. Николаевна приобрела специально для неё стул. «Ну, я надеюсь, вы будете частыми гостями в моём доме?» – посмотрела она на меня.

– Николаевна, ты ангел! Как мне тебя отблагодарить? – умилялась я.

– Да никак. Просто вспоминай обо мне почаще, – ответила она.

Где-то в сумке заиграл мой мобильник, и я побежала его искать. «Алё, мама! Да, доехала. Нет. Домой сегодня не приеду. Ну, обстоятельства такие. Женщину знакомую встретила, она нас завтра в больницу свезёт. Да хорошая-хорошая. Успокойся, мама, с нами всё хорошо. Да, мама, Варя не голодная. Сухая. Ага, пока».

Я вернулась за стол. Николаевна вовсю уже кормила Варюшу. Сильно размятые овощи в супе пришлись девчонке по вкусу. Она уплетала их за обе щёки. «Вот какая умница», – комментировала Анка то, как Варюнька кушала. Маленькие комочки пищи оставались на подбородке малышки, но и им Николаевна не давала пропасть – в рот отправлялась каждая крошка.

Женька поел быстро и предложил свои услуги в качестве няньки. Я удивилась. «Пускай, пускай. Он сегодня всё равно здесь ночует. Девок в этом краю нет – ходить не по кому, – смеялась бабуля– А тут ему игрушка живая. Пусть вон играются. У нас с тобой, Маруся, другое занятие сейчас будет…» Она загадочно посмотрела на меня и спросила, доела ли я? Я кивнула.

– Ну всё тогда, выходи из-за стола – чаю не будет! – скомандовала Николаевна.

Она убежала куда-то на несколько секунд и вернулась с белыми халатами и полотенцами. «Переодевайся! – кинула она мне махровый халат – И готовься!» А сама отправилась в сторону холодильника. Коньяк, лимон, шоколад. Отлично! «Маруся, сейчас ты узнаешь, что такое жизнь! Иди за мной!» – улыбалась Николаевна.

Её тоненькие ножки семенили впереди меня. Красные, бархатные шлёпки иногда слетали со ступней, и она смешными движениями подбрасывала их, чтоб не соскользнули с маленьких ноженек окончательно и бесповоротно. «Ой, всё время мучаюсь, – бубнила она, неся в руках бутылку с фужерами. – 35-й размер! Погляди! Мне продавцы говорят, что обуваться нужно в детских магазинах! Ну, подумай! Это они мне говорят! Да где они в детских магазинах видели такие эротичные красные босоножки на шпильке или, к примеру, такие тапки, какие сейчас смеешь наблюдать на мне?! Это, правда, 36-й сейчас, потому и спадают». Она спускалась по деревянной лестнице куда-то вниз. Белые ступеньки были такими гладкими, что, казалось, одно неловкое движение, и я внизу. «Аккуратнее», – предупредила меня Анка, завидев, что я временами скольжу. «Да уж стараюсь», – ответила я.

«Баня парит – здоровье дарит», – встретила нас выжженная табличка у маленьких деревянных дверей. «Глянь какие! Это я сама такие захотела! – показывала мне вход в баню Николаевна – Мне почему-то кажется, что так теплее должно быть! Ты как думаешь?»

– Не знаю, проверить надо! – намекала я ей.

– Ну, надо, так надо, – сказала Анка. – Только сначала ещё в одно место зайдём.

Она указала на другие двери и предложила туда войти. Деревянный большой стол стоял в центре комнаты. Вокруг него располагались скамейки, обитые красной кожаной обивкой. Ярко-красные занавески закрывали широкие окна и откуда-то из углов до нас доставал приглушённый свет.

– Интим не предлагать, – засмеялась Николаевна.

– Ну, постараюсь удержаться! – подкольнула я в ответ, присаживаясь на место.

Анка открыла бутылку и налила нам коньяку. Я взяла бокал и хотела с ней чокнуться, как она прервала меня и сказала: «Погоди. Ты коньяк-то хоть пить умеешь?» «Да как-то не приходилось, – ответила я. –  Но думаю, что справлюсь».

Она отломила дольку от шоколадки и протянула её мне: «Смотри – берёшь в рот, рассасываешь, но не глотаешь! Не глотаешь! Поняла? Потом делаешь глоток коньяка и как бы запиваешь тем, что у тебя получилось во рту. Мне тут пьяные молоденькие девки ни к чему!»

– Интересная технология, – вытянула губы в трубочку я.

– Нормальная технология. Я такой всю жизнь пользуюсь. Ещё ни разу не подводила! Погоди! Я тебя ещё научу и водку пить! – смеялась Николаевна.

– Так, может, сейчас рецептом поделитесь? – упрашивала я Анку.

– Не. Не сейчас. Сейчас мы коньяк пить будем!

«Ну за встречу!» – звенели наши фужеры.

Долго сидеть Николаевна мне не дала: «Потом поговорим. Время – делу!» Она взяла меня за руку и повела в парилку. Где-то вверху в предбаннике висела кадушка с ледяной водой, далее шли бочонки с холодянкой, и стояла сама печка. Дверка стеклянная, а за ней камни. Анка посадила меня на полок, а сама куда-то ушла. Вернулась с целой бутылкой кваса. «Что за баня без запашку?» – спросила она меня и, раскрыв дверку, плеснула туда напитка. Приятный запах расплывался по всему помещению. «А? Чувствуешь? Кайф! – говорила мне Анка. – Наслаждайся». И она подкинула туда еще ковшик воды.

Моя молодая бабуля забралась на верхний полок и сняла с маленького гвоздика беленькую шапку: «Ты как хочешь, а я голову берегу». Я лежала чуть пониже и смотрела в потолок: беленькие реечки были прибиты одна к одной. И всё так чинно. Благородно. Я опустила взгляд вниз и увидела… подсветку: «Господи! Анна Николаевна, а подсветка-то в бане зачем?»

«Последний писк, Маруся! Пусть будет», – обтирая пот со лба, тихо проговорила бабулька. Капля за каплей жидкости выступала на моём полном теле. Я осматривала себя и иногда поглядывала на Николаевну. В свои почти 70 она была настолько спортивна и крепка, что мне порой становилось стыдно. «Да.» – вздыхала я на нижней полке. «Чего там вздыхаешь? Ма-ру-ся?» – доносилось сверху. «Да худеть мне надо!» – твёрдо сказала я. «А чего это? Мне так, наоборот, всё у тебя нравится! Аппетитная! Я в твоём возрасте такой же была. Это сейчас усохла. Ерунда!» – подбадривала меня подруга. «Только как худеть. На картошке да рожках много не похудеешь, а на марципаны мне не заработать. Учёбу надо как-то закончить. И угораздило же меня на последней сессии родить! Ладно хоть академку взять успела!»

– Ну видишь – нет худа без добра. Академка – это хорошо. А экзамены можно сдать и раньше – договоримся, – успокаивала меня Николаевна.

– Да уж точно! Главное, что Варька выжила! – вздохнула я.

– В смысле – выжила? – привстала на своей полочке Николаевна.

– Так мы же, когда родились, не дышали, – спокойным голосом сказала я.

– Как это?

– Так. На восьмом месяце беременности я девчонку-то свою родила. Даже и вспоминать неохота. Еле откачали. Хорошо хоть врач нормальный попался. Тогда, помню, прибежало много их всяких. И мужик один был. Так вот он до последнего за неё сражался, а бабы-то, медички, уж руки отпустили, говорили, мол, чего тут мучиться… А он, видишь, не отступился. Мы когда с Варюней там у себя дома по городку гуляли, встретили его. Он было мимо поначалу пронёсся, а потом вернулся. В коляску заглянул так и говорит: «Ну как?» Мы же месяц в областной лежали, под капельницами. А я и говорю, мол, спасибо Вам, всё хорошо у нас. Врачи сказали, что полноценный ребёнок. Он в улыбке расплылся: «Ну и слава Богу! Не зря я значит!..» Ой, Николаевна, было у меня делов-то… Потом как-нибудь расскажу. Длинная эта история. Очень длинная. И грустная. Правда, со счастливым концом, а это не может не радовать!

Николаевна спустилась ко мне и обняла меня за плечи: «Ничего, маленькая моя. Ничего, моя хорошая. Знаешь, людям иногда нужно проходить через испытания. Я не говорю о том, что так Бог повелел. Просто, если ты сам себе не докажешь, что ты способен на большее, как уважать себя будешь? Как другие уважать тебя станут? Да ведь и не зря говорят, что трудности закаляют. Хотя некоторых они, бывает, и ломают. Но мы же не из такого теста! Мы сделаны из мяса! (Она похлопала меня по плечу). А такие, как правило, не сдаются и не перед чем не преклоняют своих колен. Знаешь, все сложности, разные ситуации, в которых тебе приходится бывать, влияют не только на твой внутренний мир, но и на восприятие всего остального. Ты начинаешь что-то оценивать, быть может, не так категорично, как раньше. У тебя появляются не только чёрные и белые цвета, но ты допускаешь уже существование и полутонов, оттенков. На одну ситуацию ты смотришь с разных сторон и ищешь подходы к её разрешению. Понимаешь, всё, что с тобой происходит, это называется одним словом – жизнь. И какой бы она не была: тяжёлой или безоблачной, воспринимай её, как опыт».

Она взяла мою ладонь и приложила к своей: «Смотри – одинаковые!» Она засмеялась: «Мы – люди с маленькими ладонями, можем на своём хребту вынести ещё и не то. Знаешь, моя жизнь хоть и долгая, но счастливой она была не всегда. Правду говорят, счастье надо заслужить. Ну да ладно – сейчас не об этом!» Анка взяла ковшик и зачерпнула из бочонка воды. Хлесь! И пузатые капли зашипели на горячущих камнях. Хлесь – полетел второй ковшик! «Эй, Николаевна! Успокойся давай! – сидя на корточках у самой двери просила я. „Ничего-ничего! Нас, русских баб, ничем не пронять!“ – засмеялась Анка. – Вдыхай– вдыхай! Дыши паром полезным!»

Ещё несколько минут, и мы выбежали из парилки. Капли пота капали со лба, и пока я вытирала закрытые глаза, Анка толкнула меня к стене и дёрнула за какую-то верёвочку. «А-а– а! Ты чего делаешь!» – выскочила я из-под холодянки. Деревянная кадушка была опрокинута и пуста. «Ну как?» – смеялась Анна Николаевна. «Чуть с ума не сошла! Вот как!» – выжимая воду из косы, говорила я. «Держи халат», – она кинула мне его на плечи. Я закуталась как можно скорей и перевязала себя пояском. «Дышать-то хоть можешь?» – смотрела на меня Анка.

«Могу», – подергивая носом, отвечала я. «Ну, тогда пойдём, дерябнем!» – пригласила в красную комнату меня Николаевна. «Дерябнем, так дерябнем!» – переставляя одну ногу за другой, тащилась я за ней.

Анка разлила нам по бокальчику и сказала: «Давай выпьем за нас. За сильных и женственных!» «Давай», – отламывая дольку шоколадки, сказала я. Выпили.

– Слушай, а ты по поводу Варьки-то не очень переживай. Я с Михалычем договорилась. С утра поедем. Примут.

– Да? – обрадовалась я. – Вот спасибо-то какое! Анна Николаевна!

– Да перестань! Хорошим людям надо помогать! – улыбнулась она в ответ.

– Ну что? Ещё пойдём? – звала она снова в парилку.

– По такому случаю грех не сходить! – спрыгнула я со скамейки и, задираясь, пробежала туда вперёд неё.

На большую мягкую кровать я упала без задних ног Варька уже давным давно спала с… Женькой. Да-да, они уснули вместе в другой комнате. У меня же в апартаментах всё было, как у юной девственной принцессы: в кружевах и оборочках, в белых зави– тульках и светлых тонах. «Как в сказке», – закрывая глаза, думала я.

Плюх! – кто-то резко сел возле меня. «Не спится что-то, – говорил Анкин голос. – Посиди со мной.» Я приоткрыла один глаз, который с мольбой о пощаде посмотрел на Николаевну. «Хорошо-хорошо, спи! Завтра поговорим! Спокойной ночи, дорогулечка», – сжалилась Анка. «Спокойной», – пробурчала я слипшимися губами. Потом я услышала два хлопка, после которых на комнату опустилась ночь.

Яркий луч света бросился мне в глаза. Видимо, кто-то раскрыл прочные шторы. «Вставай, ехать пора! Варю я уже покормила!» – будила меня Николаевна. «Как покормила? – мгновенно вспрыгнула я. – Вот это я вчера погуляла…» «Ничего-ничего… Раз в год себе такое позволить можно!» – оправдывала меня Анка. Я посмотрела на часы: «Сколько? Семь утра? Куда в такую рань?» «Давай, милочка, нам ещё в магазин заехать нужно», – одёрнула меня хозяйка дома.

«Надо, так надо. Поехали», – вскочила я с кровати и, забежав в ванную, хлопнула пару раз в ладоши. Свет включился: «Ну надо же! Получилось!»

Капли тёплой воды разбивались о моё лицо и стекали по подбородку. «На, вытрись, – подала мне полотенце Анка. – На кухне чай с бутербродами. Пей. Мы собираться». «Ага», – кивнула я головой и отправилась к столу. Большими глотками выпила чай, а от бутерброда смогла осилить только несколько кусочков – не могу есть по утрам. «Николаевна, вы где?» – звала я своих спасителей. «Здесь, у выхода», – отозвалось мне оттуда. Я напялила свою коричневую шапку, куртку и сапоги-дутыши. Анна Николаевна обвела меня своим прозорливым взглядом и сказала по слогам: «В магазин!..»

Мы с Варюней по обыкновению сидели на заднем сидении и миловались. Она снова пыталась со мной разговаривать, а я с ней. Женька часто посматривал на нас в зеркало и улыбался. «Хороша девчонка, – говорил он. – Мне б такую». «Свою заведи, а потом и говори! – пробурчала Николаевна. –  Нам и самим нужна». Я сидела и думала о том, что моему ребёнку не хватает отцовской любви и мужского воспитания. Наверно, поэтому она так потянулась к совсем незнакомому Женьке и даже уснула у него на руках. В тот вечер она не капризничала и не ныла, а всё выполняла, что ей предлагал… Женя. Да… а своему отцу и дела нет… Я смотрела в окно, за которым мелькали пустые деревни и сёла.

– Глянь! Всё в упадке! – переключила меня Николаевна. – Сколько колхозов раньше было! А сейчас? Будто Припять! Вымерли все!

Я качала головой, а Женька подначивал Николаевну: «Ну и что? Теперь все в городах живут! Работают в офисах!»

– Так работают! А толку что? Вот возьми да не дай Бог случись сейчас война. На что жить будем? Чем, извините меня, желудки свои набьём? Вон на Украине сейчас что творится – гляньте! Ужас же! Придумали – Майдан. Там и до революций, и до чего угодно не далеко. Так вот, не дай Бог и нас коснётся, мы чего делать будем? Картошку и ту за границей покупаем. Поглядите – все поля пустые. Сколько места! Вот бы японцы порадовались!

– И китайцы! – добавил Женька.

– А не всё ли равно? – поправляя шляпку, заметила Анна Николаевна.

– Давайте лучше музыку послушаем, хватит про политику. Говорят, когда много про это говоришь, несварение бывает, – делал Женька погромче музон.

Варюшка припрыгивала у меня на руках и пританцовывала. «Ох, и весело же едем», – говорила Николаевна. Я же припрыгивала не меньше. Только не от музыки. Я боялась встречи с онкологом. Что же он скажет?.. Мне вспомнились все мои умершие от рака родственники. Они таяли на моих глазах и затухали, как свечка: иногда медленно-медленно, а иногда – мгновенно. Я смотрела на Варюню и гнала от себя эти едкие мысли.

– Ну вот, в город въезжаем! – изрёк Женька.

– Давай в какой-нибудь торговый центр! – приказала ему Николаевна.

– Слушаюсь и повинуюсь, – с улыбкой сказал наш водитель.

– А ты с Варькой посидишь!

– Да мне в удовольствие!

– Вот и хорошо.

Притормозив у большого светящегося здания, Николаевна вывела меня за руку из машины. Она подводила меня к торговым местам и показывала разные наряды, но я ничего ей не говорила. «Ну тебе хоть что-то нравится?» – спрашивала она меня. «Так мне-то многое нравится. Только денег у меня таких нет», – стыдилась я. «Всё. Моему терпению пришёл конец. Снимай с себя шапку, куртку, сапоги. Будем меняться!» – попросила она меня. «Милочка! – крикнула она менеджера в белой блузке. – Принесите нам всё самое модное для юной красавицы!»

Юная красавица стояла за длинной ширмой и смотрелась в зеркало. Длинная коса была ниже пояса, а больше, пожалуй, никаких достопримечательностей у неё не имелось. «Машенька, примерь», – Анка сунула мне за шторку целую кучу одежды. Я начала разбирать: джинсы, кофта, ботильоны, куртка, шапка… Слов нет, чтобы передать те ощущения, которые я тогда испытала! Во-первых, непреодолимое чувство стыда. За то, что я так выгляжу неловко, за то, что не могу сама себе позволить ничего и за то, что у меня есть такой никчемный муж, которому абсолютно безразличен этот вопрос. А, во-вторых, восторг. Это чувство, правда, не перебивало первое, но было таким же сильным. Когда я примеряла все новые шмотки на себя, мне хотелось жить! Я завидовала самой себе и тем людям, которые могут без оглядки на ценник позволить купить любую вещь. Я же давно забыла, что это такое, да, впрочем, и не знала-то никогда.

– Ну, покажись! Выйди к нам, – звал меня голос из-за ширмы.

Расправив все мелкие складочки и одернув ярко-красную кофту, я вышла в центр примерочной. «Ой, какая ты!» – всплеснула руками Николаевна и приложила ладони ко рту. «Нам нравится! Берём всё! – кинула она продавщице. – По карточке можно?» Та кивнула в ответ. «Так. Я на кассу. А ты давай уложи пока свои вещи в тот большой пакет. Да, ценники мне подай. Пробить же это всё как-то нужно», – протараторила Анка.

Я стояла в недоумении. Тогда Анна Николаевна подошла ко мне и резкими движениями сорвала с каждой вещички ценники: «Ну, кулёма, тебя не дождаться!»

Я смотрелась в зеркало и не могла прийти в себя: «Как это? Я думала, такое только в фильмах бывает…»

– Э-эй, Ма-ру-ся, закругляйся! Хватит красоваться! В больницу опаздываем! – звала меня Николаевна.

– Ой, – спохватилась я. – Бегу!

Анка уже сидела в машине, когда я выходила из торгового центра. Она смотрела в окно и ждала меня. Я плавно процокала на каблуках (долой старые дутики!) и села в красную бэху! На задних креслах сидели Варюня и Женька, который так и выпучил на меня глаза: «А ведь можешь, когда захочешь! Ну ты даёшь!»

– Некогда восторгаться! Всё потом! – проговорила Николаевна и указала Жене взглядом на водительское кресло.

Высокое здание поганенького ораньжевато-коричневого цвета стояло в небольшом сквере. Вход в него оказался со стороны дороги. Именно поэтому там было шумно и грязно. Здесь же находились маленькие магазинчики со всякими разными товарами, поэтому по двору постоянно ходили люди с коробками и тележками, на которых можно было с лёгкостью наткнуться.

Я несла Варюшу на руках, а Николаевна бежала впереди меня: «Ты не торопись – не торопись. Я пока в регистратуре договорюсь». Она по привычке поправила шляпку и скрылась за дверью. «Маша, подождите!» – окрикнул меня Евгений и, догнав, забрал Варюшку к себе на руки. Я придержала двери, чтобы они могли протиснуться, и зашла после них.

В коридоре было целое столпотворение. Дети разных возрастов ходили по проходу и висли на своих мамах и папах. Присесть было некуда – всё забито и занято. «Вы к кому?» – поинтересовалась у меня девушка в белом халате. «К онкологу», – ответила я. «Ой, так это на другой этаж Вам нужно, на следующий, а там – в левое крыло», – объясняла мне она. Я поблагодарила медсестру и отправилась к Николаевне. «Вот, – протянула она мне нашу карточку. – Держи. Только всё равно очередь придётся сидеть. Примут, но по талонам.» «Так ладно. И то хорошо», – говорила я. «Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего, – причмокнула языком о нёбо Анка. –  Талон-то у нас 42-ой…» «У-у-у, – протянула я. –  Ну, ничего не поделаешь. Пойдёмте что ли к кабинету.»

Вскоре мы нашли то самое левое крыло, а когда заглянули – ужаснулись: очередь была до другого отделения. «Простите, а это все к онкологу?» – потихонечку спросила я у одной женщины. «Да что Вы! Нет! Это ещё далеко не все! Не забывайте, дети до года вне очереди идут, так что здесь ещё столько же будет!» – жаловалась та. «Да? – обрадовалась я. –  А мы и есть до года!» «Но всё равно, через человека Вам. Так что запаситесь терпением и ждите!» – оборвала она меня.

Женька держал Варюшку на руках, а она целовала его в обе щёки. «Папа?» – спросила соседка по лавочке, на которой я сидела. «Да нет же… Наш добрый знакомый!» – улыбнулась я.

«Вот бы и мне такого доброго знакомого!» – засмеялась она. «А Вас как зовут?» – заглядывала я в глаза полной женщины. «Марина», – представилась она. «Очень приятно, – сказала я. –  А меня Маша».

Громкий звук вдруг заигравшего мобильника заставил нас обернуться. Николаевна скорей схватила трубку: «Да. Я. Что? Андрюша? Как упал? На какой стройке? В областной? Адрес! Диктуйте адрес!» Она развернулась и, ничего не говоря, побежала к выходу. Потом быстро прицокала на каблуках обратно и ошалелыми глазами посмотрела на Женьку: «Поехали. С Андреем что-то случилось!» Тот мгновенно мне подал Варюху и кинулся за ней. Я запереживала: «Что могло случиться с её внуком?»

Через пару минут знакомая мелодия заиграла и у меня в кармане: «Машенька, мы в областную едем. Ты там уж теперь давай сама как-нибудь. Андрюшка куда-то упал. Мне толком не объяснили. Всё. Давай!» Николаевна бросила трубку, а на экране высветилось «Вызов завершён».

Мне ничего не оставалось, как ждать: во-первых, очереди на приём к онкологу, а во-вторых, известий от Анки.

Красная лампочка над входом в кабинет врача загоралась так медленно, что, казалось, очередь совсем не двигается.

– Мариночка, а Вы-то с чем? – спрашивала я подругу по несчастью.

– Да вон у Никитки две гемангиомы нужно выжигать, – показала она мальчишке на спину и руку. – Рубашку-то не будем задирать на спине, а рукав-то загнуть можно.

Она отогнула клетчатую материю и показала тёмно-красный пупырчатый нарост: «Вот уж не первый раз приходим. Тогда ска-зали подождать, мол, если расти будет, приходите. Вот. Мы измерили – вырос. Пришлось идти. Сама больше него боюсь!»

Я отвела взгляд от руки и поблагодарила Бога, что у нас он не такой большой. «А вдруг и нам прижигать будут?» – напугалась я.

– А прижигают как? С наркозом? – обратилась я к Марине.

– Не знаю. Но говорят, что нет… – услышала я в ответ.

Я держала Варюшку на руках и прижимала к себе. Она так устала, что то и дело усыпала. В помещении становилось душно. Спёртый запах заставлял вены шуметь, и у многих уже не хватало сил, чтобы дождаться своей очереди: кто-то просто уходил.

– Ждановы? Здесь есть Ждановы? – вышла в коридор медсестра.

– Здесь мы, – привстала со скамейки я.

– За Смирновыми пойдёте. Через человека, – пробубнила она мне и скрылась в кабинете.

Перед нами сидела девчонка лет десяти, по-видимому, со своей мамой. Её нога была голой до колена, и она держала её навесу. «Мам, ну скоро мы?» – начинала канючить девчонка. «Да вот почти. Сейчас выйдут и мы пойдём», – успокаивала её мать. Я нервничала, и меня так и тянуло с кем-нибудь поговорить. «А что случилось?» – указывая на оголённую ножку девчонки, спросила я у матери. «На ступне нарост такой, что ходить не можем. Вот пришли показать», – пояснила мне она. Вскоре красная лампочка загорелась вновь, и мать, приподнимая дочь, взяла её под руки. Та допрыгала до кабинета на одной ноге.

Недолгое молчание и из-за дверей раздался громкий рёв. Мы с Мариной посмотрели друг на друга широко раскрытыми глазами. «Прижигают», – констатировала моя знакомая. Плач ребёнка всё усиливался, и было чуточку слышно, как приговаривала её мать: «Да всё-всё, Наташа. Уже ведь не щиплет!» «Ага-а, – подвывала та. – Это у тебя не щиплет, а я теперь ходить не смогу!» «Да ладно тебе, – пыталась успокоить её мама. – Вон там какие маленькие сидят, и ничего!»

Смирновы вышли из кабинета, а я со спящей Варюшкой зашла вслед за ними.

– Пелёнку на столике расстилайте, – не отрываясь от записей, произнесла медсестра.

Одной рукой я развернула фланелевую материю с яркими красными зайчиками и уложила малышку на неё.

– Что у вас? – подошла к нам женщина-врач.

Я приподняла светлые кудряшки и показала нарост. Потом испуганно посмотрела на онколога, который, ощупав гемангиому, вынес вердикт: «Голову придержите. Прижгу сейчас». «Сейчас? – не ожидая этого, произнесла я. –  Как сейчас? Что – прямо сейчас что ли?» «Ой, мамочка, успокойтесь же! Это совсем не больно! Прижигать будем холодным азотом, – отвечала мне хрупкая тоненькая женщина небольшого роста. – Пока спит малышка, всё и сделаем. Вы только ей ручки держите и голову, чтоб она случайно мне не помешала проводить манипуляции».

Еле поборов страх, я взяла Варюшку за маленькую головку и ручки.

– Да не так, – натягивая белые стерильные перчатки на свои ладони, говорила докторша – Поверните её на бок.

Моё сердце билось, как часы, и дрожала я, как осиновый лист. «Да успокойтесь Вы! Меня начинает это раздражать! Сами увидите, что ничего страшного в этом нет!» – повышала она на меня свой звонкий голос.

Я молча положила свои пальцы ей на голову и почувствовала, как под тоненькой кожей малышки пульсирует кровь. Она продолжала спать.

Из металлической колбочки наша лечительница достала какую-то палочку, от которой исходил не то дым, не то пар и прижала её к наросту. Под инструментом всё задымилось и запахло палёным мясом. Подержав палочкой приплюснутую гемангиому несколько секунд, докторша убрала инструмент от головы малышки. Красное выжженное пятно виднелось на самой макушке. Варя резко открыла глаза и закричала навзрыд, а я заплакала вместе с ней. Я подняла её со столика и пыталась успокоить: «Всё! Всё! Больше не болит! У кошки боли, у мышки боли, а у Вари не боли!» Я ходила по кабинету и качала её. «Да ладно Вам, – говорила врач. – Это же не так уж и больно. Сравнимо с обычным уколом. Так что – всё терпимо. Подойдите ко мне. Вот – возьмите марганцовку (она подала мне бордовый пузырёк). Рану будете обрабатывать два раза в день! Сейчас пузырь снова надуется… Станете мазать. Он прорвётся, лопнет и засохнет. Потом отвалится, как обычная короста с любой ранки. Всё понятно? (я кивнула) Тогда зовите следующего».

Ошарашенная и обессилевшая от выплеска разных эмоций, я вышла с ребёнком на руках из кабинета. Марина смотрела на меня глазами, как у Пьеро: «Ну?»

– Прижгли! – выдохнула я.

– И? – ждала продолжения рассказа полная женщина.

– А чуть с ума не сошла!

– Кто?

– Я, конечно!

Марина вопросительно посмотрела на меня.

– Так знаешь, как малютку жалко! Она у меня так заплакала! А палёным как завоняло! Я думала, не перенесу.

Та заёрзала на лавочке: «Лучше бы и не спрашивала ничего! Ещё страшнее стало!»

Отойдя от шока, я вспомнила про Николаевну и Андрея и спешно начала набирать её номер. «Алё! Анна Николаевна, ну как там? Что произошло?» – тараторила я.

– Да, Маш, слава Богу, ложная тревога. Просто сотрясение небольшое. Угораздило Андрюху с лестницы упасть. Всё нормально. Ребята просто перестраховались – решили ему голову проверить.

«Да, ба! – послышался мужской голос в трубке. – Я так-то ещё и сознание потерял при падении, если что! Вечно ты всё преуменьшишь!»

– Не слушай его, Маруся, – перебивала внука Анка. – Мужчина должен быть сильным и никогда не огорчать своих родных, а он тут ещё и рассказывает нам ерунду какую-то! Нормально у нас всё. К тебе едем! Будем в очереди с тобой сидеть. Андрюху только домой сейчас закинем.

– Так всё мы.

– Как – всё?

– Так прижгли только что. Вот… из кабинета минут как пять, наверно, вышли. Я ещё даже маме позвонить не успела. Тебе первой телефоню!

– Так хоть всё там у вас нормально?

– Всё хорошо, Николаевна. Спасибо тебе и Михалычу.

– А Михалычу-то за что? – смеялась Анка – Это он пусть меня благодарит! Видела бы ты у него черепицу на крыше коттеджа!

Мы договорились, что Анка заедет за нами с Варюшей в больницу и поможет с отправкой домой. Через несколько минут красная бэха стояла у ворот здания, и Женька охотно распахивал нам дверцы. «Ой, ты моя бедненькая, – не дотрагиваясь до головы, провёл он ладонью по ребёнку– Жалко крошечку.» «Ну зато теперь всё хорошо будет! – перебила его Анка – Хорошо, что ещё так всё получилось ладно.»

– Так, Маш, нам после обеда материал должны на объект привезти, поэтому мне не уехать с тобой. Мы сейчас что сделаем?.. Женя отвезёт вас домой, а я уеду на такси.

Я замялась: «Николаевна, ты и так много для нас сделала. Добросьте нас до вокзала, а там я уж и сама справлюсь».

– Добросьте её до вокзала! – всплеснула она руками – А вещи все ты как потащишь? Может, верблюда наймём?

Анна Николаевна вышла из машины и подошла к нашим дверцам. Женя приоткрыл окно. «Так, дорогие мои, я вас целую. Всего вам доброго. Как приедете – отзвонитесь. И, да, Маш, будет трудно – номер у тебя мой есть, где живу, тоже знаешь! Спасибо за хорошую компанию!» – она помахала рукой, поправила красную шляпку и маленькими шажками побежала на тротуар. К её уху был приложен мобильник – видимо, уже вызывала такси.

Женя нажал на газ, и мы поехали: «Ну, спите, девочки, довезу наилучшим образом!»

В ярком розовом фланелевом халате нас встречала мама. «Здравствуйте. Проходите – проходите. Вас как зовут? – спрашивала она молодого человека, заносившего к ней в квартиру мои вещи – Евгений? Очень приятно. А меня Нина Константиновна.» «Да нет, я проходить не буду. Спасибо. Ехать пора», – ставил он сумки на пол. «Жень, может, хоть чаю попьёшь?» – предлагала я. «Не-не, Николаевна там с ног собьётся с этим материалом! Поеду…» – отговаривался он. «Ну, спасибо тебе большое! Чтобы без тебя мы и делали?! Никак бы не справиться!» – благодарила я доброго нового знакомого. «Давайте, девчонки! Я поехал!» – осторожно прикрывая двери, говорил Женя.

Мама уже стояла у окна с Варюхой на руках и, приоткрывая тюль, спрашивала: «Так на чём приехали-то?»

– На бэхе, мама! – усаживаясь на диван, проговорила я.

– На чё-ом? – протянула она.

– На БМВ, мам! – нетерпеливо ответила я.

– Вон на той красной что ли? – указывая на отъезжающего Женьку, переспросила мать.

– Ага, – кивнула я головой.

Мама раздела Варюшку и увидела на голове ожёг. «Маша, что это? – вскрикнула взволнованная бабушка. – Маша!» «Где?» – уставшая вскочила я с дивана. Она показала на то самое пятнышко на макушке. «Фуф, – выдохнула я – Так и с ума человека можно свести! Я ж тебе ничего не успела рассказать! Мы сегодня в больнице были, у онколога! Нам прижигание сделали!»

Мама носила Варюшку по комнате и дула ей губами на пятно. «Ой, как, наверно, ей сейчас больно. Милушка моя! Родная!..» – жалела она маленькую внучку. Та иногда постанывала и смотрела на неё уставшими от мучений глазами. Ещё бы! Маленькое чудо перенесло несколько сотен километров пути и небольшую операцию за этот ужасный день.

– Я пойду её покормлю, и ты поешь, – звала меня за собой мама.

– Да… Надо бы, – поплелась я вслед за ней.

Я уплетала за обе щёки, а мама начинала свой допрос. Её кудрявые волосы чуть поседели на висках, а на лице появились новые морщинки: «Ну как вы там жили? По телефону-то много не расскажешь. Знаю. Я смотрю, Маша, ты пополнела, да и Варя, как налетушка… На деревенских харчах?» «А сама-то как думаешь, коли молоко своё, сметана да масло – тоже, ну и с огорода. – отвечала я, откусывая от куска хлеба. – Там вам не тут! Или как там говорят ещё?» Мама маленькой ложкой скармливала Варьке кашу: «Ты погляди, как уплетает! Вот молодец! Во как проголодалась!» «Так, конечно! Дорогу такую проехала! Ты бы видела, как она в больнице плакала: слёзы-то по горошине! А и я вместе с ней! Вот как жалко её было!» – рассказывала я. «Ой, слава Богу, что я этого всего и не видела! Я бы тоже вместе с вами заревела!» – ответила мама.

«Ага! И ревели бы там все втроём! – вошла Танька. –  Когда приехали-то?!» Она подбежала к Варюшке и начала её целовать: «Ой, моя кнопочка! Здравствуй, моя плюшечка! Как мы по тебе тут все скучали! Увезла от нас тебя мамка! Ох, она нахалка! Увезла маленькую девочку!» Мама покосилась на неё и пнула под столом по ноге, мол, не начинай. Та переключилась на меня и стала рассматривать с головы до ног: «Да, Маруся, молоко-то, видать, в деревне вкусное было.» «Нормальное, не жалуюсь, – ответила я. –  А ты чего? Всё-т на диете?» «Не-ет, принцессы на диетах не сидят», – хитро улыбнулась она мне и засмеялась.

– С Вадькой приехала-то? – расспрашивала она меня.

– С Варькой, – сказала я и всем видом показала, что мне эта тема не интересна. Но Танька не хотела этого замечать. Она, как всегда продолжала со мной соперничать. Надо же! Такой случай подвернулся меня уколоть, да ещё и при маме. Мол, пусть посмотрит, что у Машеньки-то её не всё гладко.

– А твой-то где? – допытывалась она у меня.

– Да, где Вадя-то? – переспрашивала мама, будто я не понимала, о ком идёт речь.

– В деревне. Железо сдавать будет, – защищалась я.

– А что ж с вами-то не поехал? Ну и отец… – добивала меня Танька.

– Так некогда. Я сама сказала, что справлюсь. Чего деньги на билеты переводить, да и Николаевна до меня дозвонилась, – врала я. –  У меня всё даже очень удачно сложилось.

– М-м-м, – промычала Танька, заметив тут подвох. Мама тоже покосилась на меня и ухмыльнулась.

– Ой, Машка, и побьёшь ты с ним ещё масла! – качала головой мать, – А если ещё и Варька, не дай Бог, в него пойдёт, так и вообще!

Слушая своих родственников, я закипала с каждой минутой всё больше и больше. Чтобы не наговорить лишнего, мне пришлось выйти из-за стола.

– Чего сразу встала-то? – задевала меня Танька. – Ещё-то поешь.

– Да уж спасибо! Уже сыта по горло! – крикнула я из комнаты.

Летние месяцы я прожила в своей деревянной халупе наедине с ребёнком и со всеми проблемами, так неожиданно свалившимися на меня.

Поздним вечером, таким, когда льёт проливной дождь и выходить на улицу совсем не хочется, я решила вновь побродить по просторам Интернета. Хорошо хоть денег кинула на него недавно – выкроила из детского пособия. Варька была уже большенькая и сидела не только на смесях и кашах – мы начинали питаться нормальной едой. А это значило, долой дорогие смеси с иностранными неудобочитаемыми названиями, привет – супы, пюре и даже мясо! Благо им со мной поделилась свекровь – послала со своими родственниками целое эмалированное ведро. Про запас.

Громкий звук, оповещающий, что устройство включилось, подозвал меня к ноутбуку. Я блуждала по разным сайтам в поисках развлечений и спасения от одиночества. Что такое друзья, я уже давно забыла и решила, что это понятие для меня осталось в далёком детстве. Сейчас есть только приятели и знакомые. Не больше. А дружба… Дружба – это что-то виртуальное… Как тот же самый интернет. Он, вроде бы, есть, а, вроде бы, его и нет. Я заходила «В контакт», просматривала 500 своих друзей и понимала, что некоторых из них я видела только раз. Многих не удаляла попросту, чтоб они были. Но, чем больше я зависала на своей странице, тем чаще мне хотелось поудалять их к чёртовой бабушке. Иногда я проводила такие мероприятия! Ох! Какое же это, однако, увлечение. Я сладострастно нажимала на кнопку «удалить из друзей» и отписывалась от их новостей. У меня быстро вылетали все девушки, так походившие на кукол Барби, мужчины с непонятной внешностью и разные нелепые сущности, которые в принципе из себя ничего не представляли.

Список друзей сокращался примерно до ста, а как подрастал на несколько десятков, я старалась снова производить их чистку. Радовало только одно – там можно было отвлечься от всех своих забот.

Меня настолько увлекал интернет, что я не могла прожить без него и дня. Я зарегистрировалась на многих сайтах и стала общаться с людьми из разных стран. Пусть я знала только русский и немного немецкий, а ломано читая английские слова, могла только догадываться об их значении, всё-таки это доставляло мне массу удовольствий. Я могла открыть сайт и пообщаться с кем-нибудь из Уругвая, Саркарьи, Линкольна, Лос-Анджелеса! В скором времени я нашла в Интернете онлайн-переводчик, который мне в этом помогал.

На какой-то период моя жизнь стала совсем виртуальной. В реальном мире меня держали только хлопоты по дому, да и те, чтобы содержать в порядке Варвару. Я исправно готовила завтраки, обеды и ужины, делала влажную уборку и проводила зарядку и массажи с ребёнком. У меня даже хватало сил на то, чтобы почитать малышке стихи. Ведь она слушала только их. А когда наступала ночь, я была предоставлена сама себе…

«Чпонькс!» – открывался скайп. «О-о-о! – я потирала ладони – Неужели я вспомнила пароль?! Ух, ты!» В окне контактов высветились несколько имён. Минута – и вот он – первый звонок! Нажимаю «ответить»!

– Машка! Здорово! – во весь рот мне улыбалась моя университетская подруга Юлька. – Ну как ты? Где ты!

– Да тихо ты! Не ори! Дома я! – шёпотом уговаривала я Юльку.

– А! Точно! Варюха спит? – прижав голову к плечам, спросила она.

– Ага-а… Только заснула. Если разбудишь – полночи с ней маяться буду.

– Ну ладно-ладно. Молчу.

– Чего с учёбой-то делать будешь? – спрашивала она у меня.

– Так, а чего? В июне экзамен пересдам Чугуновой, а в июле – с очниками ГОСЫ и диплом, а там прощай, ненавистный университет!

– Ну ты, Машка, оптимистка! А чего ж ненавистный-то?

– А знаешь, мало там людей… Буквально несколько!

– Это ж ты о чём?

– Да по пальцам пересчитать можно!

Юлька смотрела на меня с экрана монитора и хмурила брови, стараясь понять, к чему это я веду.

– Э, голова в моём ноутбуке! – громко шепнула я Юльке (та рассмеялась). – Ты вообще у меня на коленях сидишь! Так что не бухти! Я-то, знаешь, к чему веду?

Юлька вопросительно кивнула.

– К тому, что настоящих учителей, ну, в смысле преподавателей, я видела совсем немного! Я говорю о тех, которые не только заставляют тебя учить свой предмет, но и интересуются твоей судьбой, жизнью, проблемами. У нас же в университете как? Большинство преподов – женщин, ушедших с головой в науку, считают, что прежде всего нужно выучиться, а лишь потом создавать семьи и рожать. В какой-то мере я их даже понять могу. Но не забывают ли они, моя дорогая, о том, что, когда создавались заочные отделения, в первую очередь они и предполагались вот именно для таких, как я. Для тех, кто хочет и учиться, и работать, и создавать славную ячейку общества. А тут, как рабы, получаемся. Есть у нас жрецы в универе, которые диктуют свои условия, а о тебе никто и не подумает. Я-то ничто. Трудности для меня – дело плёвое. Я когда шла учиться, примерно представляла, что меня ждёт, и была готова к этому. Да в принципе, Юлька, ты же меня знаешь: я к урокам была готова всегда. Но, извини меня, не ставить зачёт только потому, что я была беременна? Ну уж извините! Не поверишь, так в ушах и стоит, как наша преподша мне говорит: «Вы или рожайте, или учитесь! Выбирайте, милочка!»

– А ты ей что? – внимательно меня слушала Юлька.

– Так, а что? Ты разве эту историю не помнишь? Я ей сказала, мол, я и так уже выбрала: на заочном учусь.

– А да-да, она ещё тогда тебе сказала, что это не ответ! – вспомнила подружка.

– Ну и вот! А ты спрашиваешь, почему я говорю, что ненавижу универ…

– А с Вадькой чего? – перешла она на больную для меня тему.

– А чего с ним станется? Живёт в деревне. Я как несколько недель назад оттуда уехала, так его больше и не видела. Звонил тут, правда, пару раз, но я трубку не беру.

– А почему?

– А жить по-человечески не умеет.

– А мама твоя как?

– Да ничего. Работает. Иногда к нам заходит, иногда мы к ним.

Варя заныла, и мне пришлось отключить Юльку.

Я сбегала в комнату и погладила малышку по голове, чтобы та успокоилась. Она снова заснула. Я пришла на кухню, села на маленький диванчик и взглядом обвела помещение: как меня раздражали старые, задрипанные обои, замасленные у плиты и треснувшие в нескольких местах; старая люстра, закопчённая от вечно дымящей печки и замызганная ковровая дорожка совдэповских времён! «Неужели тут можно жить?» – спрашивала себя я и переводила взгляд на входную дверь, которая вела с улицы: перекосившиеся косяки какого-то коричнево-оранжевого цвета венчали её и создавали ещё более уродливый вид. Ещё когда мы въезжали в квартиру, я хотела, чтобы кухня была яркой-яркой, и попросила Вадика покрасить светло-оранжевым цветом пол и дверь, купила яркие обои и думала, что всё будет, как я хочу. Но вышло совсем по-другому: пока я была на очередной сессии, он умудрился уйти в очередной запой и попросил соседей-алкоголиков заняться ремонтом у нас дома. В итоге печки приобрели противный тёмно-фиолетовый оттенок, а пол и двери – ненавистный оранжевый. «Эх! – вздохнула я. –  Надо же! Ни на кого надеяться нельзя. Смешно даже: всю жизнь прожила в благоустроенной квартире – и на тебе! Правильно говорят, самый главный экзамен для женщин – это хорошо выйти замуж… Ну, а коли у меня это не совсем получилось, буду горбиться и волочить свою ношу дальше. Правда, и это можно делать по-разному. Говорят, нужно относиться ко всему проще и не обращать внимания на трудности. Слова, конечно, словами, но смогу ли так я?»

«Ну, давай разберёмся, – говорила я сама с собой. – Маме с Танькой жить и без меня нелегко. Свекрови нужен только сын и ничего кроме сына. Друзей как таковых у меня нет. Есть только подруги, которые могут забежать на пару секунд, спросить как дела, и, не дожидаясь моего ответа, убежать. Есть, конечно, и такие, которые вспоминают обо мне в тяжёлые моменты жизни. Правда, не в мои. Как там говорят? Помоги человеку в трудную минуту, и он вспомнит о тебе. В следующую трудную минуту. Жаль, что я со своим придурковатым характером помчусь спасать всю планету, неважно ночь то будет на дворе иль день. Людей в моём окружении с такими же принципами, пожалуй, не найти. И именно поэтому, когда помощь нужна мне, как правило, я её не нахожу. Так и получается, что надеяться я могу только на себя и, пожалуй, на Бога».

Я лежала на диване и размышляла про себя. Мой внутренний диалог шёл бы долго и непрерывно, если бы в дверь, не постучались. Тихий, еле слышный звук, заставил посмотреть меня на деревянное перекосившееся оранжевое уродство. Была глубокая ночь, и я уже никого не ждала. Я продолжала оставаться лежать на диване, как из общего коридора донеслось: «Пусти». Я подбежала к дверям, сбросила крючок с замка и толкнула двери от себя! Из темноты в квартиру вошёл муж. Он посмотрел на меня виноватыми глазами и прошептал: «Я соскучился!»

Мне не хотелось слушать его очередные оправдания, потому что я знала каждое слово, которое он заготовил для меня, интонацию, с какой он будет их произносить, и чем всё закончится. Я пристально посмотрела на него пренебрегающим и осуждающим взглядом, закрыла ноутбук и легла в свою постель. Повернувшись к стенке, заснула с мыслью о том, что теперь снова всё будет по-прежнему: он продолжит свои гулянки и попойки, а я буду вынуждена всё это терпеть и плюс ко всему работать на него в качестве домашней обслуги. Почему бы не бросить его? Ну как же! Нельзя! Моей Вареньке нужен отец!

Вадим лёг спать на кухне. В этот вечер мы решили не говорить. Желание было обоюдным. Я не знаю, спал ли он, но свет у него горел всю ночь.

Утро следующего дня было длинным и тяжёлым. Во-первых, потому что мы снова выясняли отношения, которые, казалось, уже давно пришли к их логическому завершению, а, во-вторых, мы всё-таки решили делать ремонт.

Из кладовки достали банку белой краски, которая ушла на печку, а обои собирали по родственникам: у кого что осталось. В итоге целый день ушёл на преображение кухни, и ремонт был закончен глубокой ночью. Уставшие и изнемождённые, мы сидели на маленьком диванчике и озирали великолепие своего мастерства.

– Здорово, да? – смотрел на меня Вадим.

– Ну да… Получше, чем было-то… – отвечала я и, указывая на пустое место, говорила. – А сюда надо бы цветок повесить!

– Ты-то сегодня вообще умаялась, – продолжал муж. – И готовка, и уборка, и тут ещё дел столько!

– Хорошо хоть ты Варьку спать уложил! – радовалась я.

Оказывается, ничто так не влияет на настроение, как обстановка, в которой ты живёшь! Даже дышать стало легче. Я где– то слышала, что один мужик жил в старом захолустном доме и уже собирался умирать. Заболел сильно. А жена у него была молодая, несмышлёная. Ничего не понимала. Свекровь её, как узнала, что сын в тяжёлом состоянии находится, в раз примчалась и за три дня переклеила в их квартире все стены. Странное дело – мужик поправляться начал! Вот бы и нам от хандры избавиться! А что? Чем чёрт не шутит? Я не против! А вот бы хорошо: раз и не стал бы Вадька пить; раз – и на работу бы устроился; раз – и дома бы стал помогать! Да. Оптимизма во мне хоть отбавляй, правда, не здорового…

День чередовался ночью, а ночь – днём. Иногда я не спала сутками: то Варя не давала, то Вадька гулял. Жизнь не становилась радостней, и даже, несмотря на ремонт, моя халупа бесила меня всё больше и больше. И дело, наверняка, даже было не в ней. Дело было в нас, в тех, кто в ней жил. Казалось, что квартира наполнена орами, склоками, нервными выпадами, и каждый её миллиметр находился под напряжением. Когда муж входил в комнату, я напряжённо смотрела на него и ждала новых выходок. Но наступило время, когда они перестали меня волновать. Дома почему-то стало тихо. Быть может, потому что муж перестал тут бывать? Он пропадал на несколько дней, а иногда не навещал нас по неделям. Вскоре это вошло в привычку не только для него, но и для меня. Я не ждала его ночами, не ныла в подушку, умываясь слезами, а даже иногда радовалась, что могу просто лечь спать, и никто меня не оскорбит унизительным словом и не замахнётся огромной рукой.

Я могу слушать музыку сколько хочу, смотреть программы, которые нравятся мне, готовить пищу, которую любим мы с Варей, и прибирать по дому, чтобы порядок сохранялся на несколько дней, а не минут. Поначалу меня это даже устраивало. Как будто небольшой отпуск от вечных его проблем, которые каждый раз становились нашими общими. Странное дело, надо же, как у нас повелось: если трудности у меня, то они только мои, а, если же случается что-то с ним, то это плавно и уже закономерно перетекает ко мне. Наверно, я сама беру на себя многое, но даже, если женщина сильна, нельзя же на неё сваливать всё, что только можно! Ан, нет! Кто везёт, на того и наваливают…

Однажды я проснулась ночью от холода. Мурашки бегали взад и вперёд по моему телу. И сколько бы одеял я не наваливала на себя, не могла согреться. Я встала с постели, оделась и начала ходить по небольшой квартирке. Варя мирно спала в своей кроватке, а я не могла найти себе места. Пустой диван на кухне не давал мне покоя. Да, мы давно спали в разных кроватях, и это считалось нормой. Но хотя бы я знала, что он дома.

Свой телефон муж давно потерял, а другой возможности найти его не было. Сам он не звонил и не приходил. Целую ночь я пребывала в метаниях и не знала, как поступить. В следующую минуту мне стало нечем дышать – так сильно я разнервничалась. Открыла окно, но форточка была настолько мала, что резкого потока нового воздуха ожидать не приходилось. Я выбежала на крыльцо в одной рубашке и хотела глубоко вдохнуть, как забыла, зачем оказалась на улице: на деревянной скамейке, приставленной к соседской сарайке, сидел муж. Он не шевелился и молчал. Я подошла к нему поближе и заглянула в глаза. «Да ты опять пьяный! – зло крикнула я. – Это когда-нибудь закончится?!» Но он не грубил мне, как раньше, а почему-то молчал. Присмотревшись к нему, я поняла, что, вроде, это вовсе и не алкоголь. Он был, как вата или пластилин, – сидел, расплывшись по скамейке, и не понимал, что с ним происходит.

– Вадик, что с тобой? – пыталась я выведать у него ответ. – Пошли домой! (тормошила его я)

– А можно? – спросил он тихим глухим голосом.

– Пошли, пока зову! – топталась я около него.

Он встал со скамейки, но тут же покачнулся и рухнул обратно. «Не можешь?» – оглянулась я на него. Тот утвердительно кивнул. Я подняла двухметрового амбала со скамейки и повела домой. Еле переставляя ноги, он добрался до своего дивана. На кухне было светло от новой лампы, и он щурился. Мутные глаза ничего не понимали. Муж посмотрел на меня отстранённым взглядом и отвёл его в сторону. Я тяжело вздохнула и ушла в свою комнату.

Следующий день мы с дочкой провели не дома: целый день гуляли и ходили по гостям. Я хотела отвлечься от той обстановки, которая ждала меня там, в месте, где мне приходилось находиться сутками. На улице всё зеленело и цвело. Природа оживала, и так хотелось ожить вместе с ней! Но балласт, который хранился в моём доме, мне не давал этого сделать. Казалось бы, так просто от всего этого отстраниться, отказаться и убежать… И надо-то: разорвать отношения! Но каждый раз, как я подходила к этому решению, в моей жизни происходило что-то такое, что заставляло меня отложить этот вопрос на неопределённый период времени. Давая ему очередной шанс на восстановление отношений, я давала время себе. Время жить, ничего не меняя. Жить, как привыкла. Да, пусть тяжело. Причем стабильно тяжело. Но всё же мне казалось, что это лучше, чем неизвестность. Я уже знала, как мне справляться со сложными моментами, и даже не очень пыталась их избежать. Это стало моей жизнью. Рутинной. Страшной. Беспросветной.

Гуляя с ребёнком вдоль озера и наблюдая за семейными парами и просто влюблёнными, я молча им завидовала. Там было всё: страсть, нежность, забота, искренность… Я же не могла рассчитывать ни на одно из этих определений. В моём словаре давно были другие слова: боль, одиночество, разочарование и чувство долга и огромной ответственности. Я даже мужа не могла бросить только потому, что, мне казалось, без меня он пропадёт. Знаете, это как из той китайской мудрости: мы в ответе за тех, кого приручили. К сожалению, по какому-то неизвестному закону я давным-давно применила эту пословицу к себе и стала жить по ней. Да, это было далеко неверное решение, но поступить иначе я не могла.

Вернувшись с прогулки и войдя в квартиру, первое, что я увидела, мой ноутбук, усыпанный двумя горками какой-то травы. Было понятно сразу, что это не крапива и даже не подорожник. На диване валялись кульки из бумаги, набитые доверху той самой травой. Звук внезапно открывшейся двери заставил меня оглянуться. Вадя стоял в недоумении и не знал, что сказать. Его зрачки были сильно расширены, а глаза бегали из стороны в сторону. Я сообразила быстро и, схватив все кульки, высунула их в форточку и развеяла их содержимое по ветру. Мой провинившийся суженный стоял, выпучив глаза: «Что ты делаешь? Это не моё! Где я возьму столько денег, чтобы за это заплатить?»

Я разочарованно посмотрела на него, взяла из угла метёлку и быстрыми движениями скинула с клавиатуры ноутбука всю труху в совок. Эта партия ушла в печку. «Собирай свои шмотки, и чтоб духу твоего здесь не было! – спокойным голосом скомандовала я. – На такое я подписываться не собираюсь. Мне проблемы не нужны. Ты взрослый мужик и отвечай за себя сам. А у меня ребёнок!»

Никакие вещи он, конечно же, собирать не стал, а лёг на кухонный диванчик и уснул сном младенца. Я же, в свою очередь, раскрыла все двери и окна, дабы выветрился тот стойкий запах, который преобладал в нашей маленькой деревянной квартирке, налила в таз воды и стала протирать всё, что мне казалось пыльным. «Господи! Дожили!» – негодовала я. Если раньше я молила Бога, чтобы он перестал шляться и пить, то теперь меня ждало новое испытание. Да, оно в большей степени всё-таки ждало меня, а не его. Ведь его-то как раз всё устраивало. Никаких проблем. Море позитива и обкуренная реальность. Каждый день муж приходил в сильно расслабленном состоянии и вёл себя, как растение: ел, пил, спал. Хотя нет. Он не ел. Он жрал. Целыми сковородками. Я не успевала готовить. Тем более что и готовить-то было не особо из чего. Иногда он ел, не раздеваясь. С захода. Этот укуренный шёл напрямик к плите, и бывало, что мы с Варенником не успевали даже и попробовать приготовленных мною блюд. В такие моменты мы попросту уходили к маме и ели там.

В один из таких дней моё терпение не выдержало и я, психанув, собрала вещи и ушла жить к маме. С Варькой! В родительском доме нас приняли хорошо и каждодневно продолжали вести беседы о моём разводе. Мол, долго ли ещё ждать, да и когда ж я решусь-то наконец! В моей голове появилась новая мысль, которую не только поселили во мне, но и разжигали всё с новой и новой силой. Я не могла находиться рядом со своими любимыми родственниками, так как любая встреча с ними (за кухонным столом, просмотром фильмов и передач) приводила к раздору. Хотелось оградиться от всех и убежать. Но убегать было некуда, да и нельзя – у меня на руках маленькая Варя. Поэтому спасение я нашла в… ноутбуке, а точнее в Интернете.

Булькающий звук скайпа не давал мне покоя. Как только я открывала ноутбук, синий значок сразу выскакивал на моём экране и показывал, что кто-то уже мне написал. «О! Ничего себе! – я увидела в графе контактов того самого знакомого из далёкой Турции. – В онлайне!» Улыбка не сходила с моего лица и, казалось, что губы лопнут от натуги. «Мерхаба, Мариам!» – летели мне смс-ки. Я пыталась что-то отвечать и общаться с тем черноволосым турком. Правда, делать я это могла только по ночам. Когда все спали и не могли помешать такой своеобразной дружбе…

Летний день подходил к концу и перетекал в ночь. Мама смотрела какой-то фильм по своему огромному телевизору, под монотонное говорение которого Варька благополучно уснула, а Танька с Юлькой так и вовсе уже давным давно спали – всё– таки огородная страда уже давно началась, устали они. Я на цыпочках прокралась на кухню и с наслаждением открыла чёрный ноутбук, включила и первым делом мне выскочил скайп! Азим уже давно ждал меня там. Он сразу звонил мне и почти на пальцах объяснял, что хочет сказать. Вдруг из комнаты послышался Варькин рёв и нервный крик моей мамы: «Машка! Нахалка! Где шляешься!» Я по-быстрому свернула окно, которое таило того самого жгучего мужчину, и бегом понеслась в комнату. Варя всхлипывала во сне. Я погладила её по голове, отчего она снова уснула. Мама же продолжала меня пилить: «Могла бы и не уходить от девки! Сказано тебе – спать ложись! Вот и слушай мать!» Я лежала молча и ждала, когда послышится тяжёлый храп. Ну вот! Наконец-то! Громкое сопенье на разный манер и мотив разносилось по комнате, и я, спустив одну ногу с кровати, замерла на месте: «Вдруг проснётся?» Даже не знаю, кого в тот момент я боялась больше: Вари или мамы. Убедившись, что спят обе, я как кошка, кралась на кухню.

Нащупав стрелкой на нижней панели своего ноута тот самый синий значок, я кликнула по нему разочек, и моему взору предстал кудрявый Азим. Его волосы были настолько блестящи, что это даже завораживало меня. Хотя длинную шевелюру у русских парней я не приняла бы никогда. Как-то по-девичьи что ли.

А тут… мне даже нравилось! Он раскрывал широко свои карие глаза и пристально-пристально на меня смотрел. «Машка! – вдруг крикнула меня мать снова. – Что ты там делаешь?! Ну-ка в кровать! Варька проснулась!» Я нажала на кнопку, которая подавала команду свернуть окно и ринулась снова к ней в комнату. Варя лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Я погладила её по голове и пыталась сделать, чтоб она уснула. Но мама продолжала что-то гневно говорить и я не выдержала: «Да, мама! Она же спала! Не твой бы ор, дак всё бы хорошо было!» Она же, услышав, что я даю ей ответы, привстала с кровати и села на край: «Вот как с маткой-то! Да? Ну хорошо же!» Она спрыгнула с постели и быстрыми шагами пошла на кухню. Я лежала, затаив дыхание. С одной стороны успокаивала себя, что в компьютерах она ничего не смыслит и наверняка не поймёт, чем это я себя там развлекаю, а с другой – понимала, что закон подлости – это единственный закон в мире, который действует всегда. Какие-то секунды заставили моё сердце биться с усиленной скоростью, и только мамин крик смог меня остудить: «Эй! Эй! Турок! Я тебе покажу сейчас турка! Ты чего там – с дубу рухнула что ли?!» Я прибежала на кухню и увидела картину маслом: над ноутбуком стояла моя мама. Злая. Взлохмаченная. В ситцевой сорочке, лямка от которой съехала с её пышного плеча. Не понимая, что этот самый турок её видит, она брызгала слюной и кричала на меня. Я представляю, что пережил он: сидит такой, ждёт меня, а тут – на тебе, пожалуйста! В ноутбуке появляется злая-презлая тётка, которая начинает орать на тебя на непонятном тебе языке. Как только я представила всю эту картину, сразу же захлопнула крышку ноутбука и зло произнесла маме: «Не лезь!»

«Ах, не лезь, значит! Нахалка! Ну всё! Сломаю я твой ноутбук, и не увидишь его больше!» – горячилась мать. Но я её уже не слушала. Обняв Варю, я делала вид, будто очень крепко сплю, и никто не может помешать моему сну. Даже она. На самом же деле я сгорала от стыда: перед мамой – за то, что обманывала её, а перед Азимом – за поведение моей родительницы.

Засыпала я в расплывшейся улыбке: всё-таки смешно всё вышло. Даже очень. Правда, в тот момент даже и не думала о том, что этот звонок от иностранца будет… последним.

Рано утром мы проснулись от громкого стука в дверь.

«Иди! Твой, поди, пришёл!» – проговорила мне мать. Еле раскрыв глаза, я поплелась к двери: «Кто?» Неуверенное Вадьки – но «я» послышалось с другой стороны двери.

– Зачем пришёл? У нас все дома! – переминаясь с ноги на ногу на холодном линолеуме, говорила я.

– К Варе я. Открой! – просился он.

– Так спит она, – сказала я и увидела, как голенькое чудо прискакало к дверям и стояло в ожидании.

Дверь пришлось открыть. «Па!» – вскрикнула малютка и вцепилась в своего отца.

– Только тебя здесь и не хватало! – сквозь зубы процедила я. –  Только Варька тебя и спасает.

– А ты чего ж так похорошела? – интересовался он у меня.

– А жизнь стала замечательной. Не нервничаю теперь вот… – крутилась перед зеркалом в прихожей я – Да ты проходи– проходи. Можешь недолочко-то и посидеть.

Я свела их в комнату, где уже все встали, и оставила наедине. Сама же перешла в спальню и стала ждать, что будет дальше. До ужаса хотелось прийти к ним и сидеть вместе со всеми. Но нужно было выдержать паузу и показать, мол, всё – баста! Больше вместе нам не бывать никогда. На этот раз у меня такое выходило легче – ведь в моей голове теперь жили мысли о Турции, а точнее о турке. Что скажешь – сказка! Конечно, сказка, но, когда в твоей жизни происходит всё по законам мелодрамы, так хочется чего-то необычного. А говорят, что ежели чего-то очень сильно хочется, то это что-то обязательно произойдёт. «Куда-то собираешься?» – спрашивал у меня бывший муж, заглядывая ко мне и видя, что я крашу глаза. «Тебе-то что? А Вы, простите, кто?» – ёрничала я. «Хватит, Маша! Я волнуюсь!» – напрягая лоб, говорил Вадим. «А волноваться раньше надо было. Не теперь», – отодвинув маленькое зеркальце в сторону от своего лица, посмотрела на него и я.

– А чего Варя носки не даёт одевать? Кричит сразу? – спросил он вдруг меня.

– Как это не даёт? Мне так всё даёт! – торжествовала я.

В комнату вошла мама: «Машка, ты видела, что у девки на ноге?»

– А что там? – отбросив всё в сторону, метнулась я к своей малышке.

Варя показывала пальчиком на ножку и говорила «Бо-бо». Ярко-красный уголок большого пальчика багровел и горел. Я попробовала дотронуться до него, как малышка сразу отвела от меня ногу и заплакала. Я стала её уговаривать, мол, только посмотрю и всё. Но уговоры мои на ребёнка совсем не действовали. Она только стонала и прятала ножку. Я присела на корточки и стала рассматривать нарыв издали. «Надо к врачу!» – сказала мама. «Надо! Но ведь суббота же сегодня!» – смотрела я на неё. «И что? Идите на Скорую! Вон, Вадика бери, и идите!» – как обычно командовала мать. Я посмотрела на мужа и уловила лёгкую ухмылку. «Ну, ладно! – подумала я. – Сходить-то с тобой, я схожу! Но дальше ничего не обещаю. Ребёнок всё-таки общий». Муж вызвал такси, на котором мы добрались до Скорой.

Медсестра оглядела пальчик и сказала: «Подстригать надо было аккуратнее!» «Так не даёт! Вообще ногти не даёт подстригать! С такой нервотрёпкой каждый раз эту процедуру выполнять приходится…» – оправдывалась я. «Во сне надо!» – резко ответила мне женщина зрелого возраста.

Она посмотрела на ноготь и сказала: «Ну, ничего-ничего. Ерунда какая! Сейчас мазью намажем, и всё пройдёт!» Достав из белого шкафчика упаковку с каким-то лекарством, она попросила подержать Варьке ножку. Но это было нелегко. Ребёнок всё время убирал её и пытался спрятать под попой. Тогда медсестра посмотрела на Вадика и взглядом показала, чтобы малышку взял он. Муж сел на табуретку и посадил Варюшку к себе на колени. Та не сопротивлялась. Ей спокойно намазали пальчик и забинтовали ногу. «Завтра снова придёте! – скомандовали нам на Скорой. – Ещё перевязку сделаем».

Варюшка, красная от неумолимого плача, сидела на руках у мужа. «Вот ведь! – думала я. – Любит же она его. Сразу успокоилась. Свой отец, он и есть свой. Какой бы ни был. Для неё– то он хороший!» Я шла позади них и смотрела, как он гладил её по головушке и говорил малышке ласковые слова. И так тяжело мне было: вроде, так подумаешь, ведь всё может быть хорошо, что мешает-то? Дочь он любит, она его – тоже. А на деле что?

Два выходных дня прошли в заботе о Варином пальчике. Она не вступала на него и всё время хныкала. Моему терпению приходил конец. Вадя приходил часто, но мне его было не надо. Он мне мешал. Помощи от него – с гулькин нос… Мы прошли две перевязки, но нарыв становился только больше. На Скорой ничего сказать не могли, а только продолжали мазать и перебинтовывать.

Как только наступил понедельник, я взяла в охапку обоих: Варьку и Вадьку, и отправилась на приём к хирургу. Молодой доктор оглядел маленькую, пухленькую ножку и вынес страшный для меня вердикт: «Резать надо. Тут закрывать вообще было нельзя. Под ногтем уже загнило всё. Нужно срезать уголок ногтевой пластины. Прочистить и забинтовать.» Он встал со стула и подошёл к раковине, чтобы помыть руки. Мы с мужем испуганно посмотрели друг на друга, и Вадик изрёк: «Что? Сейчас что ли?» «А когда же ещё? – развёл руками врач. – Тут надо ножку спасать. Да побыстрее».

Мы перешли в процедурную комнату, где нас уже ждала медсестра. Она расстилала на операционном столе какую-то дезинфицирующую салфетку и шёпотом проговорила: «Сюда только в бахилах!» Варя смотрела на нас округленными глазами и не понимала, что происходит. Из её уст попеременно вырывалось только «ма» и «па». Врач, зайдя в помещение, сразу стал нами командовать: «Давайте определимся, кто будет помогать держать ребёнка. Медсестра одна не справится!» Я немедленно выдвинула вперёд мужа, который посмотрел на меня сверху вниз, на что я ему ответила: «Ты-ты! Иди сам! Я и так боюсь!»

Он взял Варюшку и посадил на стол. «Не! Не!» – пыталась кричать она и вырываться ко мне. «Мама! Мама!» – тянула малышка ко мне свои ручки. Её крик был настолько сильным, что я не могла этого слышать. Моё сердце разрывалось на части, а муж, еле сдерживая эмоции, пытался удержать одну ногу, другую держала медсестра. Оказывается, в такие моменты ребёнок становится очень сильным. Инстинкт самосохранения действует как никогда. Варюшка вытягивалась, выпрямлялась и изгибалась. Она хотела убежать из этого места, где на неё смотрели дяди и тёти с маленьким ножичком в руках, а свой любимый папка держал, чтобы ей делали больно.

«Ма-ма! Ма-ма! – слышался истошный, надрывный вопль! – А-а-ай!»

Врач обработал пальчик и хотел приступать к операции. Он нарисовал контур, по которому должен был провести скальпелем, и долго-долго прицеливался. Малышка в исступлении дёргала ногой и вырывалась, что было сил! Мужчина со скальпелем в руках нагибался над маленькой ножкой моей Варюшки, приподнимал брови, отчего лоб его хмурился ещё больше и на образовавшихся на нём брёвнышках выходил обильный пот, и пытался что-то сделать. Но как только он подносил тончайший ножичек к ногтю, Варя выгибалась и отдёргивала ногу. Вымотались все: врач, медсестра, Вадимка. Я стояла, закрыв свой рот ладонями, и не выдержав дикого ора ребенка, выбежала в коридор.

Вдруг протяжный плач сменился громким воем и надрывным коротким криком на всю больницу «МА-А-А!» Я стояла в нескольких метрах от дверей операционной, и не могла сдвинуться с места. Плач раздавался всё сильнее и сильнее. Мне уже казалось, что скоро она обессилит и охрипнет. Но нет же. Рёв перешёл в истерику, которой не было предела. Я, представляя, как нож разрезает пальчик моей крошки, и какая-то маленькая металлическая ложка выскребает оттуда весь гной, от чего ребёнку причиняется острая боль, которую она не в силах терпеть, чуть не потеряла сознание. Чтобы выстоять, мне пришлось уйти в другой коридор. Затем на лестничную площадку. Потом спуститься этажом ниже. Но куда бы я ни уходила, мне был слышен этот истошный вопль моей малышки! Это длилось несколько минут. Быть может, двадцать. Но за это время я чуть не поседела. Вернувшись к дверям операционной, я увидела, как они открываются, и оттуда выходит Вадя с обессилившей и багряного цвета Варюшей. Она поникла как завядшее растение. Её губы посинели, а в глазах был виден каждый мельчайший залитый кровью сосуд. Щёки иссохли от солёных слёз, и казалось, что кожа в этих местах вот-вот потрескается. «Бедная моя», – я протянула к ней свои дрожащие руки. «Мамочка!» – вскрикнула она и протянула ко мне свои маленькие ручонки. Она вцепилась в мою шею так крепко, что, если бы кто-то захотел её забрать от меня, у него бы это не вышло. Я еле дышала, но держала её на руках. Её маленькие ножки болтались из стороны в сторону, одна из которых была забинтована до колена.

На улице нас по-прежнему ждало такси, залезая в которое Вадька кинул водителю: «Спасибо, Сань!» «Да не за что! – ответил тот – У самого такая же растёт». Мы сели с Варей на заднее сиденье, и она уткнулась своим носиком в мою грудь.

Дома, положив её на диван, я села рядом с ней и не могла сдержать слёз. Маленькая, беззащитная, утомлённая отболи, она лежала на подушке и еле пилькала глазами. Ещё несколько секунд, и она уснула. «Утомилась», – всхлипывая, сказала я. «Да уж… – выдохнул Вадя. – И я устал. А про врача так и говорить нечего. Брызгалов – хирург от Бога. Видела бы ты, как она извивалась! Да ладно-ладно! Чего уж теперь-то плакать?.. Успокаивайся, давай!» Я же гладила Варюшку по руке и не могла остановиться: «Надо же! Маленькая такая, а уже операция! То гемангиома, то капельницы, теперь вот это! И когда всё это закончится!..»

* * *

После пары недель перевязок и разного рода прижиганий с ужасным нарывом было покончено. Что ни говори, а нет худа без добра. Видимо, этот случай заставил встряхнуться и меня, и мужа. Мы стали более заботливы и обходительны друг с другом, и я уже даже было поверила, что он бросил курить. Впереди было другое испытание, которое у студентов называется госэкзаменами. Правда, чтобы до них допустили, нужно было сдать последний экзамен. Экзамен, который заставил меня изрядно поволноваться. Я сдавала современный русский язык. Раздел «Синтаксис». Его преподавал 75-летний профессор, который в жизни признавал только две вещи: русский язык и женщин. И только в такой очерёдности.

Оставив ребёнка с мамой, я со спокойной душой отправилась в другой город. Ведь меня ждал… университет! Я добиралась туда на автобусе, в котором во время поездки кто-то открыл люк. Подол моего голубенького тоненького платьица так и развевался на ветру и будто подзадоривал меня. «Ха! В город еду! Одна! Вот счастье-то!» – радовалась я тому, что впервые мне не нужно ни за кем следить, а можно думать только о себе. К экзамену я была готова. Поэтому особо волноваться было не о чем.

Жёлто-коричневое здание моего универа было окружено зелёным парком. Запах свежести так и манил туда. Тем более что рядом текла река. Но, нет! Первым делом – экзамен.

Я вбежала на второй этаж, заглянула в общее расписание, и нашла аудиторию, в которой в то время находился тот самый препод. Он вёл лекцию. Я не стала ждать долго, а, постучав, вошла в аудиторию. По инерции вся группа обернулась на меня, и профессор, заметив меня, громко сказал: «Жданова?!» Было видно, что он был рад моему визиту. Владимир Иванович вышел со мной в коридор и поинтересовался, чего именно я хочу.

– Пересдать! – отчеканила я.

– А готова? – заглядывал он мне в глаза.

– Конечно, готова!

– Так, и последний вопрос…

Я подняла на него взгляд, а он продолжил:

– Как родила?

– Родила-то нормально, потом намучилась. Но сейчас всё хорошо, – отрапортовалась я, светясь улыбкой.

– Ну-ка, зайди обратно в кабинет! – сказал он мне таинственным голосом.

Я повиновалась.

Там, как обычно, уже все повернулись и смотрели на входящих. Владимир Иванович обвел студентов взглядом и проговорил: «Видите?» Все не понимали, что происходит, и я в том числе. Тогда он сказал: «Вы видели, на стендах, расположенных напротив нашего кабинета, висят фотографии преподавателей?» Все кивнули. «А видели ли Вы на их лицах улыбки?» – продолжал профессор. Ребята ничего не говорили и только слушали, что будет дальше. Тогда он сказал: «Не видели! Ничего вы не видели! И видеть не могли, так как нет на лицах у тех замученных наукой женщин улыбок! Их попросту там нет! Есть только какие-то ужимки. Не больше!» После этого он указал рукой в мою сторону и спросил у присутствующих: «Видите?.. Посмотрите! Посмотрите, как светится женщина, у которой есть ребёнок?! Это же совсем другая улыбка! Она настоящая!» Я стояла и улыбалась, как дурочка и не понимала, как себя вести. А тем временем ребята начали мне аплодировать! «Да не нужно, ребят! Не нужно!» – переминаясь с ноги на ногу, бубнила я себе под нос. «Нужно, Машенька, нужно!» – громко сказал профессор и, подойдя поближе, попросил подождать, когда у него закончится урок, после которого он примету меня экзамен.

Я вышла за двери и села на скамеечку. «Ну надо же!» – улыбалась я.

Наверно, не стоит говорить о том, что за экзамен я получила самый крепкий «зачёт», который только мог существовать. Нет, не надо думать, что мне всё сошло с рук. Свой билет я отвечала долго и объясняла по нему (и не только по нему) всё довольно обстоятельно. Ведь у этого преподавателя получить «автомат» было практически невозможно. Он каждый раз проверял тебя на прочность. Поэтому вымученная и опустошённая, с заполненной зачёткой и свалившимся грузом с плеч, я пошла в место, куда меня тянуло в тот момент больше всего! В столовую!

Очередь была не такая большая, как в обычные сессии: всё– таки пора экзаменов. Я подошла к кассе и по обыкновению заказала себе второе и чай с плюшкой. Заняв своё место у окна, я поставила поднос на стол и вспомнила, что не купила хлеба. Вернувшись к грузной кассирше, заказала кусочек чёрного и пошла уже обратно, как сзади меня что-то громко дзынькнуло. Я обернулась – профессор стоял с пустым подносом, а у его ног валялась разбитая тарелка, которая ещё пару секунд назад была наполнена супом… Он заметил, что я увидела его оплошность и сконфузился. «Наверно, дико не вкусный был?» – пошутила с ним я. «Наверно! – рассмеялся профессор – Пойду ещё один такой куплю». Он повернул в сторону к кассе, а я занялась своей трапезой.

В сумке заиграл мобильник. «Николаевна! – обрадовалась я. – Привет!» «Ты чего там чавкаешь?» – с ходу спросила она меня.

– Так я в столовке.

– О-о… И давно ты по столовкам стала ходить? Чего – дома уже не естся?

– Дак в том-то и дело, что я не дома. В универе я.

– Ты в Вологде и не позвонила?

– Да, Николаевна! Я сразу с автобуса да на экзамен. Не успела. Думала, поем и брякну, а ты опять опередила.

– Так. Ты там тогда дожёвывай, а я сейчас подъеду.

Я ничего не успела ответить, так как по своему обыкновению Анка уже давно бросила трубку и, бьюсь об заклад, уже была в пути.

Я снесла пустую тарелку и стакан на стол для грязной посуды, закинула сумку на плечо и ринулась к выходу. Долго ждать мне не пришлось. Красная бэха уже стояла на остановке. Анка манила меня рукой. Я запрыгнула на заднее сиденье и увидела, что присесть-то там особо было и некуда. «Это Варьке свезёшь!» – скомандовала Николаевна и указала пальцем на пакеты со всякой всячиной. «Что там?» – поинтересовалась я у неё. «Что-что… Подарки! Дома посмотрите!» – услышала я в ответ.

«Женя, останови у той кафешки», – Николаевна указала своему водителю на красивый домик. «Но я же только что покушала», – проронила я. «А кто там собирается есть? Мы кофе зайдём попить». – сказала мне Анна Николаевна.

Заказав по чашечке латэ и необыкновенному пирожному, Анка на этом не остановилась. Позднее нам принесли пиццу. Потом, немного подумав, она вспомнила, что вообще-то сегодня почти ничего не ела, а лишь иногда перехватывала на ходу несколько бутербродов, она решила заказать комплексный обед и «поесть, как надо». Я смотрела на неё и не могла понять, как в такую худенькую женщину всё это помещается. Она, увидев, как я наблюдаю за ней, сказала: «Ну чего? Раз-то в месяц я могу поесть, как хочу?» Я кивнула. «И ты бери!» – снова проснулся в ней тот командный тон.

Я начала откусывать от большого куска пиццы, как вдруг она вспомнила про мою учёбу. «Давай доедай и поедем обратно в универ!» – сказала мне она. Я вопросительно посмотрела на неё, а она продолжила: «Ты экзамен свой сдала?»

– Сдала.

– Диплом написан?

– Давно уже!

– Госы сдавать собираешься?

– Так-то да.

– Не так-то да, а собираюсь! – нахмурив брови, проговорила Анка. –  Собирай свои монатки и поехали к декану. Будем говорить о твоей защите вместе с очниками.

– Ага, Николаевна, думаешь, это так легко? – не верила я.

– У Анки всё легко! – поправила она свою красную шляпку и завышагивала гордой походкой к дверям. –  У Анки везде знакомые…

– Ты помнишь того главного врача? – продолжала Николаевна.

– В областной-то? Конечно, помню! – обрадовалась я.

– А ты знаешь, кто у него жена? – допытывалась у меня она.

– Не-ет, – протяжно отвечала я.

– А я тебе скажу! Твоя деканша и есть его жена! Да-да! Та самая Ольга Тимофеевна!

Я выпучила глаза: «Вот как мир-то тесен!»

– Тесен – это даже не то слово!

– Ну и причем тут их семейные связи?

– Ах, милочка! Какая ты ещё глупая! Причём здесь их семейные связи? – передразнивала меня Анка. – Да притом! Он поговорит с ней, и тебе разрешат!

– А, может, мне самой с ней поговорить?

– Ты, милая, плохо знаешь эту даму. Она там не просто так сидит! Ты думаешь, за просто так она тебе поможет?

Я молчала.

– Нет! Как говорил, не помню кто, мы пойдём другим путём! Известным. И проторенным!

Вытащив из красной сумочки пару купюр, Анка бросила их на стол, и, не дожидаясь, когда их заберут и отсчитают сдачу, рванула к выходу. Я бежала за ней и думала, что делать дальше: и обязанной быть никому не охота, и по-другому никак. Николаевна уже сидела на переднем сидении и кричала мне в окно: «Ну, долго ты там?» Я открыла заднюю дверку бэхи и, спихнув все пакеты в сторону, шмякнулась на кресло: «Фу! Ну и жара!»

– Женя, поехали! – приказала Анка водителю.

– Куда? – спросил тот.

– Положи, где взял! – скомандовала она снова.

Двигатель новенькой бэхи завёлся с пол-оборота, и мы были уже в пути. Старинные здания, памятники архитектуры примерно девятнадцатого века мелькали за окном и исчезали за поворотом, а на смену им приходили новые картины разнообразных площадей, парков и памятников. Красота!

– Машка! Хватит в окно пялиться! – окликнула меня Анка.

– А чего опять? – удивилась я.

– А то! Дела делать сейчас будем. Природой потом полюбуешься! – оборвала она меня и переключилась на водителя: Женька! Ты-то чего молчишь? Не туда же едем-то?!

– Как это не туда? – всполошился Евгений.

– Нам надо в больницу областную, к Михалычу, а ты нас в универ везёшь!

– Ну уж, извините! Куда сказали, туда и везу. Я о ваших планах не разумею… – протараторил Женька и стал разворачивать автомобиль.

Николаевна, нажав несколько кнопок на своём мобильнике, завела с кем-то разговор: «Привет, дорогой! Ну, как ты там? Чего новенького? Да как не соскучилась?! Даже очень! (смеялась она) Ты знаешь, я совершенно случайно оказалась рядом с твоей работой. Ну как? На чай пригласишь? Тогда хорошо. Жди!»

Она положила трубку и повернулась ко мне: «Ну вот! Считай, дело в шляпе! Ты, Машенька, в машине пока посиди. Я недолго!»

Женька затормозил у девятиэтажки, и Николаевна сразу побежала ко входу. Я сидела в автомобиле и ждала, что же будет дальше. Женька повернулся ко мне и начал меня отвлекать:

– Да не волнуйся ты так! Николаевна знает, что делает.

– Надеюсь. – сомневалась я.

– Не дрейфь! Она знаешь, какая! С такими людьми переговоры вела, мама не горюй! Думаешь, всё, что она имеет, так просто досталось? Вот уж нет! Это ещё заработать всё надо! А без связей в этом деле никак. Славик этот, главврач-то. Он ведь не только черепицу у нас заказывал.

Я вопросительно посмотрела на Женьку.

– А что ты смотришь так? Просто так ничего не бывает. Помнишь, про Лёвушку Анка тебе говорить начинала? Мол, новый у неё ухажёр-то. Так ничего он и не новенький. Хотя, конечно, это как посмотреть. Как там про моду-то говорят: все новое – хорошо забытое старое? Так и тут: Лёва этот – дед Андрюшкин родной. По молодости они с ним гуляли. Да и не плохо так. Анка родила тогда от него, а его в армию забрали, так тот даже и не знал, что она беременна. Сама сказать не успела, а письма потом написать было некуда – служил он в секретной части. Потом так сложилось, что уехал он жить в другой город. Судьба свела через 30 лет, считай. Дочка их, Татьяна, умерла, когда Николаевне сорок с небольшим было – при родах. Андрюшку она сама, почитай, и воспитала. Так что она ему и за отца, и за мать… Это так… лирическое отступление всё. Я это к чему всё веду-то? Лёва Анкин много лет прокурором отработал. Было это в недалёком городке, я толком и названия его не знаю. Знаю только, что Славик этот там начинал в качестве хирурга работать.

– И? Причём тут Лёва? – встревала я в его монолог.

– Да погоди ты перебивать-то! – занервничал Женька. –  Слушай, дальше, что скажу. Пропали в той больнице ампулы с наркотиками. А ключи к сейфу, в котором они хранились, были у Михалыча да у главврача. Главный на Славкино место своего свояка пристроить хотел, а этого-то уволить было не за что: на дежурства ходит, со всеми почтителен, обходителен, да и по работе специалист толковый. Думал, видно, думал, да и придумал! В общем, написал он заявление тогда на Славика и в ментовку, и в прокуратуру. Если бы делу этому ход дали, потом бы парня не в одно медицинское учреждение не взяли на работу, да ещё бы и срок, поди-ка, впаяли! (Женька достал сигарету и закурил) Лёва же у нас человек обстоятельный, дотошный такой. Вызвал к себе Михалыча и понял, что дело-то тут не чисто. Стал копать. Ну, и вышел на главного. В итоге Славик сейчас и сам до верхов дослужился, а так бы пропал, как пить дать.

– А с тем что было? – интересовалась я.

– Да не знаю, что с тем. Знаю только, что с тех пор Лёва с Михалычем сдружились. Он одно время вообще часто в гости к нашим приезжал. Только после женитьбы на твоей деканше его визиты прекратились. Не любит она по гостям, важная вся такая. А Николаевна таких не терпит. Высокомерие она презирает.

По лобовому стеклу нашей бэхи стали биться крупные капли дождя. «Вот ливак-то! Глянь! – проговорил Женька. – Недолго она… Таки осени тут дождёмся!»

Я сидела и помалкивала, а Женя продолжал свой рассказ.

– Знаешь, Маш, Анка же тоже не всегда так жила. Ты бы её послушала! Ох, и намаялась она с Андрюшкой-то! Сама представь – без матери, без отца ребёнок рос. Ей и работать надо, и с ним заниматься. Да и по Таньке поначалу тосковала сильно. Кровнику единственную похоронила. Ужас! Для Андрюшки только и жила. Думаешь, почему она тебе помогает? Себя в тебе увидела! Тоже ведь билась также! Никто не помогал. То в одни ворота стучалась, то в другие. Это уж потом, когда образование получила, на подъём пошла. Работала и главным бухгалтером, и управляющим. Потом молодая какая-то в их конторе появилась, да ушлая такая! Эх, подсидела она Николаевну! Наша – женщина гордая, юлить, хитрить не будет! Да и преклоняться пред людьми не умеет, да и не позволит себе. И в тебе она такое увидела. Сердобольная же. Кстати, ту девку молодую потом уволили, а у Николаевны уже своя организация была открыта. Андрюха как раз строительный закончил, вот они по этой отрасли и пошли. Теперь фирму «Кров» знают по всему северо-западу и даже есть партнёры за рубежом. Так что нашей Анке палец в рот не клади, по локоть откусит! Она у нас прошаренная.

Я внимательно слушала Анкиного водителя и не понимала, откуда он это знает, раз сам работает у неё только несколько лет.

– Жень, неужели она тебе это сама рассказала? – поинтересовалась я у него.

– А кто же! – выпучив глаза, спросил он. – Она дама весьма открытая и откровенная. Не со всеми, правда. Хотя меня-то ей стесняться совсем не приходилось! Они с моей мамкой хорошо дружили. Она у меня в магазине работала, а та ходила туда постоянно. Мы ж с Андрюхой-то её, считай, одного возраста почти. (Он закурил снова). Немногим я его постарше. Мне было пятнадцать, когда у матери обнаружили рак. Мать мне сразу сказала, мол, Жень, так и так, надо готовиться. Я, конечно, в шоке был. А что? Она без обеда работала и выходных… Чего она там ела-то?

Женька закашлялся то ли от дыма, то ли от спазмов в горле. Всё-таки тяжело говорить о таких вещах. Он смотрел в запотевшее от дождя окно и, изредка делая затяжки, продолжал свой рассказ.

– Вот желудок и заболел. Сначала думали, что язва. Потом – раз и третья стадия уже! Николаевна и тогда договорилась, чтобы матери операцию сделали. Маме тогда полжелудка отрезали. Вроде, даже и на поправку поначалу пошла. Мы обрадовались, помню! (Женька вытер слезу) А потом всё заново: худеть начала – есть-то не могла. Рак же – это ведь голодная смерть. Я ей наготовлю всего, думаю, хоть бы уж чего-нибудь съела, а она в рот возьмёт, да и обратно всё! А боли какие были! Всю её эта болезнь поганая измотала. Скорая уж на вызовы к нам не ездила. Я позвоню, а мне: «Были уже у вас!» Так Николаевна сама научилась уколы делать – приходила к нам по три раза на дню. А потом, когда обезболивающие помогать перестали, Анка стала наркотики добывать. А они, суки, дорогие были! Та тогда в долги даже влезла! Я в грудь себя бил, мол, как смогу, всё отработаю. А она меня по голове гладила и говорила: «Не надо, Женечка, не надо. Кто вам кроме меня ещё поможет!» А ведь просто знакомая была! У меня у мамки брат есть, так даже на похороны не приехал! А тут – чужая, считай, баба! Чужая! И помогла! А как мать похоронили, Анка меня к себе забрала. Так с Андрюхой и росли мы вместе. Ты не смотри, что я водителем работаю. Не думай, что не образованный. У меня тоже вышка есть. Только Анка меня никуда от себя не отпускает. Тревожиться сильно, да и я уж привык, когда она рядом.

Сквозь залитые водой стёкла виднелось приближающееся красное пятно. Во внезапно открывшуюся дверь влетел запах сырой прохлады. «Фу! – Анка шлёпнулась на кресло. – Всё!»

Мы перевели на неё свои взгляды. «Всё говорю! Договорились! – кивала она нам головой. – При мне позвонил своей и всё порешали! Значит, слушай, Машка! Через неделю ты должна будешь свой диплом для рецензии её заму представить, а потом со всеми остальными защищаешься, и всё в обычном порядке! Поняла?»

Я так обрадовалась, что кинулась на шею к Николаевне. «Спасибо-спасибо-спасибо! – тараторила я. –  Дорогая моя, без тебя бы у меня ничего не вышло!» «Успокойся… Всё хорошо. Считай, что я это для себя делаю! – засмеялась Анка. –  Вот погоди.» Женька громко включил музыку в салоне и так и не дал дослушать мою спасительницу.

– Ну что? Махнём до Маруси? – послышалось сквозь звуки музыки.

Николаевна повернулась ко мне и переспросила: «Ты не против?»

– Да, конечно, поехали! Спрашиваешь! – сказала я.

Мы повернули в сторону дома и ехали под проливным дождём. Дворники на лобовухе ходили из стороны в сторону и еле успевали справляться с большим наплывом воды. Я поглядывала то в окно, то на груду подарков, приготовленных Анкой для Вари, и меня не переставала терзать мысль о том, как я покажу Николаевне своё жилище. Хибару, в которой я живу.

Николаевна пошарила рукой в бардачке и достала оттуда бутылку коньяка. «Это дело надо обмыть!» – предложила она. Я согласилась. Откуда-то сразу же появилась молочная шоколадка, и именно такая, какую я люблю… «Марусь, за тебя! – поднося бутылочку ко рту, проговорила Анна Николаевна. –  Чтоб всё у тебя было хорошо!» Заметив, что она забыла откусить дольку шоколадки, как это делала всегда, я открыла свой рот, чтобы напомнить об этом. Но было уже поздно – Анка, сильно зажмурив глаза, отхлебнула из пузырька и схватилась за сладкую закуску. «А чего ж не рассосала-то вначале?» – спрашивала я у неё. Она, передёрнув носом, с выдохом произнесла: «Да разнервничалась и забыла! Ну, с кем не бывает!» Николаевна протянула мне спиртное: «Давай ты!» Я, как она и учила меня когда-то в бане, отломила дольку шоколадки и, рассосав, запила её коньяком.

– Да, хорошая из тебя ученица, Маруся! – засмеялась Анка.

– А то! – улыбнувшись, ответила я.

Женька только поглядывал на нас изредка и подмигивал мне в зеркало заднего вида, мол, видишь, как оно всё бывает-то!.. А я смотрела на Николаевну и восхищалась ей: надо же, какая сильная женщина! Да и мало того, что сильная, она ещё и вон отзывчивая какая.

На улице не переставал идти дождь, а тучи всё сильнее провисали над нами. Казалось, что своей серой тяжестью они задавят нас. Деревья так сильно качали большими кронами, что создавалось ощущение, будто их сейчас выдернет с корнем и понесёт по воздуху. В лобовуху красной бэхи так и летели коричневые ошметки грязи.

– Да. Тут быстро не поедешь. –  Промямлил себе под нос Женька. –  Вон, как погода лютует.

– Ой! Это что! – начала Анка. – Вот мы раньше в такие ураганы попадали… И не на такой машине! Помню, с Лёвкой на природу решили выбраться. А чего там было-то по семнадцать, наверно. Нашёл он у кого-то мопед, который по дороге в ту сторону и обсох. Кто ж о бензине-то думал? Нам ребята сказали, что хватит, ну мы и не проверяли. Конец июля был. Жара такая стояла. И главное, день-то солнечный такой. А тут – раз! Тучи небо всё заполонили, ветер начал рвать и метать и знаете, пошёл дождь. Да не так, как мы привыкли – с неба разом на всю землю, а стеной надвигался. Помню, идём с Лёвиком. Мопед-то уже в кустах оставили, чего его тащить-то. Идём. А Лёвка так назад оглянулся, за руку меня схватил и кричит: «Бежим! Бежим, Анютка!» Уж тут я тоже обернулась. Гляжу, а там. стена! Серая! Плотная! Большая! Из дождя! Мы, как припустили! А ведь везде дачные участки и на некоторых из них домики стояли. Так в одном женщина крылечко подметала. Голову-то она подняла и увидела, как там хлещет, да как закричит нам: «Быстрей! Быстрей сюда!» Мы на голос-то и ринулись. Как в дом забежали, она дверь за нами захлопнула сразу. Стоим мы в коридорчике и слышим, как каплищи по земле мимо нас прочеканили. Вот такого дождя я больше ни разу не видела. А тут что? Можно сказать, грибной.

Мы с Анкой поочерёдно отпивали из бутылочки приятного напитка, а я не переставала думать, как я представлю их взору свою халупу.

У Николаевны зазвонил телефон, и она, быстро найдя его в сумке, ответила: «Да, Лёвушка, алё! Только о тебе вспоминали. Нет. Не в Вологде. Машутку домой везём. Как в больнице? А что случилось? Ты это точно знаешь? Они же совсем не собирались. Хорошо. Постараюсь побыстрее». Она положила трубку и повернулась ко мне: «Гости отменяются!» Не показывая вида, я почувствовала облегчение. «Инга у нас в больнице, – продолжила Анка. –  Лёва сказал, что она беременна и попросил приехать в центральную. Что случилось, как обычно не объяснил.»

«А Инга – это жена Андрея?» – пыталась я уточнить. «Ну, типа того, – сказала Анка. – Не знаю, о какой беременности идёт речь… Этой пигалице и детей-то отродясь никогда не хотелось. Фигуру она свою, видите ли, бережёт…»

Николаевна поочерёдно поглядывала в окна, на дисплей мобильника и на часы. «Далеко ещё?» – спросила она Женю.

«Да нет, километров пять однако», – взглянув на Анку, ответил Женя.

Она вздохнула. Было видно, что начала переживать – без конца ёрзала по сиденью, да и коньяк отпивала уже большими глотками. «Да не волнуйся, Николаевна, всё будет хорошо!» – пыталась я подбодрить подружку. «Не думаю. Лёва бы так просто звонить не стал!» – поджав губы, сказала Анка.

По моей просьбе меня выгрузили у маминого дома и, расцеловав, оставили у крыльца. Я помахала рукой уезжающим и, закинув, мешок с подарками на плечо, вошла в квартиру.

«Тихо, – прижав палец к губам, сказала мама. – Варька спит». Я поставила сумки на пол. «А это что?» – показывая на груду, сваленную у дверей, спрашивала мама. «Да и сама не знаю», – начинала потихоньку я разбирать пакеты. «Та-ак… Здесь йогурты и соки. Печенье. Шоколад, конфеты. – перебирала я один и бралась за следующий: А здесь.» Из жёлтого пакета я достала маленькие джинсы, сарафан, яркие футболки. Мама смотрела на меня и не понимала: «Откуда это всё?» Я, сидя на полу и разбирая одежду, подняла взгляд вверх: «Так. Николаевна подарила. Сказала, дома посмотришь. Вот – смотрю!» «Ой, Марья, и не стыдно-то тебе! Насобираешь, где только можешь!» – напирала на меня мать. «Так она же от души», – пыталась я оправдываться перед ней. Правда, это было уже ни к чему, так как после своих язвительных слов она ушла в комнату, и было слышно, как проскрипел диван – прилегла, значит. «Что у нас в следующем?..» – продолжала я разбирать подарки. Сверху лежал чёрный пакет, из-под которого виднелась какая-то серая материя. Я убрала шелестящий полиэтилен и неожиданно для себя вынула оттуда. металлического цвета юбку-карандаш и белую блузку, к которой была прикреплена записка: «На госы пойдёшь в этом». Я запихала скорей это обратно и запаковала таким же способом, как у Николаевны – дома посмотрю. Чего мать зря расстраивать.

«Машка! Иди сюда», – пыталась шёпотом подозвать меня к себе мама. Я приоткрыла двери в ее комнату и, заглянув, кивнула головой: «Чего?» «Иди, расскажи – что там у тебя? Как съездила?» – переживала она и, готовясь слушать меня долго, уселась поудобнее на диване.

«Ма! Вот мне повезло-то! Николаевна всё устроила! Экзамен у меня итак приняли, а вот с госами труднее дело стало – Анке пришлось договариваться!» – объясняла я. «Маша… Мы в неоплатном долгу перед ней. И даже странно – почему она тебе помогает? У неё что – своих детей разве нет?» – размышляла вслух мама.

«Да как нет – даже двое: один родной, другой – почти», – отвечала я ей. «А как это – «почти»? – не понимала она. «Ой, да долгая история. Потом как-нибудь расскажу. Вон уж и Варька просыпается. – говорила я. – Надо уж и домой собираться.» «Вечно ты! Ничего до конца не договоришь», – ждала продолжения мама.

У меня зазвонил телефон, и я выбежала из комнаты.

– Алё, Николаевна, алё! Ну, наконец-то! – обрадовалась я Анке. –  Ну, что у вас там? Что? Как Инга?

– Инга? – запыхавшись, говорила разъярённая Николаевна. –  Идиотка эта Инга!

– В смысле?

– В прямом! Наелась таблеток противозачаточных!

– Так Лёва ж твой сказал, что она беременна.

– Была! Месяц целый! Михалыч по своим связям пробил! В платную клинику ходила наблюдаться. Поначалу хотела оставить, а там, как полнеть немного начала, решила избавиться. Купила какую-то таблетку. Выпила. На кровь вся изошла. Еле откачали. Её Лёва и нашёл-то. Заехал к Андрею по делу. Стучался – стучался, а дверь оказалась открытой. Вошёл, а эта дурочка молоденькая вся в крови у дверей лежит. Калачиком свернулась. Под ней – лужа крови, а сама вся синяя. Тот её на руки да к Славику. Тот там быстро скомандовал. Ой, Маруся, ужас какой-то! Не живется по-настоящему-то, а?

– Ну, держись, Николаевна… Держись. А Андрей чего?

– Чего Андрей? Чуть с ума не сошёл. Примчался сюда. А что теперь сделаешь? Врач сказал, пришлось чистку делать. Дето-родные органы пострадали. Так что сможет ли она иметь детей в дальнейшем – это о-очень большой вопрос, – протянула Анка. – А Андрюха злится на неё. Он-то ребёнка хотел. Плачет вон сидит.

– Ой, дорогая, даже не знаю, что в таких случаях и говорить-то…

– Да ничего не говори. Главное, живы все. Остальное – наживное. Береги себя. Потом позвоню, – она положила трубку.

Я стояла с мобильником в руках и смотрела в одну точку: «Как так-то? Кто-то всю жизнь мечтает забеременеть и живет в надежде, что это когда-то случится, а какая-то Барби так просто отказывается от материнского счастья и своими же руками убивает малыша.»

– Что там? – спрашивала меня мать.

– Что? – опомнилась я.

– Я откуда знаю! Это же ты у нас, как истукан стоишь, а не я! – кричала она.

– Что-что. Несправедливость. Вселенская несправедливость, – говорила я ей.

– Машка, когда же ты поймёшь, что справедливости никогда не было, нет и не будет. Причём так во всём. Какая же ты у меня ещё маленькая, раз этого не понимаешь! Весь мир состоит из несправедливости! Знаешь, сколько её у тебя ещё будет! Помотаешь сопли-то на кулак! Только помни – на всё внимания никогда не обращай. Легче жить будет. Жалей лучше себя, а не других.

– Мам, я вот думаю. Я Варьку восьмимесячную родила, в больнице сколько с ней выстрадала, только бы она жила! Только бы всё хорошо с ней было. А тут – таблетку выпила и всё!

– Какую еще таблетку? Ты о чём?

– Да у Николаевны невестка, или кто там она ей есть, чтобы не рожать выпила таблетку какую-то, сейчас в больнице её выхаживают.

– Ой, и глупая же ты! Может, у неё обстоятельства!

– И какие же?

– Денег нет, чтоб прокормить. Это у тебя и я, и Танька, а у неё-то кто?

– Мама, ты сегодня спала?

– Спала, а чего?

– А такой бред несёшь, будто не выспалась. У Андрея своя фирма! Он ребёнка давным-давно хотел, а тут на тебе – аборт! Без его согласия. Чтоб фигуру не потерять…

– Ну, это да. Идиотизм полный. Я согласна.

– Вот и Николаевна так сказала.

Глава V

Вселенская несправедливость

Как счастье многие находят,

лишь тем, что хорошо

на задних лапках ходят…

И. А. Крылов

Время бежало быстро. Каждый новый день был похож на предыдущий. Радовало лишь одно – с универом было покончено, и теперь уже навсегда. Госы я сдала хорошо, а вот на защите диплома без сучка и задоринки не обошлось. Комиссия сидела уже уставшая и вспотевшая. В аудитории было жарко и душно. Окна почему-то не открывались. Выступающие говорили монотонно и совсем не интересно. Я ждала своей очереди. «Жданова!» – скомандовал чей-то голос. «Пожалуйста, побыстрее!» – сразу предупредили меня. Я пробежалась по целям и задачам, рассказала о сути своей работы, после чего заместитель декана начала читать рецензию к моей работе. «В пункте третьем второго раздела у Ждановой взяты данные из Интернета», – услышала я в её выступлении. Понятно, что в таких случаях я должна была молча выслушать замечания этой старой девы и только потом начинать оправдываться. Но я тут же вскипела, как чайник, и не смогла проглотить обиду. «Вы зачем на меня врёте?! – громко сказала я в адрес Елены Николаевны. – В моей работе нет ни капли сведений из этого бедлама! Загляните в список использованной литературы и, быть может, поймёте, что я пользовалась только авторитетными источниками!» По комиссии пробежал шепоток, обрамляемый переглядками. «Мария! Так нельзя говорить с заместителем декана!» – пояснил мне председатель комиссии. Я же, взбесившаяся и обиженная этими людьми, стояла за кафедрой и с надменным видом смотрела на каждого из них: «Я привыкла говорить людям правду в лицо! Извините, что никак не укладываюсь в ваши нормы этикета и морали. Если врать и лебезить для вас – обычное дело, то мне больше нечего сказать!» Ошеломленные моим поведением они посмотрели на меня: «Лучше сядьте на своё место!»

Захлопнув папку с планом выступления, я подняла её с кафедры и процокала на каблуках за парту. Отряхивая какие-то крошки с серой юбки и поправляя бирюльки на белой блузке, я пыталась хоть чем-то себя занять, пока ждала конца этой экзекуции. Выходить из кабинета почему-то не разрешалось, и я, чтобы не показать, что у меня не всё в порядке, сидела, выпрямив спину и подняв подбородок, будто только что закончила Институт благородных девиц. Всю комиссию, некоторых членов из которой, я ненавидела всей душой, обвела презрительным взглядом и продолжала расстреливать по одному!

Все шесть лет я училась исправно, ездила на каждую сессию и даже не сдалась, когда у меня возникли проблемы с ребёнком. Я пыталась тащить себя вперёд, потому что знала – больше рассчитывать не на кого. И если я не сделаю это сейчас, то не сделаю этого никогда. Потому как время – оно иногда уходит. И в основном не спрашивает, успели мы чего-то или нет. Тут все зависит от человека: либо он делает, что задумал, либо сожалеет о том, что не сделал. И мне никак не хотелось относиться ко второй категории. Я просто не такой человек.

Сзади кто-то мне ткнул в спину ручкой. Я машинально обернулась: «Чего?» Молодой парень с густыми белыми волосами посмотрел на меня и прошептал: «Ну ты дала тут джазу!» «Я оправдываться перед тобой не собираюсь!» – отрезала я. «А я и не прошу, – продолжал шептать он. –  В том году полгруппы не защитились. Ну, ты смелая… Не боишься, что боком выйдет?» «Спасибо за поддержку!» – промямлила я сквозь зубы. «Знал бы ты, милый, что мне пришлось преодолеть в этой жизни, не вставлял бы сейчас эти фразочки», – думала я, озирая кабинет по кругу.

На моём столе стояла маленькая бутылка с водой, из которой я попыталась перелить её в пластмассовый стаканчик. Отвинтив пробку, я подняла бутылку над стаканчиком и сразу заметила, как трясутся мои руки. «О-ой! Дожили!» – пробубнила я себе под нос и поставила его на парту. «Вот и попила водички…» – думала я, еле сдерживая слёзы.

– Попрошу всех выйти из кабинета. Сейчас мы должны остаться в полной тишине для подведения итогов, – огласил вдруг чей-то голос из комиссии.

Вместе с толпой я вышла в коридор и села на скамейку возле аудитории. Голые жёлтые стены отдавали холодом. В груди что-то заныло и заболело, а руки продолжали трястись. Я вытянула их перед собой, чтобы посмотреть, как это выглядит. Лёгкий триммер был налицо. «Ничего себе! – подошёл ко мне тот самый парень, который сидел на защите позади меня. –  Не нервничай так!» «Ага-а… Вот как ты сказал, так прямо и полегчало сразу! Гляди-ка, какой облегчитель нашёлся! Ты-то с замом декана не ругался. Тебе хорошо рассуждать!» – огорошила я его. «Ну и ничего. Зато ты показала, что за себя постоять можешь!» – успокаивал меня он.

Из кабинета вышла деканша и подошла ко мне: «Машенька, тут же нельзя так! Надо было стерпеть!» «Знаю, Ольга Тимофеевна! Знаю! Но поперек себя пойти никак не могу! Я ж не списывала! Вы же меня знаете!» – оправдывалась я. «Да в том-то и дело, что знаю. Только от меня тут не особо, что зависит. Как поставят сейчас двойку.» – предположила она. «Ну, спасибо, вы умеете подбадривать. Это прямо Ваш конёк!» – рассердилась я на неё. Тимофеевна юркнула обратно в аудиторию и закрыла за собою дверь.

Я встала со скамейки и начала ходить взад и вперёд по коридору, как кто-то крикнул: «Заходите!» Мы встали каждый у своей парты и ждали приговора. Мои ноги обмякли, и казалось, ещё немного и я не выдержу – упаду прямо в проход. Мои нервы были натянуты, как струны, а Ольга Тимофеевна так и сверлила меня взглядом. Начали перечислять фамилии и оценки. На мне остановились более подробно: «Жданова, преклоняясь перед Вашим научным руководителем, который всю жизнь отдал нашему институту, мы ставим Вам «удовлетворительно», но Вы же знаете, что это не так…» Я выдержала паузу и добавила: «Конечно, знаю, что это далеко не так!» Несколько неодобрительных взглядов проскользили по мне, предлагая лучше помолчать. Я отступила назад, спрятавшись за какой-то полноватой девушкой. «Ну вот все и закончилось, – думала про себя я, еле держась на ногах. – Сколько было потрачено сил и нервов, а результат, как всегда не такой, какой ожидала. А промолчала бы, и могла бы прошагать мимо доброй части всех присутствующих с высоко поднятой головой, и каждый из них думал бы, вот молодец какая. Нет. Так тоже было нельзя. Я бы ведь потом себя изнутри поедом съела бы! И откуда в моём характере такая черта? Не умею уступать. Не уважаю людей, которые лебезят и выслуживаются. И никогда не пойму, почему нужно молчать, когда молчит большинство, а тебе есть что сказать. Почему все прячут голову в песок, как обезумевшие страусы, при первой же буре? Я ненавижу таких людей. И, по-видимому, только одна я. Хотя нет. Жили такие люди ещё в 412 веке до нашей эры. Одного такого я знаю. По крайней мере, слышала о нём.

Диоген его имя. Однажды философ Аристипп, наживший состояние, восхваляя царя, увидел, как Диоген промывал чечевицу. Он обвёл его взглядом и презрительно проговорил: «Если бы ты прославлял царя, тебе не пришлось бы питаться чечевицей!» На что Диоген возразил: «Если бы ты научился питаться чечевицей, то тебе не пришлось бы прославлять царя!» Что это – гордость? Да нет. Скорее идейность и презрение всякой лжи во всех её проявлениях».

Глава VI

«Заповедь седьмая»

Неразумные люди с начала веков

Вместо истины тешились радугой слов;

Хоть пришли им на помощь Иисус с Муххамедом,

Не проникли они в сокровенность основ.

Омар Хайям

Любой период в жизни, будь он хорошим или плохим, когда-то подходит к концу и начинается новый. У кого-то это происходит легко и не принужденно, кого-то к этому нужно подводить, а у меня это было резко и вынужденно.

Заканчивался декретный отпуск, во время которого мне выплачивали хоть какие-то копейки. Теперь нужно было отправлять Варвару в детский сад, что, слава Богу, у меня прошло достаточно безболезненно (ей очень нравилось играть с ребятами), и устраиваться на работу, что было намного сложнее.

Специалист в службе занятости предложил мне на выбор только одну вакансию – тут уж не разбежишься. Старшим воспитателем в детский дом! «Но у меня же филологическое! – восклицала я в кабинете местного центра занятости! – Высшее!» «Мы не полы тебя мыть и отправляем!» – услышала я в ответ.

Зелёное деревянное здание, в котором раньше был детский сад, а потом туда перебазировался детский дом, стояло почти в центре городка. Можно сказать, на главной улице. Светлое из-за большого количества окон, оно всегда радовало своих воспитанников.

На первом этаже располагались спальные комнаты и столовая, а на втором – музыкальный зал и разные кабинеты для специалистов.

Мне, как и другим, выделили свой кабинет. Небольшой, правда, но зато светлый. Я быстро в нём обжилась, расставив повсюду свои любимые цветы. Да и в коллективе я сошлась со всеми. По крайней мере, поначалу мне так казалось…

Первый день работы я никогда не забуду. К нам пришли потенциальные родители. Они выбирали себе сынишку. В их семье уже было три дочки, а вот парни у них ну никак не получались. Для меня был шок, что детей выбирают, как в магазине. Лопоух, не очень красив, хромает на левую ногу – такие отсеивались сразу. Мы с Владленой Юрьевной выводили по пять ребятишек. А эти мамы и папы смотрели каждого по очереди. «Кого же? Что-то у меня совсем не ёкает! – шептала жена мужу на ухо. – Ты же говорил, что должно ёкнуть! Ну почему же у меня не так?» Она заглядывала каждому в глаза и просила нас привести другого. Пятеро разных детей ждали своего чуда. Двухгодовалый Серёжка, услышав весть, что пришли «родители», вбежал своей косолапой походкой в мой кабинет. Вцепился в юбку женщине и обнял её за ноги. Она отодвинула рукой и, ничего не говоря, показала мне глазами, мол, нет, не берём. Не нужен ей маленький Серёжка. Малыш, смотря снизу вверх, уловил этот взгляд. Взгляд ненужности и отчуждения. А ведь он так ждал маму! Серёжка заплакал навзрыд и убежал. «Родители» развели руками, а я сказала: «Знаете, дети в детдоме быстро взрослеют – он сам всё понял».

Целый день я не отходила от Серёжки, белокурого мальчишки с голубыми глазами. «И как такой может не понравиться.» – гладила я его по голове. Он вис на моей шее и иногда называл мамой. Ластился, как котёнок и вился около меня. А когда я читала всем сказку перед сном, забирался на руки и усыпал на моих коленях. Я же после того, как он усыпал, укладывала его в кровать и закрывала тонким одеяльцем.

– Ма-аш! – заглядывала в спальню Наталья Михайловна. –  Пошли чаю попьём!

– Пошли, – вставала я из-за стола и торопилась на кухню.

– Девочки… Вчера такое было, хоть увольняйся! – говорила тридцатилетняя Люба. – Честно вам скажу – боюсь! На втором этаже больше пол мыть не буду!

– Что – опять старик? – спросила у неё Владлена Юрьевна.

– Какой старик? – включилась я в разговор.

Женщины переглянулись.

– Мы тебе и говорить не хотели. Но уж раз начали. Бросай свой чай. Пошли на второй этаж!

Я поставила чашку на блюдце, и мы вчетвером отправились наверх. В музыкальном зале были расставлены стулья для зрителей, на сцене стояло черное пианино, а на старых окнах висели большие голубые занавески.

– Хороший зал, – осмотрев помещение, сказала я.

– Никто и не спорит, – сказала Люба – А ты наверх посмотри!

Весь потолок был усыпан крестами. «Что это?» – испугалась я.

– То, о чём мы и говорили ранее: трёх священников уже вызывали – ничего не помогает!

– Да в чём дело-то?! – не понимала я.

– Вчера мою пол и чувствую: смотрит сзади кто-то на меня. Поворачиваюсь – нет никого. Я дальше мою. Потом опять какое– то чувство неловкое. Я снова – глядь назад: пусто! Тряпкой по полу вожу, вдруг мне по заднице, как рукой здоровенной кто-то хлопнет! (мы все выпучили глаза от страха) Я как закричу! А он меня, как толкнет! Я так в косяк-то головой и полетела! Да девочки! Вы мне на лицо-то посмотрите! У меня же под глазами синяки! – показывала она нам темно-голубую кожу вокруг глаз.

Мы, осмотрев Любу с ног до головы, вынесли вердикт: дежурить по двое! «Нечего рисковать», – решили все. «А кто это – домовой что ли?» – поинтересовалась я у Владлены Юрьевны, которая работает тут уже почти что восемь лет. «Да знаешь, не сказала бы. – ответила она. –  Домовые, они добрые обычно. А этот. не пойми и что. Самое страшное, что тут же раньше зал судебных заседаний был… Может, кого невиновного осудили… Всякое же бывало.»

Широкая деревянная лестница спускалась на первый этаж и уводила к выходу. По узким коридорам мы вернулись к месту чаепития. «А в прошлый раз он по кабинетам бегал – топот по всему зданию стоял!» – рассказывала Люба. «Это что! – перебила её Наталья Михайловна. –  Недели две назад я детей спать уложила. Сижу в своём кабинете, а он же на втором этаже, рядом с реабилитационной комнатой находится. Отчёт пишу, а за стеной мужское „кхе-кхе, кхе-кхе“! Думаю – ну, показалось! Минут пять проходит, вдруг шлепок такой и снова „кхе-кхе, кхе-кхе“! Что делать? Внизу – целый этаж детей! Встала я из-за стола и пошла. Свет включаю в том месте, а там весь пол усыпан мячиками из бассейна для ребятишек. Тогда решила, что просто не убрали с вечера. Собрала все обратно и, выключив свет, ушла к себе. Только села – опять шлепок и „кхе-кхе, кхе-кхе“! Я по коридору иду, а оттуда прыжки на пол громкие слышатся, дверь открыла, а его светом-то и озарило – мужик это с бородой, волосатый весь! В бассейне прыгает, и мячики оттуда выбрасывает! Я как заору да бегом оттуда! Так всю ночь с малышами в спальне и просидела! Выселяет от нас со второго этажа-то! Выселяет!»

– Да чего выселять-то? Скоро и сами выселимся. Дом-то наш под снос! Слышали? – говорила Владлена Юрьевна.

– Да уж слышали, только какое здание потом дадут – вот вопрос. Может, ещё не лучше этого. – тревожились женщины.

Я же, наблюдая за обстановкой в детском доме, хотела как можно скорее закончить работу в этом заведении. «Серёжку только жаль, – думала я. – Итак судьбой обижен, а тут и я ещё его брошу. Эх!..»

– Сегодня-то кто дежурит? – вдруг всполошились коллеги.

– Что – жребий, может, вытянем? Время-то уже позднее. А какое у него настроение сегодня, никто не знает!

– Девочки, а давайте сегодня вместе все отдежурим, а завтра и решим, когда чья смена, – предложила я.

– Так у тебя же дочка маленькая, тебе нельзя тут оставаться! – говорила Наталья Михайловна. – Разве не такой был уговор у нас с тобой?

– Да такой-такой. Но я уж мужу позвонила. Он сказал, оставайся. Так что, девочки, я с вами. Тем более, мне не очень-то во все это и верится, хоть мурашки от ваших рассказов и бегут по рукам…

– А ты не спи сегодня. Сходи на второй этаж вместо сторожа. Глянь, как там дела обстоят. Может, и убедишься, – предложила мне Люба.

– Ну и схожу! – скептично ответила я. – Чего там бояться-то! Этаж, как этаж!

– Вот и посмотрим, вру я или нет! – продолжала она обижаться.

Я сидела в своём кабинете и разбиралась с планами работы, когда на часах пробила полночь. Тишина. Ничего особенного. Прошло ещё пять минут. Но всё оставалось по-старому. Потом еще пятнадцать. Я напряжённо выжидала, когда же всё произойдёт. За окном была густая темнота, а у меня в кабинете горело три лампочки. Забыв о рассказах коллег, а точнее байках, я начала напевать что-то себе под нос, постукивая в такт ногой по полу. Ох, и зря же я это сделала. В соседнем кабинете, в шкафу, где лежали ноты, поочередно заоткрывались и зазахлапывались двери! Я вытянулась по стойке смирно и не знала, куда бежать. Потом очухалась на мгновение: «Ой, да это, наверно, девчонки меня разыгрывают! Наверняка подслушали, что я тут пою, да и решили проучить!» Я вскочила со стула и побежала к ним. Включила свет в соседнем кабинете, но там было пусто. Мелкий холодок пробежал по моей спине, и, поняв, что здесь нет никаких девчонок, я побежала вниз. Без всякого крика. От страха у меня пропал голос. Я даже бежать быстро не могла. Было ощущение, что кто-то вышел в проход и смотрит мне в затылок.

Прибежав на первый этаж, я стала тормошить спящую Любу: «Верю!» «Кому?» – спросила она спросонок». «Тебе! Вам! – ответила я. –  Там он! Наверху! Сама слышала!» Девчонка подскочила на месте: «Опять?» «Да!» – не могла отдышаться я. – Дверями хлопает!» Люба вылезла из-под одеяла и разбудила Наталью Михайловну и Владлену Юрьевну. Сверху послышались звуки игры на пианино. «Ну, сума сошел! Опять завёл! Каждую пятницу одно и то же!» – всплеснула руками Владлена.

«Не слышны в саду даже шо-ро-хи, – подпевала ему Наталья Михайловна. – Гляди-ка! И песни-то какие играет!» «Ага-а! Известные!» – сказала Люба.

По завершении музыкальной композиции он пробежался по клавишам взад и вперед и со всей силы захлопнул крышку у пианино. Мы переглянулись. Послышался звук открывающихся ставен. Они в этом здании были достаточно старыми, и поэтому сдвинуть их с места было не так-то и легко. «Что это?» – смотрела я на Владлену Юрьевну. Она, боясь пошевелиться, сидела на кровати и, обведя взглядом ребятишек, сказала: «Сейчас начнётся… Зря мы ходили сегодня туда.»

Из окна со всего маху полетело пианино и с дребезгом стукнулось о землю. Наталья Михайловна схватилась за сердце, а Люба – за телефон. «Алё, полиция! У нас тут что-то непонятное! Приезжайте скорее!» – диктовала она адрес учреждения.

Участковый примчался минут за пять – всё-таки отделение в паре шагов отсюда. «Ну и где ваше пианино? – спрашивал он нас, обходя вокруг здания с фонарём. – Нет же его! Нет!» «Сами видим, что нет! Но звук-то был!» – утверждали мы.

«Пройдёмте на второй этаж!» – скомандовал он и, включив свет во всех коридорах, проследовал вперёд. Мы ждали внизу. «Эй! Где вы там? Чего не идёте? – кричал он нас. – Вот оно – ваше пианино! Стоит на том же месте, когда я еще сюда в сад ходил! До сих пор помню!» Небольшой колонной мы проследовали друг за другом. Музыкальный инструмент стоял на месте, окна плотно закрыты, а голубые плотные шторы нетронуты. «Вы чего тут? Издеваетесь что ли? Думаете, у меня другой работы нет, как к вам ездить? Вы тут часом не пьяные все? Может, в трубочку дунете?!» – предлагал полицейский. «Мы, Сашка, сейчас тебе дунем! Так дунем – мало не покажется! – сказала ему Наталья Михайловна, которая когда-то была воспитательницей нашего участкового. – Постыдился бы, нахал!» Сашка сел в свой козелок и, газанув, уехал.

В спальне было темно. Только в углу на столе горела настольная лампочка. «Ну что, девочки? Теперь спать? Видимо, всем вместе показалося…» – с иронией заметила Люба и забралась в свою постель. Владлена Юрьевна по привычке выключила лампочку и легла рядом с дверью. Я прикорнула неподалеку от маленького Серёжки, а Наталья Михайловна легла на свою кровать.

Прошло несколько минут, как Владлена закричала, будто её режут: «Уйди! Уйди от меня! Свят-свят! Господи, спаси!» Она отмахивала что-то от себя, а мы от испуга закричали громче неё, и кто-то из проснувшихся ребятишек догадался включить свет. Владлена, вспотевшая и раскрасневшаяся, одергивала свою сорочку: «Ведь лёг ко мне! Волосатый! С бородой! Обнял! А-ай! Девочки!»

Оставаться в здании было страшно, поэтому свету нас горел всю ночь. Мальчишки и девчонки ничего не поняли. Им мы сказали, что воспитательнице просто приснился дурной сон. Хорошо, что в медицинском кабинете хранилась валерьянка. Ей только и спасались. Я перебирала в голове, чтобы это могло быть, но не находила никакого ответа. У меня высшее образование, а я верю в такую ерунду. Неужели это правда? Вдруг меня осенило: «Девочки, я знаю, кто нам может помочь! (Они уставились на меня, как на спасителя.) У меня в деревне, куда я к свекрови езжу, живет Нюрка, старуха, которая всякими колдовствами ведает. Мне кажется, она бы тут справилась. Только живёт далеко. Но ничего – что-нибудь придумаем. Давайте никому говорить об этом не будем, а то итак сказали про нас, будто мы пьяные. Еще в больницу отправят.»

В три утра все успокоилось, и мы задремали сидя. Яркий солнечный свет разбудил нас под утро. «Неужели!» – сказала Люба, увидев озаренную комнату. «Да-а!» – протянула я. «Давайте решать что-нибудь! Про какую ты там Нюрку говорила ночью?» – спрашивала Наталья Михайловна.

«Сейчас!» – пообещала я и начала набирать по мобильнику свекровь.

– Ма, привет!

– Маш, ты что ли? Ты чего в такую рань? Семи ж еще нет!

– Мне срочно! Нюрка еще жива?

– А че с ней станется-то? Жива!

– Это хорошо… Ну, пока!

– А чего тебе до Нюрки-то? Да еще и в семь утра?

– Приеду скоро. Жди!

Так, девочки, ещё один звонок, и всё решится.

Я набрала Николаевну.

– Алё, – послышался заспанный мужской голос.

– Анка!

– Не-ет, Аннушка ещё спит. Это Лёва. Кто звонит? – спрашивал он меня.

– Да это Маша! Здрасьте!

– А-а, наслышан-наслышан. Приятно познакомиться.

– Дядь Лёв, а можно мне как-то с Николаевной переговорить? – допытывалась я.

– Ну почему ж нельзя? – сказал он и стал будить свою любимую: «Маша тебя, на – трубку возьми!»

– Маруся! Ты куда пропала! Вечно ты! Как снег на голову! Ну да ладно! Я рада тебя слышать в любое время! Что опять-то?

– Николаевна, помощь твоя нужна!

– Всегда готов!

– Помнишь, ты меня из деревни забирала с Варькой.

– Ну..

– Надо туда метнуться. За бабкой.

– Что – свекровь перевозишь что ли?

– Да нет. Там другое дело. При встрече расскажу.

– Когда нужно?

– Сегодня. Чем раньше, тем лучше. Вопрос жизни и смерти.

– У-у, раз все так серьезно, поехали.

– Давай я в Вологду на автобусе приеду, а ты меня встретишь.

– Договорились. Я как раз пока оклемаюсь. Ой, Маруся– Маруся, какая же ты безудержная…

Пообещав коллегам по работе, что скоро все решу, я отправилась к Анке. На билет мне собирали вскладчину, но ради такого дела денег не пожалел никто.

В душном автобусе протряслась три часа. На вокзале меня ждал уже Женька. «Что там у тебя?» – обнимал он меня. «Да как что? Скажу – не поверишь! – рассказывала я. –  Чертовщина какая-то! На работе нечисть завелась! Спасу нет! Хочу Нюрку привезти. Думаю, она поможет от неё избавиться. Николаевна сидела в бэхе: «Залезай, Маруся, обниматься с тобой не буду – спину простудила, даже повернуться не могу». «Привет, дорогая! Сколько лет – сколько зим!» – радовалась я Анке.

«Ну что – в путь?» – спросил нас Женька. «Конечно, в путь!» – ответили мы. По неровной дороге до назначенной цели добрались за три часа. Нюрки в это время не было дома – как обычно бродила с утра по лесу в поисках разных трав. Мы сидели на крыльце её дома, где также были выбиты стекла на веранде и на окнах висели старые дряхлые занавески. «Столько времени меня здесь не было, а ничего не изменилось», – сказала я и предложила наведаться в гости к свекрови!

По узенькой тропинке мы дошли до дома, в котором прошли несколько самых трудных месяцев моей жизни. «Мам! – входила я в открытые двери. – Ты где?» Свекровка выбежала в одном халате: «Машенька! Проходи, родимая!» Заметив моих знакомых, она посмотрела на них и, будто извиняясь, проговорила: «Здравствуйте!»

– Это Анна Николаевна, женщина, которая помогает мне абсолютно во всем! – представляла я её свекрови.

Мать протянула руку Анке и сказала: «Очень приятно, Вера».

– Ой, Маша, умеешь ты народ смущать, – Николаевна протянула руку свекрови и также тихо сказала: Аня.

– Пойдёмте к столу, – пригласила всех свекровь.

За огромным деревянным столом мы сидели и ждали своих тарелок. Мать накладывала по целой тарелке наваристого супа и раздавала куски белого хлеба, только что испеченного и такого горячего. Женька, откусывая большими кусками, да прихлёбывая супец, иногда успевал вставлять: «Ох, и вкусно же! Вот в деревне-то как хорошо!»

«Марья, Нюрка идёт! – крикнула мне из комнаты свекровь. –  Вон, смотри в окно!» Я бросила тарелку и подбежала к ней: женщина в белом платке и ярком наряде шла из леса с мешком в руках. «Ма, а это точно она? – спросила я у свекрови. –  Что-то раньше она похуже выглядела… Что произошло-то?»

«Да как? А неужто ты не знаешь? – смотрела она на меня. –  Федька-то ещё при тебе объявился!.. «Ну. Дак ведь с Ийкой они, вроде, сладили?» – хмурила брови я. «Сладили. На неделю сладили. А больше Федька её и не вынес. Пить-то она не прекратила. Два дня тогда выдержала и снова в запой. А Федька ж ни привык. Посмотрел, что ни та уж Июшка его, да и всё на этом. Деревенские его пожалели, гнать отсюда не стали. Дом ему выделили даже. Худенький, правда, но всё же! Нюрка же всё там и шастала. Не стерпела – забрала его к себе.» «И пошёл»? – округлила я глаза. «И пошёл. – Вздохнула свекровь. – А куда ему деться-то? Машенька, меняется же только время. Человек, каким в этот мир пришёл, таким и уйдёт из него. Федька ж, чего она ему раньше скажет, то и сделает. Ведомый он. И тут она своим напором его вновь взяла. Вся деревня в курсе. Да и ему-то уж скитаться надоело. Это надо было столько лет где-то мыкаться, чтоб опять к Нюрке вернуться!»

– Ма, а Нюрка-то ваша.

– Что?

– Она магией-то своей как раньше промышляет?

– А кто знает? В нашем краю сейчас всё спокойно.

– А что ж у них в дому-то тогда такой беспорядок: окна выбиты на веранде, занавески какие-то дряхлые висят. Сама вон идёт вся из себя. Не пойму что-то.

– А-а, – протянула свекровь. – Ты про этот дом что ли? Нее, они теперь в другом живут. Суеверные ж оба. Федька сказал, что там одни несчастья их ждут, и позвал Анну к себе жить. Сейчас Федя ремонтирует там все, а эту всё-т в лес носит…

«Анна! Анна! Погоди! – выбежала с крыльца свекровь. – Подойди сюда – разговор есть!» Высокая, грузная женщина с большим носом подошла к нам и, расплывшись в улыбке, спросила: «Ну чего, Вер?» «Да вон – Маша с друзьями к тебе с города приехали!» – показывала та на меня рукой.

«Баб Нюр, – начала я. –  Нам помощь Ваша нужна. Вы же у нас во всех делах ведаете. Может, поможете нам.» «Ты это, Машенька, о чём?» – делая вид, будто ничего не понимает, спрашивала меня Нюрка. Она присела на наше крыльцо и, положив на колени свой пакет, начала в нём перебирать какую-то траву: «Рассказывай. Слушаю».

– Я в детский дом на работу устроилась.

– Это хорошо. Это ты молодец.

– Дело в том, что дом этот оказался неспокойным. Очень.

– Что – ребятишки докучают? Чужих воспитывать сложно. Я поэтому и не стала никого себе брать. Своих не получилось, но и других не надо.

– Да не в этом дело-то. – пыталась я вставить слово. –  Живёт в этом здании привидение. А, может, и домовой какой. Толком и не знаем даже.

– Ну мало ли кто где живет? Мешает что ли?

– Конечно, мешает!

– Ха! А, может, это вы ему мешаете! – начала Нюрка за него заступаться. –  Дом тот какого года?

– Вот уж чего не знаю, так того не знаю. Знаю только, что одно время там суд районный располагался.

– Суд, говоришь. Ну-у, с обиженными-то говорить сложнее будет.

– В каком смысле?

– А думаешь, лёгкие души остаются на земле? Только этих тянет!

Она прихлопнула комара, так жадно впившегося ей в щёку, и скинула его на ступеньку у крыльца: «А что ваш делает?»

– Он у нас артист: на пианино играет, ноты из шкафа вытаскивает. И до женщин любитель: по заднице может дать, в постель залезть, обнять! – рассказывала я.

– Ну так мужик получается! – обрадовалась она.

– А почему Вы улыбаетесь? – удивилась я.

– Опыт есть.

– Опыт?

– Да в том доме, где мы с Федькой жить начинали, тоже всякое творилось. Мне от бабки тетрадь досталась. До сорока лет я её читать не могла: открою, а буквы рассмотреть никак не могу. Вроде, и чёткие все. А толку никакого. Бабушка, когда умирала, говорила, мол, сила настоящая к тебе придёт во второй половине жизни. Какая сила, в семь лет я не понимала. Откуда ж знаешь, про что там она бубнит. А только тетрадь эту мне подала и хранить велела. Я на шкаф закинула, а потом глянула, что прочесть не могу, и вовсе – на чердак снесла. Как за Федьку замуж собралась, стала себе вещи собирать, а эта тетрадь на глаза-то и попалась. Вспомнила я бабку свою тогда и на всякий случай взяла её дневник в новый дом. Кинула на полати, там и валялся он. До тех пор, пока за печкой не стал кто-то крякать.

– Крякать?

– Ну, как крякать. Так вот как-то: «кхе-кхе, кхе-кхе»!

Я посмотрела на Нюрку и добавила: «И у нас также!»

– Думала сначала, показалось. А потом опять «кхе-кхе»… – продолжала свой рассказ местная ведунья. – Я на печку глядь, а там место такое тёмное, свет от лампы до него и не доставал-то почти. Сидит, ногами болтает. мужик! С Бородой! Я как заору! Он бороду в руки, да и исчез. Самой не по себе стало. Федьку тогда на улице просидела-прождала. Он пришёл, а я и в дом не захожу. Молоденькая. Глупенькая. Он меня зовёт, а я не иду. «Анна! Что опять читала тут? – спрашивал меня Фёдор. – Что за тетрадь на полу у печи валяется?!» Тут-то меня и осенило: чёрт поди-ка бабкину тетрадь задумал сжечь. Я подол в руки, да на кухню. Глядь – а тетрадь-то скомканная вся. Стала я её листать. А там столбиком все записи да чернилами красными. Ничего понять не могу. Вглядывалась, вглядывалась… Почерк витиеватый такой, старинный. Долистала так до середины, а там наслоение какое-то. Дай, думаю, отлепить попробую. Что ж там такое-то. Только до бугорка дотронулась, он и отклеился. А там записка от бабки: «Духа не бойся. Читай заповедь седьмую». Что за заповедь я не знала, ведь куда ни гляну – разобрать ничего не могла. При Федьке он дома тихо сидел, а как тот за порог – начиналось! И под юбку залезет, и чашку разобьёт. Но и это ернуда. Сижу как-то за столом, смотрю в окно. Смеркается. Ветер дует. А я же на локти оперлась и чувствую – шипит что-то под рукой. Да греет так! Одёрнула руки-то, и чуть сердце не остановилось: буквы появляются. Такие же витиеватые, как в тетради. Вглядывалась, вглядывалась, а ничего не поняла. На улице ливак такой в тот день полил, что просвета даже не было видно! Я на крыльцо выбежала, а дождь – стеной! Так и осталась Фёдора там ждать. Тот пришёл, да в дом сразу. Сел за стол и спрашивает: «Что за заповедь седьмая?! Совсем сбрендила – на столе уж слова выцарапываешь!»

Тогда-то я и поняла, что бабка мне моя сказать что-то хочет. Достала я тогда тетрадь, отлистала семь страниц, смотрю, а там ровнёхонько так значится: «Заповедь седьмая». Как я раньше её пролистывала, не замечала – не знаю. Открыла я её, а прочитать всё равно не могла. Так тетрадку и не закрывала больше. Только с той поры успокоилось всё в доме. Не ходил никто по потолку, не толкался в комнате и не жёг бумагу на печке, устраивая дымовуху! Я уж думала, закончилось всё. Спать лягу каждый день, перекрещусь, Богу помолюсь и сплю. Как-то ночью в туалет мне захотелось. Встала. Пошла через коридор. А там ведь зеркало у меня бабкино висело. Старое такое. В деревянном обрамлении. Прохожу мимо него, а из него смотрит кто-то! Мне бы бежать, а меня назад тянет. К зеркалу подхожу, а там бабка Прасковья. Смотрит на меня пристально-пристально и говорит: «Здесь он ходит. Нужно душу ему отпустить. Кроме тебя никто не сможет. Только ты, Аннушка. Больше никто. Время твоё пришло!» И пропала. Я с минуту ещё там, как истукан, стояла, пока Федька не заворочался. «Долго ты там ещё бродить будешь?» – кликнул он меня. Я же забыла, что и в туалет собиралась! Юркнула к нему под бочок, да и глаз до утра больше не открывала.

С того дня всё в моей жизни переменилось. Муж стал, как нездоровый ходить. Я – кричать, как блажная. Ссорились ужасно. Дома каждый день раздор. Табуретки летали над головой – вот страсти какие! Как-то мне так ухо ножкой от одной рассадил, думала, и кровь не уйму! А в деревне поговаривать про меня стали, мол, колдунья, мужика извожу. А какая ж я колдунья была? Просто про бабку мою все знали, а дар этот только через поколение передаётся. Вот на меня и думали. Дома, если тетрадь открыта была, тишина стояла. Как только страница с заповедью перевернута – все: жди беды. И в суп мне всего набросает, и в ботинки чего-нибудь насыплет! А у нас из-за этого скандал за скандалом. Стал Федька по бабам после этого гулять. А дальше и сама, поди, всё знаешь… (Я кивнула). Так что из дома его, можно сказать, не я и выгнала-то… Не я.

– А как же потом жили? Когда Фёдор ушёл?

– Спокойно. Правда, недолго. Всё сначала повторилось. Дома находиться было невозможно. Стали на дверях да ставнях слова появляться: «Заповедь седьмая». Я уже даже привыкать начала: куда ни глянешь – везде в доме этот витиеватый почерк. Молитвы не помогали. Я уж плюнула на всё. Помирать собралась. Время шло, а ничего не менялось. Кому в деревне рассказывала, за сумасшедшую принимали, не верили. А уйти было некуда. Так и терпела. Пока в один из дней, точнее вечер не прозрела. На огороде тогда копалась. Гряды от сорняков чистила. Вечерело уже. Небо розовое-розовое. Я от травы-то отстала, выпрямилась и чувствую – кровь во мне такая горячая-горячая. В висках как все задолбило. Ну, думаю, давление поднялось – сейчас и крякну. А кровь не унимается. По всему телу так и циркулирует, и чувствую я каждое её движение. На руку посмотрела, а там – вены видно, да такие чёрные-чёрные! Я аж испугалась! Голову подняла наверх, а надо мною вихрь кружит. Глаза раскрыла, закричать хотела. А голоса нет – пропал. Продолжалось это буквально несколько секунд, вдруг по всему небу послышался ужасный треск и молнии разделили его на множество разных по величине осколков. Кто-то невидимый подошёл ко мне сзади и, положив на плечо холодную руку, сказал: «Пришло твоё время». Бабушка это была или кто другой, не знаю, но больше мне было ничего не страшно. Я почувствовала в себе такую силу, с которой не знала, как справиться. Будто это и не я была вовсе. Бросила я тяпку тогда, да и вбежала в дом. Схватилась за тетрадку бабкину. Смотрю: да вот же – всё написано! Молока козьего надоить, полыньи зелёной нарвать… Я читала заповедь, как рецепт:… сесть за стол и три раза сказать.

– Баб Нюр, так в итоге-то что? Ушёл?

– Как миленький!

На крыльцо вышли Анка с Женькой и спросили: «Ну что? Собираемся?» «А обратно я как?» – обернулась Нюрка на них. «На машине довезём. в этот же день. Поможете?» – вступила в разговор Николаевна.

«Да как своим людям не помочь?» – продолжила Нюрка. «Мы заплатим!» – предложила ей Николаевна. «Нет уж. Так дело не пойдёт. Мне бабка Прасковья, помираючи, говорила: «Будешь добро людям делать, не смей денег брать! Всё обратно вернётся. Хлебушка кто даст – возьми, яичко – тоже. А денег – ни за что! И запомни: когда дело сделаешь, пусть спасибо тебе не говорят. Нельзя. Предупреди всех!»

Домой мы приехали под вечер. Как нам и было нужно. Зелёный деревянный дом светился огнями – свет горел в каждом окне. И на втором этаже тоже. Николаевна посмотрела на часы и доложила: «Без пятнадцати восемь». «Ещё рано – сказала баба Нюра. – Подождём!» Я попросила Женьку остановиться у детского дома и, забежав на пару минут к девчонкам, сказала: «Привезла!» Они обрадовались, а я дополнила: «Придём сюда часам к одиннадцати. Ждите». «Хорошо», – ответили они.

«Женя, езжай прямо, а там через три перекрестка налево. У магазина останови», – попросила я нашего водителя. «А что там? Тебе чего-то нужно купить?» – поинтересовался он. «Да нет, живу я напротив», – отчеканила я.

Двухэтажный фиолетовый дом стоял на прежнем месте. Я пригласила войти всех за мной. Дернув за ручку, большая дверь отворилась. Вадя играл с Варюней в кубики. «Ма-а-а!» – побежала она ко мне и бросилась в объятия. Николаевна присела на корточки и, охнув от резкой боли в спине, которая мучила её уже второй день подряд, чуть не упала вперёд. Муж подхватил её и помог приподняться. «Спасибо, – сказала ему Николаевна. –  Меня Анной зовут». «Очень приятно. Вадик», – сказал в ответ и он. Сзади у дверей жались баба Нюра, которую совсем не ожидал здесь увидеть Вадя, и открывал дверь уставший от дороги Женька. «Здрасьте! – сказал он и им. –  Может, чаю?»

Николаевна оглядела маленькую кухонку, и сказала: «Может!»

Электрический чайник быстро вскипел, и вода полилась по чашкам. «Баб Нюр, всё взяла-то? Ничего не забыла?» – беспокоилась я. «Да всё-всё. Даже молока козьего банку целую. Про запас…» – успокаивала она меня. «А куда ты? – всполошился муж. –  Куда собираешься?» «Как куда? На работу!» – уверенно сказала я. «Но тебя итак сутки не было дома!» – начинал раздражаться он. «Ну кто-то же должен в нашей семье работать! Пусть это буду я…» – пыталась угомонить его я. За разговорами время летело быстро, и вскоре пробило одиннадцать. «Поехали!» – сказала Нюрка.

Все дети уже спали. Владлена Юрьевна вышла к нам навстречу: «С приездом!» «Спасибо!» – ответили мы ей. Люба с Натальей Михайловной ждали нас внутри: «Вы готовы?» «Готовы, – ответила баба Нюра и попросила проводить её наверх. Я шла позади неё, а она, ступив на второй этаж, притормозила нас рукой: «Дальше я одна».

Она глубоко вздохнула и задержала дыхание. Ноздри её распёрло так сильно, что казалось, туда может влезть всё, что угодно. Она выдохнула и огляделась вокруг. Мы стояли позади неё на лестнице и не могли понять, что она делает. Бабка повернулась в другую сторону. Подняла голову вверх и сделала ещё один глубокий вдох. Её ноздри снова раздулись, а лицо сильно покраснело. С полминуты она не дышала, а потом выдохнула всё с тихим вздохом. Её губы были свёрнуты в трубочку и напряжены. Казалось, что она не замечает нас. Сняв белый платок с головы, начала размахивать им в разные стороны, будто разгоняет что-то вокруг себя. Мёртвая тишина, сопровождаемая лёгким гулом, который издавала баба Нюра, наводила на нас, смотрящих за всем этим, ужас. Владлена Юрьевна тыкала меня в бок, пытаясь что-то сказать, но я боялась повернуть голову.

Баба Нюра, качаясь из стороны в сторону, бормотала какие-то непонятные слова, расходясь всё больше и больше. Ни с того, ни с чего она резко остановилась и выпучила глаза. Бабка смотрела в одну точку, не отводя взгляда, и резко рванула вперёд. Мы по инерции вскочили вслед за ней. Она бежала по коридору и остановилась у музыкального зала. Вытянула руки перед собой, и от её ладоней пошёл пар. Люба посмотрела на меня, дабы удостовериться, вижу ли я всё происходящее. Я кивнула. У дверей, где стояла баба Нюра, повернулась ручка и открылась дверь. После такого фортеля по мне не только пробежал морозец, но и сердце чуть не ушло в пятки. Я пошатнулась и чуть не оступилась на ступеньке. Наталья Михайловна поддержала меня рукой. «Тс-с-с, – приложила она указательный палец к своим губам. –  Всем страшно». Мы стояли у лестницы, а бабка Нюра с закрытыми глазами входила в комнату. Будто кто-то невидимый вводил её в музыкальный зал. Любка ринулась за ней. «Куда ты?!» – схватила её за руку Владлена. «Как куда? – встрепенулась Любовь. –  Я должна это видеть!» «Тогда пойдёмте все!» – прошептала Николаевна и прокралась вперед Любы.

Наталья Михайловна шла третьей в этой шеренге, а я её замыкала. Нервный холодок скользил по моей спине, и казалось, что кто-то ступает за мной. В напряжении я повернула шею, но там никого не было. Мои руки непроизвольно потянулись вперёд и ухватились за талию Натальи Михайловны, отчего она встала, как вкопанная, и выпучила глаза. «Да я это», – чуть слышно процедила я. «Уф, – выдохнула она и указала пальцем на Николаевну. – Глянь, что творит!»

Та в своих маленьких туфельках прокралась к самой двери и уже нагибалась к замочной скважине, как откуда-то сзади послышались чьи-то шаги. Мы посмотрели в сторону лестницы – тусклая лампа светила на коричневатые и обтёртые ступеньки. На зелёной стене висел плакат с противопожарной тематикой, а откуда-то снизу слышались быстрые шаги. Было ощущение, что кто-то бегает по комнатам, заходя в каждый кабинет. Вот топот донёсся из спальни, из столовой, из прихожей… Звук доносился все отчётливее и звонче, а мы так и оставались стоять без движения. «Стой! Николаевна!» – неожиданно на втором этаже появился Женька. «Тфу – ты, дурак! Тихо!» – запшикали мы ему. «А чего она опять вперёд батьки лезет?! – размахивал руками Женька. –  Вот куда она прется?! Куда?!» Он прошёл мимо нас всех и, схватив Анку за руку, как маленького непослушного ребёнка, повёл на улицу. Быстро вывернувшись из его лап, она будто бы отряхнулась от чего-то грязного, выпрямилась и пошла обратно. «Николаевна!» – посмотрел на неё Женька. «Ну что?» – пыталась кричать на него шепотом Анка. «У меня же кроме тебя никого нет! Куда ты лезешь?» – умоляюще посмотрел на неё Женька. «Неужели ты во всё это веришь?» – засмеялась Николаевна.

На потолке что-то зашелестело и по белым обоям пробежало несколько теней. В коридоре послышался звон колоколов, а из музыкального зала донесся резкий рык. Где-то на чердаке громко раскрылись старые оконные рамы, и ветер ворвался в здание. Из музыкалки выбежала в белом платке Нюрка и закричала, что было сил: «Уходите из здания! Уходите! Детей выводите!» «А ты?» – вопросительно посмотрела на неё Николаевна. «А я справлюсь!» – успокаивала она нас. «Может, я останусь?!» – сквозь гуляющий ветер пытался докричаться до бабки Женя. «Ты и подавно уходи. Не любит он мужиков. Ох, не любит!» – услышал он в ответ.

«Ш-ш-ш», – послышалось у меня под ногой и будто схватило за щиколотку. «Ай!» – одёрнула я скорее её, и побежала за всеми на первый этаж. «Показалось!» – успокаивала себя я.

«Чего детей-то будить? – осматривая спальню, спрашивала Владлена Юрьевна. –  Гляньте, как спят!» «Знаете, Нюрка понапрасну говорить не будет, эта бабка прожженная, – уверяла всех я. –  Давайте-ка по добру – по здорову выведем их. Не ровён час, случиться что-то…

На втором этаже задребезжали стекла в дряхлых рамах, и раздался злобный рык. «Вот не надо было его тревожить! – ругалась Владлена. –  Не надо было!» «Да конечно! Житья от него нет никакого! Всех баб перещупал! Кто знает, что у него на уме!? Да и вообще – кто это!»

Женька подошёл к выключателю и хотел нажать на кнопку, как отпрыгнул. «Заповедь седьмая» – надпись, созданная чьим-то витиеватым почерком, выжигалась чрез обои. За несколько секунд она появилась над всеми окнами спальни, в правом углу комнаты и на прикроватных тумбочках ребятишек. Красные чернила не успевали подсыхать и, казалось, что слова кровоточили. «Мамочка! – вскрикнула Любка, увидев их. –  Девочки, что это?» Объяснять, что здесь творится, было некогда, хотя я и сама-то не особо понимала. Смогла только скомандовать: «Собираемся!»

Малышей подняли и объяснили, что нужно срочно улетать на Луну. В космос захотели все, поэтому оделись быстро. Женька светил фонариком от телефона в проход, и все шли по направлению слабого луча. Свет-то куда-то делся. Маленький Серёжка сидел у меня на руках и, ковыряя заспанные глаза, спрашивал: «А мы куда?» «Сиди, Серёженька, сиди… Сейчас играть будем!» – успокаивала его я. Он был меньшим из всех четырёх групп, и к нему я привязалась больше всего.

На стенах узенького коридора появлялись красные слова и уводили к выходу. Я бежала, держа Серёжку на руках и трясясь от страха. Ненавижу всё непонятное – вроде, и нет ничего, и не верю в эту чушь, а, вроде, и вот – надписи, ветер, звуки.

Детская площадка около здания была затуманена и будто в дыму. Мы сели под большой навес, сколоченный для прогулок в дождливый день, и уставились на зелёное здание. Окна музыкального зала выходили как раз на нас, что заставляло опасаться ещё больше. Какая-то чёрная тень мелькнула за стеклом и прошла из стороны в сторону. «Нюрка, наверно», – проронила Николаевна. «Наверно», – прошептала я и отвела взгляд в сторону. «Там же света-то не было.» – послышался голос Натальи Михайловны. «Не было.» – ответила ей Анка. «А что за блики тогда там мерцают?» – продолжала та.

В трёх окнах виднелись большие пламенные языки. «Горит?» – крикнула Любка и рванулась было туда бежать. «Стой! – схватил её за подол Женька. – Чего горит? Нюрка, знаешь, с собой сколько всего туда набрала! Бог ведает, что она там творит!»

«Женька, Интернет есть?» – поинтересовалась у нового знакомого Наталья Михайловна, заметив у него в руках большой айфон. «Конечно! А Вам зачем?» – буркнул он. Воспитательница указала на ребятишек и сказала: «Мне-то ни к чему, а вот мелких развлечь надо. Дай хоть сказку какую им прочтём!»

В середине музыкального зала стоял стол, на котором Нюрка трясущимися руками пыталась зажечь третью свечу. Её сморщенные пальцы чиркали спичку о коробок и подносили оранжевое пламя к фитилю. Как только огонёк перепрыгивал на него, то мгновенно синел и пропадал. Бабка что-то бубнила себе под нос и не переставала пытаться зажечь свечу. «В тихой комнате ночной только я и ты… Здесь при лунной тишине мы зажгли…» – шептала она вслух какую-то несуразицу.

Тяжёлые голубые занавески ходили ходуном, и казалось, что где-то открыто окно. Старые ссохшиеся рамы уже давно прохудились, и каждое стекло дрожало от любой вибрации. По дороге, проходящей мимо детского дома, то и дело проезжали машины, заставляя здание дребезжать.

Нюрка наклонилась над двумя свечами и, чуть не касаясь носом огня, произнесла: «Обидел кто?» Окно, находящееся за бабкиной спиной, распахнулось, и оттуда в помещение ворвался клубок холодного воздуха. Нюрка повернула голову в ту сторону и увидела беспросветное небо. Она оглянулась на треск, исходящий от стола. Красный витиеватый почерк выписывал привычные слова «Заповедь седьмая».

Бабка прочитала надпись ещё раз и провела старыми пальцами по выжженным буквам. «Женщина?» – переспросила она у кого-то. Под её локтём, упрямо лежащем на том же столе, что-то зашипело и задымилось – она одёрнула руку и увидела чёрное слово «Элиза».

«Эй, Маринка, из-под навеса не вылезай!» – ругалась Наталья Михайловна на белокурую девчонку, которая того и гляди, убежит обратно в дом. «Ну что там? Сказку-то какую нашли?» – спрашивала она у Любы. Женька почесал за ухом и изрёк: «Сказку – нет, а вот присказку…» «О чём ты это?» – посмотрела на него Николаевна. «А вот – сама почитай!» – он протянул ей светящийся экран. «Заповедь седьмая. Не прелюбодействуй», – прочитала Анка. «А ты дальше листни!» – убеждал её Женя. Та провела пальчиком по дисплею и продолжила вслух: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. (Матф. 5:27,28).

Для того, чтобы правильно понимать эти слова Иисуса Христа, нужно знать, что у древних евреев седьмая из десяти заповедей, полученных Моисеем от Бога на горе Синай, гласит: «Не прелюбодействуй» (Исх.20:14). Эта заповедь, стоя на страже супружеской верности, запрещала мужу или жене иметь сексуальные связи с другими женатыми людьми и защищала чистоту брака, рекомендуя постоянство в брачных отношениях, и предписывала не допускать супружеской измены ни в коем случае. Тому человеку, который нарушал эту заповедь, по Ветхозаветному закону грозила смертная казнь. «Если кто будет прелюбодействовать с женой замужнею, если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего, – да будут преданы смерти и прелюбодей и прелюбодейка. (Лев.20:10)».

– Не. Не это. Дальше читай, – перебил её он снова.

– Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники… Царства Божия не наследуют. (1Кор. 6:9-10). Мерзки здесь как дела, так и мысли, хотя путь к прощению им не закрыт, – повиновалась ему Анка.

– Царства Божия не наследуют? – переспросила Люба, вставая со скамейки и заглядывая в телефон. «Нет!» – сказал Женька.

– Как нет? – всполошилась Николаевна. – Как нет! Тут же написано: путь к прощению не закрыт!

Я сидела сзади них и укачивала Серёжку на руках. Перед моими глазами всплывала картина из лесного посёлка, которую так ярко рисовала баба Нюра: когда Федька загулял с Ийкой, свершив тем самым тот же страшный грех прелюбодеяния, в их доме завёлся нечистый. Пока каждый из этой троицы не ответил за свой проступок, тот продолжал жить в доме, разрушая Нюрки – ну психику изнутри. Тайна «заповеди» ей не открывалась почти двадцать лет. Она говорит, что в силу не могла никак войти… Но почему же тогда «заповедь седьмая» появлялась на всех видимых и не видимых местах с самого начала?.. Хм.

– Марья, ты чего там губу поджала? О чём думаешь? – спросила меня Анка.

– Её будто подводили к откровению. – сказала я, вглядываясь в туман, застилающий зелёный двухэтажный деревянный дом.

– Ты о чём? Про кого опять? – не понимала меня Николаевна. – Вечно как начнёшь что-нибудь. Я тебе про Фому, а она – про Ерёму!

– Да и я про Фому. Про Федьку то есть.

– В смысле?

– Грех прелюбодеяния был совершён Федькой.

– Каким ещё Федькой?

– Ой, длинная история. Это муж Нюркин. Помнишь, она рассказывала, что обиженный, то есть нечистый дух в её доме жил.

– Ну. Это она перед отъездом говорила. Помню. И что с того?

– А ты сопоставь. «Заповедь седьмая» появлялась у неё на столе, оконных рамах, подоконниках, дверях, приступках, порогах в течение нескольких лет. Видно, бабка её умершая пыталась сообщить, почему всё это происходило и не прекращалось… Если в колдовство Нюрка верила с самого детства, так как видела, чем её бабка промышляет, то о религии она ничего не знала. Тем более тема эта была под запретом в Советском Союзе. Антирелигиозные мероприятия добирались и до самых маленьких сёл. Что уж говорить о таком маленьком населённом пункте, в котором жила она! Напугать тёмных людей – дело нехитрое. Библии все были уничтожены у сельского клуба. Сожгли их. Об этом мне свекровь как-то рассказывала. Ещё тогда говорила, мол, вот нехристи какие! Откуда ж Нюрке была известна эта заповедь, когда она и о Боге-то ничего не знала!? Видать, бабка в своей тетради писала всё, чего не лень, а Нюрке это всё-таки и пригодилось!

– Странная ты, Маруся! Что за суждения?

– Странная – не странная, а с чего бы тогда ей бабка её мерещилась, да подсказки кидала? Или ты что – до сих пор не веришь? А как же слова, которыми исписан весь детский дом?

– Ну, тут отрицать не могу: надписи есть!

– От этого никуда не денешься. Всем же привидеться не могло?!

– Не могло!

– А Нюрка, как ты можешь наблюдать, больно-то мудрой никогда не была, Библию и вовсе никогда не открывала, что уж говорить-то! А тут – на тебе, откровение такое, заповедь из Нового завета! Откуда ей было её знать?

– Да уж сколько времени с тех пор прошло! – Вступила в наш спор Наталья Михайловна. – Так и не знает она!

– Ну, теперь-то, пожалуй, и знает! – Соглашалась я. – Теперь– то в её возрасте стыдно не знать. Да и время сменилось. Другое.

– А раз она в Бога верит, что тогда заговорами занимается?! – Не унималась Люба.

– А мы все в него верим, а ей что – нельзя? У неё и заговоры все добрые! – Пыталась вступиться я за Нюрку.

– Что-то она долго не выходит… Да и тихо больно. – Проговорил Женька. –  Может, сбегать посмотреть?

– Тут сиди! – оборвала его Анка. – Нюрка знает, что делает!

«Сюда иди! – протягивая руки в пустоту, говорила баба Нюра. – Иди. Не бойся. Не сердись. Избавлю тебя от мук твоих…»

Тяжёлые шаги послышались где-то у окна, и что-то тёмное приблизилось к ней.

На столе уже был налит стакан козьего молока с горькой полыньей. «Испей. Бабка моя меня учила в гости без подарков не ходить», – пыталась найти его глаза Нюрка. Она напряженно всматривалась в отдаленное пространство и вдруг почувствовала руку у себя на плече. Длинные пальцы сжимали старческую кожу и плавно подходили к шее. Она схватила их своей рукой и громко крикнула: «Погоди! Дай дух переведу!»

Пальцы невидимого обмякли и остановились на месте. Нюрку трясло, но она не останавливалась: «Знаю, душе твоей нелегко. Чувствую, грех на тебе тяжкий. Прелюбодеяния. Убили тебя. Душа твоя мается. Судом не судили тебя праведным. Судили людским судом тебя. А это хуже ещё.» Пламя свечи трепыхалось от чьего-то сбивчивого дыхания и попеременно угорало и разрасталось. «Не пыхти. Не пыхти. Не нервничай, – пыталась бабка Нюрка его упокоить. – Злобу на баб затаил. Всех тут перепугал.»

Оконная рама задребезжала и стекло в раз рассыпалось на мелкие осколки. «Не лютуй! – командовала спокойным твёрдым голосом ведунья. – Всё про тебя знаю. Уйти так просто ты не сможешь. Не сможешь.»

Крышка чёрного пианино поднялась и хлопнула. «Вот видишь, ты и сам это понимаешь.» – продолжала Нюрка.

«Молока отпей! Прошу тебя!» – вторила она кому-то невидимому.

Прозрачный стакан поднялся над столом и с силой был брошен на пол. «Не хочешь, значит, по-хорошему. – посмотрела на тёмную тень Нюрка. – А я так не хотела по-плохому».

Сказав это, она очутилась на полу. Кто-то большой и мохнатый скинул её со стула и начал душить. Сквозь хрип и стон Нюрка пыталась читать: «Боже вечный, избавь нас от пленения диавола, от всякого действа духов нечистых…» Пальцы на её дряхлой шее ослабевали, а она продолжала говорить все громче и громче: «Да отбегут и отступят от дому сего и от места сего! И яке вхождении всяком путном и путешествии, в ядении и питии, от здания сего – всякого диавольского обстояния и чародеяния волшебная действа окроплением молитвы и воды сея окроплением (она схватила остаток полыньи и макнула траву в банку с молоком) исчезните вси диявольские силы. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь». В исступлении она махала горькой травой перед нечистым и чертила в воздухе большой крест.

«Что это?» – взгляды с детской площадки устремились на три средних окна второго этажа, одно из которого осколками осыпалось на землю. Малыши смотрели в исступлении на тёмную дыру в доме и не могли проронить ни звука. «Девочки, надо что– то делать!» – кивая головой, говорил Женька. «А что?» – смотрела на него Анка. «Я не знаю, – припрыгивал он около нас – Не знаю – не знаю…»

Языки пламени засверкали в здании, и было видно, как огонь перебирается на внешние стены деревянного детского дома. «Господи! – вскрикнула Любка и перекрестилась трижды. –  Горит! Горим! Мы горим!» Владлена Юрьевна судорожно набирала телефон пожарной службы. Через каких-то несколько минут весь дом занялся пламенем, и было страшно к нему подступиться. Бабки Нюрки не было. Женьки тоже.

«Женька? Женька? Девочки, где Женька?» – металась под навесом Николаевна.

Мы начали искать его глазами и кричать, что было сил. «Же-еня! – орала Анка. – Же-еня!» Она схватилась за сердце: «Не уберегла!» «Да Бог с тобой, Николаевна, он тут где-нибудь!» – прискакивала я с маленьким Серёжкой на руках около неё.

Послышались сирены пожарки и фары больших красных машин осветили здание. Молодые крепкие ребята раскатывали рукава и занимали свои позиции. Мы спешно уводили малышей с площадки, над которой постепенно расплывался смог. Дым струился из окон и дверей здания, а Анка не прекращала прыгать у пожара. «Дамочка, отойдите! Задохнётесь ведь!» – отодвинул её рукой в специальной перчатке пожарник. «У меня сын там! Сын!» – не унималась она.

Горящие головёшки выпрыгивали со второго этажа с ужасным треском, сквозь щели дома струился чернущий дым, а Женьки всё не было и не было.

Баба Нюра продолжала выписывать кресты пред нечистым духом. Она так энергично махала руками, что случайно задела травой за свечу, которая упала на стол, отчего пламя перекинулось на скатерть. Сняв с головы платок, Нюрка начала хлопать им по огню. Но вместо того, чтобы потухнуть, пламя разгоралось все больше и больше. Вот оно перешло на ковер, затем на обои, а по ним и на потолок. Напугавшись, бабка ринулась к выходу и перескочила через горящие двери. Она обожгла руки и бока, но продолжала бежать к лестнице, ведущей на первый этаж. Вдруг она почувствовала запах палёного… Нюрка шмыгнула носом и оглядела себя – несколько чётких ссадин появились на её теле, но и это ерунда. Оправившись от первого шока, она протянула руки к голове и закричала – там, на самой макушке горели волосы. «Господи, помоги! Господи!» – она сняла с себя халат и накинула на опекшуюся голову. Дышать было уже нечем, она начинала задыхаться. Пыталась вдохнуть, но ничего не выходило. В голове её что-то помутилось и перед глазами показался. пол. Она потеряла сознание.

Сквозь пелену серо-чёрного дыма бежал Женька. Споткнувшись о её ногу, он опустился на пол и нащупал Нюрку. Размениваться на приведение бабки в чувства было некогда, он взвалил её себе на плечи и пошёл к выходу.

В музыкальном зале что-то зашипело – огромные струи воды под сильным напором попадали на обгоревшие и тлевшие стены. Пожарники делали своё дело.

– В здании никого нет? – интересовался у Анки мужчина в шлеме.

– Вы бы ещё позже про это спросили?! Когда бы все передохли там! Я же вам русским языком кричу: сын у меня там! Сын!

– Так что Вы молчите-то?! – заругался он на Николаевну.

– Ребята, там мальчик остался! – передавал пожарный по рации.

– Какой мальчик?! Ему тридцатника больше! – покосилась Анка на него.

Николаевна смотрела во все глаза и начинала уже покашливать, как из окна первого этажа показался чей-то силуэт. Сначала оттуда выкинули большой мешок, а за ним вывалился и другой, немногим меньший.

«Туда! На помощь!» – кричала Николаевна медбрату, приехавшему по вызову совсем недавно.

Нюрка с Женькой валялись на траве без чувств. Женька хрипел, а бабка не подавала никаких признаков жизни. «Носилки!» – послышалось оттуда. Двое мужиков забрали обоих в карету скорой помощи, куда успела запрыгнуть и Анка, и увезли их в местную больницу.

– Ба-ба Ню-ра, баба Ню-ра, – присаживалась я на белую табуретку, стоящую возле её кровати в районке. – Ты как?

– Да нормально всё, – отвечала за неё Николаевна. – Я тут от одного к другому всю ночь хожу. Живые, слава Богу!

Обмотанная белыми бинтами голова Нюрки торчала из-под светлого одеяла.

– А Эльза – это кто? – хриплым голосом проговорила она.

– Эльза? – посмотрела я на Наталью Михайловну.

– Эльза – не знаю, а вот про Элизу так рассказывали… – ответила та. – Элиза Альбертовна – бывший председатель районного суда. Говорят, гулёна та ещё была. Муж её прокурором был, а она здесь заведовала. А что?

– Нечистый ваш про Эльзу говаривал, – шептала Нюрка. – А от него таким холодом страшным веяло. Ужас! Убиенный он.

Мы стояли и смотрели на обгорелую бабку. «Написал мне на столе „Эльза“. Думаю, гулял с ней, а вот кто убил.» – еле шевелила губами Нюрка.

В палату вошёл врач и выгнал оттуда всю нашу толпу: «Слаба она ещё!»

– Владлена Юрьевна, – обратилась я к директрисе, которая также пришла проведать наших пострадавших. – А что дальше-то?

– Ты о чём? Если об Элизе, то её уж давным-давно и в живых нет. – причмокнув губами, сказала она.

– Нет, я про детский дом. Вчера-то ладно, ребят в гостинице разместили, но не будут же они там вечно находиться! – беспокоилась я.

– Не будут, – ответила Владлена. –  Конечно, не будут. Эх, Маруся, вечно ты опережаешь события! Не хотела говорить, но раз уж все в сборе, скажу! Сегодня мэр сообщил, что новое здание нам дадут! Кирпичное!

«Ура-а!» – запрыгали от радости девчонки. «Ура-а! – послышался сзади Женькин хрип. – Ура!»

Глава VII

«Amore Dei», или Чудеса случаются!

Тот гончар, что слепил чаши наших голов

Превзошёл в своём деле любых мастеров.

Над столом бытия опрокинул он чашу

И страстями наполнил её до краёв.

Омар Хайям

«Ты где шлялась?» – спрашивал меня муж, стоявший на пороге квартиры. «Работала, – ответила я, подзывая к себе Варюшу. –  Иди, милая, иди…»

Малышка подбежала ко мне и обняла своими маленькими ручками. «Ма-ма», – протянула она.

«Любимая моя», – гладила я её по голове.

«Где ты шлялась, я повторяю, – смотрел он с высоты своего роста на меня, стоя у кухонного стола. – Никак у Женечки в больнице была? Всё-т флиртуешь!» «О чём ты?» – вопросительно смотрела я на него. Он кинул меня на маленький угловой диван и сорвал с ног босоножки. «Вот что я с тобой сейчас сделаю», – разъярённый муж разорвал обувь на две части.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила я.

– У меня голова скоро взорвётся от ревности! Ходишь, крутишь своим задом везде! – размахивал он своими длинными и большими руками.

– Где кручу? Перед кем? Перед маленькими детьми что ли? – пыталась я вступиться за себя.

– Не оправдывайся, – он подошёл ко мне поближе и, схватив одной рукой за голову, другой ударил по щеке.

Кожа под правым глазом тут же загорела красным жаром и от боли и обиды у меня хлынули слезы. Он сел мне на грудь, зажав мои руки своими коленями, и продолжал хлестать. Варя заплакала и прыгнула мне на лицо, чтобы тот не смог больше ударить. «Ма-ма!» – кричала она в то время, как он отдирал её от меня. «Варечка, мы играем… Мы просто играем! – сквозь слёзы улыбалась я, делая вид, что мне весело, чтобы не напугать ребенка.

Он же продолжал наносить мне удары, схватив за волосы и держа мою голову навесу. «Остановись, – шёпотом молила я. – Не при Варе. Пожалуйста, не при Варе». Но мои слова только раззадоривали его, и он отвешивал мне сильные шлепки по всему телу. Потом схватил за бок и повернул кожу так сильно, что казалось, она сейчас лопнет. Я закричала и укусила его за пах.

Пока он прыгал, схватила ребенка и, в чём была, выбежала на улицу.

Мои ноги ощущали каждый камень. Босиком я добежала до мамы, которая в растерянности не знала, что со мной делать дальше.

– В полицию иди! Заявление пиши! Не для того я тебя растила, чтоб какой-то урод руки об тебя свои разминал! Не для того! – расходилась она. – Вот я ему задам! Вот он получиту меня!

– Ма-ам! – плакала я навзрыд на её плече. – Ну за что мне это? За что?

– Не знаю, милая моя, не знаю. – гладила она меня по голове. – Ну неужели тебе ещё чего-то не ясно? Неужели тебе ещё чего-то не понятно?

– Мам, я к нему больше не вернусь.

– И не надо. Я вас к нему и не пущу. Здесь поживёте.

Из комнаты на моё жалобное всхлипывание выбежали Танька с Юлькой: «Чего опять? В пожаре что ли кто-то сгорел вчера?»

– Нет, слава Богу! Нет! – отвечала я.

– А чего тогда плачешь?

Я подняла свое иссиня-красное лицо и посмотрела на сестру.

– Это кто тебя так? – закричала она.

– Не важно.

– Козёл твой? Убить его мало! Скотину этакую! Я тебя больше никуда не пущу – у нас жить будете.

Она взяла Варюшку на руки и отвела на кухню: «Чаю?»

Пока Танька разливала горячий напиток, я мыла в ванной ноги. Своего синего тазика я не нашла и, не придумав ничего другого, запихала ногу в раковину и вымыла её прямо там. Также поступила и со второй ступней.

Красная и опухшая я сидела на табуретке и смотрела, как Варенька пьёт из блюдечка чай. «Мам, поплобуй!» – просила она меня, протягивая маленькую тарелочку. Она вытягивала губы трубочкой и дула на чай: «Я остудила тебе…»

Некоторое время мы жили у мамы. Кстати сказать, Николаевна ночевала у нас три дня, за которые успела с ней сдружиться, а потом, когда Женьке стало легче, она забрала его из больницы и они уехали к себе.

О случае в детском доме вспоминали часто, но работать я там больше не смогла. Маленького Серёжку было жаль лишь первую неделю, потому как выяснилось, что из далёкого посёлка Хелюля, что в самой Карелии, за ним приехала родная тётка, такая же белобрысенькая, как он, и с голубыми глазами. У самой у неё детей нет, а про этого малыша лишь недавно узнала. Забрала его. Знаю только, что её Аллой, вроде, зовут и работает в сельском ДК директором. Владлена сказала, что тётка она по виду добрая. Ну, номерами на всякий случай обменялись, если что, можно будет позвонить…

ЯРКОЕ ЛЕТО СМЕНИЛОСЬ ПЁСТРОЙ ОСЕНЬЮ, КОТОРАЯ ПРОМЧАЛАСЬ ТАКЖЕ БЫСТРО, КАК СТАЯ ЖУРАВЛЕЙ НАД НАШИМ МАЛЕНЬКИМ ГОРОДКОМ. НА СМЕНУ ПРИШЛА ЗИМА. ГЛУБОКАЯ. СНЕЖНАЯ.

«Дзы-ы-ын!» – разрывался стационарный телефон в маминой прихожей. Солнечный луч скользил по стене, на которой висел аппарат, и заглядывал на кухню. «Эх! Хорош чаёк!» – ставила мама чашку на стол и не спеша шла к серой трубке.

– Алло!

– А Машеньку можно? – проговорил мужской голос.

– Машу? – удивлённо спросила мать.

– Машу можно, но нельзя.

– А это как? – засмеялось в трубке.

– А нет её. На работе она.

– Да? Правда?

– А чего ж я – врать что ли буду? Конечно, правда!

– А в таком случае, где она работает?

– А в таком случае, с кем я разговариваю?..

– Ой! Тёть Нин, совсем забыл представиться! Это ж я – Женя!

– Женя? – мама перебирала в памяти всех моих знакомых Жень. – Это какой же, интересно?

– Да как же! А летом помните, я Машу привозил? Она ещё в детском доме тогда трудилась…

– Ах, Женечка! Что ж ты молчишь-то!

– Да я и не молчу, – послышался сконфуженный мужской голос.

– Ты как там? Не болеешь?

– Да всё отлично: я здоровее всех живых!

– Ну, слава Богу! А Машенька. Машенька в школе преподаёт. В первую смену она сейчас: шестые да восьмые классы учит.

– Ох, ничего себе! Ну, Маруся даёт!

– Да. Не хотела она в школу-то идти, да куда денешься. Работы-то у нас в городе совсем нет. Туда и то еле устроилась. С первого сентября там.

На том конце провода слышалось внимательное молчание.

Мама продолжала:

– Денег немного платят. Так она ещё и классное руководство взяла. Да кружок какой-то ведёт.

– А дома она во сколько появляется?

– Дома? Да уж под вечер совсем. В декабре же, сам знаешь, вечер быстро наступает. Сейчас уж после трёх темнеет. А там Машке ещё полы на первом этаже мыть.

– Какие полы?

– Деревянные! Какие ж ещё? Маруся в школе подрабатывает – техничит по вечерам. Деньги ж лишними не бывают.

– Ой, бедная. Так, а когда же она свободна тогда?

– Когда спит.

– Как это?

– А свободное время у неё на проверку домашнего задания уходит.

– В смысле?

– Да в прямом! Она же русский да литературу преподаёт!

– А я приехать хотел…

– Да кто ж тебя не пускает? Завтра ж суббота! Почему бы и нет?

– А у Вас остановиться можно?

– А у тебя здесь ещё кто-то есть?

– Нет. Нету.

– Вот и порешали, – засмеялась маман.

Двухэтажное кирпичное здание светилось огнями. Я шла по вычищенной дорожке к детскому саду. Пролетела через четыре ступеньки бетонного крыльца и побежала по тёмному узкому коридору. В маленькой раздевалке стояли низенькие жёлтенькие шкафчики. Я открыла самый первый, с вишенками на дверях. «М-м-м… Штаны-то сыроваты… Гуляли, наверно», – подумала я.

Дверь в группу открылась, и оттуда послышались детские голоса. «Варвара Жданова, за тобой мама пришла. Собирайся!» – менторским тоном произнесла воспитательница. Моя малышка бросила игрушки и, засеменив полненькими ножками, побежала ко мне. «А кто игрушки убирать за тебя будет?» – притормозил её взрослый голос. «Я сейчас!» – кинула она мне и бросилась прибирать на полу. «Всё! – отряхивая розовенькое плюшевое платьице маленькими ручками, она с улыбкой шла ко мне. – Домой хочу!»

Варюшка вытряхнула всё из своего шкафчика и скомандовала: «Одевай!»

– Ух, ты, командир какой! Ну, давай, оденемся, и к бабушке! – натягивала я на неё синтепоновый пуховик.

– А фапка где? – смотрела она на меня своими глазами-пуговицами.

– Вот твоя фапка, – натягивая красную ушанку на кудрявую головушку, приговаривала я. – На потолок посмотри – шарф завяжу!

– Ма-ша! – высоким тоном обратилась ко мне Варина воспитательница. – А ведь Варя ничего не ела!

– Как?

– Целый день папу вспоминает. От всего отказывается. Ты бы придумала чего. Вам, наверно, надо с ней поговорить.

– А не рано?

– Рано – не рано, а какое-то объяснение она должна получить.

– Я попробую, – пообещала я и, подхватив дочурку на руки, отправилась к выходу.

Тоненькое байковое одеяло было припорошено белым снежком и почему-то сбилось на голубых санках. Варька, ёрзая попой, устраивалась поудобнее и кричала: «Поехали!» Фонари, выстроенные в ряд до самого нашего дома, светились желтизой. Мы поднимали голову вверх и смотрели, как огромные хлопья декабрьского снега падают из чёрной бездны, кружась в воздухе и медленно опускаясь на нашу землю. «Как в космосе, Варька, правда?» «Павда, мама», – открыв рот и пытаясь поймать им снежинки, произносила малышка.

Я шла по заснеженному тротуару и поглядывала по сторонам: голубые ели возле старой школы были засыпаны снегом так сильно, что нижние лапы буквально лежали на насте; каток светился яркими красками, а стадион блестел застывшим льдом. На проводах, нависших над дорогой, висели огромные сосульки, а на них восседали чёрные вороны. «И неужели им не холодно?» – думала я.

Моя малышка откинулась на спинку саней, а потом села, выпрямилась и развела руки в стороны: «Нету!»

Я вопросительно посмотрела на неё.

«Нету! Нету у нас папки!» – произнесла она и тяжело вздохнула.

Маленькая такая, пухленькая. И уже такая несчастная. Я не знала, что ответить моей малютке. Это был первый раз, когда я не знала ответа на её вопрос. Она смотрела на меня круглыми глазами и, хмуря лоб, приподнимала брови. Она ждала ответа…

Аллея из берёз и ивовых кустов, таких знакомых и таких заснеженных, заставила нас забыть об этом вопросе. С одного из деревьев на нас посыпался снежный водопад. «Ма-ма!» – кричала в испуге и восторге Варюша. «Не бойся – не бойся! – хохотала на всю улицу я. – Глянь вверх!»

Когда снежные брызги осели на дорогу, на чёрно-белой берёзке мы увидели рыжего кота. «Варька! Варька! Смотри – котяра рыжий! К счастью! Это к счастью!» – уверяла её я. «Да-а! – смеялась моя малышка. –  К щасью!»

Я покрепче ухватилась за металлическую ручку саней и, напирая на неё всё больше и больше, бежала вперёд к дому. «И-иху!» – кричала Варвара.

Красный шарфик развевался по ветру, а я, задирая ноги, неслась к дому.

«Девочки мои! – встретила нас мама. – Идите кушать!» Я передала ребёнка ей и попросила раздеть: «Некогда мне. Полы ждут!»

По коричневато-оранжевому полу с ямками и пузырчатыми вкраплениями скользила серая тряпка. Иногда она сползала с лентяйки и терялась под партами, а порой оставалась где-то у основания палки, оголяя деревянный остов, который брякал по половицам и скрябал свежую краску.

За окном горели фонари, а больше… А больше ничего было не видно. Темнота несусветная!

Я остановилась на минуту, чтобы передохнуть – уж пятый кабинет всё-таки мою. Обтёрла сухим рукавом пот со лба и присела на парту. «Эх! И когда это всё закончится!» – перекидывая палку от лентяйки в другую руку, думала я. Люминесцентные лампы горели тускло и невесело. Таблицы со схемами, висевшие на стенах, добавляли ещё большей печали. Я смотрела на них и думала, как же они мне надоели! Я ненавижу эти коридоры, стены, кабинеты, а ещё больше – полы! Их здесь так много! И все они какие-то не гладкие и шероховатые! Ну неужели было не покрасить нормально! Или, ещё лучше, – постелить линолеум! Нет же! На всём сэкономить надо! Зато зеркало в кабинете у директора какое висит! «Надо чем-то жертвовать, Машенька!» – вспоминала я слова Татьяны Александровны в ответ на мои возражения по поводу качества пола.

Я вскочила со школьного стола и продолжила уборку. Тряпка летала из стороны в сторону, пока не упёрлась в. чёрные ботинки. Я подняла голову и не могла разогнуться (спина после родов дала сбой и постоянно затекала и болела). «Ты здесь откуда?» – смотрела я на высокого крепкого парня. «Оттуда!» – помог он мне выпрямиться. «Так, значит, гостей встречаем?» – улыбался мне Женька. «Женька, ну, прости! Это я от неожиданности!» – обняла его я. Представ пред Женькой со шваброй в руках, я чувствовала себя не очень-то комфортно. Сказать точнее, мне было стыдно. Он взял её и начал мыть пол сам: «И сколько тебе за это платят?»

Я подошла к нему и попыталась забрать лентяйку, но в спину снова вступила резкая боль, от которой я вскрикнула: «Ай!»

– Что с тобой, Машенька? – кинулся ко мне Женька.

– Да ничего… Приступ хитрости, – боялась напугать его я.

– Да нет уж. Враньём тут и не пахнет. Болит? Да?

– Да есть немного. Но сейчас пройдёт. Сейчас отпустит, – успокаивала его я.

– Сиди. Я домою, – скомандовал Женька.

Он запустил швабру с тряпкой в эмалированное ведро с коричневой водой и, поболтав ей там, отжал сырую материю большими жилистыми руками.

– Как ты ей моешь? – спрашивал он меня, махая лентяйкой, как волшебной палочкой.

– Обычно. А чего? – болтая ногами под партой, не понимала я.

– Да больно мал инструмент! – засмеялся он.

– Так уж и мал? По мне так в самый раз! – твердила я. – Ты сколько ростом, Жень?

– Да я, малыш, всего лишь метр восемьдесят шесть! – ухмыльнулся мой помощник.

– Ну, вот! А я на двадцать сэмэ ниже! – улыбалась и я.

– Сиди давай! Размахивай своими короткими дальше! – заметив, как я вихляюсь на парте, сказал Женя. – Смотрю, спина-то уже и прошла!

Я же, забыв о своём недуге, сидела уже навеселе. «Точно! Прошла! Давай сама домою! – подбежала я к нему. – Давай-давай!»

– Иди на место! Я сам! – не сомневаясь ни секунды в своём решении, проговорил он.

– А мама твоя сказала, что ты тут не так давно трудишься. Нравится?

– Да не очень.

– У меня к тебе предложение есть.

– А-а, вот оно что! – обрадовалась я, но, не зная, чего ожидать, заглянула Женьке в глаза. – А какого характера?

– Такого! – схватив ведро, пошёл он в конец коридора.

– Э, а ты куда? – окликнула его я.

– Воду менять! – не поворачиваясь, ответил он.

– Так в другую ж сторону надо!

– Так бы и сказала! – развернулся он.

«Здравствуйте, Вера Борисовна! Я всё! Спокойной Вам ночи! До понедельника!» – говорила я пенсионерке-охраннику, выходя из школы. «До свидания!» – кивнул ей и Женька. Он открыл заледенелую с внешней стороны дверь и подал мне руку: «Здесь скользко». Серая варежка попала ему в руку, и он сжал её сильно-сильно. «Зимний вариант рукопожатий!» – улыбнулась я. «Нормально! Ты же девушка. Тебе снимать рукавицу не пристало! Тем более холод такой», – улыбнулся он своей белозубой улыбкой. Он помог мне спуститься с неудобного крыльца. У школьных ворот стояла чёрная «Тойота». Я улыбнулась: «Твоя?» «Моя», – ответил Женька и побежал открывать мне дверцу. Я подошла к машине и ойкнула. «Чего? – смотрел на меня он. –  Что случилось-то?!» «Сумку с тетрадями в кабинете оставила. Погоди – сбегаю!» «Может, помочь?» – предложил он. «Тут сиди – сама спавлюсь!» – быстрым шагом я шла по заснеженной дорожке.

Я включила свет в аудитории и со спинки учительского стула сняла пузатую сумку, наполненную тонкими зелёными тетрадями с контрольными работами. Из бокового карманчика достала складное зеркальце и сразу же раскрыла его. Тушь скаталась комочками на моих ресницах и предательски спадала на кожу вокруг глаз, губы потрескались и болели… И только щёки розовели по-прежнему, предательски твердя о том, что всё хорошо. Я на минуту остановилась у стола, и первый раз подумала про Женьку, не как про друга. Ведь говорят же: иногда нужно обойти весь мир, чтобы понять, что эвкалипт рос у твоего собственного дома.

«Ну, я готова!» – подкидывая сумку на плече, садилась я в блестящий автомобиль. «Домой?» – спросил меня Женька и, не отводя взгляд какое-то мгновение, пристально посмотрел на меня. Я поймала себя на мысли, что чувствую, как по мне бегут мурашки, и не могу вздохнуть до конца. Как так-то? Он же просто друг… Женька наклонился надо мной и полез рукой куда-то в ноги. Покрасневший он вынырнул от моих сапог и, мотнув головой, подал мне рукавичку: «Потеряешь ведь!» Я покраснела не меньше его, придумав за эти несколько секунд миллион причин, из-за которых он туда мог полезть.

Мы посмотрели друг на друга и громко рассмеялись. «А ты чего подумала?» – смеялись его ямочки на щеках. «А то! – хохотала я. – Откуда ж я знаю, чего тебе надо от моих ног! Может, молнию решил подправить!»

Женька завёл автомобиль и, отпуская сцепление, надавил на газ: «Поехали!»

Всю дорогу он смотрел вперёд и лишь изредка – на меня. Нет, я не заглядывала больше ему в глаза. Но, когда отворачивалась, чтобы посмотреть в другую сторону, чувствовала, что он наблюдает за мной. «А-а-а! Какое это нервное чувство!» – еле сдерживая улыбку, чувствуя его взгляд на своей левой щеке, думала я.

Снег падал на лобовое стекло и дворники не успевали с ним справляться.

– Вот это снегопад! Да, Машенька? – разбавил тишину Евгений.

– Ага-а! – натягивая рукавицу на руки, проговорила я. –  А мне нравится! Глянь, какие деревья пушистые! Будто с картинки срисовано!

– Да.

Вдруг Женька затормозил и приоткрыл окно. Стая собак неслась около машины. «Ав-ав! Ав-ав!» – дразнил их Женька. Он открыл окно и у меня и сказал: «Глянь, как за нами несутся!» «Э-эй! – напугалась я. – Закрой у меня! Поехали скорей! С ума что ли?» Тот остановился на мгновение и, дождавшись, когда свора соберется полностью, дал по газам. Громкий лай нескольких десятков собак, пустившихся в погоню за нами, был слышен ещё несколько перекрёстков. «Нуты дурак! – смеялась я. –  Я чуть с ума не сошла!» «Весело, да?!» – глубоко дышал Женька. «Нет уж! Не больно!» – отходила от страха я.

«Варенька! Привет!» – здоровался он с моей дочкой. «Ой, глупый-то я какой! Я же совсем забыл! Совсем забыл!» – залезая ногами в ботинки, тараторил Женька. Он убежал и появился на пороге с большим мешком. «Это тебе, малыша моя!» – раскрыл он огромный пакет. Варька кинулась ему на шею: «Зеня! Зеня пиехал!»

«Узнала, моя хорошая! Узнала! Помнишь, как мы с тобой у Николаевны играли? А как в больницу ездили? Помнишь?» – гладил он мою дочку по голове. Та, внимая каждому его слову, не отводила от него глаз.

Женька посадил её к себе на колени и сказал, чтобы я достала всё из пакета. Когда Варька увидела все сладости и игрушки, её ликованию не было предела. Она хлопала в ладоши и целовала Женьку в щёки и глаза.

Я стояла в недоумении и не понимала, как себя вести дальше. О чём таком важном он хотел со мной поговорить? Какое предложение сделать? Мы не виделись несколько месяцев. И даже не созванивались ни разу. Он только передавал приветы через Николаевну и спрашивал о Варькином здоровье…

– Ну? Долго вы там ещё? – звала нас мать на кухню. – У меня всё готово! Идите есть!

Женька посмотрел на меня: «А я проголодался!.. Поломойщику полагается пайка за труд?»

– Полагается! – взяла его за руку я и потащила к столу.

– Ну, вы кушайте, а мы пойдём укладываться спать. – уводила мама Варюшку в комнату.

Пюре с котлетами так и лежало на моей тарелке. Я почему-то не могла при нём есть. Мне казалось, вдруг у меня упадёт что-то с ложки или я не так начну жевать. А вдруг я подавлюсь или ещё что-нибудь в этом роде. Женька, запивая еду компотом, поглядывал на меня: «Ты почему не ешь?» «Да ем я, ем…» – бралась я за вилку. «Ешь давай, да спать пойдём: завтра у нас трудный день!» – проговорил Женя. «Трудный? – удивилась я. – Выходной же!» «Ну, не так выразился. Вечно ты к словам цепляешься! Плодотворный ещё можно сказать!» – уточнил он.

«А о чём ты хотел со мной поговорить?» – допытывалась я. «Серьёзные разговоры на ночь ни к чему – утром поговорим. Вдруг, спать не будешь?» – сказал Женька. «Ага! Атак дак, можно подумать, буду!» – обижалась я. «Ну, опять губу надула! Хватит, Марусь!» – уговаривал меня Женька.

«Идите! Я Вам постелила! – зашла на кухню мама. – Правда, спать придётся на полу и вместе с нами в комнате.» «На полу – это хорошо! Спину хоть подлечу!» – успокаивал маму Женька.

Танька с Юлькой спали в одной комнате, а мы с Варькой и мамой – в другой. В квартире – одни девки. Сквозь ночную темноту Женька пробормотал откуда-то снизу: «Как в малиннике!»

«Точно!» – прошептала я. Мамин храп сказал о том, что она глубоко дремлет и Женька больше не стеснялся в рассуждениях. Такое ощущение, что он только этого и ждал.

– Я когда из городка вашего уехал, места найти себе не мог – стоишь у меня перед глазами и всё тут! Вспомню, как живёшь, и так жалко тебя становится – всё же на себе, всё же на себе! Не должно так быть! Не должно! Мужик должен всё тащить! А ты, как лошадь запряжённая! И днём, и ночью. Зачем терпеть такое? Раз всё равно всё сама? – шептал он с пола.

– А я и не терплю. Мы с Варькой здесь уж как полгода живём. Почти. Сегодня вот семнадцатое уже. Через два дня аккурат столько стукнет! Во гульнём!

– А ты чего – отмечать это собралась?

– Да не. Не это. У Варьки ж день рождения в этот день.

– Правда? А я не знал!

– Ну так теперь будешь знать!

Варька заворочалась у меня под боком, и мы замолчали. Послышалось детское сопенье, и Женька продолжил:

– Маш, а с мужем как у вас дела?

– Никак. Он даже не приходит.

– И давно?

– Да поначалу ходил, потом запил, а сейчас и вовсе не знаю что…

– А ты его ждёшь?

– Давно не жду. Мы развелись официально месяца уж три назад. До этого-то он Варьку проведывать заходил, а потом – всё. Не стал больше. Из квартиры съехал, живёт теперь в другом городе: ни ответа – ни привета. А Варька по нему скучает.

– Да уж. Ситуация. А ты не переживай так. Слышу, голос как дрожит. Знаешь, скоро тебя это всё отпустит. Легче станет. Знаю, что слова мои кажутся тебе бессмысленными и утопическими, но так и будет. Придёт человек из ниоткуда и исцелит тебя. Знаешь, иногда такие люди появляются. Попомни меня: на каждую ситуацию есть не только решение, но и человек, который тебе его подбросит. Быть может, тебе кажется, что ты одна во всём мире, а мир жесток и не справедлив, но стоит чему-то случиться и ты убедишься в обратном.

Я внимательно слушала, а Женька замолчал и, встав с пола, начал одеваться. «Ты куда?» – приподнялась я на одной руке. «Да тошно что-то стало. Пойду на крылечке постою», – всё также шепотом отвечал Женька. «Я с тобой!» – слезая с дивана, накидывала я на себя халат.

В коридоре висела мамина шуба, и стояли валенки на подшитой подошве. Я запрыгнула в них и поплелась за Женей.

Фонари уже не горели. У нас их отключают после двенадцати. Женька достал сигарету и прикурил от зажигалки. Красный уголёк сигареты то подлетал к его рту, то опускался куда-то за деревянные перила крыльца. Изо рта шёл пар и медленно рассеивался в морозном воздухе.

Мы молчали. Я смотрела на небо и вглядывалась в звёзды. «Яркие какие, да?» – ждала я Женькиного ответа, не понимая, что с ним случилось. «Ага-а», – протянул он. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь запахнуть шубу так, чтобы ветер не цеплялся за мои голые коленки. Женька смотрел в пустоту и не произносил ни звука.

– О чём молчим? – пыталась достучаться до него я.

– О тебе… – услышала я неожиданный для себя ответ и осеклась. – Мне так больно смотреть, как ты мучаешься. Не живёшь, а выживаешь. Скажи мне – тебе же нелегко? Ведь так?

– Ах, какой же ты наблюдательный! – чуть не криком ответила я. – Мне кажется, тут и дураку понятно!

– Дураку? Но ты всё время на улыбке! Чего бы не скажи – тебе смешно! – защищался Женька, выбросив сигарету на протоптанную тропинку и повернувшись ко мне.

– Ах, мне смешно! Вы посмотрите, мне смешно! Последний раз я искренне смеялась, наверно, лет в семнадцать – восемнадцать! Тогда ведь не было причин грустить! Всё хорошо и без проблем! А сейчас. Сейчас я не знаю, как мне пережить каждую ночь! Время, когда хочется выть на луну. Когда обнажаются все струны души и осознаешь всё то, от чего прячешься за дневными заботами и хлопотами. Ты знаешь, что такое одиночество? Ты знаешь, какая хреновая штука, это одиночество! Оно выедает мозг, выворачивает вены, заставляет содрогаться в нервных конвульсиях каждую клеточку мятежной души и воспринимать любое изменение, как угрозу поколебимости внутреннего мирка. Я не люблю напыщенных фраз и непонятных умозаключений, я говорю о том, что чувствую. Я не знаю, что меня ждёт завтра, но мне приходится сражаться за свою жизнь каждый день. Да, я делаю это только так, как умею, и пусть это не всегда правильно. Но всё так, как получается, и не иначе.

Длинная чёрная шуба давно была распахнута, и мой тоненький, коротенький халатик развевался на ветру. Женька схватил меня за талию и прижал к себе. Я хотела вырваться и убежать, но он удержал меня силой. Силой, которую я почувствовала и не хотела отпускать. Его руки скользили по моему лицу, вытирая горькие капли с горячей кожи.

– Не плачь, – уговаривал он меня. – Я же тебе не вру.

Ты мне верь. Иногда достаточно повернуть голову и посмотреть вокруг себя. А вдруг тот, кто должен быть рядом… Вдруг он уже с тобой. А вместо того, чтобы подойти к нему и взять его за руку, ты ищешь его в непролазных дебрях и зовёшь на разные голоса диким эхом? А вдруг иногда стоит делать резкие шаги и доверяться людям? Вдруг нужно просто шагнуть вперёд и узнать, а что там дальше? И может ли быть по-другому? Неужели ты не понимаешь, что не всегда нужно жить по правилам и планам?

– Я понимаю. Я всё понимаю, – уткнувшись своим носом в его грудь, говорила я. – Но как верить людям, когда столько раз ошибалась? Когда столько раз предавали? Причём самые близкие. Самые родные.

– Наверно, это были не те. – Смотрел он в темноту, продолжая гладить меня по голове.

– Не те? – подняла я голову на него. – А где те? А кто те? У меня столько вопросов, на которые нет ответов. И, знаешь, я не знаю, где их взять. Иногда так охота высказать всё, что накопилось! И не просто высказать и быть услышанной! Хочется быть понятой! Ты даже не представляешь, какая это огромная потребность для меня!

– Милая моя. А хочешь? – Начал, было, Женька. Вдруг его осветило светом из коридора. Мама открыла дверь, выйдя на улицу в одном халате: «А вы чего не спите?» «Да идём, идём.» – проговорили мы в один голос и друг за другом прошли в комнату.

Я легла к Варюшке и уставилась в потолок. Тени от проезжающих мимо машин так и ползали по белой штукатурке. За окном сыпали снежные хлопья, а на стекле намерзал ледяной нарост. «Эх», – тяжело вздохнула я. «Эх!» – вздохнул и Женька.

«Машут! Вставай! – гладил меня по голове Женя. – Давай– давай! Хватит нежиться. Варька с Юлькой уж на горку ушли!» Я открыла глаза, и меня ослепил яркий свет. «Дел много! Мне показать тебе кое-что нужно!» – расшторивал он большие окна комнаты.

– Что – сейчас прямо?!

– Ну да… Идём!

В чёрной «Тойоте» мы быстро домчались до места.

– Выходи! – сказал Женька.

– Но тут же. – удивлённо смотрела я на заваленный снегом сгоревший детский дом.

– Да-да, твоё место работы! Идём!

Я сидела в машине и не собиралась из неё вылезать.

– Ну давай же! – упрашивал меня Женя. – Ну это быстро. Пошли.

Ради приличия я вышла к этому дому, а Женька, взяв меня за руку, повёл во двор. «Мы куда? – ступая за ним след в след, пыталась узнать я. – Что там»? «Видишь то окно, откуда я тогда вывалился? – указывал он рукой в кожаной перчатке на засыпанный снегом подоконник первого этажа. – Ты помнишь, что на нём было написано?» Я всплеснула руками: «Такое разве забудешь?!»

«А сейчас читай!» – он очистил весь подоконник от снега и соскоблил наледь.

«Заповедь седьмая» исчезла. На её месте теперь зияла другая надпись: «Amore Dei». Я провела по надписи рукой и посмотрела на Женьку: «Что это?»

– Любовь к Богу.

– Я знаю, как это переводится. Но почему здесь?

– Ты знаешь, мне приснился сон. Буквально несколько дней назад, а в нём дом этот. Слова эти. И ты. Я даже работу забросил. Всё ответ пытался найти. Думал, обычный сон. Ну чего не бывает? Сюда приехал, скорее – к этому подоконнику! Так и затрясло от неожиданности. В Интернет залез – перевёл.

– А причём тут любовь к Богу и мы с тобой?

– Машань, а может, это и есть тот ответ, которого тебе не хватало?

– Ты о чём?

– О разговоре нашем вчерашнем. Помнишь, ты говорила, что нет ответов. А тут – вот тебе подсказка! Возлюби Бога своего, а значит ближнего своего… И всё, что из этого следует…

– А куда делась «Заповедь седьмая»?

– Ушла.

– Куда?

– В небытие.

– Ну ты, Женька, и философ! Пошли давай отсюда. Что-то мне как-то жутковато. Как так: вместо того, чтобы выжечь надпись огнём от пожара, на её месте появляется другая? И почему именно такая?

– А я знаю! То есть догадываюсь!.

– Это о чём же интересно?

– Грех прелюбодеяния можно предотвратить только всеобщей любовью. Когда человек будет уважать свои чувства и чувства других людей, он никогда не решиться на какой-то проступок.

– Думаешь, так?

– Думаю, так.

– А кто эти слова выжигает, может, тоже знаешь?

– Знаю.

– Уж не нечистый ли тот?

– Не-ет! Его там боле нет.

– Ну хорошо, а кто тогда?

– Провиденье.

– Ты, кажется, не выспался сегодня, Жень. Поехали домой.

Он повернул ключ зажигания, посмотрел на меня и, поддав газку, поехал вперёд. В лучах солнца переливались и струились чистейшей водой блестящие сосульки. Заснеженные тротуары белели на свету. А мы проезжали дома и магазины. В салоне приглушенно играла спокойная музыка и, остановив автомобиль у маминого дома, Женька произнес: «А пошли со мной?» «Куда?» – обернулась на него я. «По жизни»! – внимательно глядел он на меня. «Меня нельзя звать одну…» – отвечала я. «Но я думал, ты и Варя – это и есть одно». – открывая ещё шире карие глаза, говорил Женька. «Ты знаешь, я подумаю!» – затаив дыхание и не зная, что сказать, выпалила я.

Послышался звук играющего домофона. Из входных дверей в чёрной шубе и серых валенках выбежала мама и, заметив, что я собралась выходить из машины, начала кричать с крыльца: «Торт купите! Торт купите! Завтра ж День рождения! Я пока в мясной схожу, за говядинкой». Она выбежала по тропинке и свернула за дом.

«Рождения. – Женька постучал пальцами по рулю. – Какого рождения? Рождения чего?» «Рождение чуда! – подмигнула ему я. – Забыл что ли? Завтра ж 19-е!»

13 августа 2014 года.

Кириллов.

Мария Хаустова за помощь в издании книги «Мамочка из 21-го бокса» благодарит:

Александра Ивановича Николаева,

Валентину Александровну Филимонову,

Алёну Алексеевну Алексееву,

Ivan Raikov Kolev.

Content

Мария Хаустова
Мамочка из 21-го бокса

Об авторе

СЛОВО К МУЖЧИНАМ И ЖЕНЩИНАМ

Глава I Патология

Глава II Покой нам только снится…

Глава III В дер-ревню!

Глава IV Анка как спасение…

Глава V Вселенская несправедливость

Глава VI «Заповедь седьмая»

Глава VII «Amore Dei», или Чудеса случаются!