Юлия Климова

Теплая снежинка

– Пожалуйста, выйди за меня замуж. – Он поймал ее запястье и опустил блюдо. – Мне просто необходима порция абсурда за завтраком каждое утро до конца моей жизни.

Взгляд Судного дня исчез. Он смотрел на нее с такой улыбкой, что у нее странно перехватило горло.

– Ну… – произнесла она и не смогла придумать, что сказать.

Лора Кинсейл.

Летняя луна

Взяв неизменный блокнот в правую руку, а неизменную ручку в левую, Герман прочистил горло неизменным «кхм-кхм», тряхнул головой и решительно вышел из комнаты.

Миновав лестницу, огражденную точеными стойками и гладкими перилами, задержавшись около зеркала, напоминающего среднестатистический поднос, края которого измазали клеем и присыпали металлической стружкой «а-ля поросячьи хвостики», убедившись, что и сегодня его внешний вид безупречен (как и вчера, и позавчера, и десять лет назад), Герман неспешным шагом направился к кабинету шефа.

Картина, которая предстанет перед его взором через несколько секунд, без сомнения, будет такой же неизменной, как блокнот в кожаной обложке, черная ручка и утреннее «кхм-кхм». В доме Дмитрия Сергеевича Кондрашова нет места неожиданностям. Нечаянные сюрпризы и мелкие случайности никогда бы не посмели родиться в монотонной атмосфере этих стен. А если бы они все же попали сюда каким-нибудь невероятным образом (возможно, с ветром или с корреспонденцией), то тут же скукожились бы и превратились в пыль, которую мгновенно бы стерла влажной тряпкой добросовестная домработница Ада Григорьевна.

И думать нечего – никаких неожиданностей!

Герман зашел в кабинет и сразу занял привычное место около окна, рядом с пышно разросшейся диффенбахией и темно-коричневым креслом. Вообще-то можно сесть, закинуть ногу на ногу и скоротать пятнадцать минут в удобной позе – шеф, сосредоточенно изучающий бумаги и делающий короткие записи в ежедневнике, все равно не заметит такой вольности. Лишь только когда узкие, как пенал первоклассника, напольные часы издадут: «бом-бом-бом…», сообщая о восьми часах утра, Дмитрий Сергеевич Кондрашов нахмурится, поднимет голову и произнесет замыленное до дыр: «М-м-м… уже восемь… Герман, доброе утро. Планы на сегодняшний день будут следующими…» И тут-то и пригодятся неизменный блокнот и неизменная ручка. А ровно через десять минут в кабинет с подносом, на котором будет стоять обиженная жизнью серая чашка с кофе, зайдет Ада Григорьевна. Она вздохнет («опять двадцать пять!»), насупится («Дмитрий Сергеевич, вы скоро здесь ночевать будете!»), подожмет губы («и управы-то на вас не найдешь!»), оставит чашку на краю стола и бесшумно уйдет.

Да, будет так.

Привычка, возведенная в ритуал.

Наверное, африканский народ племени масаи относится к своим традициям менее трепетно, чем Кондрашов к распорядку дня. Хотя нет, он иначе просто не может. Не умеет.

Покосившись на часы, Герман встал в позицию «пятки вместе – носки врозь» и мысленно скомандовал себе:

«На старт!»

О! Он обожает свою работу! И даже этот круговорот однообразия приносит тихую, теплую порцию гордости и счастья. Что бы ни случилось, ни один мускул не дрогнет на его лице, ни одна из двух ровных, как линия горизонта, бровей не подскочит даже на миллиметр. Он уже давно не работает на Кондрашова – он ему верно служит. Да, да! Служит! С любопытством, упоением, изумлением, грустью, радостью и достоинством. Все перемешано, упаковано и подписано: «Срок годности – до конца дней своих».

«Внимание!»– Герман вновь вернул взгляд к столу.

Дмитрий Сергеевич Кондрашов. Дмитрий Сергеевич Кондрашов. В конкурсе на Лучшего Трудоголика Года он победил бы с большим отрывом. Да что года! Столетия! Тысячелетия!

Иногда, правда, он делает перерывы…

После десяти лет усердной службы Герман мог вспомнить три таких случая.

Первый был связан с женщиной. Высокой широкоплечей блондинкой в короткой юбке и коротком топе. Не снимая перламутровых босоножек, она влетела в дом, как неуемный торнадо, и за три дня успела очень многое: разбила вазу – фигуристую греческую красавицу, засыпала тонкими батончиками пепла бежевый ковер в гостиной и оставила густо-розовые следы помады практически на всех белых мягко-махровых полотенцах.

Исчезла она торопливо, прихватив с собой нежную бельгийскую фуксию, которая ранее стояла на подоконнике в кухне.

Произошло это восемь лет назад, но Ада Григорьевна до сих пор едко называет широкоплечую гостью «щипаным страусом» и качает головой, вспоминая розовые танцующие «юбочки» цветков фуксии.

Второй случай тоже был связан с женщиной. Сухонькой задумчивой брюнеткой в шерстяном костюме. Она тихо появилась, точно стыдливая мышь, тихо перемешала книги в библиотеке, понаставила во всех комнатах одинаковые прозрачные мисочки с сухофруктами и орехами, тоже запорошила батончиками пепла ковер и исчезла через неделю, ничего не прихватив с собой. Даже наоборот, покидая дом с первыми лучами солнца, она забыла в кресле унылую косметичку, набитую лекарствами, и старенький журнал «В мире науки».

Произошло это семь лет назад, но Ада Григорьевна до сих пор ворчит, протирая гладкие полки книжных шкафов в библиотеке, и больше не кладет цукаты и изюм в тесто для кекса.

И в третьем случае была повинна женщина. Маленькая, ярко-рыжая лисичка с пухлым алым ртом, одетая в обтягивающие брючки и пиджак на голое тело. Она обосновалась на целых десять дней и пропитала дом резким ароматом настойчивой лилии и непрерывными восклицаниями: «О чудо!», «Мило!», «Брависсимо!», «Кофе!», «Чай!», «Свежевыжатый сок!». Она постоянно искала несуществующий колокольчик, чтобы позвать «безалаберную прислугу», опять же сорила пепельными батончиками и аллергично чихала, жалуясь на пыль и мебельных жучков. Исчезла она с шумом и визгом, громко хлопнув дверью, выплюнув сто пятьдесят проклятий на дорожку, ведущую к гаражу, где терпеливо ожидал разгневанную хозяйку малиновый джип.

Прошло шесть лет, но Ада Григорьевна до сих пор демонстративно не прикасается к соковыжималке, не терпит лилий и вздрагивает, если увидит в какой-нибудь телевизионной передаче или рекламе обыкновенный колокольчик.

«Марш!»– мысленно произнес Герман.

«Бом-бом-бом…» – монотонно запричитали часы, похожие на пенал первоклассника.

– М-м-м… уже восемь. Герман, доброе утро. Планы на сегодняшний день будут следующими… До обеда я останусь работать дома. Последнее время в офисе невозможно сосредоточиться. В два я встречаюсь в ресторане с Овечкиным. Подготовь смету по застройке участка рядом с Прокшино. Вернусь в пять – мне понадобятся предложения по кредитам…

Герман привычно протоколировал каждое слово, успевая подумать о том, что в ближайшее время необходимо купить дополнительный блок листов для блокнота и стрежень для ручки. Поддерживая принцип неизменности, он всегда покупал стержень с черными чернилами. И никогда с синими. Гармония постоянства не должна быть нарушена – ни в чем.

А другая гармония здесь бы и не прижилась, она бы погибла смертью храбрых еще на подступах к этому кабинету.

Дверь открылась, и Ада Григорьевна вплыла с подносом в руках. Вплыла и выплыла, поставив на стол серую чашку с кофе и подбросив к потолку недовольные восклицания: «Опять двадцать пять!», «Дмитрий Сергеевич, вы скоро здесь ночевать будете!», «И управы-то на вас не найдешь!»

Кондрашов отложил бумаги в сторону, сделал один глоток и внимательно посмотрел на Германа. На лбу Дмитрия Сергеевича образовалась морщина, наглядно демонстрирующая работу вечного двигателя – мозга.

«А сейчас пойдут мои обязанности», – приготовился Герман, ничуть не надеясь на лавры провидца. Неизменность, что тут еще можно сказать.

– Я бы хотел ознакомиться с книжными новинками по маркетингу. Купи три любые книги на твое усмотрение. И сегодня мне не хватит времени на прессу – просмотри газеты и журналы сам, отметь интересные для меня статьи.

– Конечно, – ответил Герман, продолжая строчить в блокноте. О! Интересы шефа! Они тоже понятны и предсказуемы…

Кондрашов сделал еще один глоток кофе, отставил чашку и залистал страницы ежедневника.

– В среду прилетает Ганс. Займись гостиницей и ужином. Никаких неувязок быть не должно. И организуй ему какую-нибудь экскурсию, в прошлый раз он сожалел, что не смог ознакомиться с достопримечательностями.

– Конечно, – кивнул Герман.

– Найди хорошего дизайнера – необходимо привести в порядок левое крыло дома.

– Что именно вы хотите изменить?

На лице Дмитрия Сергеевича появилось секундное замешательство, столь не свойственное ему. И от Германа этот удивительный и неслыханный факт не утаился.

– Мне кажется, там сыро, – Кондрашов захлопнул ежедневник и положил на него руку, точно собрался присягать. – И мало света, – неуверенно добавил он.

– Мы ждем гостей? – решил уточнить Герман.

– Нет, не гостей, – покачал головой Дмитрий Сергеевич и продолжил уже обычным ровным тоном: – В левом крыле будет проживать моя жена. Я слабо представляю, какой интерьер может понравиться молодой женщине, поэтому всецело полагаюсь на твой вкус. Если возникнут затруднения, обратись к Аде Григорьевне. Она женщина мудрая и… – Кондрашов осекся и нахмурился еще больше. Теперь на его лбу красовались две морщины (параллельные), – …и, наверное, она разбирается в этих вопросах.

Брови Германа, ровные, как линия горизонта, первый раз за десять лет дрогнули.

Шеф женится.

Это сравнимо с прилетом инопланетян (похожих на зеленую редьку и рыбу-ёж одновременно), это сравнимо с летним снегопадом (клубы сладкой ваты старательно плюют с неба прямо на календарь), это сравнимо с появлением огромной глыбы айсберга в центре Москвы (того самого айсберга, который исподтишка пырнул брюхо «Титаника»)…

Нет, это ни с чем не сравнимо.

И что означают слова «в левом крыле будет проживать моя жена»? А где собирается проживать сам Кондрашов Дмитрий Сергеевич?

Видимо, в правом крыле… в своей спальне. В спальне, знакомой до каждого прямоугольничка паркета (коричнево-янтарного), в спальне, знакомой до каждой ворсинки бархатистых обоев (песочно-шоколадных с вертикальными прожилками золотых полос), в спальне, знакомой до каждой капли света, вырывающегося из скрученных ламп итальянской люстры (латунно-керамической). Видимо, так…

И без того ровная спина Германа стала еще ровнее, он чуть подался вперед и все же уточнил:

– Вы женитесь?

– Да.

– Кхм-кхм…

– Мне сорок два года. Тянуть больше не имеет смысла. Мне нужен наследник – сын, которому я смогу передать свое дело. Полагаю, здесь все понятно.

Он убрал руку с ежедневника, потер лоб ладонью, прогоняя морщины (и они послушно исчезли), выдвинул верхний ящик стола и углубился в мир строгих черных папок.

«Мой шеф женится». Герман представил выражение лица Ады Григорьевны в момент, когда та узнает новость, и вспомнил три разномастные персоны женского пола, которые много лет назад умудрились не только переступить порог этого дома и насорить пепельными батончиками на ковер, но и задержались в нем на некоторое время.

Какой же будет жена Кондрашова?

Блондинка?

Брюнетка?

Рыжая?

И когда он успел?!

Вернее, как смог?!

Разве он, Герман, не ведает о каждом шаге шефа? Разве не он каждое утро без пятнадцати восемь встречает его в этом кабинете? Разве не короткий хлопок дверью спальни Кондрашова является своеобразным ежевечерним «спокойной ночи»?

Они живут в одном доме (пусть на разных этажах, неважно), они работают в одной связке долгих десять лет (как скалолазы, взбирающиеся на вершину Килиманджаро), и если проверить, то наверняка окажется, что мысленно они уже давно одинаково и синхронно решают одни и те же проблемы, разгибают одни и те же вопросительные знаки и заменяют многоточия цифрами и точками.

Так когда же?

Где?!

Как?!

Герман закрыл блокнот и, проглотив волнение, отправил в сторону Кондрашова встревоженный взгляд. Быть может, шеф пошутил (вдруг научился)? Вот сейчас он скажет: «Ты меня не так понял», внесет ясность и закончит неизменным: «Герман, я на тебя рассчитываю».

– Будь любезен, проверь, в каком состоянии мой смокинг, кажется, в прошлую пятницу в «Торг Клубе» я испачкал рукав.

Герман вновь открыл блокнот и автоматически сделал еще одну запись, а Кондрашов вынул из ящика стопку из трех тонких папок и задумчиво прижал их к груди.

– И найди мне женщину, Герман. Жену. Молодую – от двадцати восьми до тридцати двух лет, приятную внешне. С хорошим здоровьем, без вредных привычек. Ее статус неважен – достаточно высшего образования и спокойного характера. Я понимаю, что за один день ты не управишься, но все-таки не затягивай… Да, не затягивай. – Кондрашов махнул рукой, благословляя, положил папки перед собой, деловито открыл верхнюю, замер и, погружаясь в вязкое болото работы, прощально и неизменно добавил: – Герман, я на тебя рассчитываю.

Глава 1

Вопрос на засыпку: Есть ли жизнь после развода?

Ответ: О да! Есть! Еще какая!

Первое, что я сделала, когда развелась, – купила новое постельное белье, пригласила в гости старого друга, и мы с ним прорезвились до утра, прерывая минуты страсти бесконечными дискуссиями о его нынешней жене и о моем бывшем муже. Было весело, скажу я вам. Да! Было весело! На следующий день, с одной стороны, хотелось спать, а с другой – совершить нечто нереальное. Что-нибудь настолько невозможно-невероятное, чтобы надорванная со всех краев самооценка обрела прежний вид. Нет, не покрылась стежками штопки через край, а срослась и стала как новенькая.

Я много чего перебрала и решила исправлять положение при помощи мужчины. Но не первого встречного-поперечного, а такого, чтобы увидеть и ахнуть, чтобы самой себе начать завидовать. То есть я должна заполучить такого мужчину, которого просто невозможно заполучить. И дело не в том, богат он или нет, главное – чтобы был неприступен и чертовски хорош как внешне, так и внутренне.

Ваши предложения? Что? Замахнуться на президента? Признаться – могу, но он настолько занятой человек, что осложнять его жизнь еще больше просто непорядочно. А я из тех, кто именно осложняет жизнь, кто берет судьбу за шкирку и тащит за собой, пока она не выдохнется и не запросит пощады. Терпеть не могу, когда плывут по течению, и всегда свою лодку поворачиваю навстречу волнам, туда, где подводные камни рисуют еле заметное волнение на воде. Дайте мне весло, а уж до противоположного берега я доберусь сама! Хотя и весло необязательно, я сниму свою любимую красную майку, натяну ее на гладкую ветку и буду дуть до тех пор, пока лодка не пробуравит пенящуюся поверхность моря и не зашуршит по мелкому песку нужного мне берега.

Что-то я отвлеклась. Подобное со мной случается часто, так что не стесняйтесь, перебивайте и требуйте продолжения. Итак, мы разговаривали о мужчинах, вернее, о недоступных мужчинах – именно ими и должна быть забита моя голова.

Начнем по порядку. Что я знаю о мужчинах? Они хотят счастья, но так как за ним идти слишком далеко и трудно, предпочитают бутылку пива и футбол. Они любят красивые машины и сексуальных женщин, хотя, надо заметить, женятся всегда на полной противоположности того образа, который живет в их мечтах с подросткового возраста. А перед сексуальными женщинами они робеют. Да, вот такие дела, и исправить ситуацию невозможно. Хотят и робеют, и приходится нам, сексуальным женщинам, брать груз первого шага на себя: кокетливо поводить плечом, томно взирать, вилять бедрами, одаривать улыбкой и, в конце концов, когда силы уже на исходе, а он все сидит и думает: ему или не ему предназначены эти знаки внимания, – набирать в легкие побольше воздуха и кричать изо всех сил «Да, Вася (Коля, Саша, Андрюша…)!Это я для тебя стараюсь! Поднимайся, идем в ресторан!»

О! Я забыла представиться. Вот так всегда, как только речь заходит о мужчинах, голова переполняется бесконечными мыслями, которые надолго лишают меня возможности здраво соображать. А все почему? Да потому, что они, мужчины, как ни крути, все же милые.

Итак, меня зовут Амелина Наталья Викторовна. Для вас просто Наташа. Мне тридцать лет, и я теперь свободная женщина, ищущая приключений на свою самооценку.

Справка

Немного о моем замужестве

Было неплохо, но… Сейчас-то я понимаю, что это была скучная жизнь. Утро без огонька, день без огонька и вечер без того же самого. Приблизительно так. Пять лет всякой всячины – тра-ля-ля-ля, о-хо-хо, ха-ха-ха, и тоскливый «упс» в конце.

А познакомились мы весной – журчали ручьи, каркали вороны, набухали почки и мозги, светило солнце, и очень хотелось раздеться… Что мы и сделали на третий день знакомства.

Коммуналка, съемная однушка, а затем двухкомнатная квартира, доставшаяся мне по витиеватому наследству. Макароны с сосисками, жиденькие супчики и обязательная бутылка дорогого вина в субботу. Сигареты, кафешки, рестораны, друзья, новый диван и «Наташа, иногда мне кажется, что жизнь не удалась…». А в ответ добросовестное и вполне искреннее, а может, даже пророческое: «Ерунда, тебе это только кажется, все самое лучшее впереди!»

Пять лет… пять лет от звонка до звонка!

Давайте я опишу себя, это, бесспорно, нас сблизит. Метр семьдесят, короткая стрижка, волосы каштановые, слегка вьются. Тонкие черты лица, двадцать шесть мелких конопушек на переносице, большие серые глаза, длинные ресницы и многообещающая улыбка. Хотите верьте, хотите нет, но я хороша. До чего же я хороша!

Вы желаете спросить, почему же я тогда развелась? Кто виноват? Одну секундочку.

Справка

Мой развод

Скажу вам честно и сразу – мой драгоценный муж меня бросил. Ага. Встал с нового дивана и ушел. Топ-топ-топ навстречу солнцу. «Наташа, я так больше не могу…» И бутылку рубинового «Шато Дюпре» в ближайшую субботу мне пришлось выпить самостоятельно.

Он ушел, потому что его жизнь со мной все-таки не удалась. Потому что выдержать меня может не каждый, потому что очень тяжело соответствовать. Тяжело любить… не себя, а другого человека.

Два месяца я думала.

Уже не помню о чем.

А потом подала на развод.

А потом успешно развелась (бывший, как ни странно, был против, сообщил, что, возможно, еще пересмотрит свое отношение к нашему браку, но его мнение уже никого не интересовало…).

А потом я купила новое постельное белье, пригласила в гости старого друга, и мы с ним прорезвились до утра… Кажется, я об этом рассказывала.

Но осадок-то остался. Это же невероятно, что я – столь замечательная особа – оказалась брошенной! Это никуда не годится! Это… хм… противно! А с дурацким «противно» я жить не намерена. Хочется чего-то доказать (не знаю кому), хочется перевернуть мир вверх тормашками, хочется окончательно и бесповоротно возвратить себе себя!

Извините за пафос, на самом деле все гораздо проще.

Мне не хватало огня, и я его намерена заполучить во что бы то ни стало.

О прошлом поговорили, опять переходим к будущему.

Я не собираюсь зацикливаться на поиске недоступного и невероятного мужчины, уверена, очень скоро он сам появится на горизонте. Он подсознательно почувствует флюиды, идущие от меня, и обязательно либо свернет не на ту улицу, на которую привык сворачивать, либо споткнется, зацепившись за острый мысок моей туфли, либо ошибется номером телефона, и мой мобильник запиликает, либо еще что-нибудь в этом роде. Хотя сейчас я немножечко лукавлю, я буду выискивать его в толпе, буду прислушиваться к биенью сердец спешащих мимо незнакомцев, буду заглядывать в окошки машин и совершать многое другое, что принесет мне душевный трепет и все же сделает меня охотницей.

Пойду ли я на все ради завоевания недоступного мужчины? Пойду, и вы сами это увидите.

* * *

Утро понедельника никогда не несет в себе ничего хорошего. Резкий призыв будильника военным маршем влетает в уши, одеяло всегда оказывается на полу, зубная паста кажется слишком едкой, а кофе – невкусно-горьким. Тональный крем отвратительно ложится на кожу, засыхая темными островками то рядом с носом, то на подбородке. С духами случается перебор, с помадой тоже… Любимо-удобная кофточка либо утеряна в недрах шкафа, либо застряла в стирке. Любимо-удобные джинсы либо забрызганы сзади грязной жижей, либо награждены спереди каким-нибудь гадким пятном (одиночество которого не уменьшает его проблемности). Плохо. Очень плохо.

А все почему? А все потому, что нужно идти на работу!

Нужно вытащить себя из тепла и уюта и отправить в ссылку на другой конец Москвы. Туда, где вяло суетятся невыспавшиеся братья и сестры по разуму (то есть сослуживцы), где шныряет по узкому коридору невыспавшийся босс и где орудует шваброй невыспавшаяся уборщица (самозабвенно мечтающая прихлопнуть каждого, кто проливает чай на пол, – и ведь абсолютно права!).

У вас то же самое?

Прекрасно, значит, не я одна такая несчастная по понедельникам.

Зато утренние подъемы по вторникам, средам, четвергам и пятницам не переполняют мое тело и душу трагизмом, и вовсе не потому, что на мелкую и крупную моторику уже не влияют выходные, а потому что я выбрала себе такую работу, которая позволяет лениться, мечтать и даже прогуливать (пусть это будет нашим маленьким секретом… злоупотребляю я, в общем-то, не часто). И если бы не планерки по понедельникам, на которые категорически нельзя опаздывать, я бы сказала, что меня все устраивает.

– Посмотри на часы, – сурово скажет мой босс Андрей Юрьевич Бондаренко (симпатичный мужчина, кстати).

– И что случилось на этот раз? – усмехнется старший менеджер средненьких проектов Лариса Витальевна Глухова (когда-то она трудилась над обертками для сливочного масла и маргарина, затем лет десять посвятила буклетам – есть чем гордиться, а уж потом переметнулась к нам и взлетела по служебной лестнице…).

– Ох, сейчас всем тяжело, но расслабляться нельзя, – туманно и тактично выдаст руководитель коммерческого отдела Иван Иванович Мухин (нормальный товарищ, если не вспоминать о его подвигах на корпоративных вечеринках, когда он из флегматика превращается в горного козла – отряд: парнокопытные, семейство: полорогие, тип: похотливые).

– Кофе будешь? – отправляя сигарету за ухо, в качестве моральной поддержки по-простецки спросит гениальнейший художник и лоботряс Середа (зовут Леонидом, но об этом редко кто вспоминает).

– Андрей Юрьевич, в запасе еще пять минут. Лариса Витальевна, не волнуйтесь, проблем пока не наблюдается. Иван Иванович, вы абсолютно правы, нужно быть в тонусе. Валяй, Середа, давай сюда свой кофе, – отвечу я всем по порядку и плюхнусь на свободный стул.

Опаздываю я очень редко, но почему-то внимание окружающих всегда сосредоточено именно на мне. И я уверена, даже те, кто терпеть меня не может, втайне меня ровно с такой же силой горячо любят. Особенно это касается Ларисы Витальевны.

Забыла сказать! Работаю я в дизайн-студии «Ла-Пэкс». Жилые и нежилые помещения под нашим чутким руководством превращаются в нетленные произведения искусства.

Ваши проблемы, связанные с интерьером, – наши проблемы.

Воплощаем мечты, расширяем пространство, создаем настроение, дарим гармонию и так далее.

Собственно, это правда – у нас не какая-нибудь шарашкина контора, а весьма приличная студия, в которой на каждый квадратный метр приходится по два профессионала (я, конечно же, не исключение).

Последнее время владельцы загородных домов, магазинов и ресторанов заваливают «Ла-Пэкс» заказами (ну, один-два крупных заказа в месяц случается), в связи с чем Бондаренко растягивает планерку на целый час (подсознательно он боится, что рядом с белой полосой нагло пристроится широкая черная) – тоска зеленая, в которой нуждается только Лариса Витальевна (уверена, она тайно влюблена в босса и косо смотрит в мою сторону и по этому поводу тоже – ревность пока еще никто не отменял).

А я – дизайнер. Мне нравится смешивать цвета, ткани, солнечный свет и ничего не значащую ерунду. Мне нравится придумывать и менять, делать ярче или, наоборот, спокойнее. И даже портить нравится! Портить в лучшую сторону, если вы меня понимаете…

Специализируюсь я на жилых помещениях. Скрепя сердце, Андрей Юрьевич частенько доверяет мне бодренькие проекты и всегда, когда я отправляюсь на первую встречу с новым клиентом, стоит у окна и провожает меня взглядом. Наверное, в этом и кроется разгадка ревности Ларисы Витальевны.

О! Я могла бы ее утешить и объяснить, что таким образом Андрей Юрьевич лишь успокаивает себя. Иногда мне даже кажется, будто я слышу его «заговор на удачу», слышу, как в спину летит: «она будет вести себя хорошо», «она ничего не отчебучит», «умоляю, Наташа, не нужно креатива, только не в этот раз…», «и… и веди себя прилично, черт побери!!!».

Я хороший дизайнер. И Андрей Юрьевич об этом знает.

* * *

В офис я влетела без пятнадцати девять. Если учесть настойчиво падающий снег, гололед, общее желание огромного количества владельцев транспортных средств добраться до работы вовремя, а также очередь на заправке за бензином (наивкуснейшим Аи-95), то результат неплохой.

Без пяти девять я уже была на планерке. Лариса Витальевна многозначительно фыркнула и посмотрела на часы (не дождешься!), а Середа молча придвинул мне пластиковый стаканчик с остывшим кофе.

– Спасибо, – кивнула я, нетерпеливо барабаня пальцами по столу.

– У Бондаренко есть для тебя работенка, – наклонившись к моему уху, шепнул он. – Кажется, крупная рыба попалась в сеть…

О, обожаю ответственность. Обожаю, когда от меня зависит очень многое. Мне кажется, я становлюсь выше ростом, худее килограмма на два, еще привлекательнее и талантливее (хотя куда уж больше). Предвкушение Великой Игры Света и Тени дрожит в груди робко и уверенно одновременно. Невозможное возможно – и это в моей власти! Ну все… понеслось… Воображение опять делает кувырок через голову и приводит к глобальному сотрясению мозга.

До разговора с Бондаренко лучше ни о чем не думать.

Хм, интересно, речь идет о квартире или коттедже? Интересно, какой стиль интересует пока неведомого владельца роскошной жилплощади («крупной рыбы»), интересно, сколько ему лет? И вообще, речь о мужчине? Сейчас это важно… Сейчас бы меня это взбодрило.

– А подробности? – Я ответно наклонилась к Середе и сразу наткнулась на укоризненный взгляд Ларисы Витальевны.

Ну а теперь вы чем недовольны, многоуважаемая? Или вы имеете виды и на нашего гениального художника тоже?

– С подробностями пока негусто, но ждать осталось недолго… клиент явится к десяти.

– Уже приятно то, что планерка не растянется на полтора часа, – усмехнулась я и откинулась на мягкую спинку стула.

На этой радостной ноте в переговорную зашел Бондаренко, закрыл за собой дверь, многозначительно посмотрел на меня (не волнуйтесь, Андрей Юрьевич, я все знаю) и направился к привычному месту во главе стола.

– Доброе утро. Ну что ж, пожалуй, начнем…

Валяйте.

Ага, нужно работать лучше – да это практически мой девиз!

Ага, за опоздания будут штрафовать – а гололед – уважительная причина?

Ага, многие курят по три часа в день – Минздрав, ау-у-у…

Ага, канцтовары по-прежнему исчезают из шкафа со скоростью звука – я давно говорила, что нужно обыскивать при выходе… это так возбуждающе… и лучше, если это будет делать сам Андрей Юрьевич (уверена, со стороны Ларисы Витальевны возражений не последует).

Ага, новые образцы тканей до рези в глазах напоминают старые – а это и есть старые, я сама порекомендовала ответственной Олечке перемешать странички каталога…

Ага, премии не будет – надо бы начать курить по три часа в день…

Ага, мы получили два крупных заказа – один мой, никому не отдам!

Ага, можно расходиться по рабочим местам – а как же фраза «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться»?!

– Наташа, я тебя жду в своем кабинете в десять часов пятнадцать минут…

О да, о да! Наконец-то я погружусь с головой в творчество, гульну на широкую ногу в плане реализации своих идей, получу приличные денежки и… и сделаю ремонт в собственной квартире. Ага, а то я как сапожник без сапог – дома сплошной хаос. Ни тебе трости и шляпы в прихожей, ни газетницы-виньетки цвета шоколадного пряника там же, ни японского светильника высотой один метр, ни скульптуры обнаженной Андромеды, возлежащей на камне (надеюсь, вы понимаете, что это шутка, никаких голых Андромед мое дизайнерское сердце не выдержит!). Сейчас подумала об этом, и стало жалко собственную квартирку, вздыхающую по декоративной штукатурке и длинноворсному валику.

– …как я уже сказал, у нас два крупных заказа. Один твой, один Бережкова… В десять приедет клиент, кстати, он мой бывший одноклассник…

Отлично. Значит, ему сорок лет (мой любимый возраст у мужчин), он не будет задерживать оплату (надежность и своевременность прежде всего!) и он весьма симпатичен (не факт, логики никакой, но мне так приятнее думать).

– …я надеюсь, что… – Бондаренко проткнул меня взглядом насквозь, – я надеюсь, что этот заказ мы выполним на пять баллов.

Можно подумать, кто-то в этом сомневается! Я покосилась на заострившуюся во всех местах Ларису Витальевну и хмыкнула. Да вот, есть среди нас подозрительные, пессимистично настроенные, неуверенные и мрачные личности, которые в данный момент дергают носом и ерзают на стуле. И мне кажется, эти личности однажды вступят в связь с космосом и навлекут на «Ла-Пэкс» большие неприятности в виде форс-мажора в кубе. А что? Какие мысли, такие и обстоятельства, такое и будущее…

– Андрей Юрьевич, я вас хоть раз подводила? – этот вопрос я задала с профессиональной серьезностью и с не менее профессиональной обидой.

– Нет, – проскрипел Бондаренко, хмуря лоб, нервно расстегивая пуговицы пиджака и отводя глаза в сторону.

И это абсолютная правда. И в этом весь парадокс! Я никогда не совершала ничего ужасного, никогда не грубила клиентам, никогда не обманывала их. Зато я предлагала то, о чем они упорно мечтали долгие годы (но боялись попросить…). Я всегда задавала вопрос: вы уверены? – и укладывалась в срок.

И никогда не втаскивала под покровом ночи в чью-нибудь квартиру все ту же голую Андромеду.

Но Андрей Юрьевич Бондаренко настойчиво ждет от меня чего-то подобного. И не только он.

«Понимаешь… – обычно начинает вносить ясность философично настроенный Середа, – ты слишком живая. Страшно подумать, что у тебя в голове. Им страшно. И даже мне иногда. Ты непредсказуема, а это всегда пугает людей. – Тут он обычно выдерживает паузу, щелкает зажигалкой и вдыхает сигаретный дым. – Они боятся твоих слов, потому что ты мимоходом можешь вскрыть правду, как консервным ножом обычно вскрывают банку зеленого горошка. Твой стоп-кран давно сорван и не работает. Они безоружны».

Слушать подобные изречения приятно, но мне кажется, я к этой философии имею весьма туманное отношение. Хотя я сильная. Очень сильная! И да, меня все боятся! Р-р-р…

К 10.15 я успела очень многое. Выпила три стаканчика кофе, показала язык по-прежнему остроугольной Глуховой, получила вслед банальное: «ненормальная» и обсудила с Середой предстоящую победу на всех фронтах – уложилась в двадцать минут. И точно в назначенное время легко и непринужденно распахнула дверь кабинета Бондаренко.

– Доброе утро. – Я выдала самую лучезарную улыбку и тут же утонула в комплиментах, которые посыпались на мою голову со стороны отчего-то порозовевшего Андрея Юрьевича. «Лучший дизайнер…», «Наташа у нас молодец…», «Самые ответственные заказы я всегда доверяю только ей…».

Да, доброе утро, мои дорогие!

Я здесь, и счастье вам обеспечено!

* * *

«Крупной рыбой» оказался приятный брюнет в темно-сером костюме, белой рубашке и навязчиво полосатом галстуке. Александр Сергеевич Листопадов.

Какая фамилия! Ах, ну почему сейчас конец ноября, а не вторая половина сентября? Это было бы очень уместно и кстати!

Листопадов.

Листопадов.

Листопадов!

Осенняя песня – бордовое на золотом, оранжевое вперемешку с уходящим зеленым. И полосочки на галстуке не просто так, не случайно… это веточки…

– Наташа, – Бондаренко вернул меня с небес на землю, – полагаю, ты сможешь приступить уже завтра?

– Если вы заняты, я могу и подождать, – мягко улыбнулся Александр Сергеевич.

Хм, я занята… угу… но уж ладно, выкрою для вас полдня… или недельку… посмотрим, посмотрим…

Глаза Бондаренко предупредительно вспыхнули, короткая светлая челка ощетинилась: «Только попробуй, Амелина, только попробуй сбиться с правильного курса…»

– Я совершенно не занята и завтра буду рада осмотреть вашу квартиру. Вы поделитесь своими пожеланиями, я предложу что-то свое, и в конце концов мы обязательно отыщем золотую середину.

Такую же золотую, как и ваша фамилия.

– Прекрасно. – Александр Сергеевич чуть подался вперед и прищурился. – Я очень рад, что именно вы будете мне помогать.

Сердце потупило взор и зашаркало ножкой. Я старалась, старалась не думать: а вдруг это он? Тот самый? Ну, вы меня понимаете… Невозможный, невероятный, самый лучший. Старалась, но воображение несло вперед, не цепляясь даже за кочки. Надо признать, мой интерес к Листопадову резко превысил отметку под названием «Работа», и случилось это как минимум десять минут назад…

Мне нравится его уверенность в себе, и он наверняка избалован женским вниманием – и это тоже нравится. И что его брюнетистые волосы длинноваты и ждут встречи с парикмахером, и что идеальная трехдневная небритость делает его похожим на лихого пирата и уставшего командировочного одновременно, и что он уже (улыбкой, жестом, прищуром) сделал свой ход – нравится!

Легко ли вскружить голову такому мужчине?

Уверена, нет.

Я имею в виду не флирт и последующие коротко-взрослые отношения, а банальное биение его сердца – ух, ух, ух!

А мне необходимо именно его сердце – раз и навсегда. Раз и навсегда.

– Взаимно, – ответила я и многозначительно посмотрела на Бондаренко.

«А у вас весьма симпатичные бывшие одноклассники, Андрей Юрьевич… ага!»

По лицу моего босса пробежала тень ужаса, он побледнел и хлопнулся в обморок!

Шучу. Он просто тяжело вздохнул и опустился в кресло. И, наверное, с удвоенной силой и верой принялся читать «заговор на удачу».

Глава 2

Вопрос на засыпку: Как отличить настоящего мужчину от подделки?

Ответ: Проверьте его на прочность!

Возможно, Лариса Витальевна и права – я ненормальная. Вчерашнее наваждение прошло, и утром я уже не чувствовала легкого маразматического головокружения, которое в народе называется влюбленностью. И это меня очень порадовало, потому что только холод во всех жизненно важных органах позволяет воспринимать происходящее объективно. Сначала нужно оглядеться, расставить ловушки и вообще решить – мой это случай или нет. Не иду ли я по ложному следу? Не тороплюсь ли я? А уж потом…

Пятикомнатная квартира Листопадова находилась в элитной трехсекционной новостройке в районе проспекта Мира и имела добротную отделку, большущие окна, две ванные комнаты и стеклянный закуток, предназначенный для зимнего сада, – краткое описание, торопливо данное вчера Бондаренко. Работа предстояла огромная. Мое дизайнерское сердце предвкушало праздник! Еще не прикоснувшись к атмосфере квартиры, я мысленно перебирала ткани и краску, предполагала поездку на аукцион мебели, а заодно и в магазины-лавчонки, где иногда можно раздобыть настоящие сокровища. Мне почему-то казалось, что Александр Сергеевич потянется к современному классическому стилю. Современному с налетом старины. Его усталость будет очень хорошо гармонировать с пухлыми пружинными сиденьями кресел и с натуральными материалами спокойных тонов. Его целеустремленность удобно устроится среди геометрии мебели, а ирония, точно мячик для пинг-понга, будет отскакивать от зеркал и книжных полок – влево-вправо, влево-вправо…

Александр Сергеевич, я уже еду!

До проспекта Мира я добралась быстро, мой серо-голубой «Фольксваген», мой Мышонок, стоически выдержал ранний ноябрьский снег и чихнул только один раз при выезде со двора. Нет, к зиме я категорически не готова и поэтому до сих пор щеголяю в короткой юбке и коротком плаще, щедро демонстрирующих мои очаровательные коленки.

Поднявшись на третий этаж, я немного потопталась около широкой двери (в такой проем влезет не только Андромеда, но и спасший ее от морского чудовища Персей в придачу, причем в горизонтальном положении) и только затем надавила на кнопку дурацкого гламурного звонка.

– Наташа, здравствуйте, – распахнув дверь, поприветствовал меня Александр Сергеевич Листопадов. Он был одет в джинсы, тонкий синий свитер и казался моложе, чем вчера.

– Здравствуйте, – дежурно улыбнулась я и, кивнув на звонок, добавила: – Его-то мы заменим в первую очередь.

– Согласен, – усмехнулся Александр Сергеевич и поднял руки вверх, сдаваясь. – Собственно, он уже был прилеплен, когда я въехал.

– Так вы живете здесь? – поинтересовалась я, перешагивая порог.

– Да, прежнее жилье я отдал брату – он скоропалительно женился, а ютиться в гостинице или съемной квартире мне не хотелось. Я совершенно спокойно отношусь к запаху краски и ничего не имею против временных неудобств… Ремонт так ремонт! Мне здесь нравится. И, если быть честным, большую часть дня я пропадаю в офисе.

– А чем вы занимаетесь? – Я скинула сапожки, бросила сумку на тощую кушетку, сняла плащ, передала его в заботливые руки Александра Сергеевича и машинально одернула кофточку.

– Бытовой техникой.

– Вы ее изобретаете? – широко улыбнулась я.

– Нет, – он улыбнулся в ответ, – продаю оптом и в розницу.

– То есть нам с вами не нужно будет беспокоится о том, где купить пылесос?

– Абсолютно верно!

– Ну, показывайте свои владения.

Аккуратно повесив мой плащ на вешалку временного простенького шкафа, Александр Сергеевич приглашающе махнул рукой.

– Чувствуйте себя как дома, Наташа.

Отделка действительно оказалась добротной, и главное – ничего лишнего. Бери да делай все, что душе угодно! Это значительно облегчит мне задачу, потому что лишние перегородки, неуместные арочки, лепнина то тут, то там безнадежно засоряют пространство и сначала приходится стирать ненужные штрихи и только потом браться за волшебную палочку собственного вдохновения.

Три комнаты были абсолютно пусты, две другие – минимально обжиты Листопадовым. Пара столов, стулья, кресло, еще один шкаф (помощнее и повыше), жалюзи, телевизор, книги в углу неряшливой стопкой, папки на высоком барном табурете, чашка на подоконнике, стакан, бутылка виски.

Кухня же меня удивила. Похоже, бытовой техникой Александр Сергеевич решил запастись заранее (или его склады переполнены?). В углу – шестидверный холодильник цвета нержавеющей стали, рядом угадывался винный шкаф. На стеклянном столе расположились соковыжималка, чайник и кофеварка. На тумбах в ряд – микроволновка, тостер, маленький телевизор, DVD-плеер, космическая магнитола. Далее – плита, еще один барный табурет, мойка.

– А давно вы здесь живете? – поинтересовалась я.

– Можно сказать, что и давно. Полгода. Поначалу хотел сделать ремонт сразу, но мне предстояла череда командировок, и это суетное событие я немного отложил. Я из тех педантов, который должны следить за каждой мелочью.

– Прекрасно вас понимаю.

Я обернулась. Александр Сергеевич потер гладко выбритую щеку и шагнул ко мне. Показалось или в его глазах сверкнул огонь самодовольства и жадности?

Эй, не нужно на меня так смотреть…

Я не голая Андромеда! Я вообще не имею к ней никакого отношения!

– Я очень рад, что Андрей порекомендовал мне именно вас, Наташа.

– Полагаю, он это сделал скрепя сердце.

– Почему?

Пожав плечами, я прошла мимо Листопадова. А что я могла ему ответить? Что Бондаренко тайно побаивается меня? Или что он побаивается моего буйного вдохновения? Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, вы еще не знаете, с кем связались. Вы еще не знаете, на кого вы так жадно смотрите – на женщину, которая открыла охоту на необыкновенного мужчину! Хм, а допустимы ли во время охоты случайные жертвы? Пах-пах-пах! Кто не спрятался – я не виновата.

И почему он все время произносит мое имя так, точно оно означает – «проходите, раздевайтесь и ложитесь на кушетку»? Это сбивает меня с толку, я путаюсь. Кто на кого охотится?!!

Ванные комнаты не произвели на меня особого впечатления, а вот около стеклянного закуточка, предназначенного для зимнего сада, я задержалась.

– Александр Сергеевич, вы любите цветы?

– Наташа, зовите меня как-нибудь покороче. – Его губы тронула улыбка Чеширского Кота.

– Так вы любите цветы, Александр?

– При условии, что за ними ухаживает кто-то другой.

– Полагаю, у вас не будет с этим проблем.

– Вы правильно полагаете, Наташа.

– А может, организовать здесь ваш кабинет? Ну их – эти цветы, а? – я наклонила голову набок, старательно изображая Алису, предлагающую по умеренной цене билет в Страну чудес.

– Неплохая идея.

– М-м-м… цветы все же нужны.

Я вернулась к входной двери, достала из сумки планшет, карандаш и прислушалась к себе – где-то там внутри здорово чесалось столь опасное вдохновение… Александр Сергеевич, мне сейчас совершенно не до вас, уж извините за прямоту.

Острое желание немедленно сделать несколько набросков подтолкнуло меня в сторону одной из комнат – самой маленькой (понятие «маленькая» в этой квартире весьма относительно), с видом из окна на уютный дворик. Здесь лучше всего сделать спальню. Встал утром, потянулся, взглянул на заснеженные деревья и скамейки (или на зеленую газонную траву), почувствовал себя бодро и – вперед на кухню за чашкой ароматного кофе!

– Здесь лучше всего сделать спальню! – крикнула я, остановившись в центре комнаты. Карандаш крутанулся в пальцах и забегал по листу бумаги.

Акцент на окно – ткань из коллекции «Сахара»… и широкая лента с дымчатыми прожилками из коллекции «Приват».

Обои жесткие и шершавые, но теплого цвета – французские.

Свет лучше направить на…

– Да, здесь будет спальня, – раздался за моей спиной вкрадчивый голос Александра Сергеевича Листопадова.

От неожиданности я вздрогнула и чуть было не уронила карандаш. Ой!

Ну и зачем так подкрадываться?

На цыпочках он, что ли, шел?

Моему вдохновению, можно сказать, дали подзатыльник, но, боясь сбиться с необходимого настроя, оборачиваться я не стала. Пальцы вновь сжали карандаш, и через пару секунд на бумаге появился широкий прямоугольник, который еще бы через пару секунд превратился в кровать, но, увы, этому не суждено было случиться.

Ухо (мое маленькое миленькое ушко) обожгло дыхание Листопадова. Я и не предполагала, что он подкрался настолько близко! Я и не предполагала, что он настолько охоч… тьфу!.. горяч!.. тьфу! Бесцеремонен, самодоволен и жаден!!!

– Наташа…

Его руки окольцевали меня в момент, его бедра (или как там называется эта часть тела?) прижались к моему заду, мыски его тапок уперлись в мои пятки. Нет, ну я считаю, после такого порядочные мужчины женятся!

Справка

Мое отношение к происходящему

Я уверена, что двадцать шесть мелких конопушек, почти тридцать лет обитающих на моей переносице, сейчас гневно подпрыгивают, наскакивая друг на друга.

Куда катится мир?! Куда катится мир – я вас спрашиваю? Стоит произнести слово «спальня» наедине с мужчиной, как он тут же начинает расстегивать ширинку и стягивать штаны! Хорошо, что он не видел нарисованный мною прямоугольник (не успел, ибо его снедал приступ страсти), а куда бы гражданина Листопадова занесло тогда? Хотя дальше некуда…

Дурак.

Мне никогда не нравился примитивизм – он меня морщит и дробит на одинаково маленькие кусочки раздражения. А то, что сейчас происходило за моей спиной (я-то к этому никакого отношения не имею), было настолько безвкусным, безжизненным и нелепым, что хотелось просто сказать: «Да успокойтесь вы уже, Александр Сергеевич, вы мне не нужны даже в качестве музейного экспоната».

Резко развернувшись, я оттолкнула от себя Листопадова и шмякнула его по брюнетистой башке планшетом (жаль, планшет не формата А3 и даже не А4, и вообще жаль, что под рукой нет ни одного кирпича). Теперь пришел черед вздрогнуть Александру Сергеевичу.

– Наташа, вы меня не так поняли… в любом случае – извините…

Раскаяния на его лице не читалось, зато разочарование проявилось в каждой морщинке вокруг глаз и на лбу.

Размечтался, разбежался!

Вот уж никогда не думала, что моя работа и опасна и трудна.

– Лучше молчите, а то я опять тресну вас по голове, – многообещающе прошипела я, одернула кофточку и решительно направилась к выходу. В душе моей поднималась запоздалая буря, но направлена она, как ни странно, была не на резко погрустневшего Листопадова, а на Андрея Юрьевича Бондаренко – моего босса, который должен был знать о пагубной прыти бывшего одноклассника. – Не провожайте меня, не надо! – грозно выпалила я, срывая с вешалки плащ.

– Наташа, я не хотел вас обидеть… не удержался, простите… давайте забудем и попробуем еще раз…

– Еще раз? – переспросила я. – Давайте! Значит, я сейчас встану к вам спиной, начну рисовать, а вы, пожалуйста, медленно подходите сзади и, если почувствуете легкое недомогание в области паха, сразу начинайте глубоко и ритмично дышать, как беременная женщина во время схваток – вдох, тужимся, выдох! И отходите в сторону, потому что я за себя не ручаюсь!

Дверью я хлопнула так, что гламурный звонок издал жалостливый писк.

Ну, Андрей Юрьевич, погоди!

* * *

Пересекая клиентский зал, я оттачивала убийственные фразы. «Какого черта!», «А из вас бы вышла отличная сваха!», «А за сводничество есть статья в Уголовном кодексе?».

Кивая администратору Олечке, я уже возводила к потолку пирамиду требований. «Повышение заработной платы в два раза!», «Повышение бонуса с каждого проекта на сорок процентов!», «Стеклянную ванну с двумя подголовниками, прибывшую на прошлой недели из Милана для спа-салона, я забираю себе!», «И папирус с красно-коричневыми иероглифами тоже!».

Сворачивая к кабинету Бондаренко, я чувствовала, как растут клыки… Настоящие. Вампирские. Три с половиной сантиметра в длину и один в ширину.

Здравствуйте, Андрей Юрьевич. Сколько еще ваших бывших одноклассников скучают без женского тепла в своих необустроенных многокомнатных квартирах? Сколько из них окончательно и бесповоротно теряют разум при слове «спальня»? Скольким ни в коем случае нельзя показывать нарисованный прямоугольник, обозначающий двуспальную кровать?

Пожалуй, ванной и папирусом вы не отделаетесь…

Хлоп! – это я закрыла за собой дверь.

Андрей Юрьевич оторвался от ноутбука и вопросительно посмотрел на меня. О, если бы его правая рука не вздрогнула на «мышке», если бы его левая щека не дернулась, точно ее пробило током, если бы крылья носа не раздулись в паруса, я бы ни за что не подумала, будто он догадывается о цели моего визита. Александр Сергеевич Листопадов, видимо, поторопился позвонить и объяснить «маленькое недоразумение».

Я села на стул рядом с Бондаренко, закинула ногу на ногу и молча уставилась на него, старательно нагнетая атмосферу. Наверное, мои серые глаза метали ярко-оранжевые молнии, потому что Андрей Юрьевич сдался довольно быстро.

– Это недоразумение, – спокойно произнес он.

– Маленькое недоразумение, – дополнила я, улыбаясь и демонстрируя вампирские клыки.

Кто бы сомневался, что наглое домогательство не будет интерпретировано как-то иначе! Чуть-чуть подкрался, совсем несильно обнял, случайно прижался и… бац! Ничего не получилось! Облом! А чего не было, то и не считается. Так?

Не-а. Я против.

– Наташа, он мне позвонил… он сожалеет… он даже не успел толком объяснить тебе и извиниться… Я же не думал… – На лбу Андрея Юрьевича выступили маленькие капельки пота. – Саша хотел обустроить квартиру и… Да в общем-то он нормальный парень… любитель женщин, но без всяких завихрений.

Бондаренко резко встал с директорского кресла и сделал марш-бросок к окну, видимо, в данную минуту ему не хватало воздуха и света, а может, его беспокоили мои вампирские клыки, с которых на дорогущий паркет капала кровь предыдущих жертв.

Я тоже встала и, не отказывая себе ни в чем, направилась следом. Остановившись за шаг до обожаемого босса, я посмотрела ему в глаза и на удивление спокойно и даже тихо спросила:

– А могу я к вам прижаться? Я тоже нормальная и без завихрений. Почти без завихрений… Потом, наверное, я тоже буду сожалеть, но сейчас мне безумно хочется прижаться к вам… – Я сделала тот самый последний шаг и положила ладони на грудь Андрея Юрьевича. Выражение его лица сказало о многом… уверена, он уже мечтал выпрыгнуть из окна. – И я вам тоже все объясню… потом… и тоже извинюсь… – Я чуть помедлила, прикидывая, обнаглеть или не стоит, и расстегнула верхнюю пуговицу его нежно-голубой рубашки… – даже два раза извинюсь… или три…

– Амелина! – взревел Бондаренко, не выдержав моего убийственного голоса и не менее убийственных действий. – Ты в своем уме?! – Резко отстранив меня, он решительно вернулся в кресло, придвинулся к столу и сложил руки перед собой, точно первоклассник-отличник. – Хватит! Давай поговорим серьезно.

– Ладно, – кивнула я и тоже вернулась на свое место. – Вы хотите сказать, что не знали…

– Не знал, – быстро перебил меня Андрей Юрьевич.

– Я даже наброски сделать не успела, а он…

– Негодяй.

– Точно. И это еще мягко сказано.

– Через меня он приносит свои извинения.

– Может, вернемся к окну? – мило поинтересовалась я, намекая на то, что банальное «прости» вряд ли меня утешит. Я вообще-то всем могу разболтать о случившемся. «У Бондаренко друг маньяк?» – «Ага!»

– Наташа… – Андрей Юрьевич нервно провел пятерней по коротко стриженным светлым волосам. – Поверишь ты или нет, – тон его голоса стал привычно официальным, – но мне стыдно за этого… хм… Обещаю, следующий крупный заказ будет твоим, а Листопадовым займется кто-нибудь другой.

– Пусть им займется Уточкина, – мстительно выдвинула я первое требование.

– Э-э-э… – Мой босс поджал губы, а затем, проанализировав мое предложение, охотно согласился: – Хорошо.

Анжелика Уточкина не слишком хороший дизайнер, но девушка весьма старательная и исполнительная. Ее внешность наверняка понравится господину Листопадову. Рост – два метра, вес – восемьдесят килограммов, сорок второй размер ноги и ряд неискоренимых привычек, от которых сладко не будет: чешет нос, когда думает, облизывается, когда занимается выбором цвета, и крякает, когда довольна результатом. Еще она курит крепкие сигареты, обожает блюда с чесноком и арбузный парфюм. А еще она племянница подруги мамы Андрея Юрьевича, в связи с чем он тяжело вздыхает и мирится со столь колоритной и малополезной персоной в своей студии.

– Мне нужны два дня отпуска – завтра и послезавтра, – продолжила я наглеть.

– Нет, – Бондаренко покачал головой и торопливо застегнул пуговицу рубашки, на которой после отказа сразу сфокусировался мой взгляд.

Если честно, взрывоопасный настрой резко пошел на убыль, вероятно, удачная идея с Уточкиной осчастливила меня по полной программе. Фиг с ней – с ванной, фиг и с папирусом. Представляю лицо Листопадова, когда он откроет дверь и увидит своего нового дизайнера. Анжелика, не забудь про чеснок!

Сейчас мне больше всего хотелось поболтать с Середой – это окончательно меня успокоит. И потом, он лучше всех на свете умеет готовить быстрорастворимый кофе в пластиковом стаканчике, а от горьковатого ароматного наслаждения я бы сейчас не отказалась.

– Ну и не надо. – Я пожала плечами, еще раз многозначительно посмотрела в сторону окна и встала. – И следующий крупный заказ будет мой.

– Да.

У Середы тоже есть личный кабинет – малюсенький, заваленный рулонами бумаги, баллончиками и тюбиками с краской, карандашами, мелками, какими-то непонятными штуками, напоминающими лекала, обрывками ткани и прочей ерундой. И над этим многоярусным бардаком он отчаянно трясется – уборщице категорически не позволено переступать порог комнатенки великого художника. На подоконнике стоит запрещенный пожарной службой чайник, обклеенная мелкими декоративными камушками обыкновенная банка с сахарным песком и банка с гранулами кофе. Когда Лёне лень идти к кофемашине, он готовит кофе, не отходя от мольберта (так я называю его стол-трансформер, который умеет принимать такие причудливые формы, что иногда даже становится страшно). Хороший кабинет для хорошего парня.

– Середа, буквально час назад меня возжелал мужчина, – торжественно произнесла я, забираясь на подоконник.

– Он жив? – закладывая огрызок карандаша за ухо, поинтересовался он.

– Жив, – улыбнулась я.

– Только не говори, что это наша «крупная рыба».

– Увы. Столько планов, и все мимо… А я-то надеялась…

Протянув руку, Середа нажал на кнопку чайника и крутанул табурет в мою сторону.

– Выкладывай подробности, – сказал он, и я заметила в его глазах особый блеск, суливший мне хорошие вести.

Он что-то знает. И это каким-то образом касается меня.

Играя по давно принятым правилам, я в красках выложила историю встречи с Листопадовым, затем перешла на разговор с Бондаренко и замолчала, надеясь получить и свою порцию сплетен-новостей.

– Ты не забыла? У нас на данном этапе два крупных проекта…

В комнатенке запахло кофе, я сделала глубокий вдох, встретилась взглядом с Середой и закусила нижнюю губу.

Точно! У нас два крупных проекта. Ну я и балда! Уточкину с ее арбузно-чесночным запахом из уравнения необходимо убрать. Мне просто нужно поменяться с Бережковым заказами, и жизнь вновь засияет радужными красками… Еще не все потеряно!

Соскочив с подоконника, я полетела к двери.

– Стой! – воскликнул Середа, хватая меня за локоть.

– Я к Бондаренко!

– Подожди… – Он отпустил мою руку, протянул стаканчик с кофе и лениво сел на табурет. – Пей и слушай.

И я послушно развесила опаленные дыханием Листопадова уши и принялась слушать. Картина вырисовывалась заманчиво-преотличная, но… но если еще вчера я думала, будто мне доверили крупное дело (ура таланту!), то теперь я понимала, что на меня попросту свалили пусть и объемную, но рутинную работу (авось она со своим характером разберется с Сашкой Листопадовым). Пятикомнатные хоромы на проспекте Мира – это здорово, но на другой чаше весов покоились куда более щедрые перспективы… И эти перспективы почему-то достались не мне. А Бережкову. Цепкому карьеристу и подлизе!

Иными словами, меня грамотно отвели в сторону – от греха подальше, чтобы не путалась под ногами…

Нет, я ни за что не уступлю. Это принципиальный вопрос. Я столько ждала, столько мечтала, столько надеялась. Бондаренко миллион раз обещал мне стоящее дело, а сам… Еще вчера я была на седьмом небе от счастья…

– У него дом за городом?

– Да, пятнадцать километров от МКАД. Особняк – правое крыло, левое крыло, лестницы, колонны, залы, большие и маленькие комнаты… Дмитрий Сергеевич Кондрашов. Это имя тебе ни о чем не говорит? – Середа поскреб небритую щеку и приподнял правую бровь. – Ну же?

– Э-э-э… – протянула я и честно добавила: – Нет.

– Недвижимость. Он покупает землю, дома, он строит, обновляет и так далее. Кондрашов один из самых успешных бизнесменов на данный момент – трудоголик до мозга костей. Пару раз он мелькал в прессе, однажды я видел его по телику в передаче для зануд.

– И чего он хочет? – нетерпеливо перебила я.

– Кажется, речь идет о частичном преображении его жилплощади.

Допив кофе, отправив пустой стаканчик в мусорную корзину, я посмотрела на довольного собой Середу и весомо выдохнула:

– Спасибо, друг.

– Ерунда, – усмехнулся он и вновь взялся за карандаш. – Не упусти шанс, Наташка.

– Ни за что, – твердо ответила я.

Пятнадцать минут, проведенные в Интернете, лишь закрепили мою решимость. Я давно мечтала о таком проекте, давно клянчила что-то очень серьезное и важное, но Бондаренко всегда ловко уводил меня в сторону. Вот и сейчас, зная о моих наполеоновских планах на творческо-профессиональную жизнь, он устранил меня при помощи Листопадова. Пусть, мол, занимается пятикомнатной квартирой в новостройке и думает, будто ей здорово повезло. И не высовывается. И не гремит своими идеями. И не задает кучу вопросов.

Ясненько… Андрей Юрьевич мне, как всегда, не доверяет…

Статьи в Интернете я целиком читать не стала – и так было ясно, что речь идет не о «крупной рыбе», а о самой настоящей Акуле. Фотографий Кондрашова имелось мало, крупный план вообще отсутствовал, и пришлось довольствоваться снимками под названием «третий слева», «шестой во втором ряду» и тому подобное. Но внешность этого расторопного бизнесмена сейчас меня волновала меньше всего (хватит с меня мужчин на сегодня…). Мне хотелось увидеть дом. Хоть уголочек дома! Хоть ступеньку или край крыши! Но, увы, увы, увы…

К Бондаренко я отправилась абсолютно спокойная. Знаете, я вот считаю, что помимо награды за все мои старания (на протяжении о-го-го скольких лет), которые принесли «Ла-Пэкс» верную прибыль, мне еще полагается компенсация за моральный ущерб – денек выдался не из легких!

Андрей Юрьевич, завидев меня, погрустнел.

А что так?

Нездоровится?

Несчастный, он наивно полагал, что благополучно от меня отделался, но не тут-то было…

Я села на тот же стул. Поближе к боссу. И заглянула в его мудрые глаза.

– Я тебя внимательно слушаю, – тяжело вздохнул Андрей Юрьевич и подпер щеку кулаком.

Очень я люблю теплые душевные беседы, способствующие сближению, укрепляющие взаимопонимание и пролонгирующие доверительные отношения.

– Отберите проект у Бережкова и отдайте его мне. А ему всучите мой. А Уточкина пусть и дальше шлифует «однушки».

Справка

Как довести человека до нервного срыва?

Во-первых, нужно почаще о себе напоминать. Тук-тук! Кто там? Не теряйте связь с выбранным объектом, не давайте ему возможности забыть вас, не давайте ему возможности подумать, что жизнь наладилась, что теперь-то уж точно все будет хорошо… Не будет! Ибо на свете есть вы!

Во-вторых, не отступайте и не сдавайтесь! Если нужно, трубите в горн и бейте в барабаны – хуже не будет. Вернее, будет, но не вам.

В-третьих, обязательно пообещайте приходить во снах минимум три раза в неделю – в кошмарных снах. В белом платье, босиком, с метлой в руке и бусами из высушенных куриных голов на шее.

В-четвертых, при случае прикоснитесь к объекту – если вздрогнет, значит, он ваш, если никакой вибрации не наблюдается – не отпускайте, пока не попросит пощады.

В-пятых, скажите, что пошутили, и засмейтесь тем смехом, от которого стынет кровь, седеют волосы и выпадают зубы.

В-шестых… будьте милосердны. Это обычно добивает.

У Андрея Юрьевича явно случился перегруз эмоций – давно мы так часто не общались. Его брови подскочили на лоб, а уголки губ, наоборот, опустились (но, несмотря на это, он все равно продолжал оставаться симпатичным мужчиной сорока лет… может, мне за ним все же поухаживать?.. но выдержит ли его сердце?..).

– Наташа… – Бондаренко кашлянул и покачал головой. – Пожалуйста, иди на свое рабочее место. Если мне не изменяет память, твои долги по отчетности перевалили все мыслимые пределы. Бухгалтерия уже давно считает тебя врагом номер один…

– Они просили у вас мой скальп? – перебила я заговорщицким тоном. – Нет? Ну, тогда не стоит пока возводить мои долги в ранг трагичных, давайте вернемся к цели моего визита.

– Наташа, я очень хорошо отношусь и к тебе, и к твоему таланту…

– …но доверить заказ Кондрашова не могу. Так?

– Так.

Андрей Юрьевич поморщился. Да, представьте себе, я знаю подробности и именно поэтому выйду из вашего кабинета только победителем.

– Вы обещали. Сто раз обещали крупный проект. А сами же по-быстренькому всучили мне своего бывшего одноклассника! Который…

– Кажется, мы об этом уже поговорили.

– С вами – да, но я еще не обсудила это со всем коллективом «Ла-Пэкс».

– Кондрашов – серьезный человек, – резко ответил на мой наглый шантаж Андрей Юрьевич, – и это слишком большая ответственность, чтобы я ее доверил… – он осекся, и наши глаза встретились.

Слишком большая ответственность, чтобы доверить ее мне?

Я медленно поднялась со стула и с чувством произнесла:

– В глубине души вы знаете, что я справлюсь, и в глубине души вы знаете, что я заслужила этот проект, но…

– Сядь!

Понимая, как нелегко гражданину Бондаренко слушать правду, я вновь плюхнулась на стул.

– Пойми, это слишком серьезное дело…

Я поджала губы.

– …Кондрашов не тот человек с которым можно обсуждать цвет обоев в игровой форме…

Я принялась внимательно изучать прямолинейный рисунок паркета.

– …да, ты давно работаешь и уже готова к чему-то весомому…

Я согласно кивнула.

– …но ответственность слишком велика.

Я подняла глаза и пробуравила Андрея Юрьевича укоризненным взглядом.

– …хорошо, – он откинулся на спинку кресла, – ты будешь вести этот проект вместе с Бережковым.

Ну вот еще! С какой стати!

– …и не нужно на меня так смотреть!

– Я не могу вести с ним этот проект… (А ну-ка, щеки, порозовейте немедленно!) Бережков… он… м-м-м… ну как бы это сказать…. м-м-м… он тоже ко мне неравнодушен… и… существует большая вероятность того…

– Наташа!

– Андрей Юрьевич, честное слово, вы не пожалеете! Доверьте мне этот чертов проект! – Мой голос взлетел к потолку и рухнул на Бондаренко.

С минуту он молчал, внимательно изучая меня (лучше бы он изучал мои дипломы и портфолио), а затем провел ладонью по лицу, будто стер вселенскую усталость, и сказал:

– Амелина, делай что хочешь.

И это была победа! О, какая это была победа! Самая лучшая! Самая настоящая!

Не отказывая себе в удовольствии, я бросилась с объятиями к Андрею Юрьевичу и с обожанием поцеловала его в гладковыбритую щеку.

– Вы не пожалеете!

– Пожалею…

– Вы будете мной гордиться!

– Не буду…

– Потом вы пожмете мне руку и увеличите заработную плату!

– Вряд ли…

– Вы сами прибьете мой портрет на доску почета!

– У нас нет доски почета…

– Никогда не поздно ее повесить!

– Амелина!

Я очнулась и поняла, что уж слишком злоупотребляю добротой и растерянностью своего босса. Я практически сидела у него на коленях, мучая объятиями, непрерывно целуя в щеку (щека была замусолена уже прилично…).

Самое время сматываться.

– Извините, – развела я руками и припустила к двери. – А с Бережковым вы сами разберетесь, да? – невинно поинтересовалась я, притормаживая около ряда одинаково стильных стульев.

– Сам, – буркнул Бондаренко и нарочно уткнулся в бумаги. Он был смущен и, скорее всего, злился и на меня, и на себя.

– Андрей Юрьевич, – не удержалась я от маленькой заключительной шалости, – до чего же вы милый! До чего же милый!

– И чтобы бухгалтерия на тебя больше не жаловалась!!! – понесся мне вслед львиный рык.

Глава 3

Вопрос на засыпку: В чем прелесть второй попытки?

Ответ: В два раза больше веры, в два раза больше надежды и, будем надеяться, в два раза меньше проблем. Будем надеяться… да, будем надеяться…

К работе над заказом Кондрашова я готовилась весь день, весь вечер и всю ночь. Толком не зная, какой объем предстоит, я с забытым восторгом перебирала свои старые наброски, рисунки и коротко запротоколированные идеи. В заявке значилось скупое: «Ремонт левого крыла. Благоустройство» – это могло означать что угодно.

Какое у него левое крыло? Размером с футбольное поле или с летнюю беседку?

Как он понимает слова «ремонт» и «благоустройство»? Будем долбить стены или ограничимся новым «живеньким» интерьером?

У людей такое разное представление об этом…

По никогда не подводившей меня привычке я собиралась довериться интуиции и вдохновению и, конечно же, пожеланиям самого Кондрашова, но энергия бурлила через край, и уснула я только в четыре утра (свернувшись калачиком на заваленном фотографиями и бумажками диванчике). Встреча была назначена на двенадцать, и я с легкостью позволила себе подольше поспать.

Пробуждение оказалось приятным, как прохладный сок, тягучим, как сгущенка, и бодрым, как хрустящий тост. Взглянув на часы, я мысленно передала привет боссу и вслух сказала «доброе утро» Дмитрию Сергеевичу Кондрашову (неважно, что он меня не слышит). Уверенность заставляла улыбаться до ушей и заодно подталкивала к зубной щетке и пасте. Такое чувство, будто я начинаю новую жизнь именно сегодня! Я встала на ступеньку выше – я справлюсь, и Бондаренко действительно начнет мной гордиться, и даже Лариса Витальевна вынужденно признает мой талант! И следующий крупный заказ достанется мне автоматически.

Подбирая одежду для первой встречи с Кондрашовым, я решила сделать акцент на своей неземной сексуальности. Нет, вовсе не для того, чтобы покрасоваться и усыпить его бдительность (Акулы, полагаю, вообще не спят), а просто в таком образе я чувствую себя особенно комфортно. Да и кто знает, в чем принято ходить по бесконечным залам особняка?

Ругаясь на приближающуюся зиму, я надела зауженную юбку мини и тонкую белую кофту стретч с глубоким вырезом (уж извините, Андрей Юрьевич, знаю, вам вряд ли понравился бы наряд…). Ярко-оранжевый шарфик, высокие сапоги и короткое бежевое пальто утеплили и подчеркнули мою красоту. Я бы сейчас с удовольствием дотопала до МКАД пешком, а там бы еще плюс пятнадцать километров, но, увы, это нереально, так что пришлось смахивать снег со своего Мышонка и садиться за руль.

Насмотревшись голливудских фильмов, где главная героиня отправляется на встречу с главным героем, и в один прекрасный момент расступаются деревья, и ее взору предстает сногсшибательный дом, я ожидала чего-то подобного, но за последним поворотом маячил самый обыкновенный коттеджный поселок.

Меня это ничуть не огорчило, с болезненной настойчивостью я продолжала предвкушать волшебную работу.

Около бело-красного шлагбаума, преграждающего дорогу, я остановилась и подождала, когда ко мне подойдет представитель охраны. Пухлый коренастый мужичок в куртке с желтой эмблемой на груди и рукаве критически оглядел машину и нараспев поинтересовался:

– Куда направляемся? К кому приехали?

– Здравствуйте, – вежливо поприветствовала я и отрапортовала: – К Кондрашову – дом сто тринадцатый.

Только в этот момент я задумалась о том, что номер дома содержит в себе несчастливое число тринадцать, и неприятный ветерок сомнения первый раз скользнул по душе.

Охранник вынул из глубокого кармана скрученную рулончиком тетрадь, неторопливо расправил ее и стал листать страницы.

– Дизайн-студия «Ла-Пэкс», – на всякий случай добавила я.

– Ага, есть. – Он махнул рукой в сторону невысокой будки (видимо, напарнику), и шлагбаум пополз вверх.

– А не подскажете, где этот дом?

– До самого конца поезжайте. И берите правее – он последний.

Мой Мышонок послушно потрусил на «край деревни».

Дома в поселке в основном были однотипные: бетон, кирпич, большие окна, балконы, бордовая черепица. Однообразие навевало скуку, которая проклюнулась во мне уже через сотню метров. Ну где полет фантазии? Где индивидуальность хозяев? Где? Хотя некоторым товарищам лучше волю не давать…

Свернув направо, добравшись практически до края, я завертела головой, отыскивая нужную мне табличку. Сто девятый, сто одиннадцатый, на другой стороне – сто двенадцатый… хм…

Кондрашов Дмитрий Сергеевич, ау-у-у!!!

Нужного мне дома не было.

Ни справа, ни слева.

Пожав плечами, я выбралась из машины и… и скоропостижно обалдела. То есть мой мозг остановил свою деятельность и, издав испуганное: «Мамочка…», затих. Сердце захлебнулось ритмом и пискнуло, точно мышонок, которого застукали на кухне с желтым куском сладковатого сыра. Нервная система потеряла всякие ориентиры – я глупо вытаращила глаза, надеясь, что этот мираж никогда не растает.

Дом Кондрашова стоял в отдалении прямо передо мной. Частично его прикрывали голые деревца, частично маскировала серая краска стен. Я не видела номера, но четкая уверенность – это он, и только он –разом вскружила голову.

– Мамочка, – выдохнула я, измеряя взглядом длиннющий особняк. – Вот это да-а-а…

И в моем полном распоряжении левое крыло…

Мамочка!!!

Левое крыло! Мое!

Первый раз в жизни я видела такую сказку, первый раз… Дело не в том, что он был огромный, но он являлся чем-то особенным, необыкновенным. Узкий, длинный, таинственный, монолитный.

Вы боитесь привидений?

Они наверняка там есть…

Я села в машину и рванула с места, и уж дальше все пошло по сценарию голливудского фильма – деревья расступились, и на меня навалилась грозная красота великолепного дома Кондрашова.

– Вау! – крикнула я, крепче сжимая руль. – Ва-а-у-у!

Мечты могут стать реальностью, скажу я вам, главное – очень сильно захотеть!

* * *

Этот дом просто обязан хранить в себе множество тайн.

И внутри он должен напоминать шумный, жужжащий улей. Куча детей от грудничкового возраста и до отрочества; мамки-няньки с носовыми платками, слюнявчиками, погремушками, атласами и заумными книжками по психологии; сдержанные дедульки с курительными трубками, бородками и супом-пюре в тарелках; ворчливые и добрые бабушки с вязаньем, подагрой и пучками бесценных советов; помощники с тряпочками, щеточками и тихо-крикливым «Да сколько же можно здесь ходить!»; двоюродные братья и сестры, дяди, тети и седьмая вода на киселе – все должны находиться в постоянном движении, все должны наполнять этот дом суетной жизнью. Это только с виду он строгий и напыщенный, а внутри он теплый, уютный, семейный. И все его любят: каждую ступеньку, каждый угол, каждый закуток…

Не-а, этот дом внутри не такой. Если присмотреться повнимательней, то можно заметить, что крыша у него несколько тяжеловата – она словно бы излишне печется об обитателях дома, старается защитить от мыслимых и немыслимых невзгод. Наверное, в этих комнатах живут в основном женщины, девушки и смешливые сопливые девчонки – свой мир: трогательный, застенчивый, милый…

Не-а… в этом доме тонко пахнет цветами, типографской краской и круассанами. Кругом белые чехлы, напольные вазы и желтый свет. Люстры как созвездие одинаковых капель, полы как приглашение к танцу (раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…), диваны и кресла как любимые домашние животные, которые льнут к ногам и греют при первой же возможности…

– Добрый день. Вы – Наталья Амелина.

Он не спрашивал, он озвучивал реальность, он отодвигал мои фантазии в сторону и давал шанс получить входной билет.

Передо мной стоял стройный, подтянутый мужчина, возраст которого был смыт дождевым октябрем, запорошен снежным январем, перечеркнут обманчивым апрелем и выжжен до пепла горячим песочным июлем. То есть возраст у него категорически отсутствовал, уверена, у него и в паспорте в строке «Дата рождения» вместо цифр зияет дырка от бублика.

Седины нет, но вокруг глаз рассыпаны мелкие морщинки.

Волосы темные, даже густые, но навязчиво присутствуют залысины.

Глаза яркие карие, но как же много плавает в них… точно произошло кораблекрушение и на поверхности воды остались сундуки, бочки, спасательные круги, обломки досок…

Это не Кондрашов. Пусть я и разглядела его на фотографиях плохо, но это не Кондрашов.

– Добрый день. Да, я – Наталья Амелина, дизайнер студии «Ла-Пэкс».

– Проходите, пожалуйста, меня зовут Герман, я – личный помощник Дмитрия Сергеевича.

И хотя к этому мужчине все же должно было прилагаться отчество, я настаивать не стала.

Герман – имя ему жутко подходило и являлось настолько емким и значимым, что психологический барьер первого знакомства я перешагнула с такой же легкостью и любопытством, как и порог дома Дмитрия Сергеевича Кондрашова.

Я ждала… секунд тридцать ждала появления мамок-нянек, детей, бабулек и дедулек, но в просторный холл никто не вошел, и звенящая тишина не была нарушена ни детским визгом, ни ворчанием, ни чем бы то ни было еще. Дом, точно насторожившийся пес, хранил молчание.

О семье Кондрашова я не знала ровным счетом ничего, но представить себе, будто он живет в этих хоромах совершенно один, не могла. Наверное, все разъехались по делам или отдыхают…

– Позвольте ваше пальто.

Я сняла пальто, и его тут же проглотил пузатый шкаф, я сняла сапоги, и их тут же проглотила пузатая тумба, я сунула ноги в предложенные тапочки (которые назвать тапочками можно было с большой натяжкой – мягкие теплые матерчатые туфли с кожаным мысочком и маленьким двухсантиметровым каблучком) и наконец-то вдохнула полной грудью воздух этого невероятного особняка. В мои легкие влетели аромат лаковых дубовых дверей; волнение коротких штор цвета бургундского вина; робость одинаковых бело-бордовых фиалок, рядком стоящих на узком подоконнике; уверенность тучного дивана, не смягченного ни одним валиком; динь-динь хрустальных капелек люстры и молчание дорогущего глянцевого янтарно-кофейного паркета. Дом оправдал мои ожидания, и даже более того – он, расслабившись, не видя пока с моей стороны угрозы, позволил прикоснуться к скрытым струнам его серьезно-усталой души. А мне только этого и нужно было…

Пожалуй, в свое время здесь поработала целая бригада первоклассных дизайнеров. Пространство не сжато, наоборот, открыто и доступно. Каждая вещичка с гордостью занимает свое место, каждый штришок неуловим и ярок одновременно. Зачем Дмитрию Сергеевичу Кондрашову что-то менять? Хотя я пока не видела левого крыла… есть же вероятность того, что безвкусица проклюнулась в отдельно взятом крыле – пустила корни и чувствует себя весьма вольготно.

– Прошу вас, присаживайтесь, – раздался за спиной ровный голос Германа.

Я и не заметила, как оказалась в просторной гостиной – одна комната вливалась в другую (отрицая границы), широкая лестница взлетала вверх, зеркала демонстрировали самые выгодные отражения.

Стоп. Пора захлопнуть раскрытый от удивления рот и вернуться на грешную землю, а точнее, на янтарно-кофейный паркет и перейти к делу!

– Спасибо, – кивнув, ответила я и устроилась в бархатистом кресле. Сначала лучше поболтать, войти в курс дела, а уж потом приступить к детальной экскурсии.

– Кофе, чай, печенье? Может, вы голодны?

Определенно он мне нравится…

– Нет, спасибо.

Герман сел напротив и положил на колени непонятно откуда взявшийся блокнот.

– Как вы уже знаете, Дмитрий Сергеевич хочет привести в порядок левое крыло дома. По его мнению, оно несколько… м-м… мрачноватое. Нужно оживить обстановку. Речь не идет о глобальных изменениях – никаких лишних перегородок! – Герман поднял указательный палец правой руки вверх. – И беспокоить стены тоже не нужно.

– Дмитрий Сергеевич просто хочет обновить интерьер?

– Да.

– Отлично. Мое самое любимое занятие – менять интерьер. – Я улыбнулась до ушей, но лицо Германа осталось неподвижно.

Ну да… какие могут быть улыбочки, когда мы говорим о столь важных вещах…

Ну да…

Я прислушалась – дом по-прежнему хранил молчание.

Но где же люди?

И главный вопрос – где Дмитрий Сергеевич Кондрашов?! Общение с Германом – это мило, это здорово, но я собираюсь обрушить вдохновение не на егожилплощадь, и за работу платить мне тоже будет не он.

– Вы точно не хотите чай или кофе?

– Точно, но я очень хочу поговорить с Дмитрием Сергеевичем. Нам необходимо обсудить детали, цветовую гамму… Где он?

Герман секунду смотрел на меня пристально, затем кинул взгляд на наручные часы и бесцветно сообщил:

– В данный момент он находится на объекте.

– А где этот объект?

– В Прокшино.

Прекрасно. Я здесь, а он – черт-те где! А потом Бондаренко скажет, что я не учла пожеланий клиента, что Кондрашов мечтал не о белых обоях в голубую полосочку, а о бирюзовых в желтую крапинку! Спокойствие, только спокойствие – сегодня у меня всего лишь ознакомительный визит, а вот завтра…

– Ну что ж, – нарочито бодро произнесла я, – давайте осмотрим левое крыло.

Герман все время пропускал меня вперед и при этом умудрялся незаметно уху и глазу указывать дорогу. На миг мне даже показалось, будто он и есть самое главное привидение этого дома. Надо посмотреть – отбрасывает ли он тень?

Каминный зал, гостевые комнаты, короткие и длинные коридоры, углы, обивка, люстры радовали мое дизайнерское сердце и доводили его до чесоточного любопытства: представить себе, что здесь есть квадратные метры, которые требуют корректировки, я не могла. Все было слишком хорошо, слишком приятно. Я уже давно не перешагивала порог дома, который бы мне настолько нравился. Только тишина, перемешанная с тиканьем часов (а они попадались практически на каждом шагу), вызывала недоумение. Эй, мамки-няньки, эй, детвора, где вы?! Ау!

Левое крыло встретило нас классическим благородным серым цветом, двумя оттенками зеленого, четкими линиями белого, коричневого и оранжево-бежевыми кляксами витражей и бра.

Красиво. Но в этих комнатах никто не живет – диагноз, который я всегда ставлю без ошибок.

Герман обвел взглядом роскошь Кондрашова и многозначительно произнес:

– Мы на вас очень надеемся.

Неплохо для начала, но душа, знаете ли, требует конкретики.

– Значит, вас не устраивает цвет? – Я вынула из сумки планшет и карандаш.

Герман тут же распахнул свой блокнот и вооружился ручкой.

– Да.

– Дмитрий Сергеевич хочет изменить цвет таким образом, чтобы мебель осталась? Или диваны и кресла тоже будем менять? – я прошла в смежную комнату, заглянула в еще один каминный зал и обернулась.

Герман, следовавший за мной, притормозил и задумчиво сдвинул брови:

– Пожалуй, мы бы сначала послушали ваши предложения, а затем приняли решение.

Как вам нравится эта фраза? У меня – полный восторг!

Они бы сначала послушали.

А затем они бы приняли решение.

Они! Понимаете?!

А где эти они– я вас спрашиваю?!

И вообще у меня такое чувство, будто что-то не так… Не хватает, ну не хватает одного малюсенького пазлика в картинке… Не мрачно в левом крыле, совсем не мрачно.

– Здесь пока никто не живет, я правильно понимаю?

– Да, но скоро будут жить.

– Отлично. Вы мне скажете кто? – Я вернулась в первую комнату и принялась за набросок. Сначала я хотела нарисовать уже имеющуюся картину (не люблю фотографировать), а уж потом взяться за перемены. Андрей Юрьевич, я обещала, что вы станете мной гордиться – вот увидите, так и будет. Лариса Витальевна, ваша ненависть придает мне силы! Середа, привет!

Тэкс… Цвет… цвет поменять не трудно, но многое зависит от того, кто здесь будет жить. И от того, чего именно желает Кондрашов (пока я еще верю, что узнаю об этом).

– Здесь будет жить родственница Дмитрия Сергеевича.

– Сколько ей лет?

– Около тридцати.

– Как насчет персикового с коричневым? Тогда можно оставить мебель. Витражи и бра тоже будут кстати. Эти шторы уберем, они слишком тяжелы и перебор с зеленым. Спальню нужно сделать мягче – то, что мы имеем, скорее подошло бы серьезному джентльмену – нет зоны для побрякушек и косметических процедур, шкаф очень маленький, нужен в два раза больше. – Я остановила поток слов и внимательно посмотрела на Германа, который записывал каждое мое слово в блокнот. – Вам вовсе не обязательно записывать, позже я представлю свои предложения в письменном виде вместе с чертежами.

– Я не должен ничего забыть, – ответил он, переворачивая лист.

Ну, тогда еще напиши, что мне ни фига не понятно и я пока не представляю, чьим вкусом руководствоваться. Кондрашова? Его родственницы? Или своим? Обычно люди как-то высказывают пожелания, обычно хозяева встречаются с дизайнерами… обычно! Этот заказ для меня безумно важен. Интересно, если я предложу ему перекрасить стены в желтый цвет, он так же запротоколирует и эту безумную идею?

– А Кондрашов женат? – небрежно поинтересовалась я, надеясь на плодотворный разговор с какой-нибудь холеной фифой, обожающей отварную брокколи и Шопена. Пусть он будет женат, ну пожалуйста! И пусть его жена подробненько мне все объяснит.

Рука Германа замерла. Ну наконец-то, а то я уже возомнила себя Фомой Аквинским, мысли которого стоит записывать с особым усердием.

Он поднял голову и посмотрел на меня иначе. Уж не знаю, какая рыба плескалась сейчас в его голове, но только я вдруг вспомнила, что бесконечно хороша, что на мне кофточка в обтяжку и что меня побаивается даже горячо любимый босс.

– Нет, он не женат.

Жаль!

Я мысленно махнула рукой – ну вас в болото, и принялась рисовать каминный зал. Нет сегодня Кондрашова, ну и ладно. Завтра-то он обязательно будет. Не может же он не пообщаться с дизайнером, планирующим выбросить его дорогущие шторы на задний двор!

– Отличный вид из окна, – похвалила я, поглаживая подоконник. Ни пылинки, ни соринки. Интересно, сколько человек убирают дом? – А завтра Дмитрий Сергеевич сможет со мной встретиться? – Я распахнула створку окна. Холодный воздух дернул меня за челку и пощекотал нос. Удивительно хорошо.

– Нет. Каждый его день расписан по минутам.

Резко развернувшись, я пронзила Германа взглядом. Ну уж нет! Я должна выполнить этот заказ на отлично! И Кондрашов должен найти время для встречи со мной!

– Во сколько он уезжает в офис?

– В восемь часов сорок минут.

– Завтра я приеду к восьми, – нагло сообщила я, вздергивая подбородок.

– Это невозможно, – твердо ответил Герман, и вдруг выражение его лица изменилось (спокойствие сократилось процентов на десять). Глаза опустились, затем поднялись, затем опять опустились, затем опять поднялись.

Он изучал меня. Самым циничным образом изучал.

– Скажите, Наталья, а какое у вас образование? – поинтересовался Герман вежливым тоном.

Так… мне этот вопрос не нравится. Он сомневается в моем профессионализме? Неужели? Тогда его ждет долгая и мучительная смерть на какой-нибудь антресоли.

– Высшее.

– А сколько вам лет?

Обычно дамы на такие вопросы обижаются, чего я никогда не понимала.

– Тридцать.

– А у вас есть вредные привычки?

Он боится, что я испачкаю ковер пеплом или случайно оставлю за диваном початую бутылку водки?

– Нет. Я – само совершенство, – отправив Герману очаровательную улыбку (из старых запасов, так я улыбалась еще до свадьбы), я важно скрестила руки на груди.

– Да… – прищурившись, ответил Герман. – Возможно, Дмитрий Сергеевич найдет время для встречи. Я поговорю с ним и сообщу о его решении по телефону. Пожалуйста, продиктуйте номера ваших телефонов: мобильного и домашнего. – Он вскинул блокнот, почти как вскидывают ружье, и приготовился протоколировать. – И еще один вопрос: вы замужем?

– Нет, – хмыкнула я, не вдаваясь в подробности.

А теперь чего он боится? Что я притащу на жилплощадь Кондрашова своего мужа и детей? И с мольбой попрошу их прописать?..

Я всегда знала, богатство плохо влияет на клетки головного мозга.

– Ваши телефоны? – напомнил Герман, и теперь его голос отливал серебром.

– Записывайте, – вздохнула я, надеясь на скорую встречу с Кондрашовым.

* * *

В студии, около администраторской стойки, меня терпеливо ждал Вячеслав Бережков, некогда получивший от Середы фиолетовое прозвище – Слива. Пару-тройку лет назад этот отутюженный, сдобренный гелем для волос и неизменным ароматом от Hugo Boss субъект предлагал мне «крепкие, надежные и взаимовыгодные» субботние отношения на квартире его двоюродного брата (братец в весенне-летне-осенний период большую часть выходных проводил на даче). Слива, конечно же, получил отказ, конечно же, оскорбился и, конечно же, как человек, влюбленный исключительно в себя, затаил лютую обиду, брызги от которой временами долетали до моих ушей. Но если раньше ему удавалось сохранять равнодушный вид, то теперь выдержка ему изменила…

– Я жду тебя.

– Везет… у тебя так много свободного времени.

Не останавливаясь, махнув Олечке, я направилась к своему кабинету. Бережков пристроился сзади, и мы с ним, точно вышколенные солдаты, зашагали в ногу.

– Нужно поговорить.

– Валяй.

Но заговорил Вячеслав только после того, как я бросила сумку на тумбочку и плюхнулась в кресло. Чувство вины меня совершенно не беспокоило, и оправдываться я не собиралась.

– Почему Бондаренко отдал заказ Кондрашова тебе?

– Спроси его об этом.

– Спрашивал.

– И?

– Он сказал, что мы должны дать тебе шанс, что пришло время доверить тебе крупный проект.

Андрей Юрьевич, ваши дипломатические способности вызывают у меня искреннее уважение!

– Добавить к этому мне совершенно нечего.

Слива провел рукой по длинным нагеленным волосам (я постаралась не думать о том, что прилипло к его ладони) и нервно забарабанил пальцами по столу.

– Я не верю… это вызывает у меня подозрения… – Его глазки превратились в черные бусинки. – Такой, как ты, ничего доверять нельзя! Это нонсенс!

Кабинет я делю с двумя дизайнерами: смешливой Сашенькой (она только в начале карьерного пути) и мудро-прямолинейной Светланой Аркадьевной. Так вот и та и другая даже шуршать перестали после громкого заявления Сливы. Абсолютно с ними согласна – обнаглел!

И тут у меня зазвонил телефон…

Вынув мобильник из внутреннего кармана сумки, я приложила трубку к уху и, уже догадываясь, кто меня беспокоит, радостно выпалила: «Я вас слушаю!»

– Наталья, это Герман. Дмитрий Сергеевич встретится с вами завтра утром в восемь часов. Пожалуйста, не опаздывайте – это важно. У вас будет пятнадцать минут, чтобы задать вопросы и обсудить изменения…

Да, я говорила, что приеду в восемь, но… но это же восемь часов утра! Я погорячилась. Да, погорячилась. А еще и опаздывать категорически запрещено…

Но рядом сидел Бережков, и начать переговоры на тему «а нельзя ли перенести встречу на день, а то я хочу поспать….» я не могла.

– Да, конечно, договорились.

Закончив беседу, я повернулась к превратившемуся в статую Вячеславу и коротко вздохнула.

– Звонил Кондрашов? – Глаза Сливы полыхнули огнем.

– Да, – соврала я. Почти Кондрашов… – Извини, но мне нужно работать, приятно было поболтать. И… и твои претензии совершенно не по адресу – этот проект достался мне, потому что так решил Бондаренко, а я только послушный и добросовестный дизайнер, который…

– Что ж, – холодно перебил меня Слива, поднимаясь со стула. – Не буду тебе мешать.

Бережков решительно вышел из кабинета, а я поняла, что враг больше не станет тихо сидеть в подполье – он рванет на передовую.

– Он отомстит, – пискнула Сашенька.

– Заелозил змий проклятый, – фыркнула Светлана Аркадьевна.

Я кивнула и, подперев щеку кулаком, уставилась в монитор. А пусть! Пусть. Я тоже умею партизанить с автоматом Калашникова наперевес. Да и забрасывать противника гранатами «РГД-33» мне не впервой.

Бережков сейчас мне вообще казался чем-то лишним и ерундовым, а вот разговор с Германом не выходил из головы. Его фразы звучали в голове монотонно и глухо, а предчувствие скорых проблем постукивало в висках молоточками.

Пятнадцать минут.

Мне выделили пятнадцать минут на разговор об изменениях левого крыла – крыла, сравнимого по размерам чуть ли не с половиной футбольного поля! И речь идет не о гараже или ангаре, речь идет о шикарном особняке.

Я понимаю, Кондрашов – занятой человек.

Я понимаю – жить в левом крыле будет не он, а его родственница.

Я понимаю – это моя работа, а не его.

Я все понимаю, но… но пожелания высказать можно?

Что мы успеем за пятнадцать минут? За пятнадцать минут мы успеем дойти от двери до первого каминного зала – и только.

Кондрашов настолько равнодушен к обстановке? Или мне доверяют абсолютно? Или потом он перечеркнет воздух рукой и скажет: «Спасибо, конечно, но мне это не нравится, переделайте еще раз»? Или я тороплюсь? И хочу слишком многого сразу?

Пятнадцать минут…

Неплохо для начала.

Глава 4

Вопрос на засыпку: Как расположить к себе собеседника?

Ответ: Не скрещивайте руки, не скрещивайте ноги и улыбайтесь…

Декабрь начался мокрым снегом, косым дождем, ухающим ветром и наглым воем соседской сигнализации – все сразу и надолго. Машина юного бизнесмена из двадцать первой квартиры вообще любительница поорать (за что ей сегодня была объявлена благодарность – спасибо, я не проспала). Своего Мышонка рядом с ней я никогда не ставлю – боюсь, малыш оглохнет.

В приподнятом настроении, практически под покровом ночи (да вот, пришлось чистить зубы в этакую рань), я спешно собралась и рванула в сторону дома Кондрашова. День предстоял суетный, и в голове колосился кудрявый хаос.

Вчера я обзвонила три галереи (мои любимые) и навела справки о новых поступлениях. Некоторые вещички заинтересовали, и часам к десяти мне предстояла одна вылазка на Цветной бульвар и еще одна – на Воронцовскую улицу. В каминный зал напрашивался низкий диван с четкими углами и особенный кофейно-журнальный столик, который (по моей задумке) должен сразу оттягивать внимание на себя, и я собиралась во что бы то ни стало найти самый подходящий диван и самый подходящий столик! Еще мне предстояло закрыть предыдущий проект – трехкомнатная квартира на окраине (без последнего аккорда: «здорово получилось, обязательно обращайтесь в дальнейшем» – никак нельзя) – и заглянуть в офис, а именно в бухгалтерию. Не может жить без меня бухгалтерия. Тут уж ничего не поделаешь: пришло время частично распрощаться с бумажными долгами…

К Кондрашову я не опоздала.

– Доброе утро, Наталья, пожалуйста, проходите. – Герман выглядел все так же безупречно и, как и в прошлый раз, держал в руке блокнот. – Дмитрий Сергеевич ждет вас.

Когда мы остановились около нужной двери, до меня донесся монотонный бой часов. Бом-бом-бом…Герман что-то прошептал, кивнул и пропустил меня вперед…

В кабинете царила атмосфера, которую я бы назвала смертельной.

Если вы когда-нибудь застревали в лифте и томились полчаса приступом клаустрофобии, если вы когда-нибудь глотали тополиный пух и бесконечно терли покрасневший от аллергии нос, если вы когда-нибудь шастали по лесу и удрученно складывали в корзинку мухоморы, мысленно стряпая наваристый суп, если вы когда-нибудь, гуляя по птичьему рынку, натыкались на ряды клеток, забитых желтыми и оранжевыми канарейками, и долго стояли, глядя на эту невыносимо тесную жизнь, то вы поймете, что я имею в виду.

Часы, похожие на пенал первоклассника, наконец-то заткнулись и уставились на меня двумя полосками узких стекол.

За столом сидел Дмитрий Сергеевич Кондрашов – с последним «бом»он встал.

– Здравствуйте, прошу вас, садитесь. – Он указал на темно-коричневое кресло.

– Здравствуйте, – ответила я и, на пути к контакту между двумя цивилизациями (дизайнер и Акула), старательно и очень располагающе улыбнулась.

Герман занял место около окна и распахнул блокнот.

Мы с Кондрашовым синхронно сели и уставились друг на друга.

Его взгляд красноречиво говорил: «Я вам выделил пятнадцать минут, и будьте добры уложиться в этот промежуток времени».

Мой взгляд не менее красноречиво выдавал: «Если из-за ваших закидонов я провалю заказ… месть моя ляжет на вашу сказочную судьбу пыльной бетонной плитой – обещаю».

– Вы хотели со мной встретиться, я слушаю вас, – дал мне подзатыльник Дмитрий Сергеевич.

Ну да, ему-то со мной встречаться смысла не было. Ни одной причины, чтобы встретиться со мной… Ага, это я немножко покапризничала и поклянчила…

Наклонив голову набок, я поймала взгляд его серых глаз. Что можно сказать об этом человеке?

Справка

Дмитрий Сергеевич Кондрашов

Я бы ни за что не назвала его приятным. Какое там! Мощная шея, крепкая спортивная фигура, спрятанная под дорогим костюмом цвета маренго, темно-русые волосы, двухсантиметровыми ручейками примятые к голове, сухие глаза, в которых слишком много каменного инея Мертвого моря, совершенно неуместный греческий нос (ему бы нашлепку какую-нибудь или картофелину сорта «Белорусский ранний») и тонкие жесткие губы.

Ни одной ноты самого задрипанного обаяния.

Ни одной капли хотя бы тусклого света.

Ни одной чайной ложки остроты и непредсказуемости.

Он напоминал деревянного идола, у которого есть два основных предназначения: взирать и думать. Взирать и думать – с утра и до вечера! И все.

Единственное, что мне понравилось в Кондрашове сразу и безоговорочно, так это то, что ни одной точкой, ни одной запятой своей внешности он не напоминал мне бывшего мужа. Уж не знаю, почему я вдруг ударилась в сравнения.

Этап вежливого знакомства мы пропустили: я – дизайнер, он – Акула, и так все понятно.

– Мне бы хотелось услышать ваши пожелания по поводу перемен в левом крыле дома, – испытывая внутреннее раздражение, даже слишком холодно произнесла я. – Я не знаю ваших предпочтений в цвете, в стиле, а это неправильно. Конечный результат моей работы должен вас устроить, не так ли?

«Не так ли?» – было лишним, с этой фразой я поднялась к уровню учительницы начальных классов, отчитывающей разгильдяя-ученика. Ладно, Дмитрий Сергеевич, признаю, погорячилась.

– Я вам абсолютно доверяю.

Чертовски приятно! А не скажете ли то же самое моему боссу? Ну, чтобы потом, когда вы откажетесь платить и потребуете капитального ремонта в своих умопомрачительных апартаментах, он не рвал бы на себе волосы и не рисовал бы куском угля на моей всхлипывающей груди идеально ровные круги мишени.

– Спасибо за доверие, – выдохнула я и мысленно приняла трагическую позу умирающего лебедя. – Ваш помощник, – я повернула голову к статуе по имени Герман, – сказал, что в левом крыле будет проживать ваша родственница, может… может, мне поговорить с ней? Я бы могла учесть…

– Нет, – перебил Кондрашов. – Это вряд ли получится. Пожалуйста, не беспокойтесь, я уверен, вы не нарушите атмосферы дома и измените левое крыло в лучшую сторону. Спокойные тона, дополнительная мебель… мебель, удобная для молодой женщины и… Пожалуй, ничего больше. – Кондрашов нахмурился и сцепил руки перед собой.

Замкнутый круг. Честное слово.

– Может, мы продолжим разговор как раз в левом крыле? Есть же особо ценные для вас детали…

– Нет, это лишнее. – Дмитрий Сергеевич посмотрел на часы и повторил: – Это лишнее. С комнатами вы можете делать все, что посчитаете нужным. Герман, пожалуйста, реши вопрос с освободившейся мебелью и картинами. Я не хочу никаких проволочек и неудобств.

– Конечно, – покладисто кивнул Герман и занес сие наиважнейшее распоряжение в блокнот.

Я редко когда теряю дар речи, но в данный момент я поняла, что сказать мне абсолютно нечего. Зеленая и густая тоска, клаустрофобия, тополиный пух с аллергией, конопатые мухоморы и клетки с оранжевыми канарейками навалились на меня одной общей кучей – еще секунда, и поза умирающего лебедя сковала бы меня в реальности. Я уже представила, как стекаю на паркет, вытягиваю правую ногу вперед, скрещиваю руки и клюю носом коленку, как… как дверь распахнулась и в кабинет вошла уютная мягкая седовласая женщина, держащая в руках поднос с тремя чашками.

О чудо!

Она была настоящей!

И она пахла кофейными зернами и ванилью (я была уверена в этом!).

Мое унылое отчаяние метнулось к ней через комнату и цепкими ручонками схватилось за юбку. Тетенька! Не уходите!

Подавив радостный смешок (мол, мы-то с вами знаем, что эти два индюка совершенно ненормальные), я улыбнулась ей и – о чудо! – наконец-то получила в ответ улыбку! Пусть эта улыбка была катастрофически сдержанной, но она была, она слетела со строгих губ и взмыла к потолку – она исчезла, но след в моей душе остался.

Пусть, пусть это будет та самая родственница, для которой мне нужно изменить серый цвет на светло-персиковый (неважно, что ей давным-давно перевалило за объявленные тридцать лет)! Пусть…

– Спасибо, – сухо произнес Кондрашов и, помедлив, добавил: – Наталья, познакомьтесь – это Ада Григорьевна, она помогает по хозяйству. Ада Григорьевна, это Наталья Амелина – дизайнер, в ближайшее время она будет обновлять интерьер левого крыла дома.

Разочарование (ну почему же, почему мне придется стараться не для нее…) и удивление (неужели, неужели он узнал и запомнил мое имя?!) наложились одно на другое.

– Хорошо, – ответила Ада Григорьевна и выплыла из кабинета.

Мухоморы опять полезли из всех углов.

– Пожалуйста, кофе, – предложил мне Кондрашов, дернув подбородком в сторону чашек.

– С удовольствием, – из вредности ответила я (ха! пусть на минуту, но я перекрою выделенный лимит времени). Я решительно-самостоятельно подошла к столу, подхватила чашку и вернулась в кресло. – Персиковый и коричневый тона вас устроят? – я продолжила гнуть свою линию.

Кондрашов вопросительно посмотрел на Германа.

Ага, посовещайтесь, мальчики.

– Да, – ответил он после кивка личного помощника.

– Замечательно! – Я улыбнулась до ушей, еле сдерживая возрастающее, не пойми откуда взявшееся веселье. – Удобно будет, если я приеду во второй половине дня? Сегодня мне нужно заглянуть в две галереи – я уже начала подбирать диван и столик для каминного зала.

– Да, – вновь ответил Дмитрий Сергеевич, желая, по всей видимости, выставить меня поскорее.

Я сделала глоток кофе и покосилась на часы. Восемь часов четырнадцать минут – мое время почти истекло.

Кондрашов тоже посмотрел на часы и нахмурился.

Я сделала еще один глоток кофе.

Наши глаза встретились.

«Спасибо, вам пора».

«Я не допила кофе».

«Вам пора».

«Вы забыли – кофе».

«Пора».

«Кофе».

Я сделала третий глоток и, поймав нервную морщину на лбу Кондрашова, поднялась.

– Спасибо, надеюсь, моя работа вас не разочарует.

– Я вам абсолютно доверяю.

О! Эта фраза становится классикой!

– До свидания.

– До свидания. Вы можете приезжать в любое время – позвоните Герману, и он вас встретит. Или Ада Григорьевна…

Я посмотрела на часы – восемь часов шестнадцать минут. Это победа!

Направляясь в галерею «Бридж» на Цветном бульваре, я улыбалась, качала головой, хмыкала и кривила губы. Зачем я встречалась с Кондрашовым – непонятно! С равным успехом о том же самом я могла бы поговорить со слоном в зоопарке или с рекламным стягом, болтающимся на ветру неподалеку от моего дома. Дмитрий Сергеевич и Герман – два сиамских близнеца, две половинки гамбургера, две шляпки мухомора! А как Кондрашов смотрел на меня! Будто я назойливая муха, которую он вынужден терпеть целых пятнадцать минут! Теперь понятно, почему его дом нашпигован всевозможными часами (точно сдобная булка изюмом) – Дмитрий Сергеевич очень занятой человек! Минута – доллар, минута – фунт стерлингов, минута – франк гвинейский, минута – шиллинг кенийский, минута – тугрик монгольский. А тут я со своими шторками да простынками! Бедный, бедный Дмитрий Сергеевич… Затюкал Акулу наглый анчоус.

Дождь уже закончился, а вот липкий лохматый снег забелил деревья, дороги и стекла Мышонка – погода категорически не собиралась улучшаться. Припарковавшись около галереи, я выскочила из машины, подняла воротник и в три прыжка добралась до нужной мне двери. Стоило ее распахнуть, как в нос ударил запах краски, а перед глазами поплыли ленты картин и ваз.

Я люблю шляться по галереям – это еще один плюс в моей работе. Всякое старье, приведенное в порядок, новые вещицы, радующие глаз, осколки прошлого, кусочки будущего… завораживают и переполняют душу творческим непокоем. Я знакома со многими владельцами различных коллекций, с администраторами, менеджерами, художниками и просто увлеченными людьми, которые любят прогуливаться среди легкости и роскоши, выискивая приятные детали и штрихи для настроения. И мне всегда рады, и, если появляется на горизонте что-нибудь стоящее, мой мобильник пищит от информационной эсэмэски. И если для всех галерея «Бридж» открывается в одиннадцать часов, то для меня – намного раньше.

Диван, о котором я вчера разговаривала с администратором по телефону, оказался в точности таким, как я мечтала. Идеальные линии и углы.

– Беру, – сказала я, мысленно втаскивая его в каминный зал левого крыла дома Кондрашова.

В галерее с тонким названием «Ива» меня, наоборот, ожидало разочарование. Этот журнальный столик не имел ничего общего с мечтой. Он был скучен (хотя, кто знает, возможно, именно этим он и понравился бы Кондрашову), он был грустен, он был сух, и даже стеклянная полочка со стеклянной ножкой не спасали положение.

– Увы, – сказала я, прощаясь и с полочкой, и с ножкой. – Увы…

В офис я приехала только в два (обладатели преображенной трехкомнатной квартиры, на которую я потратила кучу времени, никак не хотели меня отпускать, нахваливая то кухню, то ванную, то детскую… лучше бы накормили…) и, плюхнувшись за свой стол, сразу обнаружила записку от Середы – буквы, как всегда, прыгали вверх и вниз: «Зайди!»

Интуиция тяжело вздохнула и выставила на передний план лощеную фигуру Вячеслава Бережкова. Чувствую, Слива вышел на тропу войны, о чем мне и собирается поведать верный Середа.

* * *

Но Слива оказался совершенно ни при чем.

– Бондаренко запросил у Машки твое личное дело.

Машка, она же Мария Ивановна Шилец, является начальницей и единственным сотрудником нашего скромного отдела кадров.

– Откуда знаешь? – подавшись вперед, поинтересовалась я.

Середа возвел глаза к потолку, что переводилось как: «Это самый дурацкий вопрос, который я слышал за последнюю сотню лет», вынул из верхнего ящика стола кулек фольги, развернул его, протянул один бутерброд с колбасой мне, а второй взял себе. И, тяжело вздохнув, приготовился к повествованию.

Середа имел законное право на насмешку, потому что уж кто-кто, а я-то знала, что информация стекается к его ногам совершенно самостоятельно. Это особенность его биографии, которую невозможно стереть ластиком «Koh-I-Noor» или замазать корректирующей жидкостью «Kores».

– Он снимал скан с документов сразу после меня. Я поленился настройки сбить, и скан пришел на мою почту. Ну а уж потом и на его…

– И?

Лениво положив руку на «мышку», Середа открыл одно из писем и ткнул длинным костлявым пальцем в монитор.

Да… она… Моя собственная анкета пестрела не только торопливым почерком, но и задумчивым цветочком в нижнем правом углу, который я нарисовала много лет назад, не зная, как ответить на вопрос о психических заболеваниях родственников.

– Твои предположения? – запихивая остатки бутерброда в рот, спросил Середа.

Пары секунд хватило, чтобы воздвигнуть единственную, на мой взгляд, правильную версию.

Нет, Бондаренко не собрался меня уволить, это было бы глупо и непонятно на данном этапе.

Нет, Бондаренко не решил меня повысить, это из разряда фантастики.

Нет, Бондаренко не соскучился по мне со вчерашнего дня настолько, чтобы полезть в личное дело за моей фотографией.

Нет и еще раз нет!

Кондрашов. Все дело в нем. Акула хочет знать, а все ли чисто в биографии анчоуса… нет ли судимостей или тех же самых психических заболеваний в черном ящике по имени Наталья Амелина. Дмитрий Сергеевич, ну что же вы так, ну зачем? Да я чиста и невинна, как первоапрельская шутка!

– Кондрашов, – с опозданием подсказал Середа.

– Не совсем, – откусив бутерброд, ответила я. – Сам Дмитрий Сергеевич мараться не станет, у него на это времени нет. А вот Герман…

– Герман?

– Его помощник.

– У-у-у…

– Да. Герман наводит справки.

– Что за фрукт?

– Овощ.

– Какой?

– Цукини.

– Тогда не опасно, – усмехнулся Середа.

С одной стороны, в происходящем не было ничего крамольного – Кондрашов имеет право знать, кто будет находиться в его доме, с другой стороны… с другой стороны, перед моими глазами стояла четкая картина – Герман держит в руках мою анкету, копию трудовой книжки и прочие бумажки и досконально их изучает. Картина мне не нравилась. Картина вызывала злость.

Покрасить, что ли, каминный зал в красный цвет и изобразить на этом великолепии белый горошек?

– Интересуются, гады. – Я стянула с хлеба колбасу, сунула ее в рот и ритмично заработала челюстью.

– Кто предупрежден, тот вооружен, – подвел итог Середа.

* * *

Гидрометцентр был сух и строг. Гидрометцентр был упрям и неумолим. Гидрометцентр пообещал во второй половине дня снег, дождь, облачность, порывы ветра – десять метров в секунду и всеобщую грусть по этому поводу. Для полного счастья не хватало только штормового предупреждения, и можно забить дверь гвоздями и не высовывать на улицу нос.

Но моему носу надеяться на тепло и покой не приходилось. Мой нос должен был отправиться к Кондрашову Дмитрию Сергеевичу сразу после третьего пластикового стаканчика с кофе и встречи с отделом бухгалтерии. Да, да, именно со всем отделом, ибо я должна документы каждому бухгалтеру по чуть-чуть (или помногу – какая разница…).

– Как не стыдно, – вздохнула Ирочка.

– Почему ты не принесла это месяц назад? – сдвинула брови Маргарита Петровна.

– За тобой еще октябрьские и ноябрьские чеки, – процедила Лиля.

Мои дорогие, я вас всех люблю. И поверите ли, бухгалтерские долги не дают мне спать спокойно. Каждый вечер они шаркают за мной в ванну, натирают спину мочалкой, хлопают дверью, ложатся рядом на подушку, храпят, насвистывают, толкаются и ворочаются. А утром еще имеют наглость усесться со мной за стол – о, если б вы только видели, как жадно они тянут ручонки к моей горячей кружке и как без промаха тыкают вилкой в мою яичницу. Чтоб им пусто было, этим бухгалтерским долгам!

– Э-э-э… – многозначительно ответила я и пообещала и Ирочке, и Маргарите Петровне, и Лиле мгновенное счастье приблизительно через неделю.

Гидрометцентр не обманул – ветер шуршал по асфальту икринками снега, дождь наперекор холоду умудрялся делать свое черное дело, а небо заволокло серыми ватиновыми тучами. Доехать бы до Кондрашова (а вернее, до Германа), не сбиться бы с пути, не замерзнуть бы под каким-нибудь мудрым дубом или легкомысленной березой!

Я доехала.

И Герман меня встретил почти с радостью. То есть он не озарил этот бренный мир улыбкой, не кинулся меня обнимать, не выкрикнул: «Наконец-то!» – он приподнял брови и кивнул. И как я уже поняла, в его случае это еще какая реакция!

– Если вы хотите кофе или чай, я попрошу Аду Григорьевну приготовить.

Я хотела в туалет, о чем честно и сразу известила вытянутого в струну Германа:

– А можно я воспользуюсь вашими удобствами?

– В смысле?

– В смысле туалетом.

– Конечно. – Кончики его ушей порозовели, и этот факт был мне приятен.

В туалете мне захотелось подзадержаться, но вовсе не по естественным потребностям.

Чтобы ходить по этому дому, чтобы спокойно общаться с Германом (я уверена, он стоит под дверью и записывает все шумы, которые доносятся до него – из вредности я еще раз нажала на пимпочку сливного бачка), нужно собрать мужество в кучу и водрузить на него весомый шар особого терпения. Это я чувствовала каждой клеточкой тела.

– Если вы хотите кофе или чай, я попрошу Аду Григорьевну приготовить, – повторил он, когда я покинула бежево-мраморный туалет.

– Спасибо, пока не хочется.

С Адой Григорьевной я встретилась бы еще раз с удовольствием (должен же глаз на ком-то отдыхать), но пока были силы, я решила не давать себе поблажек.

Герман раскрыл блокнот.

Я достала планшет.

Не знаю зачем. Пока рисовать я не собиралась.

Наверное, его рефлексы уже становятся моими.

Обойдя левое крыло два раза, я обозначила ту мебель, которую в дальнейшем нужно будет заменить. В список попали стулья, стол, два шкафа, этажерка, два дивана, три журнальных столика и тумба. Мебель была хорошей, даже очень хорошей, но родственнице Кондрашова понадобятся полки и вешалки для одежды и еще куча чего понадобится… А стулья? Стулья слишком помпезные.

В некоторые картины я тоже бесцеремонно ткнула пальцем – они лишние.

Мне хотелось большей мягкости и уюта.

– Я не спросила Дмитрия Сергеевича о сроках. Когда его родственница планирует поселиться здесь?

Мой вопрос вызвал непонятное замешательство – кончики ушей Германа опять покраснели.

– Я думаю… месяца через два-три.

– То есть стараться к Новому году не обязательно?

Это здорово облегчало жизнь – не нужно торопиться, никто не давит, работай себе и работай.

– Я уточню у Дмитрия Сергеевича.

Это был отличный момент для удовлетворения давно разыгравшегося любопытства, и я небрежно задала следующий вопрос:

– А кто проживает в доме?

– Дмитрий Сергеевич, Ада Григорьевна и я.

Резко развернувшись, я уставилась на Германа.

Было чему удивляться.

Во-первых, это не просто большой дом, это огромный дом, и в нем не могут жить только три человека. Есть в этом что-то ненормальное, даже трагическое.

Во-вторых, Герман… Личный помощник живет вместе с боссом. Ну-у-у… это все равно как если бы я жила в одной квартире с Бондаренко (ха! Представляю, какой бы ужас красовался на его лице каждое утро! «Андрей Юрьевич, просыпайтесь, пора в офис…» На планерку по понедельникам я бы точно никогда не опаздывала).

Нет, не так…

Но согласитесь, удивительно же…

Они настолько не могут друг без друга? Ночь не в состоянии друг без друга прожить?

Ой… Сейчас мое воображение сделает виток не в ту сторону…

– И больше никого? – пискляво уточнила я.

– Больше никого.

За окном завыл ветер, и я представила себя героиней двухчасового ужастика – заманили меня (наивную девочку тридцати лет) в дом кошмаров, и в двенадцать ночи после боя часов полезут из всех щелей голодные вурдалаки… У-у-у, – вновь взвыл ветер, и острые не то снежинки, не то капли хлестнули по стеклам.

– Погода совсем испортилась, – дежурно выдала я и внимательно посмотрела на Германа.

– Зима, – равнодушно констатировал он.

– Ну да, – согласилась я.

Вообще-то в полшестого мне лучше уже смотаться отсюда. После шести Москва обязательно замкнется в сплошной пробке, а так – я, может, еще проскочу…

У Германа загудел мобильник, и он вынул его из тесного внутреннего кармана пиджака. Да, по дому личный помощник Кондрашова ходит в костюме.

– Извините, – сказал он и принял вызов. – Да… хорошо… да… обязательно… – Закончив разговор, он посмотрел на меня и официальным тоном произнес: – Наталья, Дмитрий Сергеевич просит вас остаться на ужин. Как вы к этому относитесь?

Даешь контакт двух цивилизаций!

Кстати, а он, случайно, не мной ужинать собрался?

Едят ли Акулы анчоусов?

– Спасибо, – затирая удивление вежливостью, ответила я. – Но…

Но что? Хочу я остаться или нет?

Любопытно, конечно, но неожиданно как-то…

То есть я хочу, потому что есть шанс узнать, какого цвета шторки все же нравятся Кондрашову!

Тьфу – и на шторки, и на Кондрашова.

– Что мне ответить?

– Да, спасибо, буду рада.

Герман принялся набирать номер шефа, а я с опаской посмотрела в сторону окна. Это во сколько же мне придется добираться домой?.. И не увеличится ли скорость ветра в два раза, и не вылезут ли к ужину из всех щелей вурдалаки?

Глава 5

Вопрос на засыпку: До чего может довести любопытство?

Ответ: До умопомрачительной правды.

А вам не кажется это странным? Утром Кондрашов явно тяготился моим присутствием, через каждые три минуты смотрел на часы, а тут – алле-гоп! – и пригласил на ужин. Может, его совесть заела, может, родственница потребовала исполнения капризов, может, ему надоело слушать однообразное эхо в каминных залах и комнатах? Не знаю, не знаю… кто ж этих Акул поймет.

…А Дмитрия Сергеевича мне пришлось ждать до половины девятого.

В девять мы сели за стол, и я мужественно отказалась от бокала «Кьянти Классико» в пользу грейпфрутового сока – мне еще предстояло возвращаться домой на машине, и алкоголь не вписывался ни в планы, ни в кровь.

Кондрашов вел себя странно – на меня смотрел чаще, чем на часы, и затем сразу переводил взгляд на Германа. Его серые глаза уже не казались холодными, они стали другими – едкими, они безмолвно задавали жесткие вопросы и требовали немедленных ответов. Желание хлебнуть «Кьянти» с каждой минутой росло во мне в геометрической прогрессии.

Без сомнения, Дмитрий Сергеевич цепко изучал меня и явно делал какие-то выводы. Уверена, мысленно он перебирал бумажки, полученные от Бондаренко, и сопоставлял, анализировал, выделял, перечеркивал, обводил…

Отношение Ады Григорьевны, накрывавшей на стол, а затем приносившей горячие блюда, тоже претерпело изменения, что огорчало. На ее лице больше не появлялась пусть и короткая, но гостеприимная улыбка, она смотрела на меня искоса с таким каменным выражением лица, будто я здорово напортачила. Например, стащила один из ее любимых горшечных цветов (какую-нибудь бархатно-юбочную фуксию), засыпала пеплом недавно почищенный ковер или указала на несуществующую пыль на полках. И без того напряженная атмосфера дома потрескивала, точно дрова в пионерском костре, и только Герман сохранял абсолютное спокойствие и частично разряжал «задушевный» фон мерным постукиванием вилки о тарелку. Глядя на него, я думала о том, что человек не может так ужинать. Такможно только принимать пищу.

– Вы давно работаете дизайнером? – поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

Видимо, забыл нужную строчку из моей трудовой книжки.

– Семь лет.

– Приличный срок… Наверное, вы хорошо рисуете?

– Неплохо.

Скромность украшает девушку. Я же могла сказать – отлично.

Дмитрий Сергеевич вновь покосился на Германа, и тот, отложив нож и вилку, подключился к беседе:

– Наташа, а как вы обычно проводите свободное время?

Честное слово, я сейчас умру от смеха.

Глядеть на двух мужчин, которые не знают, как ко мне подступиться, было презабавно. Наверное, Кондрашов уже тысячу раз пожалел о своем приглашении на ужин.

– Я хожу в музеи, театры, кинотеатры, – монотонно ответила я, развлекаясь, и резко сменила тему: – Дмитрий Сергеевич, пользуясь случаем, я бы хотела спросить…

– Да? – Он сфокусировал взгляд на моем лбу.

Не-а, ничего вы там не прочтете – бегущей строки на моем лбу нет.

– Когда вы планируете закончить ремонт левого крыла? Мне не мешало бы знать сроки…

– Месяца два достаточно?

– Да, вполне. Если нас что-то и задержит, то только мебель.

Видимо, разговор со мной наскучил Кондрашову, он сделал весьма скромный глоток вина, задумался на мгновение и совершенно невпопад (хотя для него деловые разговоры наверняка всегда кстати) произнес, обращаясь к Герману:

– Сегодня я принял решение расширить проект «Оникс». Отличная земля, озера, экологически чистый район и уже сейчас повышенный интерес со стороны покупателей – хороший шанс получить достойную прибыль. Я куплю соседний участок земли, а это еще плюс одно озеро, и разверну строительство…

Могу поспорить, я не успею досчитать до трех, как Герман вцепится в блокнот.

Один, два…

Герман придвинул лежащий на углу стола блокнот и раскрыл его.

Ну! Что я говорила!

– Природа рядом с Лесными Полянами действительно замечательная, – кивнул он, делая первую запись.

– «Оникс» станет первой крупномасштабной застройкой, – слова Кондрашова прозвучали утверждающе резко, тон напомнил печатный стук молотка, которым на аукционе обрывают дальнейшие предложения. Продано! – Время пришло, – добавил он уже спокойным, чуть шипящим голосом.

Я искренне посочувствовала всем преградам, всем конкурентам, всем форс-мажорным обстоятельствам, дерзнувшим в дальнейшем на столь непримиримое «время пришло». Жизнь несчастных наглецов, осмелившихся изменить решение Кондрашова, без сомнения, будет мучительна и коротка.

Подперев щеку кулаком, я залюбовалась Дмитрием Сергеевичем – сколько уверенности в себе, сколько сухости и жесткости в глазах, какие прямые линии собственного нерушимого Я, какие страсти по отношению к планам и перспективам. А мне-то казалось, что у этого человека вместо души большой жилистый урюк…

Но тут Кондрашов вспомнил обо мне (ах, откуда взялась эта надоедливая дизайнерша? ах да, я ее сам пригласил… и зачем я только это сделал?..) и нахмурился. Его недовольство объяснялось легко: кажется, он сболтнул лишнее при постороннем. Не дело – обсуждать вопросы Большого Бизнеса при маленьком анчоусе. Увы, Дмитрий Сергеевич, мне некому продать ваши страшные тайны. Увы.

А я бы с удовольствием.

И, конечно, за очень большие деньги.

– Еще вина? – вежливо предложил Кондрашов.

– Спасибо, у меня сок, – не менее вежливо напомнила я, указывая на высокий стакан с горьковатым грейпфрутовым соком.

Герман закрыл блокнот и отодвинул его на прежнее место. Я замерла, ожидая следующего светского вопроса, и он не задержался:

– Наташа, а как вы обычно отмечаете праздники? Скоро Новый год.

Ну уж с вами, мои дорогие, я его точно отмечать не буду! Ада Григорьевна готовит отлично, но я предпочитаю вдыхать аромат мандаринов, кушать оливье и селедку под шубой, сидя за своим столом. И не надейтесь, я не буду той сказочной Снегурочкой, которая положит под елочку подарки для вас. А то знаете… как встретишь Новый год, так его и проведешь, а я не готова к пожизненной пытке под емким названием «Дмитрий Сергеевич Кондрашов и Герман».

– Обычно с друзьями, – ответила я и на всякий случай уточнила: – С очень близкими друзьями.

Добравшись до десерта, я уже и сама поглядывала на часы. Ветер за окном выть не перестал, а мелькающие хлопья снега не сулили ничего хорошего. Я представила, как выхожу на улицу, как мороз жадно накидывается на мое сытое тельце, как вьюга рвет на голове волосы, как мерзнут и скручиваются в улитки пальцы ног…

– Погода отвратительная, – произнес Кондрашов ровным тоном. – Где вы живете?

– Улица Декабристов, – ответила я.

Он никак не мог назвать меня по имени, и я чувствовала: для него это серьезный барьер. Ему вообще было трудно со мной разговаривать, он точно вытягивал слова из болота и складывал их на берегу. И самым удивительным было именно то, что он это делал. Дмитрий Сергеевич, да не беспокойтесь вы, я сейчас уйду, займетесь своим важным бизнесом: пошуршите бумажками, поворочаете недвижимостью, подиктуете чего-нибудь Герману, обсудите неведомый мне «Оникс» и ляжете спать. Если вы имеете привычку спать по ночам.

– Я предлагаю вам остаться в моем доме. В левом крыле есть две спальни, можете занять любую. А завтра поедете в офис. – Он сказал это таким тоном, будто ответ и не предполагался, а затем, отправляя в чай ложку сахара, добавил: – Или утром вы собирались поработать здесь? Тем лучше.

Герман издал «кхм» и тоже посетовал на погоду:

– На дорогах сейчас небезопасно. Будет лучше, Наташа, если вы останетесь.

Ложку с кусочком бисквита я до рта не донесла, она повисла в воздухе, солидарно разделяя мое удивление. С чего подобное гостеприимство?

Забота?

Да о чем вы говорите! Этого не может быть, потому что не может быть! Порывы Дмитрия Сергеевича Кондрашова находятся в иной плоскости.

Через три секунды меня осенило – это элементарная вежливость, и принимать приглашение всерьез глупо.

– Нет, спасибо, я вынуждена отказаться от вашего предложения, – кажется, я начинаю разговаривать витиевато, – я поеду домой.

– Вас ждут? – сдержанно осведомился Дмитрий Сергеевич.

– Нет.

Кондрашов с Германом переглянулись. И мне показалось, что не они, а весь этот огромный дом – каждая чашка, каждая книжка, стул, цветочный горшок, сахарница, кресла, картины, диваны и прочие предметы обстановки вздохнули с облегчением – протяжно и судорожно. У меня даже уши заложило от этого вздоха! До костей пробрало.

Убийственная атмосфера, скажу я вам.

– Значит, нет причин рисковать жизнью, – подвел черту Дмитрий Сергеевич.

Будто наличие супруга и его жгучая ревность (допустим) могли бы оправдать мою безвременную гибель на скользкой, засыпанной снегом, замученной ветром дороге.

– Вам лучше остаться, – поддакнул Герман.

Я откинулась на спинку стула, обвела томным взглядом присутствующих и услышала легкий скрип за дверью. О, могу опять с вами поспорить, это Ада Григорьевна, прижав к груди кухонное полотенце или зеркальный поднос, ожидает моего ответа.

Куда я попала? И что произойдет, когда пробьет полночь? Бом-бом-бом…

– Спасибо, – повторно поблагодарила я, – пожалуй, мне действительно лучше остаться. Я смогу поближе познакомиться с домом, и… и ветер за окном мне совсем не нравится – зима началась слишком резко.

– Герман, позаботься о том, чтобы… чтобы Наташе было удобно, – распорядился Дмитрий Сергеевич, споткнувшись на моем имени.

– Конечно, – ответил тот и выдал короткую вежливую улыбку.

Вот теперь я смело могла выпить красного «Кьянти Классико».

* * *

Согласилась я по многим причинам:

а) любопытство,

б) еще раз любопытство,

в) и еще раз любопытство.

Засну я вряд ли, но килограмм разнообразных впечатлений гарантирован. Мне также гарантирована широкая кровать с воздушным матрасом, атласное постельное белье, желтый свет ночника и приятное пробуждение на рабочем месте. Вы часто просыпаетесь на своем рабочем месте? Завтра это произойдет со мной впервые. Рядом с подушкой нужно положить планшет и карандаш, чтобы с первым криком петуха (надеюсь, в радиусе пяти километров их нет) заняться делом.

Выпитое вино приятно растеклось по телу, и в голове зашумело, затарахтело и забулькало. В таком состоянии душа всегда рвется навстречу подвигам, но, увы, придется вести себя прилично.

Кондрашов, пожелав спокойной ночи, направился в кабинет, а Герман взялся проводить меня до спальни. Мысленно хихикая, я двигалась вперед, выбирая, какую же из двух комнат предпочесть… побольше или поменьше? Наверное, побольше, чего уж мелочиться, но, с другой стороны, это бросит тень на мою девичью скромность, которая погибла смертью храбрых свыше десяти лет назад.

Остановилась наша маленькая процессия около двери большой спальни.

– Спокойной ночи, – без эмоций дежурно произнес Герман.

– Спокойной ночи, – дежурно ответила я.

– Если что-нибудь понадобится…

– Не волнуйтесь, я помню, где туалет.

Вообще-то я помнила все четыре туалета, в которые заглядывала ранее.

– Я не об этом.

– Неважно, я справлюсь.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Оставшись одна, я раскинула руки в стороны и превратилась в учебно-тренировочный самолет «Як-7». Удачно приземлившись на роскошную кровать, запоздало подумав об одежде (а хочу ли я раздеваться? а не будут ли эти телодвижения лишними?), немного поерзала животом по гладкому покрывалу и закрыла глаза.

– На новом месте приснись, жених, невесте… – пробормотала я строчку из известного гадания, перевернулась на спину и улыбнулась.

Кто или что может присниться в доме Кондрашова? Настенные часы, напольные часы, настольные часы. Не много вариантов.

Глаза уткнулись в потолок, а душа потребовала еще одного бокала «Кьянти». Эх, тоска зеленая, которую не мешало бы разбавить благородным вином или которую не мешало бы смазать небольшой вылазкой на второй этаж…

За вином я не пойду, если меня застукают за кражей початой бутылки алкоголя, то… м-м-м… Бондаренко сляжет с больным сердцем, а Глухова с Бережковым устроят радостные пляски прямо перед входом в «Ла-Пэкс», что наверняка приведет к дорожным пробкам, авариям и землетрясению. А вот прогулка на второй этаж особняка вполне невинное занятие. Я дизайнер и… э-э… имею некоторое право ознакомиться с обстановкой поближе… ну да, примерно так.

Мой взгляд переместился на дверь.

Какие тайны скрывает второй этаж? Какие?

Уж раз я здесь осталась, то должна провести время с пользой… а если наткнусь на Германа, то всегда смогу брякнуть какую-нибудь ерунду: хотелось воды, но, увы, заблудилась, проводите меня в кухню, пожалуйста…

Опустив ноги на пол, я немного задержалась (мысли, вертевшиеся вокруг персоны Кондрашова, и вопросы, связанные с его гостеприимством, настойчиво зачесались в области макушки). Странно все это, странно… и по общему фону напоминает западню. Полуфразы, полувзгляды, полужесты. Я же видела, Кондрашов не светился заботой и благородством, и Герман явно страдал перевозбуждением (то есть улыбка, приподнятые брови, два «кхм» и постоянное вкрадчивое «Наташа» – в его случае приравнивается к взрывоопасному перевозбуждению), так почему же меня сначала пригласили на ужин (и это после жалкого пятнадцатиминутного разговора утром), а затем оставили на ночь? Хороший вопрос…

Прошмыгнув за дверь, я устремилась к лестнице, находящейся в самом конце левого крыла. Лестниц на второй этаж, как я поняла, три: одна главная – в центре дома – и две по краям (шанс остаться незамеченной очень высок).

Перешагивая через ступеньку, давясь смехом, я оказалась на втором этаже и сразу отметила, что потолки здесь ниже и обстановка более мрачная (или строгая, кому как нравится). Я смутно представляю обитель графа Дракулы, но некоторые ассоциации пробежали холодком по спине. Коричневые с красными прожилками обои, болотные шторы и ковры, коричнево-черная мебель и редкая позолота, не облегчающая интерьер, а, наоборот, подчеркивающая отсутствие солнца на этих отдельно взятых квадратных метрах.

– Добрый вечер, Дмитрий Сергеевич, – прошептала я и осторожно шагнула на ковер.

Левое крыло второго этажа тоже попахивало одиночеством, но все же здесь присутствовали «следы человека». И эти невидимые следы вели к роскошной библиотеке и к комнате, предназначения которой я не поняла. Возможно, здесь, среди мебели из красного дерева и коричневых диванов, изредка проходят деловые совещания, переговоры или еще какая-нибудь помпезно-официальная мутотень, от которой у нормальных людей сводит зубы и голова тянется к подушке. Вдохнув воздух, пропитанный чернилами, соглашениями и сделками, я двинулась дальше. Кругом царила абсолютная тишина, и мое безнаказанное любопытство росло и крепло с каждой минутой.

Не обнаружив больше ничего интересного в левом крыле, миновав центральную лестницу, я заторопилась дальше, но тут же была вынуждена замедлить шаг и прислушаться. В этих комнатах жили. Вернее, в одной из них точно. Запах, самодовольные лица зеркал и большое количество различных часов говорили об этом.

Адреналин смешался с «Кьянти», сердце ухнуло, и я остановилась.

Меня застукают, обязательно застукают…

– Застукают, – прошептала я, глупо улыбаясь, и… пошла вперед.

Не встретив никаких преград, я преспокойно добралась до конца правого крыла и разочарованно стала спускаться по лестнице. Ну и где тайны? Где призраки или на худой конец гробы с вампирами? Где запертые двери, ключей от которых не существует, где коллекция холодного или огнестрельного оружия?

На первом этаже я уже чувствовала себя как дома, поэтому волнение улетучилось, а любопытство притупилось. Но, кажется, я слишком рано сдалась – до моих ушей долетел еле слышный скрип и громкий чеканный голос Кондрашова (слов не разобрать), затем хлопнула дверь и воцарилась тишина.

Вперед! Я согласна на любую самую крохотную сенсацию, на любой всплеск океана, в котором обитает Акула, на любую ветку на берегу этого океана, да на что угодно! Я маленький сумасшедший анчоус, у меня свербит во всех жизненно важных органах, и я хочу хотя бы одну тайну, хотя бы одно оправдание моего присутствия в этом гулком особняке!

Сама не знаю, почему юркнула под лестницу – меня вело чутье охотника, желающего раздобыть достойный трофей, меня вело чутье ныряльщика на глубину, мечтающего о перламутровой жемчужине, меня вело само провидение…

Я увидела узкую металлическую дверь и распахнула ее. Тесный медицински белый коридор резко сворачивал, звал за собой, подбадривал, и я, ни секунды не размышляя, устремилась вперед. Здесь тоже оказалась лестница, наверняка ведущая на балкон одной из комнат второго этажа, но она не вызвала интереса. Я уже поняла, где нахожусь – пожарный выход или что-то вроде этого (и уверена, он не единственный, наверняка в левом крыле тоже имеется такой же тесный коридорчик).

Коридор оборвался монолитной дверью. Позабыв о страхе, я нажала на холодную металлическую ручку и дернула ее…

Передо мной появилась еще одна дверь – добротная, богатая, красивая… Дверь, отделяющая меня от чего-то очень интересного, дверь со старомодной узкой замочной скважиной, позволяющей увидеть и услышать слишком многое…

Выбрав подходящую позу, хорошенько отклячившись, позабыв об элементарном воспитании и порядочности, я заглянула в замочную скважину.

Теперь перед моим наглым взором оказался кабинет Кондрашова вместе с его хозяином и Германом. Дмитрий Сергеевич сидел в кресле около шкафа, напротив двери, закинув ногу на ногу, скрестив руки на груди. Видок у него был удовлетворенно-решительный.

Герман стоял левее – спиной ко мне, и я видела только часть его подтянутой фигуры.

– …такого крупномасштабного строительства еще не было… мы будем первыми. Лучшей земли, месторасположения и не нужно. Целый город различных домов… Я уже связался с администрацией… – долетел голос Кондрашова, и я прижала ухо к двери, чтобы ничего не пропустить. – …пока есть только одна загвоздка…

– Какая? – спросил Герман.

– Соседний участок в десять гектаров уже имеет собственника. А эти десять гектаров для меня очень важны… они попадают чуть ли не на середину проекта.

– Могут быть трудности с покупкой?

– Не думаю. Завтра в одиннадцать я начну переговоры. Попроси Аду Григорьевну приготовить поздний завтрак и накрыть стол в малой гостиной. Обязательны кофе и круассаны, все остальное на ее усмотрение.

Локоть Германа задергался, из чего можно было сделать только один вывод – он строчит указания в неизменный блокнот.

– Значит, завтра этот человек приедет сюда? – уточнил он.

– Да.

К чему ложная скромность?! Ну же, Герман, спроси имя, фамилию, адрес. Кто этот неизвестный? Хотя, кем бы он ни был, Кондрашова ничто не остановит… Он предложит любые деньги, любые условия, он не позволит перечеркнуть столь великий замысел! И страшно подумать, что ожидает несговорчивого собственника десяти гектаров земли.

Кажется, на моих губах застыла хищная улыбка.

– …«Оникс» – проект, который меня интересует сейчас больше всего, остальным пусть занимаются заместители.

Имя, имя!

– Что вам понадобится для встречи? – в голосе Германа появился оттенок заинтересованности.

– Ничего особенного, – резко ответил Кондрашов и добавил тише: – Только кофе и круассаны…

Я выпрямилась и прижалась спиной к стене. Ах, какой накал страстей! Вот она – многогранная кухня бизнеса: в кастрюлях кипят амбиции, на сковородках жарятся неугодные, и щекочет нос аромат специй (перетертые в пыль денежные знаки всех мастей)! Дмитрий Сергеевич, вы великолепны!

Вновь заглянула в замочную скважину я минуты через три, отдышавшись, получив первое адреналиновое удовольствие. Кондрашов теперь стоял у окна, Герман переместился к книжным полкам. На сцене произошли еще некоторые изменения, и я попыталась уловить какие. Пожалуй, в кабинете больше не присутствовала официальность, она ушла, тихо прикрыв за собой дверь, ее место заняла обманчивая невозмутимость.

– …я не уверен насчет нее.

– Что вас смущает?

– Она производит впечатление независимой и самостоятельной женщины.

– Это минус?

– Не знаю… – Кондрашов покачал головой и развернулся в сторону Германа. – Меня устраивает ее внешность… почти устраивает, образование, манеры, но я не уверен насчет характера.

– Пока вы ее мало знаете.

– Поэтому и говорю, что не уверен.

А дальше все интереснее и интереснее… они разговаривают о женщине! Надеюсь, это не дежурный разговор о соискательнице на горячую вакансию старшего менеджера по продажам, надеюсь, это разговор именно о женщине.

– Наташа производит очень благоприятное впечатление, а ее самостоятельность только плюс, – произнес Герман, и слова влетели в мое ухо шершавой пчелой.

Наташа.

Наташа.

Наташа…

Они разговаривают обо мне?

Возможно.

Почему бы и нет.

Я все-таки занимаюсь преображением левого крыла дома.

Но при чем здесь мой характер?

А самое главное – с какой стати они называют меня женщиной, а не девушкой? Мне всего-то тридцать лет!

– …она вызывает положительные эмоции, – поймала я хвост ответа Кондрашова.

Спасибо, родной.

– И есть некоторый плюс в том, что именно Наташа обустраивает левое крыло. Она сделает все по своему вкусу, а значит, ей будет комфортно у вас, – продолжил Герман пиар.

– Я тоже думал об этом… Уже давно я принял решение отдать жене левое крыло полностью, у каждого в семье должна быть своя территория, это, на мой взгляд, сокращает количество совершенно ненужных ссор.

– Вы пригласите Наташу на ужин и завтра?

– Скорее всего, да. Дня три мне хватит, чтобы определиться – подходит она или нет. Конечно, дальнейшие отношения могут многое изменить, но я должен понять: стоит форсировать события или лучше выбрать другую женщину.

Да, они разговаривают обо мне…

Кондрашов направился к столу и сел, теперь я могла видеть его только сбоку.

– Мне нужна жена, Герман, – устало произнес он и, кажется, вздохнул. – Я рассчитываю на твою помощь.

– Присмотритесь к Наташе повнимательней, не торопитесь с выводами.

– Пожалуй, я прислушаюсь к твоему совету, тем более что особого выбора, как я понимаю, пока нет.

Медленно выпрямившись, я уставилась на дверь, отделяющую меня от «жениха» и «свахи». Это ж до чего мир бизнеса крут! А! Жена с доставкой на дом… Развернувшись на пятках, я сомнамбулической походкой направилась к выходу из тесного коридора. Пожалуй, большего мне знать и не следует… Достаточно.

Через пару минут я уже мерила левое крыло гневными шагами. Вернее, сначала они были не гневными, а нервными, а уж потом вскипели мысли и чувства. Столько слов рвалось на свободу, столько «какого черта!» терзало душу, столько обиды бежало по венам, столько недоумения, злости, горечи скакало на языке… О, это вам не Листопадов со скромным броском вперед на жертву из-за угла – нет! Не тот уровень! Это Дмитрий Сергеевич Кондрашов – Акула! Гигантская Акула!

Еще через пару минут, упав в кресло, свесив руки с подлокотников, я почувствовала приближение приступа вялой апатии, а еще через минуту мстительная улыбка растянула губы. Мои дорогие, пришло время отбросить чувства и хладнокровно проанализировать ситуацию.

Справка

Что мы имеем?

Дмитрий Сергеевич Кондрашов, переутомившись однажды на работе, решил сочетаться законным браком с подходящей девушкой. Ах, извините, женщиной. Верный Санчо Панса (он же Герман) взялся ему помочь: прикинув, какими качествами должна обладать достойная кандидатура, он пошел в народ. Но не дошел, потому что по пути ему встретился вполне подходящий экземпляр в количестве одна штука, который был сразу же взят на заметку и помещен под лупу для дальнейшего изучения.

То есть я.

P.S. Спасибо за доверие.

Все сходится. Непонятное стало доступным. Вот почему Герман при первой встрече задавал личные вопросы, вот почему Кондрашов согласился поговорить со мной, вот почему я была приглашена на ужин (наверняка скрепя сердце – не очень-то она нравится, но жениться надо), вот почему я сейчас здесь. И реакция Ады Григорьевны понятна: сначала я была дизайнером-гостем, вызванным для улучшения дома, а затем я превратилась в особу, претендующую на место хозяйки. Большая разница!

Но почему… Как? Как Кондрашов докатился до жизни такой? Неужели в его окружении нет положительной кандидатуры? Или жена, занимающаяся бизнесом, ему не нужна?

А главное – мне оказали великую честь! И я фигурирую на первой строчке рейтинга!

«Наташа, а как вы обычно проводите свободное время?»

А у меня теперь нет свободного времени, потому что я готовлюсь к свадьбе!

«Наташа, а как вы обычно отмечаете праздники? Скоро Новый год».

Это семейный праздник, и мы, конечно, отметим его вместе. Что вам положить под елочку?

«Где вы живете?»

Здесь! Здесь я живу!

Они сумасшедшие. Оба. Честное слово, сумасшедшие… Разве они не знают, что люди так не женятся? И что невест так не выбирают. Нельзя же ткнуть в человека пальцем, затем месяц его окучивать (а у Кондрашова срок от месяца до двух), а потом отправиться в загс. То есть можно, но это диагноз.

А крыло… Левое крыло дома… Вот это самое… Они хотели его изменить для родственницы… ага, для родственницы, которой пока нет… Они мялись, жались, становились похожими на буро-зеленых балтийских угрей и на изменчивых мадагаскарских хамелеонов, они прикидывали, вычисляли и наконец-то… и наконец-то решили дать мне шанс!

«Пожалуй, я прислушаюсь к твоему совету, тем более что особого выбора, как я понимаю, пока нет».

Только за одну эту фразу, Дмитрий Сергеевич, вас нужно бросить прямо у дверей загса. И я могу это сделать. Хотите проверить? Мы идем рука об руку, неспешно плывет очаровательная музыка, мелькают цветы и нездорово-радостные лица приглашенных, суетятся фотографы – остались считаные минуты до встречи с кольцами, и тут…. И тут я останавливаюсь, поворачиваюсь и говорю: «Ой, извини, я забыла выключить утюг», развожу руками, мол, ничего не поделаешь (милый, дорогой, единственный), и быстрым шагом чешу обратно, а каблуки – цок, цок, цок… Супер! И можно не оборачиваться – совершенно лишнее движение, которое уже ничего не добавит к торжеству справедливости. Дмитрий Сергеевич, вам нужна только я! Не тратьте время попусту на других представительниц женского пола! Со мной вам будет хорошо! Не сомневайтесь!

Они сумасшедшие.

Они сумасшедшие.

Они сумасшедшие.

Чокнутые.

Несмотря на явное перевозбуждение от услышанного, я все же решила поспать. Вновь превратившись в учебно-тренировочный «Як-7», я спилотировала на кровать. Но заснуть сразу, конечно, не удалось – смех перекатывался шерстяным клубком в животе и рвался наружу. Мысленно я разговаривала то с Германом, то с Кондрашовым и мысленно же крутила пальцем у виска. А через полчаса я задала себе запоздалый, но весьма актуальный вопрос: а что ты теперь будешь делать, Наташа?Я даже задала его два раза: а что ты теперь будешь делать, Наташа???

Ответа не было.

Он где-то потерялся.

Заблудился в бесконечных комнатах этого дома.

Или спрятался в укромном уголке.

Или он хитро подружился с шерстяным клубком смеха и баловался, щекоча мой живот.

Мне до дрожи хотелось понаблюдать за дальнейшими шахматными ходами Германа и Кондрашова, за ухаживаниями(интересно, что они подразумевают под этим?), за меняющейся картинкой брачных танцев. Мне до дрожи хотелось стать зрителем комедии «Раз особого выбора нет, я женюсь на ней». Скажите, разве вы пропустили бы такую многообещающую премьеру?

Все-таки права была Скарлетт О’Хара, когда говорила: «Я подумаю обо всем этом завтра…»

А знаете, что еще не дает мне покоя?

Проект «Оникс» и тот человек – владелец решающих десяти гектаров земли, который завтра приедет к Кондрашову и скажет ему либо «да», либо «нет».

«Что вам понадобится для встречи?»

«Ничего особенного, только кофе и круассаны…»

А вам не кажется, что этот человек – женщина?

Глава 6

Вопрос на засыпку: Как следует поступать в экстраординарных ситуациях?

Ответ: Рекомендуется залечь на дно и подождать… минут десять.

Доброе утро, страна. Я – невеста Кондрашова Дмитрия Сергеевича.

Если честно, то первой мыслью после резкого пробуждения было: нужно немедленно сматываться отсюда!Но требовательный призыв тут же рассыпался в пыль, уступив место абсолютному спокойствию.

Мои дорогие, я остаюсь на обещанную премьеру, вряд ли жизнь еще когда-нибудь преподнесет мне билет в первый ряд на лучшее шоу всех времен и народов. А смотаться я всегда успею… Совсем недавно я объявила охоту на самого невероятного мужчину, на самого лучшего мужчину, ну почему же вы, Дмитрий Сергеевич, тянете только на Абсолютного и Бесспорного Зануду? А?

Герман навестил меня в десять – вручил кофе на подносе и поинтересовался, не хочу ли я позавтракать. О еде я думала меньше всего, но вот поучаствовать в намеченном на одиннадцать застолье не отказалась бы. Но кто ж меня пригласит?

– Нет, спасибо, – ответила я, еле сдерживая смех.

Смотреть на Германа я не могла – вспоминалась вчерашняя подслушанно-подсмотренная сцена, и душа извивалась, точно от щекотки. Я знаю! Я знаю! Я подслушала! Хорошо, что я уже успела окунуться в работу и взгляд можно было сфокусировать на планшете.

– Если вам что-нибудь понадобится…

Уже!

Уже понадобилось!

Кто приедет в одиннадцать? И где находится малая гостиная? И есть ли в двери подходящая для подслушивания замочная скважина?

– Спасибо, все в порядке. Я поработаю…

Герман удалился, а я принялась мерить шагами каминный зал. Узнать, где располагается малая гостиная, нетрудно – достаточно проследить за передвижениями Ады Григорьевны, она наверняка сейчас хлопочет, накрывая на стол. Но как подслушать разговор так, чтобы не столкнуться нос к носу с Германом? Или сегодня лучше воздержаться от рискованных и бессовестных поступков? Но я же «невеста»… и должна быть в курсе дел «жениха»… ага…

А потом вот эта фраза: «Пожалуй, я прислушаюсь к твоему совету, тем более что особого выбора, как я понимаю, пока нет» –меня безумно злит…

А еще я ревную (не по-настоящему, из принципа) – что за дама (никаких сомнений – гость является особой женского пола) приедет к Кондрашову? Как она выглядит? Согласится ли распрощаться с десятью гектарами земли?

Я бы не согласилась. Из вредности! А потом, земля в наше время – самый верный капитал, и нечего его разбазаривать направо и налево. Не-че-го.

* * *

Ада Григорьевна вышла из кухни, держа в руках поглаженную и аккуратно сложенную скатерть (цвета озерной лягушки), и направилась по центральной лестнице вверх.

Вынырнув из-за портьеры, я припустила в сторону лестницы левого крыла и тоже устремилась по ступенькам на второй этаж. Замедлив дыхание, превратившись в изящную белобумажную балерину, на цыпочках я повторила вчерашний путь и притормозила метров через десять, заметив плывущую фигуру Ады Григорьевны. Дождавшись, когда она промелькнет в обратную сторону, я бросилась на поиски той самойкомнаты.

Малой гостиной оказалась небольшая уютная комната, соседствующая с библиотекой, оформленная в коричнево-болотных тонах, излишне заставленная мебелью. В центре стоял уже накрытый скатертью стол и два роскошных стула – еще немного, и здесь появятся парадные чашки, блюдца и аромат французских круассанов.

– Пора уходить, – улыбнулась я, обнаружив между двумя дубовыми шкафами дверь, ведущую в библиотеку. Никогда не любила смежные комнаты, а зря…

Вернувшись в левое крыло (я бы даже сказала – родное левое крыло), я выбрала подходящее окно и заступила на вахту. Скоро, очень скоро я увижу гостью Кондрашова, наверняка она подъедет на дорогущей иномарке, неторопливо вылезет из машины, стряхнет с шубки несуществующие снежинки и походкой первоклассной манекенщицы направится к дому. Кажется, моя ревность набирает обороты!

Если бы не вчерашняя метель, то вид из окна был бы лучше, деревья, укутанные ватным снегом, загораживали практически весь обзор, и на многое рассчитывать не приходилось.

– Доброе утро, во сколько вы будете завтракать? – Резко развернувшись, я встретила строгий взгляд Ады Григорьевны.

– Доброе утро, – кивнула я и растерялась. – Не знаю…

– Омлет, творожная запеканка с вишней, круассаны.

– М-м-м… да!

– Принести сюда? Все сразу?

– А можно я позавтракаю чуть позже в кухне? – осторожно спросила я, напрашиваясь на чужую священную территорию.

Глаза Ады Григорьевны блеснули, наверное, она попыталась придумать причину для отказа, но, видимо, это не удалось:

– Хорошо. У Дмитрия Сергеевича сегодня гость, и мне лучше знать заранее, во сколько вы решите позавтракать.

– После гостя, – успокоила я, чувствуя, как в животе просыпается голод.

– Хорошо, – она развернулась и мягко поплыла к двери, затем остановилась, обернулась, задержала на мне изучающий взгляд, прищурилась и с гордостью сообщила: – Творожная запеканка особенно удалась.

– Отлично, – поддержала я. – Больше всего на свете я люблю именно творожные запеканки.

– С изюмом или вишней?

– Конечно же, с вишней.

Довольная моим ответом (когда нужно, я умею быть подлизой), она ушла, а я облегченно вздохнула и вновь повернулась к окну. С Адой Григорьевной мне бы хотелось подружиться – она здесь единственный нормальный человек (и сомнений быть не может!), и к тому же я действительно люблю творожную запеканку с вишней и рассчитываю на добавку.

Гостья приехала в одиннадцать часов двадцать минут, чем наверняка довела Кондрашова до затяжного приступа раздражения. Припарковавшись кое-как рядом с запорошенными снегом раскидистыми кустами, она выпорхнула из иномарки и деловито направилась к двери. Как я и предполагала, разглядеть мне мало что удалось, даже цвет машины остался под вопросом: не то черная, не то темно-синяя, не то темно-серая «Хонда Аккорд». И возраст гостьи тоже канул в неизвестность – лица я не увидела, а уверенная походка могла принадлежать как юной леди, так и весьма зрелой женщине. Единственная точная деталь описания, которой я могла похвастаться, заключалась в том, что женщина была блондинкой ( ох уж мне эти блондинки…) – прямые волосы, спускающиеся чуть ниже плеч, резко контрастировали с темным мехом шубы. О, если бы ветки не загораживали обзор! Если бы не приличное расстояние! До чего же хотелось увидеть ее лицо… и до чего же защекотало в носу от странного непонятного предчувствия… предчувствия чего?.. а я и не знаю чего…

Апчхи! Апчхи!

Шмыгнув носом, я отошла от окна.

На второй этаж я отправилась только через полчаса, надеясь, что круассаны уже съедены, а на тарелках теперь лежат отточенные фразы, многогранные предложения, сытные гектары столь нужной земли и банальные деньги. Неужели вот сейчас Кондрашов легко и просто получит желаемое? А собственно, чему удивляться? Такой Акуле бизнеса мало кто откажет, особенно когда на поверхность всплывет весомая сумма, украшенная нулями, точно новогодняя елка разноцветными шарами, и еще подчеркнутая серпантином дальнейших взаимовыгодных отношений ( при случае… если понадобится…).

Юркнув в библиотеку, я старательно помолилась о том, чтобы Герман сейчас (в обнимку с блокнотом) находился слева или справа от Кондрашова – это избавило бы меня от дрожи в коленках.

– Андрей Юрьевич, видимо, плохо вы читали заговор на удачу, если я за какие-то сутки вляпалась в брачную историю и научилась прослушивать комнаты не хуже стетофонендоскопа, профессионально изучающего грудную клетку, – тихо отправила я Бондаренко сочувствующую речь и тут же решила его заочно приободрить: – Андрей Юрьевич, я обещала вам, что Кондрашов будет доволен… О, он будет доволен… его счастье будет состоять именно в том, что он неповедет меня к загсу.

Справка

Собираюсь ли я замуж за Дмитрия Сергеевича Кондрашова?

Нет.

Зато я собираюсь:

– честно закончить этот проект,

– получить кучу денег и отремонтировать собственную квартиру,

– гордо пройти мимо Глуховой и Сливы Бережкова,

– иметь право на крупные заказы и в дальнейшем.

И еще… и еще я собираюсь совсем немножко пошалить. Да, собственно, мне ничего и делать не придется! Я только буду приезжать сюда и работать. Только приезжать и работать…

Мне не повезло – Германа в малой гостиной не оказалось. Зато дверь, рядом с которой я устроила наблюдательный пункт, была приоткрыта…

Я здорово рисковала, но остановиться уже не могла.

– Андрей Юрьевич, это в последний раз, – прошелестела я губами и на всякий случай скрестила пальцы. – Ну, в предпоследний…

В щелку мне было видно достаточно: половину стола, половину диванчика, фикус на подоконнике и часть окна. Круассаны действительно уже мало кого интересовали.

– …жутко приятно, что ты меня пригласил! – донесся до моих ушей кокетливый женский голос, который я сразу узнала.

– Последнее время я очень занят, – ровно ответил Кондрашов. – Количество дел не уменьшается, а, наоборот, увеличивается.

– Ты всегда был таким. – Раздался шорох, наверное, она махнула рукой.

Я закусила нижнюю губу и превратилась в одно большое ухо, к которому был прилеплен один большой глаз. Улыбка и даже смех (на этот раз нервный) рвались на свободу, и пришлось зажать рот ладонью, чтобы сдержаться и не выдать себя. Сюжет закручивался так лихо, что я не могла поверить в происходящее – я не готовабыла поверить в происходящее…

Гостья встала из-за стола и появилась в поле зрения. Развернулась на тонких каблуках (а сменить сапоги на тапки она и не подумала), села на диванчик и положила руку на подлокотник.

Отшатнувшись от двери, я прижалась спиной к книжному шкафу и прислушалась – смотреть на увлекательное действо мне уже было не обязательно, я увидела даже больше, чем рассчитывала.

– Мне необходимо кое-что обсудить с тобой, – начал Кондрашов.

– Давай, я внимательно слушаю. Ясно же, что ты пригласил меня не на круассаны с капучино, – она усмехнулась.

Я улыбнулась и закрыла глаза. И тут же из темноты вынырнул яркий образ женщины, к которой час назад я старательно «ревновала» своего «жениха», образ женщины, чей голос сейчас настойчиво доносился из соседней комнаты.

Эмма Карловна Фогли – владелица роскошной картинной галереи «Тон-мотив», не утратившая в свои пятьдесят лет ни красоты, ни гордости, ни снобизма, ни страсти к жизни, ни тяги к мужчинам помоложе. В ее сумочке всегда лежат длинные сигареты с вишневым ароматом и флакончик каких-нибудь густых японских духов. В ее шкафу куча вечерних нарядов, в ее ежедневнике – косые записи на три недели вперед, а на ступеньках ее амбиций небрежно валяется огромное количество визиток с такими фамилиями, что у неподготовленного человека при беглом взгляде глаза бы на лоб полезли (но только не у нее!). Раз в два месяца она обязательно отправляется путешествовать: Рим, Мадрид, Париж и скромная частная жизнь какого-нибудь подающего надежды художника. Раз в месяц она перекрашивает волосы, чувствует необыкновенный прилив энергии и закатывает светскую вечеринку в своей галерее. Она тонка, хитра, но не слишком практична. Эмма Карловна Фогли. Вот мы и встретились.

Почти встретились.

– Меня интересует твоя земля. Та, что рядом с Лесными Полянами.

– А у меня и нет другой, – небрежно бросила она.

– Не буду врать – эта земля мне очень нужна, и я готов заплатить за нее хорошую цену. Или, если пока тебе не требуются свободные деньги, я готов предложить на выбор три других участка земли. Проволочек с бумагами не будет, а в моем слове ты вряд ли станешь сомневаться.

– О, я знаю твой педантизм и порядочность, не беспокойся. И, конечно, я верю тебе. Честно говоря, в недвижимости я мало что смыслю… Эту землю давным-давно купил мой муж, я вообще узнала о ней только после его смерти. Ты не задавался вопросом: почему мужчины умирают так рано? А я задавалась. Вам нужно почаще расслабляться и больше проводить время с семьей. Дмитрий, когда ты женишься?

– Надеюсь, скоро.

– Кто она?

– Хм… я бы предпочел вернуться к разговору о земле.

Вот теперь мне захотелось заглянуть в щелку. Отдаст или не отдаст? У Эммы Карловны Фогли всегда все непросто, всегда с двойным дном, всегда с многоточием. Нет, она не изменит себе – не та женщина, она вынет из кармана дохленькую карту и беспощадно, а главное, совершенно не нарочно побьет козыри Кондрашова. В ее галерее даже картины висят таким образом, будто их персонажи разговаривают друг с другом через рамки и расстояния. Если нарисованный герой смотрит прямо, на противоположную картину с эпизодом, например, бури, то в его глазах обязательно плещется страх, если он видит пиршество или натюрморт, то на лице – радость. Раньше я часто прогуливалась мимо картин галереи «Тон-мотив», подбирая нужную, и всегда изумлялась подобным совпадениям. А я знаю точно – это лишь совпадения. У каждого человека есть своя особенность в биографии, у Эммы Карловны Фогли – это обязательное случайное многоточие.

Заглядывать в щелку я не стала.

– Я бы с радостью отдала тебе свои десять гектаров в обмен на другой участок, но, увы, не смогу.

– Почему? – в голосе Кондрашова появилась строгая нота.

– Не сердись, Дмитрий, – она, наоборот, ответила легко, – на самом деле земля больше не принадлежит мне.

– Не может быть. Я знаю точно, что…

– На прошлой неделе я подарила ее своей дочери.

В гостиной воцарилась тишина, которую нарушил Кондрашов.

– И зачем ты это сделала? – не без удивления спросил он.

Эмма Карловна Фогли звонко захохотала, и я ее прекрасно понимала: куда уж Дмитрию Сергеевичу оценить столь щедрый жест!

– Дима, она моя дочь! Боже, Дима, ты меня насмешил! Дочь, понимаешь?! А впрочем, у тебя нет детей, и с твоим образом жизни…

– Я не успел всего на неделю… – буркнул он в ответ еле слышно.

– Не расстраивайся, думаю, моей девочке тоже все равно, какой кусок земли считать своим. Хочешь, я поговорю с ней об этом?

– Да, конечно!

– Не расстраивайся, я все улажу.

– Эмма, я буду тебе очень благодарен. Она может не согласиться?

– Вряд ли, в крайнем случае ты ее очаруешь и женишься на ней, – она опять звонко засмеялась, – а там уж как-нибудь договоритесь!

– Мне нужна эта земля.

– Значит, она будет твоей.

– Кто? – недопонял Кондрашов.

– Да земля, земля! – вновь засмеялась Эмма Карловна Фогли, а затем добавила серьезно: – Последний раз мы с тобой виделись полгода назад. Ты меняешься только в худшую сторону, Дима. Тебе просто необходимо жениться. И только не ищи себе подобную! В этом случае вас с Германом ожидает мучительная смерть от тоски, и пожалейте Аду Григорьевну, в конце концов! Дима, нельзя любить цифры больше, чем женщин.

– Мои отношения с женщинами никогда не складывались… удачно, – ворчливо ответил Кондрашов. – И если бы не потребность иметь ребенка, я бы вообще об этом не стал задумываться.

А вы откровенны, Дмитрий Сергеевич. Я усмехнулась и покачала головой. «Потребность иметь ребенка»– кошмар. Да чтоб вас этот ребенок обкакал и описал с ног до головы! Чтоб он срыгнул на вас хорошенько! Чтоб изрисовал фломастерами все ваши отчеты и стены дома! Может, тогда вы замените слова «потребность» и «иметь» на что-то более теплое и здоровое.

Я заглянула в щелку.

Гостья встала с дивана, посмотрела на золотые наручные часики и пожала плечами.

– Мне пора, рада была повидаться, как только я поговорю с дочерью, я позвоню.

– Хорошо, – ответил Кондрашов и твердо добавил: – Эмма, я готов предложить хорошую цену, скажи ей об этом.

Дождавшись, когда сначала в гостиной, а затем на лестнице стихнут звуки, я, позабыв волнение и страх, взяла с полки первую попавшуюся книгу, подошла к добротному письменному столу, выдвинула с грохотом стул и села. Сейчас бы еще стакан холодной воды…

Справка

Будущее проекта «Оникс»

Будущее проекта «Оникс» весьма туманно. Кто знает, о чем мечтает нынешняя обладательница десяти гектаров земли… Сможет ли она устоять перед «хорошей ценой» и перед напором Кондрашова? Не имеет ли она своих целей? Нужна ли ей именно эта земля или она готова согласиться на любую другую?

А Дмитрию Сергеевичу в данном случае можно только посочувствовать. Он привык добиваться желаемого, но его мир всегда вращался на орбите бизнеса… А не потерпит ли Кондрашов фиаско, если этот самый мир перескочит на другую орбиту? Например, на орбиту вредности и капризов или на орбиту чувств? Разных чувств.

Дмитрий Сергеевич, вы проиграете. Вы – Бог Войны, когда речь идет о прибылях и убытках, но вы – Главный Безоружный, когда дело касается простого женского «не хочу».

Дмитрий Сергеевич, вы проиграете…

А я вам еще не говорила, что Эмма Карловна Фогли – моя мать?

Глава 7

Вопрос на засыпку: Откуда берутся родители?

Ответ: Не из капусты. И аист к этому тоже не имеет никакого отношения.

Мое сумбурное детство (а впоследствии и юность) в основном проходило на территории бабушки и включало в себя сладкую овсяную кашу, фельетонистый журнал «Крокодил», рассказы Джека Лондона, вонючий дым «беломорины» и сравнительную характеристику в мою пользу. «Ты, Наташка, не похожа ни на мать, ни на отца, и скажем им спасибо за это!» – частенько поговаривала бабушка, удовлетворенно щурясь. Высокая, тощая, насмешливо-терпеливая, едко-постоянная, она пугала и одновременно очаровывала всех вокруг. О! У меня была мировая бабушка! На каждую свадьбу своей дочери, моей матери, она всегда надевала один и тот же зеленый юбочный костюм и торжественно сообщала в пустоту: «Эмма, благословляю тебя и на этот раз», затем оборачивалась ко мне и добавляла: «По крайней мере, мы знаем его имя». Да, имена мы действительно знали…

Объемной информацией об отце я никогда не располагала, по семейной легенде он практически сразу после моего рождения влюбился в какую-то «совершенно неинтересную, глупую, необразованную смазливую курицу» и укатил вместе с ней в сторону Челябинска. И мама, по мнению бабушки, решила доказать миру, что это скверное событие не может испортить ей жизнь. «Они не были расписаны, – фыркала бабушка, морща нос, – именно поэтому Эмма теперь тащит в загс каждого второго».

Итак, моя дорогая мама побывала замужем четыре раза.

Первым мужем был сухонький биолог, написавший книгу о вегетативном размножении грибов и скончавшийся от отравления.

Вторым – владелец коневодческой фермы, постоянно скрещивающий одну породу с другой и переутомившийся до трагического инфаркта.

Третьим – тренер по плаванию, больше всего уважающий рельефные мышцы и яичницу с беконом. (Он мог похвастаться тем, что остался жив и потребовал развода через три месяца после свадьбы.)

Четвертым был иностранец – Самуэль Фогли, плохо говорящий по-русски, непонятно о чем мечтающий, коллекционирующий картины и имеющий непосредственное отношение к виноградникам. Его однажды подвели три бокала коньяка, собственный автомобиль и фонарный столб…

Увы.

Надо сказать, что моя умопомрачительная мама, начиная со второго мужа, ввела в любовные отношения неизменное правило и до сих пор оставалась верна ему: она тесно общалась и общается только с теми мужчинами, которые моложе ее. И никаких исключений – жирными буквами по судьбе, золотом по годам! И это самое моложепару раз меня даже шокировало, хотя мне казалось, мешок семейного удивления уже давно истощился до минимума…

– Очень вкусная запеканка, – честно сказала я, отодвигая тарелку.

– Еще?

Ну, где два куска, там и три…

– Да.

Ада Григорьевна, немного оттаяв, положила на тарелку очередной кусок запеканки, и я вновь взялась за ложку.

– Есть круассаны.

– Нет, спасибо, – улыбнулась я, отказываясь от любимой выпечки мамули. Ах, мама, мама…

Она всегда просила называть ее Эммой, но у меня не очень-то получалось. Она обращала мое внимание на мужчин из «высшего общества», но я лишь закатывала глаза к потолку. Она тянула меня к богемному образу жизни, но я предпочитала джинсы и «Дискавери». Она никогда не одобряла мою работу и ревновала к Середе, а я обустраивала «однушки», «двушки» и пила литрами кофе из пластиковых стаканчиков. Она познакомила меня с будущим мужем, а я сделала его бывшим. Она приглашала меня на вечеринки в галерею, но я не приходила. Она перепробовала кучу способов образумитьменя и даже, как оказалось, подарила десять гектаров земли… А я? А я только сегодня об этом узнала (сорвала сюрприз с ветки) и до сих пор борюсь с глубинным шоком, сковавшим мысли и позвоночник.

– Спасибо, мама, за гектары, – тихо произнесла я и улыбнулась.

– Вы что-то сказали? – отвлеклась от посуды Ада Григорьевна.

– Не обращайте внимания… это я сама с собой…

– Наташа, вы планируете остаться на ужин?

Вопрос вернул меня на грешную землю, я посмотрела на Аду Григорьевну и пожала плечами. В ее взгляде появилось мимолетное осуждение, объясняющееся, по всей видимости, следующим образом: во-первых, порядок прежде всего, во-вторых, о чем думает Дмитрий Сергеевич, если его девушка/женщина/невеста/без-пяти-минут-жена не приглашена на ужин?.. А я вот тоже не представляю, о чем он думает, а хотелось бы ознакомиться и с великими замыслами, и с наметками…

– Сейчас я собираюсь в офис, а там посмотрим… – туманно ответила я и отправила последний кусочек запеканки в рот. Я соскучилась, ужасно соскучилась по Середе, Бондаренко, своему рабочему столу… такое чувство, будто я целый год отсутствовала в «Ла-Пэкс»!

Ада Григорьевна оставила мой ответ без комментариев, лишь кивнула и нарочито важно добавила:

– В любом случае, добро пожаловать к нам.

Ее глаза блеснули и сосредоточились на большущем холодильнике, а я тут же поняла, что мою кандидатуру на роль хозяйки дома она одобрила, и стало легче, скажу я вам, стало спокойнее. И хотя вакантное место я занимать не собиралась, но наличие столь уютного союзника не могло не порадовать. К тому же Ада Григорьевна, как я уже говорила, здесь единственный нормальный человек. Человек, которому хочется доверять и мнение которого автоматически становится значимым.

Объевшись на три дня вперед, я побрела в левое крыло. Развалилась в кресле, вытянула ноги, закинула голову назад и расплылась в самодовольной улыбке. Дмитрий Сергеевич, ну почему же вы не тот самый… уж я бы превратила вашу жизнь в канкан… но, с другой стороны, я еще не простила вас за гадкое «уж так и быть, я на ней женюсь…» Никогда не предполагала, что могу стать владелицей десяти гектаров земли, никогда не предполагала, что это будет меня забавлять.

Подавив желание позвонить Середе и рассказать о случившемся (душа отчего-то не одобрила порыв), я окунулась в работу. Но, пока я расставляла на бумаге мебель, подбирала оттенки, размышляла над мелочами, мне никак не удавалось абстрагироваться от мысли, что здесь буду жить именно я – дурацкое наваждение, вызывающее смех!

В два я решила притормозить. Побросав канцелярию в сумку, я отправилась на поиски Германа – попрощаюсь и поеду в студию, а они пусть мучаются, решая, как быстрее заманить меня в сети брака. Да, такие, как я, на дороге не валяются, у меня вон и приданое имеется – не хухры-мухры! Дмитрий Сергеевич, уж вам-то точно понравится приданое, сахарной ватой оно ляжет на ваше усталое сердце… Квадратные метры сытного чернозема… немаловажная часть проекта «Оникс»… кусок мечты…

Ни в столовой, ни в гостиной Германа не оказалось, оставив второй этаж на потом, я интуитивно устремилась к кабинету Кондрашова – распухшее за последние сутки любопытство категорически отказывалось успокаиваться и опять доставало из секретной лаковой шкатулки слуховой аппарат. Нет, больше я подслушивать не стану… я воспитанная интеллигентная девушка тридцати лет… у меня мама – владелица картинной галереи… папа, кажется, работал в каком-то НИИ… нет, я подслушивать не буду… и не просите, и не настаивайте…

Миновав плотно закрытую дверь кабинета, я устремилась под лестницу правого крыла. Всего несколько шагов, и я опять в засаде – старомодная замочная скважина зовет, манит и по-дружески собирается поделиться тайнами Дмитрия Сергеевича Кондрашова…

Секунду помедлив, в очередной раз поборов приступ обострения совести, я заглянула в кабинет…

– …в Прокшино поедет Матвеев. Собрание проведем не во вторник, а в понедельник в десять часов. Следующую неделю я буду работать в офисе. Кто хотел со мной увидеться и по каким вопросам? Распланируй встречи на четверг и пятницу.

– Хорошо. – Герман принялся заполнять распоряжениями еще один лист блокнота. – А что с сегодняшним ужином?

– Я поем в ресторане – я перенес встречу с архитектором на сегодняшний вечер.

– Дмитрий Сергеевич, а… – Герман замолчал, – как насчет Наташи? До обеда она здесь, а…

– Наташа?

– Да.

– Откажитесь от ее услуг. Я передумал.

Наверное, выражение лица Германа сейчас совпадало с моим. Ни за что не поверю, что он смог сохранить внешнее спокойствие! Слова, произнесенные Кондрашовым, прозвучали небрежно-решительно, совершенно неожиданно и… и до боли обидно. Он точно отогнал назойливую муху и наконец-то вздохнул с облегчением.

– Я не понял… – тихо выдал Герман.

И я тоже.

– Все очень просто, – голос Дмитрия Сергеевича зазвенел холодно и категорично. – Я поторопился, мне нужна совсем другая женщина: из близкого окружения, из хорошей семьи… По крайней мере я буду знать о ней больше. И я бы не хотел слишком самостоятельную жену. Наташа мне не подходит…

Короткие предложения посыпались из Кондрашова, как из рога изобилия. Я не подходила ему по всем статьям, даже мои конопушки, оказалось, путают и не дают сосредоточиться! Мой взгляд нервировал, волосы не мешало бы отрастить, ноги укоротить, одежду застегнуть на сто пятьдесят пуговиц! Пожалуй, слишком много шоков за один день… Меня еще никто и никогда не разбирал на столько огрызков-пазлов, мои достоинства за минуту вывернули до состояния недостатков! Каждое слово взвивалось к потолку и ранило самолюбие…

– На мой взгляд, она – подходящая кандидатура, – Герман сделал вялую попытку заступиться, то ли и правда привык ко мне, то ли понимал, что теперь придется искать еще кого-то.

– Нет, – обрезал Кондрашов. – Как называется ее… м-м… студия?

– «Ла-Пэкс».

– Позвони им, мне нужен другой дизайнер. Пусть пришлют мужчину.

– Хорошо, но… но зачем отказываться от дизайнерских услуг Наташи? Она уже многое сделала. И потом, женщина лучше сможет обустроить комнаты для вашей жены.

– Ты прав, но я не хочу ее видеть.

– Вы уверены?

– Да, своим видом она будет постоянно напоминать известную пословицу: «первый блин комом».

Герман молчал долго, затем спокойно спросил:

– У вас уже есть кто-нибудь на примете?

– Да, меня интересует дочь Эммы Фогли – сегодняшней гостьи. Было бы неплохо, если бы ты смог о ней что-нибудь узнать.

– Вы ее видели ранее?

– Нет.

Герман вновь впал в продолжительную задумчивость, затем осторожно спросил:

– Она вас интересует из-за земли? Но, возможно, девушка и так согласится продать ее вам.

Девушка… Как вам нравится? Я, значит, женщина, а она – девушка! То есть онаэто я, но она для них девушка, а я женщина! Тьфу!

А Герман-то уже посвящен в проблему с землей… Э-э-э, нет, ничего-то вы не узнаете обо мне… пока не узнаете.

– Возможно, согласится. Жениться только из-за десяти гектаров я бы, конечно, не стал. Но я хочу обзавестись семьей, а дочь Эммы из относительно близкого окружения и наверняка хорошо воспитана и образованна. И есть некий знак судьбы в том, что владелицей земли является именно она. Позвони в «Ла-Пэкс», пусть пришлют другого дизайнера.

Знак судьбы… Дмитрий Сергеевич, вы даже не представляете, каких размеров достиг этот знак! Его нельзя положить на лист бумаги и обвести карандашом, его нельзя запихнуть в сумку или сунуть под мышку, не получится взвалить его на спину или покатить колесом по дороге, и даже бортовой «МАЗ» не поможет! Дмитрий Сергеевич, вам не нравятся мои конопушки? Их двадцать шесть, и вы ответите за оскорбление каждой! Блин комом? О нет… Я еще тот французский багет! И я еще встану поперек вашего горла!

– Но дочь Эммы Карловны Фогли не обязательно свободна, – предупредил Герман. – И не всегда возникает симпатия…

– Неважно. Это лишь вариант. Я просто решил найти женщину в кругу знакомых. И сейчас меня больше всего интересует «Оникс».

Не-а, неправильно, Дмитрий Сергеевич. Вас сейчас должно интересовать совсем другое: останетесь ли вы живы после моей мести?

– Хорошо, я сегодня же позвоню в «Ла-Пэкс», – ответил Герман.

Предатель!

«Ла-Пэкс», «Ла-Пэкс»… На меня навалилось столько эмоций, что я чуть было не пропустила главное унижение! Меня вышвыривают на улицу – легко и непринужденно. Я стала неугодной в один миг, моя анчоусная персона, видите ли, будет смущать Акулу! И, конечно же, этот провал подорвет мою карьеру на долгие годы! Бондаренко сокрушенно выдаст: «Я так и знал», а Бережков потрет ручки и скользнет по мне насмешливым взглядом. И это обрушится на меня только потому, что Дмитрий Сергеевич Кондрашов немножко запутался в невестах! Совсем чуть-чуть запутался!

Хотите девушку из хорошей семьи? О, да не вопрос! Лучше моей семьи и не придумаешь. Жаль, бабушка не дожила до этого дня! Она бы вам, Дмитрий Сергеевич, обязательно вправила мозги. «У вас еще есть шанс спастись, – сказала бы она вам и добавила: – Бросайте все, голубчик, и бегите до ближайшей границы». Конопушки вам мешают сосредоточиться… Да посмотрите на себя в зеркало – вы же птеродактиль! Брахиозавр, бронтозавр, стегозавр, пентацератопс! Ваша чешуйчатая душа, приспособленная к любой среде, весит не больше ста граммов, ваше перепончатое сердце гоняет не кровь, а чернила, ваш мозг давным-давно запутался в собственных извилинах и загрустил до конца дней своих! Блин комом? Ну-ну…

Еще секунда, и я бы распахнула дверь. Я бы зашла в кабинет и высказала все, что думаю по этому поводу, но сила воли схватила меня за руку.

Нет.

Не время.

Не место.

Мы с вами, Дмитрий Сергеевич, встретимся позже. И встретимся на моей территории.

* * *

Середа смотрел на меня большими оленьими глазами и молчал. Зубочистка замерла во рту, а голова, точно избушка на курьих ножках, покосилась вправо. Чтобы поведать вкратце историю новых приключений, мне пришлось выкорчевывать его из кресла и тащить в ближайшую кафешку, где мы теперь и сидели перед опустевшими тарелками и еще полными чашками с черным горьковатым кофе.

– Мне всегда нравилась твоя мать, – наконец выдал он и усмехнулся. – Десять гектаров – это неплохо. Что ты собираешься с ними делать?

– Я собираюсь засеять их редиской и свеклой.

– Лучше укропом – он вкусно пахнет, и роса на нем отлично смотрится.

– А может, кабачками? Говорят, они растут, как сорняки.

– Кинза?

– Нет, – я мотнула головой. – Непрактично, на нее маленький спрос. Вот чеснок и кудрявая петрушка другое дело!

– Ага, или морковка.

– Точно! Простенько и со вкусом.

– Или засеять картошкой… Колорадские жуки полакомятся с удовольствием, а затем наверняка переползут на соседние участки…

– Переползут на квадратные метры проекта «Оникс», – мечтательно вздохнула я.

Мы с Середой посмотрели друг на друга и засмеялись, он вынул зубочистку, небрежно бросил ее в пепельницу и побарабанил по столу тонкими пальцами.

– Самое поганое, что Кондрашов здорово подпортил твою карьеру.

– Мерзавец, – согласилась я на удивление спокойно. – Наверное, когда мы вернемся, меня вызовет Бондаренко… Герман не станет откладывать звонок.

– Плюнь на них, – посоветовал Середа.

Странно, но я уже не злилась. Вернее, не злилась так, как пару часов назад. И я уже была готова и к разговору с Андреем Юрьевичем, и к презрительному взгляду Сливы. Готова, потому что козыри все же находились в моих руках.

– Завтра суббота, и я поеду к маман, послушаю, что она скажет…

– И?

– Официально приму десять гектаров земли и напрошусь на ближайшую вечеринку в галерею. А если кто-то желает поговорить со мной о чем-нибудь, то добро пожаловать – я открыта для общения.

– Держись, Наташка! А вообще, Кондрашова даже жалко, нет у мужика счастья в личной жизни, и такую жену упустил.

Я смяла салфетку и бросила ее в насмешливое лицо Середы.

Как и предполагалось, Бондаренко вызвал меня почти сразу. При моем появлении он мрачно сдвинул брови и поджал губы.

– Наталья Амелина по вашему приказанию прибыла, – виновато произнесла я и села на стул.

Что вы хотите сказать, Андрей Юрьевич?

Что я не оправдала ваших надежд?

Что не выполнила обещание?

Что Герман попросил прислать вместо меня дизайнера мужского пола?

Хм… Десять раз «хм».

– Мне позвонил помощник Кондрашова и попросил передать заказ кому-нибудь другому, – четко произнес Бондаренко и внимательно посмотрел на меня. – Он попросил прислать мужчину.

Я не собиралась изображать удивление.

– Ясно…

– Как это понимать?

– А помощник Кондрашова не назвал причину?

– Нет, заверил, что к тебе претензий нет, и тут же потребовал другого дизайнера. Как это понимать, я спрашиваю?

Уж лучше бы он на меня заорал. Но нет. Вопросительная тишина и все тот же мрачный взгляд.

А я ни в чем не виновата!

– Мне кажется, они – шовинисты, – потупив взор, ответила я. – Или… ну эти… как их… ну, мужчины им роднее, ближе, что ли…

– Кто они? – Самообладание Андрея Юрьевича пошло на спад.

– Кондрашов и его помощник.

– Амелина, прекрати! – Бондаренко хлопнул по столу ладонью так сильно, что я вздрогнула, а книги на полках прижались друг к другу. – Я даже представить себе не могу, что нужно сделать, чтобы в итоге получился такой результат! Чтобы вместо тебя попросили мужчину! Не просто дизайнера получше, а мужчину!

Я вжала голову в плечи, мысленно обдала водопадом ругательств Кондрашова и Германа и решила придерживаться выбранной линии:

– Я же говорю… шовинисты проклятые и эти… ну… эти…

– Амелина! – Андрей Юрьевич резко развернулся в мою сторону. – Ты мне обещала! Я, как дурак, тебе поверил!

– Моей вины в этом нет. Я не виновата, что меня окружают… м-м-м… своеобразные люди. Вот возьмем, например, вашего Листопадова…

– Хватит.

Я послушно замолчала.

Спасибо, спасибо, Дмитрий Сергеевич, за этот ад. Спасибо. Сейчас мне нужно перетерпеть, и только, а вас ждет долгая мучительная зима… Хотите жену из хорошей семьи… будет вам жена.

– Моей вины в этом нет, – твердо повторила я.

– Ты провалила заказ, и скажи спасибо, что Кондрашов не переметнулся в другую студию – это для тебя смягчающее обстоятельство. Полгода, – он поднял указательный палец вверх и повторил: – Полгода я не хочу ничего слышать о крупных заказах для тебя, понятно?

– Да.

– Все бухгалтерские долги должны быть закрыты в недельный срок, понятно?

– Да.

– Никаких часовых бесед с Середой, понятно?

– Да.

– Работать с утра до ночи, понятно?

– Да, – еще раз ответила я и заглянула в глаза Андрея Юрьевича.

– И не надо на меня так смотреть!

– Не буду, – дернула я плечом, но глаз не опустила.

– Иди.

– Хорошо.

– А заказом займется Бережков.

– Хорошо.

– Иди.

Но я не двинулась с места. Как, ну как объяснить Андрею Юрьевичу, что я добросовестно работала и даже купила для Кондрашова диван (от которого теперь придется отказаться), как объяснить, что анчоусу очень трудно жить в мире Акул, что мне жаль и все такое…

– Андрей Юрьевич, – начала я, расправив плечи. – Хотите, я поеду к вашему бывшему однокласснику Листопадову и наведу в его квартире порядок? Хотите? У него будет самая лучшая квартира в Москве!

– Нет, – Бондаренко потер лоб. – Не хочу.

– Почему?

– Тебя, Наташа, – ответил он, тяжело вздыхая, – спокойно можно посылать только к пенсионерам.

До чего же у меня милый босс, люблю его всей душой.

Глава 8

Вопрос на засыпку: Кто взрослее – дети или родители?

Ответ: Без комментариев.

Я считаю, новогодний ажиотаж не должен стучаться в окна и двери слишком рано. Дед Мороз со Снегуркой вправе рассчитывать на яркую искреннюю встречу, а не на дежурное: «Ну ладно, заходите, раз пришли, и накладывайте оливье сами…» Если уже с ноября магазины, офисы, лавчонки усиленно навязывают атмосферу Нового года (не нуждающегося в рекламе), то к концу декабря любимый праздник безвозвратно прокисает и превращается в расслоившуюся жижу. И я рада, что в этом году ничего подобного не случится. Только вчера, подъезжая к дому, я увидела первую лохматую гирлянду на торговой палатке и только сегодня, подыскивая для Эммы Карловны Фогли скромный презент, наткнулась на красивейшие блестящие шары, мишуру и открытки. На лице тут же появилась глупая улыбка.

Не знаю почему, но мне стало удивительно весело.

Покупая набор елочных игрушек, содержащий дедку, бабку, внучку, репку и непонятного барашка, я здорово рисковала. А уж отправляя в пакет бутылку шампанского, я просто вставала на край пропасти под названием: «Дорогая, а где ты собираешься отмечать Новый год? Надеюсь, со мной?» Да, я подталкивала мамулю к подобным словам и вопросам, правда, они грозили мне лишь в том случае, если в данный момент в ее личной жизни царил штиль, наличие же поблизости бородатого художника, ловкого адвоката или успешного бизнесмена автоматически освобождало меня от этой повинности. Мама, надеюсь, у тебя все в порядке.

Сегодня, кстати, мне приснился Кондрашов. Злой, как тысяча чертей, он требовал десять гектаров земли, метался по гостиной и постоянно повторял: «Не зря я на тебе не женился, не зря я на тебе не женился!» Сон был приятный, и я расстроилась, когда проснулась…

Моя мамуля проживает в роскошном комплексе «Квинта» – на краю Москвы, и по дороге я успела передумать о многом. Карьеру жалко, но Бондаренко обычно долго зла не держит, и есть, есть надежда на скорое прощение. Кто ж знал, что так получится, что чуть ли не за сутки я ласточкой взлечу на первую строчку рейтинга невест, а затем загремлю вниз скукоженным башмаком! Конопушки ему мешают сосредоточиться, ноги слишком длинные… Ну, извините, Дмитрий Сергеевич! Не угодила! А вообще, эти претензии не ко мне, а к вашей подружке Эмме Карловне и к моему бесследно исчезнувшему отцу. У меня еще несколько волшебных родинок имеется, не буду говорить где, пусть это в дальнейшем станет для вас сюрпризом!

С трудом сдержав смех, я нажала кнопку дверного звонка.

– Проходи, дорогая. – Маман чмокнула меня в щеку, критически оглядела с ног до головы, отошла в сторону и вздернула подбородок, демонстрируя свой бесподобный внешний вид. – Ты могла бы приезжать чаще, но, конечно, тебе некогда, нужно десять раз позвонить, чтобы ты появилась.

Вообще-то реальная ситуация прямо противоположна – мама позвонила вчера вечером только один раз, и я уже здесь, а до этого звонила ей я, но… хм… не сложилось.

– Это тебе, – протянув пакет с новогодним приветом, я принялась расстегивать пальто.

Она действительно очень хорошо выглядит, и пятьдесят законных лет (день рождения в этом году стал настоящей трагедией, и цифра «пятьдесят» была запрещена к произношению вслух) кажутся ошибкой паспортного стола. Даже дома она была одета по первому разряду, накрашена, тщательно причесана, с осанкой аристократки, с идеальным маникюром и уместными украшениями на шее и пальцах – настоящая светская львица, пиковая шапочка богемы. Эмма Карловна Фогли. Ага. Рядом с ней вполне можно чувствовать себя горемычной Золушкой, к которой так и не пришла крестная фея (замученная приступами склероза).

– Спасибо, очень мило.

– Пол-Москвы обегала, пока нашла, – серьезно ответила я и направилась в просторную столовую, где мне обязательно нальют зеленый чай и откажут в сахаре.

О, этой квартире позавидовал бы даже Листопадов! Высокие потолки, просторные комнаты, отличный вид из окна, дорогая мебель и каждая мелочь на своем месте. Только спальня, оформленная в Барби-тонах, всегда вызывала у меня резкое отчуждение. Я никогда бы не смогла жить в розовой коробке, спать на обязательно-розовой простыне и ступать по розовому ковру – глаза разболелись бы от ужаса, я уж не говорю о сердце. Но мама видит в этой декорации оттенки молодости.

– Ты похудела, – констатировала она, ставя передо мной чашку с зеленым чаем.

– Не замечала, – дернула я плечом, втайне надеясь на два запретных кусочка сахара.

– Сахара не будет, – улыбнулась маман, усаживаясь напротив. – Сахар – это зло.

– Н-да… я помню…

Мы посмотрели друг на друга, обе поджали губы, встретились взглядами и сделали по глотку чая.

Моя мама. Это моя мама.

– Девочка моя, я рада твоему приезду. Помню, помню – ты хотела заехать еще месяц назад, но я замоталась… прости, и к тому же я была не одна…

– Ерунда.

– Я подтянула веки, нравится?

Внимательно изучив мамины веки, я еще раз дернула плечом: вспомнить бы, какие они раньше были…

– Ты опять перекрасилась в блондинку, – увильнула я, осторожно возвращая хрупкую чашку на блюдце, – вот это я заметила сразу.

– Да, рыжий цвет быстро надоедает.

Она развернулась, положила ногу на ногу, сдула со лба локон светлых волос, придвинула к себе пачку сигарет, и через пару секунд воздух окрасился ароматами вишни и дыма.

– Неужели сахар вреднее курения? – поинтересовалась я, продолжая надеяться на сладкий чай.

– Может, и нет, но я должна заботиться о твоем здоровье.

– Спасибо, мама.

Добавлять фразу о вреде пассивного курения я благоразумно не стала.

Она недовольно поморщилась, уловив иронию, и стряхнула пепел в прозрачную стеклянную пепельницу, отделанную мелкими бежевыми ракушками. Еще в детстве мне нравилось следить за ее точными грациозными движениями, и сейчас я по привычке залюбовалась.

До чего же мы разные, кажется, наши миры вообще не пересекаются ни в одной точке… если не считать персоны Дмитрия Сергеевича Кондрашова.

– Мне звонил Игорь, спрашивал о тебе.

Справка

Кто такой Игорь?

Если я вам еще не говорила, что моего бывшего мужа зовут Игорь, то самое время об этом упомянуть. Когда-то именно мамуля познакомила меня с ним. Считая его весьма перспективным молодым человеком из хорошей семьи, она уже на второй день подняла вопрос о свадьбе. И вот каким-то чудом, наперекор моей вредности и духу противоречия, этот брак состоялся. О, какой же разразился скандал, когда я все же решила развестись! По мнению мамы, Игорь – именно тот мужчина, который мне нужен (замученный моим характером, безвинно пострадавший и беспочвенно обиженный).

А я с ней категорически не согласна.

– Да? – улыбнулась я, готовясь к лекции на тему «вы могли бы встретиться, объясниться и начать все заново». – Ты меня поэтому пригласила?

Настоящую причину я знала, но раскрывать карты не собиралась. Маман никогда не будет на моей стороне, у нее найдется тысяча причин, чтобы оправдать и поддержать Кондрашова.

– Нет, но об этом позже… Игорь до сих пор сожалеет о разводе. У него никого нет, – деловито ответила она, многозначительно приподнимая тонкие брови.

– Сочувствую, – я вздохнула и потупила взор.

– Перестань паясничать! На свете не так много мужчин, готовых терпеть твой характер. – Мама резко потушила сигарету, сделала глоток чая и сердито посмотрела на меня. Вокруг глаз собрались мелкие предательские морщинки, а выражение лица стало капризным.

– У меня нормальный характер, – я откинулась на высокую спинку стула. – Я несу людям добро и позитив.

– Нет, ты сущее наказание, и я считаю, что ваш с Игорем брак развалила именно ты. Зачем сразу после свадьбы ты потащила его в коммуналку? Я же предлагала деньги на квартиру…

– Мы не искали легких путей, – невинно пожала я плечами. – Трудности закаляют и сплачивают.

– Он талантливый интересный мужчина, и у него были желания, с которыми ты совершенно не считалась. Вы могли бы отдыхать за границей, но вместо этого то копили на фотоаппарат, то на диван! Зачем? Объясни мне, зачем? Я всегда располагала деньгами и всегда была готова поделиться ими с тобой. И с Игорем.

– Мам, мы вовсе не бедствовали, – развела я руками. – Пили дорогущее вино, купили две машины, шастали по друзьям и ресторанам, не в этом дело… Любовь прошла. – Я помолчала и добавила: – Причем прошла довольно быстро, я просто не задумывалась об этом.

– Он хочет встретиться.

– Нет.

– Я знала, что ты откажешь, – ее глаза вспыхнули недовольным огнем, – ладно, дело твое. Но учти, одинокая женщина – это неприлично. К тому же одинокие женщины чаще болеют, впадают в депрессию и вечно борются с чувством глубокого неудовлетворения.

– Ладно, я найду кого-нибудь…

Ура, от одной скользкой темы удалось успешно отделаться – я ловко юркнула под корягу, затаилась и блаженно закрыла глаза.

– А теперь обещай, что ты выслушаешь меня спокойно и хоть раз в жизни попытаешься понять. – Тонкая длинная сигарета подскочила в воздухе и опустилась на край пепельницы.

– Угу.

– Именно потому, что ты всегда отказывалась от моей помощи, я на этот раз решила обойтись без твоего мнения, – в голосе маман появились музыкальные нотки. Она встала, улыбнулась, подошла к массивному антикварному буфету, повернулась к нему спиной и скрестила руки на груди. Теперь она очень напоминала сериальную героиню – жену главы семьи, вокруг которой крутятся интриги и страсти. – Если ты помнишь, я была замужем…

– Четырежды, – продемонстрировала я хорошую память.

– И мои мужья, к сожалению, безвременно скончались.

– Кроме одного.

Маман махнула рукой, что переводилось как «я плохо помню этот случай», и продолжила:

– Оказалось, незадолго до смерти Самуэль купил землю – десять гектаров. Сначала я не задумывалась об этой недвижимости – хорошее вложение денег, не более, но затем приняла твердое решение, которое и оформила на прошлой неделе. Эта земля теперь принадлежит тебе. – Она выдержала театральную паузу и подчеркнула: – По документам она принадлежит тебе, и ты вправе распоряжаться ею так, как посчитаешь нужным.

– Ну ты даешь, мама… – выдохнула я слова, родившиеся в моей голове еще в доме Кондрашова. – Даже не знаю что сказать… Спасибо. Это неожиданно… и… приятно. Спасибо.

– То есть ты не собираешься отказываться?

– Нет, я всегда мечтала о десяти гектарах не тронутой человеком земли. Она же нетронутая?

Маман склонила голову набок, пытаясь понять: иронизирую или нет; но мой вид убедил ее в серьезном отношении к царственному подарку.

– Участок рядом с озером – частично лес, частично поле.

– Обалдеть… с ума сойти… мне принадлежит земля… Огромное спасибо! Правда.

Укол совести пробуравил печенку, но я не могла отступить. Где-то в одном из уголков души я чувствовала: это справедливо, это правильно, так и должно быть. И еще я чувствовала, что сама, по сути, имею мало отношения к развивающимся событиям – судьба настойчиво ведет меня за руку, и нужно только подыгрывать ей. И еще я чувствовала, что впереди меня ждет нечто странное… необъяснимое… новое… то, что окажется сильнее меня, сильнее всего, то, с чем придется бороться.

И страшно было идти вперед, и невозможно остановиться.

Ух, даже в глазах потемнело на миг…

– Вот и отлично! Зная тебя, я настраивалась на долгий и тяжелый разговор. Может, ты все же пересмотришь отношения с Игорем?

– Нет, – замотала я головой. – Нет.

– А как же депрессии?

– Я не подвержена им.

– А удовлетворение?

– Оно у меня случается… регулярно.

– Хорошо, хорошо, не буду вмешиваться в ваши отношения, лучше давай еще поговорим о земле. Я не разбираюсь в этих вопросах и вряд ли смогу тебя проконсультировать, но ты и сама понимаешь, что недвижимость должна приносить доход. Цены на землю растут, и существует несколько вариантов… Или оставить как есть, или продать, или…

– Да пусть все остается как есть, ты же говоришь: цены растут.

Она немного помолчала, перебирая пальцами серебряное кольцо с большим мутным камнем, затем убрала за ухо волосы и кокетливо наклонила голову.

– Скажу честно, ко мне обратился один человек с просьбой продать ему эти десять гектаров. Мы дружны, и я бы хотела помочь ему, то есть если тебе все равно, где будет находиться твой участок земли, или ты готова поговорить о цене, то…

– А как его зовут?

– Дмитрий Сергеевич Кондрашов. Он занимается застройкой, арендой и еще чем-то… Мы познакомились давным-давно на светском приеме и временами встречались на различных мероприятиях. Он достойный человек. Так что ты скажешь?

Да уж, обалдеть, какой достойный.

– У меня никогда не было земли… я растеряна, – выдала я заготовленную фразу.

– Верится с трудом, – улыбнулась мама и вернулась к столу плавной походкой супермодели. – Ни разу в жизни не видела тебя растерянной.

– Ну не каждый день на меня сваливается десять гектаров!

– Ты готова их продать?

– Пока нет, но, возможно, в дальнейшем… мне хочется посмотреть землю… и я бы познакомилась с этим человеком… ну, с Кондрашовым. Вдруг он мне не понравится.

– Он безупречен.

– Тогда я точно должна на него посмотреть, потому что таких экземпляров я еще не встречала.

– Наташа! – мгновенно отреагировала мама, вложив в голос килограмм упрека.

– Ну, то есть… встречала… но это большая редкость… м-м-м… вот, например, Бондаренко или Середа. Очень достойные люди. Мужчины.

Сдерживаться я больше не могла и прыснула от смеха. Интересно, как округлились бы мамины глаза, если бы она узнала, что я побывала в невестах Кондрашова, что этот безупречный субъект чуть было не женился на мне! И что его не устроили мои ноги и он испугался моей самостоятельности. А главное – он польстился на эти чертовы гектары земли и предпочел мне – дочь Эммы Карловны Фогли, то есть меня же! Пожалуй, у нее бы закружилась голова.

– Нет, ты никогда не поменяешься.

– Мам, я буду стараться… я буду работать над собой… – продолжая хихикать, ответила я. – Для моего исправления нужны годы…

– Я могу сказать Кондрашову, что ты согласна встретиться?

– Конечно.

– Завтра я устраиваю скромную вечеринку в галерее – закуски, коктейли, морепродукты и музыка, ты придешь?

– Да.

Я обожаю скромныевечеринки с морепродуктами.

– Хорошо, девочка моя, там и поговорите…

Мой смех сразу пошел на убыль, я заерзала на стуле, перебирая имеющиеся в шкафу наряды и недовольно отвергая один за другим – наша встреча должна быть особенной, а я – умопомрачительной. Пусть приглушенный свет галереи «Тон-мотив» подчеркивает изгибы моего тела (как в кино!), пусть голос звучит уверенно-сексуально (как в кино!), пусть взгляд убивает на месте (как в кино!), пусть искрится шампанское в высоких дорогих бокалах (как в кино!), пусть сердце Кондрашова дрогнет, пусть мое запоет!

– Дорогая, а где ты собираешься отмечать Новый год? Надеюсь, со мной?

Вот она – пропасть! Маленький шажок, и я жалким камушком полечу вниз! Значит, моя маман сейчас одинока… фу, как неприлично.

– Пока не знаю… – расплывчато ответила я.

Не буду ее шокировать, но вам скажу… Новый год я собираюсь встретить в доме Дмитрия Сергеевича Кондрашова. В главной гостиной. Сразу после того, как раскритикую все, что сделает в левом крыле Слива Бережков.

Глава 9

Вопрос на засыпку: Какой он – вкус победы?

Ответ: Шоколадно-апельсиновый с легкой горчинкой цедры.

Карамельно-коричневое платье лежало на диване. Без рукавов (плевать на зиму), длинное, элегантное, дорогущее… моё! Стоило вчера сказать, что на вечеринку я надену скорее всего джинсы, как гардеробная мамули тут же распахнула двери и предоставила в мое распоряжение полки с обувью и вешалки со всевозможными нарядами. На скромнуювечеринку (как оказалось…) дамы явятся исключительно в вечерних платьях, и я «не должна производить впечатление белой вороны, сироты-замухрышки или обыкновенной простушки… и завтра, девочка моя, пожалуйста, называй меня Эммой…».

Это платье покорило элегантностью и цветом, и другие я мерить не стала.

Берегитесь, Дмитрий Сергеевич… Берегитесь!

Первую половину дня я пила кофе, мерила шагами кухню, болтала по телефону с Середой и то мысленно, то вслух, как настоящая сумасшедшая, бесконечно разговаривала с Кондрашовым. Я представляла его и удивленным, и сердитым, и разгневанным, и растерянным, я пускала в него ядовитые стрелы сарказма и самодовольно хмыкала, я потирала ручки, крутилась около зеркала и предвкушала, предвкушала, предвкушала… Уверена, на моем месте с вами бы происходило то же самое: вас кусало бы за локти любопытство, в животе булькала бы вредность, а нос обязательно бы чесался от уверенности в себе!

К четырем часам абсолютно все чувства превратились в одинаковые колокольчики, которое при малейшем движении дрожали, позвякивали и, подражая часам, весело добавляли «тик-так, тик-так…».

– Дмитрий Сергеевич, уже скоро… – шептала я, скидывая мягкие домашние брючки и футболку.

– Дмитрий Сергеевич, ни о чем не беспокойтесь… поздно беспокоиться, – улыбалась я, распечатывая упаковку с новенькими колготками.

– Дмитрий Сергеевич, так, говорите, вам нужны жалкие десять гектаров земли?.. – хихикала я, откидывая в сторону колготки и протягивая руку к умопомрачительным чулкам.

На подобных мероприятиях в галерее «Тон-мотив» мне случалось бывать два раза. Давным-давно это было… Куча народу, все друг друга знают или делают вид, что знают. Приглашенные официанты разносят шампанское и более крепкие напитки, в одном из залов накрыты узкие столы с закусками, живая музыка, короткий аукцион картин и пустая болтовня до утра. Это не для меня. Категорически не для меня.

– Дмитрий Сергеевич, пожалуйста, возьмите с собой Германа… должен же он записать в блокнот все мои требования…

Еще вчера я решила приехать не к открытию, а гораздо позже и поэтому собираться начала только в шесть. Платье безукоризненно легло на фигуру, подчеркивая достоинства (думать о недостатках в данном случае просто кощунственно – кто их когда-нибудь видел? а? что? недостатков нет!), подбородок гордо подпрыгнул совершенно самостоятельно, грудь, впрочем, тоже… Я даже подошла к зеркалу поближе, чтобы сфотографировать взглядом собственную красоту. Раз, два, три, четыре, пять… – все конопушки на месте.

Галерея «Тон-мотив» встретила меня средневековыми свечами вперемешку с лампами, классической музыкой, накрахмаленными официантами и сверкающими платьями дам. Упс… если еще час назад я считала свой наряд вызывающим, то теперь изменила мнение – кругом переливалось золото и серебро, подмигивали блестки и навязчиво лезли в глаза разнокаратные бриллианты. Может, я безнадежно отстала от календаря и уже наступил Новый год?

Одно слово – богема…

– Девочка моя, почему ты опоздала? Кондрашов уже три раза спрашивал о тебе. – Маман отделилась от кучки мужчин и направилась ко мне магической походкой «от бедра». Магии было столько, что у меня случилось резкое недомогание в виде морской болезни и появилось острое желание схватить с подноса бокал шампанского и выпить его залпом. – Ты прекрасно выглядишь, а как тебе мое новое платье? – Она беспечно крутанулась на месте и замерла, ожидая восторгов.

Все в ней было красиво. И все в ней было идеально. Актрисы сериала «Санта-Барбара» позавидовали бы внешности Эммы Карловны Фогли – позавидовали бы, надули губы и сбежали со съемочной площадки! Такие платья можно увидеть только в кино, такие украшения обычно бережно хранятся в частных коллекциях миллионеров или в музеях, такой макияж сравним лишь с красками полотен известных художников, такая осанка свойственна балеринам и диким кошкам одновременно… То есть врать не пришлось.

– Супер, – честно ответила я и нервно огляделась по сторонам.

Галерея «Тон-мотив» много лет назад удобно расположилась в двухэтажном здании в центре Москвы: высокие потолки, небольшие залы, коридоры, лестницы и тайные закуточки не могли не нравиться посетителям. А если к этому прибавить специальное освещение (местами нарочно тусклое, местами нарочно яркое), картины, уютную дорогую мебель, белый рояль, миллион вежливых улыбок и многозначительно теплые взгляды, то атмосфере галереи можно было смело поставить пять с плюсом. Что я мысленно и сделала. Но сейчас я была не зевакой-посетителем, желающим купить картину, а почетной гостьей на светском празднике жизни, а это, знаете ли, совсем другое дело…

– Не думаю, что тебя нужно с кем-нибудь знакомить… – торопливо произнесла маман, взяла меня под локоть и повела в соседний зал к закускам. – Ты все равно никого не запомнишь…

Я вздохнула с облегчением: мамулины комплексы, связанные с наличием тридцатилетней дочери, удачно совпадали с моими желаниями. Лишнее общение, сдобренное сладкими «как это мило!», «о чудо!», «а вам нравится Диего Веласкес? А Коровин?», никак не вписывалось в мои планы, да я еще побаивалась, что не сдержусь и отвечу нарочно глупо: «Ага, нравятся, но я опять забыла, кто из них нарисовал «Черный квадрат».

– Не нужно, не запомню, – ответила я, вдыхая аромат японских духов моей дорогой мамы.

– Как тебе вечеринка?

– Отлично. Скромнеене придумаешь!

– Есть суши, улитки, канапе с креветками и…

– Мне бы шампанского, – перебила я и тут же получила прохладный бокал с эликсиром хорошего настроения.

– Много не пей, – назидательно выдала мама и подхватила с подноса рюмочку с маслянистым коньяком. – Где же Кондрашов?.. Наверное, на втором этаже… Я организовала там отличную мягкую зону с диванами: можно расслабиться, а можно поговорить о делах. Ты пока не решила, что будешь делать с землей?

– Нет, не решила, – мотнула я головой и… замерла. В зал вошел Игорь – мой бывший муж. И коварство мамули заметалось от стенки к стенке, точно колючие снежинки в пургу.

Ах, мама, мама…

Ах, мама, мама…

Никак, никак не хочешь смириться с моим разводом!

Справка

Мои чувства к бывшему мужу

Я его не люблю. Совсем.

Игорь изменился в худшую сторону (нам, бывшим женам, виднее): слегка опух, стал больше сутулиться, и в глазах образовалась пятнистая тоска. Костюм сидел мешковато, хотя вроде был по размеру, зато черные ботинки блестели кремом, и именно на них сконцентрировался мой удрученный взгляд. Ну, сейчас начнется вторая серия бракоразводного процесса…

Игорь сразу направился к нам, а я, не откладывая момент истины в долгий ящик, поспешила задать затейнице-родительнице животрепещущий вопрос… Вопрос, конечно, был обречен на гибель, но не так-то просто сдерживать праведный гнев.

– Мама, какого черта?.. – прошипела я.

– Называй меня Эммой, – мило попросила она. – И-и-и… и, пожалуй, я оставлю вас.

Мама удалялась, Игорь приближался, я же думала о Кондрашове. Мой личный праздник портился на глазах, мой кураж отчаянно кашлял, укладывался с температурой в кровать и тянулся к телефонной трубке, чтобы набрать спасительное 03.

– Привет, – растянуто произнес Игорь, взял тарелку и положил на нее три канапе и какого-то червяка, хитро свернутого с зеленью.

– Привет.

М-м-м, мне срочно нужно на второй этаж.

– Не ожидал тебя здесь увидеть.

Ах, какая случайнаявстреча…

– Я тоже не ожидала подобного… счастья.

Игорь поставил тарелку на край стола, потоптался на месте, наклонил голову набок, тяжело вздохнул, будто последние месяцы работал Атлантом, держащим денно и нощно на плечах небо, и наконец-то пошел дорогой правды:

– Ты очень красивая… сегодня… вообще.

– Я знаю.

– Нам надо поговорить…

– Валяй, – на моих плечах небесный свод отсутствовал, и поэтому я одарила бывшего мужа очаровательной улыбкой.

– Здесь?

– Ага.

Немного помолчав, Игорь приступил к наболевшему. Уже через пару предложений стало ясно: эту речь он несколько раз репетировал с моей мамой.

– У меня были женщины, но это все не то…

Правильно, сначала нужно намекнуть на свою востребованность, вдруг я испугаюсь, заволнуюсь и заревную.

– …это все не то… Ничего не могу поделать, я сравниваю, и они всегда хуже тебя…

Опять верно, теперь и мою персону необходимо немножко возвысить – отдать должное, так сказать.

– …почему бы нам не попробовать еще раз? Расписываться сразу не обязательно… я слышал, ты пока одна?

Ага, укажи теперь на мою горемычную жизнь. Ох, люди добрые, никто замуж не бере-е-ет!!! Помогите кто чем мо-о-о-ожет!!!

– …мы бы могли вместе встретить Новый год… как его встретишь, так и проведешь… наверное, я был в чем-то не прав, но и ты тоже…

Мое бодрое настроение окончательно испортилось. И до чего же стало обидно… Я вдруг обозлилась на каждого присутствующего в этом зале, на золото и серебро, на блестки, картины и ровные башенки канапе! На всех свидетелей моей прошлой боли, на всех свидетелей этой никчемнейшей сцены. И хотя особо никто ничего не слышал, я видела любопытные взгляды, и каждый шепоток, казалось, напрямую касается меня. «Наташа, иногда мне кажется, что жизнь не удалась…», «Наташа, я так больше не могу…» – вот какие слова сейчас пульсировали у меня в голове. А теперь не могу я.

Демонстративно выпив шампанское, не обронив ни слова, я широким шагом вышла из зала и решительно направилась к лестнице – подальше, подальше от Эммы Карловны Фогли, подальше от «мы могли бы вместе встретить Новый год…»!

Нервно закусив губу, я все ускорялась и ускорялась… о, если бы местность позволяла, я бы наверняка бросилась вперед, да так, что стук каблуков напомнил бы барабанную дробь, но…

Бумс!!!

Свернув за угол, я со всей силы врезалась в широкую мужскую грудь.

Это был его запах…

Запах четкого расписания, запах вечной борьбы за невидимые территории, запах белого и черного, запах акулы.

Моя клокочущая, многоцветная, многоярусная аура, беззащитная в данный момент, на миг смешалась с его пресной, тяжелой, пористой аурой, и в глазах потемнело. Вцепившись в пиджак Дмитрия Сергеевича Кондрашова, я медленно подняла голову и встретила удивленный, озадаченный взгляд серых глаз.

Н-да… это я… добрый вечер… м-м-м… как поживает Ада Григорьевна?

– Вы? – уточнил он, видимо, тоже надеясь на мираж.

– Я.

Да вот, пришлось развеять сомнительные надежды и неторопливо освободиться от объятий. Мои плечи расправлялись сами собой, мой подбородок вместе с грудью опять устремились вверх. Платье вновь преподносило на блюде достоинства, а улыбка обещала удовольствие и большие проблемы одновременно (кое-кому). Бывший муж мчался прочь в последнем вагоне грохочущего поезда – ту-туууу, ту-туууу!

Я возрождалась из пепла.

Справка

Птица Феникс

Мифология всегда готова порадовать нас чем-нибудь интересным. И в данную минуту я вполне могла сравнить себя с огненно-красной птицей Феникс – прекрасной и сильной птицей Феникс. В нужный момент она беспощадно сжигает себя, а затем непременно возрождается из пепла. И хнычут враги, и хлюпают носом завистники, и аплодируют верные почитатели…

Да, мы с птицей Феникс два сапога пара – два вечных символа обновления. И никого в свою компанию мы брать не собираемся.

– Добрый вечер, Наташа, – раздался за моей спиной знакомый голос, и, обернувшись, я увидела Германа.

Здрасти…

– Девочка моя, ты оставила Игоря одного?.. – капризно сорвалось с лестницы, и я подумала: а не возродиться ли из пепла еще раз? Чтоб уж наверняка…

– Всем привет. – Моя улыбка сверкнула стодолларовой блесной и пошла на дно в поисках жирной рыбы. Теперь я неотрывно смотрела на Кондрашова и наслаждалась каждой секундой его смятения. А этот важный человек пусть на короткое время, но растерялся.

Дмитрий Сергеевич, не находите ли, что я хороша?

Вас по-прежнему беспокоят мои слишком длинные ноги?

А конопушки? Не нравятся?

– Дима, наконец-то я могу познакомить тебя со своей дочерью Наташей, – пропела мамуля, занимая место справа от меня. – Ее невозможно затащить ни на одно светское мероприятие, но сегодня она сделала исключение из правил. Она пришла ради тебя.

И это правда.

– Очень приятно познакомиться, – ответил Дмитрий Сергеевич, и на его лбу образовалась морщина.

Интересно, почему он не признал нашего давнего знакомства?

– Очень приятно познакомиться, – вторила я.

– А это Герман, личный помощник Дмитрия.

Я кивнула еще одному предателю, Герман ответил тем же.

И тут я почувствовала первый приступ смеха. Я-то представляла эту сцену чувственной – с полутонами, шампанским, приглушенным светом, – а она оказалась забавной! Вытянутые лица Кондрашова и Германа, рекламирующая мои успехи в дизайнерском бизнесе мамуля, и я – статуя Свободы на отдельно взятом квадратном метре первого знакомства. Умора, честное слово!

– …и если ты, Дима, задумаешь ремонт, то, конечно же, обращайся к Наташе. У нее отменный вкус, впрочем, у моей дочери и не могло быть другого. Герман, пойдемте со мной. А вам я рекомендую поговорить на втором этаже, там удобнее, и особо никто не помешает.

С моей мамой не слишком-то поспоришь, и Герман почти сразу оставил попытки к сопротивлению, я же по-хозяйски взяла Кондрашова под руку и вопросительно заглянула в его глаза. Дмитрий Сергеевич, идем?

* * *

Шоколадно-апельсиновый ликер, по пути прихваченный у официанта, как нельзя лучше дополнял мои чувства. Сладкий, пряный, крепкий, с горчинкой, он замирал на языке, еле заметно опьяняя.

Уютно устроившись в широком кресле, положив ногу на ногу, я сделала еще один глоточек и посмотрела на Кондрашова.

Он сожалел. Наверное, его мозг сейчас просчитывал миллионы вариантов : «если бы не…», «но, возможно…», «не стоило торопиться…», «а если бы…», «а если…»… Просчитывал и выбирал лучший.

Через полминуты взгляд Дмитрия Сергеевича стал жестче и тяжелее, и я еле заметно улыбнулась (его внутренняя борьба столь приятна!).

– Наташа, я не мог предположить, что вы дочь Эммы, – неторопливо начал он.

– А если бы знали, то поступили иначе? Не выгнали бы меня?

О, я не собиралась изображать светскую фифу!

Мой выпад для Кондрашова оказался неожиданным, конечно, он же полагал, что я стану играть в его вежливые игры.

– Но я не выгонял вас.

– Разве? Мой босс сказал, что вы больше не нуждаетесь в моих услугах, что вы попросили замену.

Дмитрий Сергеевич молчал. Губы на миг скривились, на лице промелькнула досада. «Если бы не…», «но, возможно…», «не стоило торопиться…»… Откинувшись на спинку кресла, тоже положив ногу на ногу, он с интересом оглядел меня с ног до головы, будто увидел впервые.

Я не шелохнулась.

– Это была ошибка. – Он покачал головой и недовольно поморщился. – Это была ошибка.

– Ваша ошибка стоила мне карьеры.

Сгустила краски – ничего страшного.

– Как вы могли заметить, я живу уединенно… и дело вовсе не в вас. Иногда мне трудно находиться длительное время рядом с малознакомыми людьми. – Дмитрий Сергеевич развел руками и твердо добавил: – Но я поступил несправедливо и обещаю исправить ситуацию в ближайшее время.

– Ерунда, – улыбнувшись, отмахнулась я, чем явно удивила Кондрашова. Ага, я свято верю каждому вашему слову, ага! Подлиза и карьерист Слива Бережков, видимо, роднее вам в сто раз! – Кто старое помянет, тому сами знаете что будет… И раз уж нас вновь свела судьба – предлагаю дружбу. Как вы к этому относитесь?

Шоколад с апельсином сомкнули ряды и учащенно закивали.

– Н-н-наташа, я не хотел, чтобы между нами существовали обиды. Любое недоразумение можно исправить.

(О нет, я не собираюсь укорачивать ноги и удалять свои распрекрасные конопушки!)

Мое имя Дмитрию Сергеевичу все еще давалось с трудом, но он старательно привыкал произносить его вслух.

– Отлично, – я улыбнулась и сделала еще глоток ликера. – Мама сказала, вас интересует земля, – пауза и многообещающее продолжение: – Я подумаю о продаже… Да, подумаю.

Я медленно поднялась с кресла (Кондрашов тоже встал) и направилась к лестнице. Победа была за мной, и ее вкус обжигал губы, возбуждал. Недосказанность – приятный пустячок…

«…я живу уединенно… и дело вовсе не в вас…»

Нашел себе анчоуса! Да я – радужная форель, длинноперый тунец, атлантический палтус, Самая Главная Золотая Рыбка Страны! У меня есть десять гектаров отличной земли! И они так нужны вам, Дмитрий Сергеевич… так нужны!

Не обращая внимания на Кондрашова, я шла вперед – в зал со столами закусок, сейчас я была готова съесть большущего кабана, и даже бывший муж не смог бы испортить мне аппетит!

* * *

– Дорогая, вы поговорили?

– Да.

– Ты уступишь ему землю?

– Пока не знаю.

– Если тебе все равно…

– Мне не все равно.

– Ничего не понимаю!

– Ну-у-у, просто я не знаю, чего хочу.

– А вот это очень на тебя похоже.

– Вечеринка только начинается…

– Ты заметила, как на тебя смотрит Игорь?

– Нет.

– А зря! Он сожалеет…

– А я нет.

– Одинокая женщина – это неприлично.

– Мама, ты повторяешься.

– Это истина, моя дорогая, это истина!

– Не для меня.

– Ты можешь довести до нервного срыва кого угодно. Игорь многое терпел…

– Меня не нужно терпеть, меня нужно любить.

– А ты сама его любила?

– Нет.

– Тогда чего же ты хочешь?

– Еще шампанского.

– Перестань пить! Пойди и пообщайся с Игорем. И после развода можно сохранять нормальные, интеллигентные отношения.

– Хорошо.

– Ты пойдешь?

– Да.

– Когда?

– Прямо сейчас.

Поставив пустой бокал на край стола, озарив зал очаровательной улыбкой, я поплыла к окну – в тот угол, где висела картина на морскую тематику и в обществе лысоватого джентльмена преклонных лет скучал мой бывший муж. Я бы этого не сделала, если бы минутой раньше в зал не вошел Кондрашов.

Последние два часа Дмитрий Сергеевич тоже кружил возле меня: он то появлялся на горизонте один, то вместе с Германом, то надолго исчезал. В его настроении произошли перемены, но понять их не получалось – он больше не походил на мрачную жесткую Акулу, наоборот, казался расслабленным и спокойным. Поверил моим словам? Мир, дружба, позитив? Возможно…

Лысоватого мужчину увлекла в сторону пигалица-блондинка, и Игорь вцепился в меня мертвой хваткой.

– Как тебе здесь? – поинтересовался он, прикасаясь локтем к моему локтю.

– Надоело уже, – честно ответила я.

– Поесть не желаешь?

Аппетит у Игоря, видимо, не изменился, он и раньше мог принимать пищу десять раз в день большими порциями.

Дмитрий Сергеевич завязал разговор с маман, и мне до дрожи в коленках захотелось узнать, о чем же они разговаривают, поэтому на всякий случай я решила не покидать поле боя, тем более что голод я уже закидала суши и маленькими треугольными слоеными пирожками с грибами.

– Нет, спасибо.

– А выпить? Помнишь, как мы раньше по субботам?.. «Домен де шевалье»… «Шато Монбризон»…

– Ага, помню.

– Принести?

Я считаю, что если человек стремится стать лучше, то ему ни в коем случае нельзя мешать.

– Валяй.

– А может, нам уехать сейчас? У меня новая машина… Я бы покатал тебя по Москве, заехали бы в какой-нибудь ресторан. Ты не думай, у меня не так уж и много женщин было…

Мамочка, почему ты не вышла замуж за Игоря? Он – само дитя!

Даже ради ревности Кондрашова я не могла заняться элементарным кокетством с бывшим мужем, поэтому лишь покачала головой, мысленно признала крах дурацкой затеи и тяжело вздохнула.

– Бокал вина – это все, что мне нужно.

– Я давно хотел поговорить с тобой… даже звонил. Но ты сбросила мой звонок. Я по природе человек семейный и… Ты меня слушаешь?

– Угу.

Мой взгляд встретился со взглядом Кондрашова. Он прищурился и отвел глаза в сторону, но я успела поймать в них один вопросительный знак и один восклицательный.

О чем он думает?

О чем?

Если б знать…

В душе зарябило, и я почувствовала ту самую секундную растерянность, которую испытала ранее, когда врезалась в грудь Дмитрия Сергеевича и опрометчиво позволила его ауре смешаться с моей. Нет, Игорь, я тебя не слушаю. Я дрожу и предвкушаю невозможные события. Я предвкушаю собственные невероятные поступки. Я жду их, я надеюсь на них, я не смогу без них.

– …Эмма считает, что нам нужно смотаться в Европу… почему бы и нет? Жаль, ты не любишь валяться на пляже, а то мы могли бы…

Игорь, сходил бы ты лучше за вином.

Кондрашов вновь посмотрел на меня, и взгляды вновь встретились. На заднем плане мелькнул Герман, и мои губы сами растянулись в улыбку. Тело размякло, превратилось в ручей и потекло к двери.

– Ты куда?.. – раздался за спиной удивленно-разочарованный голос Игоря, но отвечать я не стала.

Я чувствовала себя абсолютно свободной, абсолютно прекрасной и абсолютно ненормальной (гремучая смесь алкоголя, собственной правоты и желания перевернуть весь этот мир вверх тормашками!). Маленькие шалости – мои верные друзья, слились в одну большое «Ух!» и засопели. Я зажмурилась. Душа, перескакивая с камушка на камушек, пролетая огромные расстояния в секунду, отчаянно устремилась навстречу судьбе.

Я пришла сюда, чтобы посмотреть на растерянность Кондрашова, и я ее увидела.

Я мечтала его проучить, но толком не знала, как это сделать – придумывала то одно, то другое и все же чувствовала разочарование, но сейчас в моей голове все встало на свои места. Игра перестала быть игрой.

Еще недавно меня кидало из стороны в сторону, я была категорична и между тем плыла на мягких ватных облаках неизвестно куда. Любопытство жгло и щекотало: то подталкивало вперед, то задерживало около нужной двери, то мотало головой, то кивало. Дмитрия Сергеевича Кондрашова я рассматривала исключительно как развлечение и объект сладкой женской мести, не более, но игра перестала быть игрой… такое иногда случается – занавес поднимается, и вы уже не имеете права сбежать, вы должны, просто обязаны начать жить по-настоящему, по-честному, по-особенному, иначе все пойдет не так, иначе собственная тень первой бросит в вас тухлым помидором. И будет сто раз права! Сто-раз-права. И даже если вас унесут со сцены с инфарктом – это окажется сущим пустяком, потому что вслед будут нестись звонкие аплодисменты.

Хлоп, хлоп, хлоп… Слышите? Мне пора на сцену… Поднимите, пожалуйста, занавес.

Свернув направо, миновав два маленьких зала с разодетой публикой, я направилась по узкому коридору. Приглушенный свет, портреты с усталыми лицами, узкие окошки со звездами манили меня и заставляли часто-часто дышать. А еще шаги за спиной…

Я знала, что он идет за мной.

Я знала.

И знала, что не я интересовала его, а десять гектаров земли.

И еще мое положение в обществе (как бы это смешно ни звучало).

Не пришло ли время вспомнить о поставленной цели? Не пришло ли время столкнуться нос к носу с тем самым мужчиной,о котором я мечтала?

Я хотела такого, чтобы ахнуть. А от Кондрашова ахнет кто угодно…

Я хотела самого необыкновенного. А Дмитрий Сергеевич еще то чудо чудное!

Я хотела замечательного внешне и внутренне. Внешне он весьма видный мужчина, а внутренне… хм… по крайней мере он нестандартен.

Я хотела такого, которого просто невозможно заполучить. Кондрашов – идеальный вариант. Один раз он меня уже отверг! Но дело даже не в этом… Не штамп в паспорте является критерием. Не штамп.

Коснувшись на миг пальцами подоконника, я развернулась. От Дмитрия Сергеевича меня отделяло несколько метров. Его шаги: один, второй, третий… Приглушенный свет и звезды. И я – изумительно хороша.

Не штамп в паспорте является критерием. Кондрашов должен меня полюбить. Должен во что бы то ни стало! Я обещала, что пойду на все ради достижения своей цели – вы свидетели. И вот этот день наступил…

Я сошла с ума? Быть может, но сейчас все вокруг меня (да и я сама) трансформировалось и меняло тона. Приглушенный свет галереи подчеркивал изгибы моего тела (как в кино!), облегающее платье делало меня неземной и чувственной (как в кино!), взгляд разрезал воздух на длинные лоскуты и плел сети (как в кино!), звучала бесподобная музыка (как в кино!), сердце отбивало четкий ритм и улавливало ответный стук (как в кино!)…

Дмитрий Сергеевич остановился в метре от меня. Его серые глаза казались темными и холодными, крепкая фигура почти устрашала. Прислонившись плечом к стене, наклонив голову набок, я улыбнулась. Красавица и чудовище – честное слово!

– Вам здесь не нравится? – спросил он.

– Я не любитель светских вечеринок.

– Я тоже.

– Как много у нас общего, – моя улыбка стала шире.

– Наташа… я действительно сожалею о своем поспешном поступке. Нам лучше поговорить в другой обстановке, когда вам будет удобно?

– М-м-м… вряд ли обстановка имеет значение…

И вновь наши глаза встретились. Немой диалог, в котором невозможно было разобрать слов, длился несколько секунд, затем брови Дмитрия Сергеевича сдвинулись, на лбу появились морщины, и он задал неожиданный, не вписывающийся в его тактику вопрос:

– Чего вы хотите, Наташа?

Набрав в легкие побольше воздуха, не меняя позы, я честно ответила:

– Замуж. Дмитрий Сергеевич, я хочу за вас замуж. И как можно скорее.

Он молчал долго – с минуту (самую долгую минуту в моей жизни), затем сделал маленький шаг вперед и произнес:

– Вас не пугает разница в возрасте?

– А сколько вам лет?

– Сорок два.

– Нет, не пугает.

– Мы мало знакомы.

– Стерпится – слюбится.

– Наташа, – Дмитрий Сергеевич повернул голову к окну и помолчал, – мужчина должен делать предложение женщине.

Педант и зануда.

– Вы – мужчина, я – женщина, ни в чем себе не отказывайте.

Теперь он смотрел на меня. Наверное, в этот момент он представлял нашу семейную жизнь в красках и лицах, наверное, он пытался понять, а зачем ей это нужно. Деньги? Месть? Каприз? Наверное, он взвешивал и разбирал на составляющие. Наверное, он сравнивал меня с собственным эталоном и выдергивал досадные погрешности, как выдергивают перья из курицы.

– Наташа, согласна ли ты стать моей женой? – ровно произнес Дмитрий Сергеевич, делая еще один шаг ко мне.

Это две большие разницы – когда делаете предложение вы и когда его делают вам. Только после этих слов я поняла, что все происходит не в закоулках сна и не в чудесной стране воображения, а по-настоящему. По-настоящему.

Акула была так близко… сейчас она раскроет пасть и сожрет меня со всеми потрохами…

Я анчоус – маленький хорошенький анчоус, зачем я вам, Дмитрий Сергеевич? Десять гектаров земли можно раздобыть и другим способом. И жену можно найти попокладистей. Так зачем?

А я… Что я теряю? Ничего. Потому что всегда можно найти путь к отступлению, потому что всегда можно юркнуть под корягу или сказать: «Э-э-э… извините, не задалось». Это уж как карта ляжет…

– Да, – ответила я и, желая разрядить обстановку, встала на цыпочки и чмокнула Кондрашова в гладко выбритую щеку.

Глава 10

Вопрос на засыпку: О чем думает невеста перед свадьбой?

Ответ: О первой брачной ночи.

Бережков вальяжно сидел на моем рабочем месте и нагло играл в тетрис. До планерки оставалось десять минут, и он здорово рисковал опоздать. Волосы Сливы привычно поблескивали гелем, дорогущий костюмчик отливал серебристым перламутром, а кругом витал аромат сладкого парфюма. Именно так и должен выглядеть современный карьерист и подлиза, именно так он и должен пахнуть – нескромно и безвкусно.

– Опа-а-аздываешь, Амелина, – протянул Бережков, поворачиваясь ко мне. – Или тебя уже уволили? Жаль, жаль… А я-то надеялся рано или поздно увидеть тебя в рядах первоклассных дизайнеров. Но, видимо, увы и ах…

– Брысь отсюда, – фыркнула я, мужественно сдерживаясь от физической расправы.

Слива встал, лениво потянулся и постучал указательным пальцем по наручным часам:

– Опаздываешь, Амелина, опаздываешь. Совсем расслабилась. Вот что значит профессиональная невостребованность! Кажется, ты осталась без заказов, а? Кстати, не поделишься секретом: почему Кондрашов вышвырнул тебя вон?

На лице Бережкова появилась скользкая улыбочка, червивая, как старая сыроежка, тягучая, как сто раз пережеванная жвачка, розовая, как зажравшаяся медуза. Фу-у-у-у.

– Жизнь – штука сложная… – начала я объяснение с рядовой банальности. – Черное оказывается белым, белое – черным, а иногда еще добавляется и ярко-красное…

Наверное, мои глаза хищно блеснули, потому что улыбочка Сливы дрогнула.

– Ты просто ни черта не можешь, – едко выдавил он и качнулся на пятках. – Бондаренко теперь никогда не доверит тебе что-то стоящее. Твой удел – маломерки-однушки!

– Время покажет, – блеснула я следующей не менее мудрой банальностью, шмякнула сумку на стул и демонстративно повернулась к противнику спиной. До планерки осталось пять минут, но сегодня я никуда не торопилась. Сегодня я собиралась приятно опоздать.

– Неудачница, – бросил Слива и, насвистывая, направился к двери. Его шаркающие самодовольные шаги могли вызвать лишь усмешку и вздох облегчения. Иди, иди, дорогой… встретимся позже.

Усевшись за стол, я закрыла на экране дурацкий тетрис, откинулась на спинку стула, вытянула ноги и уставилась в потолок. Смешливой Сашеньки и мудро-прямолинейной Светланы Аркадьевны не было, и я могла расслабиться и подумать о своем – о девичьем.

Я выхожу замуж.

Я выхожу замуж!

Вы бы видели лицо Кондрашова сразу после моего скромного поцелуя в щеку, вы бы видели лицо маман после сдержанного оглашения новости, вы бы слышали этот нарочито радостный смех присутствующих, звон бокалов и автоматную очередь коротких и длинных вопросов, вы бы видели приподнятые брови Германа и округлившиеся глаза Игоря – великолепно, ве-ли-ко-леп-но! Вчерашний вечер смело можно назвать лучшим за последние годы. Сердце до сих пор находится в крайней степени перевозбуждения и волнения, а действительность воспринимается весьма размывчато, видимо, мозг кипит, шипит и пузырится.

Я выхожу замуж.

Второй раз, между прочим. Здорово, да?

Кондрашов вел себя сдержанно: позволил втолкнуть себя в зал и объявить свадебную новость, полчаса терпеливо стоял рядом, а затем по-джентльменски подвез до подъезда. Мы обменялись только несколькими ничего не значащими фразами и расстались, точно два деловых партнера, удовлетворенных разговором об инвестициях, но большего и не требовалось, большее я вряд ли бы смогла переварить. Я тоже нуждалась в передышке, в чашке горячего кофе, в контрастном душе и здоровом сне – не зря же гласит народная мудрость: утро вечера мудренее. А мудрость сейчас мне очень даже требовалась… правда, не знаю для чего.

Герман остаток вечера напоминал восковую фигуру, и его отношение к происходящему осталось загадкой, но, надеюсь, я хотя бы немножко пощекотала и его вышколенные нервы. Да, вчерашний вечер удался!

Резко поднявшись, улыбнувшись до ушей, я отправилась на планерку. Опоздание составляло семь минут, и сегодня укоризненные взоры и тычки будут заслуженно-приятными.

– И что случилось на этот раз? – пискляво поинтересовалась Лариса Витальевна, кидая короткий, но многозначительный взгляд на босса. – У тебя сломался будильник или лифт?

– Опаздывать нехорошо, – протянул Иван Иванович Мухин, шурша бумажками, – расслабляться нынче никак нельзя.

– Ты вроде сейчас не загружена? – «по-дружески» намекнул на мой провал Слива.

– Кофе? – тихо спросил Середа и, не дожидаясь ответа, подвинул ко мне пластиковый стаканчик.

Я села, отделалась коротким «извините, не рассчитала» и подперла щеку кулаком – мои дорогие, ни в чем себе не отказывайте!

Но Бондаренко решил не заострять внимания на моей бессовестной персоне и принялся разбирать жизнь нашей замечательной студии по пунктам.

Ага, мы теперь рекламируем мебельный магазин – ну, я, например, могу в купальнике исполнить зажигательный танец вокруг этажерки.

Ага, с клиентами нужно общаться более доброжелательно, есть одна большая жалоба на один маленький грубый эпизод – я «за» и вообще предлагаю выходить замуж за каждого клиента.

Ага, курильщики продолжают коптить небо и делают это по-прежнему регулярно и долго – Минздрав, прощай, тут уже ничего не поможет…

Ага, на шкаф с канцтоварами повесят второй замок – дайте мне ключ! я буду его хранить в самом надежном месте: между правым и левым полушарием моей трепетной души…

Ага, нужно всем ознакомиться с новыми каталогами – увы, я забыла дома очки…

Ага, корпоратив по случаю Нового года пройдет в клубе «Крутые хутора» – уже страшно…

– …один проект повис в воздухе, – Андрей Юрьевич посмотрел на меня. – Трехкомнатная квартира, молодая семья и частая проблема: «сделайте нам особенно хорошо, но как – мы и сами не знаем, и учтите, что денег в обрез». Они звонили пять раз с вопросами и в пятницу наконец-то решились на встречу с дизайнером. Наташа, этот заказ я передаю тебе.

– Андрей Юрьевич, у меня обстоятельства… – я замотала головой, отказываясь от «столь заманчивой» перспективы нянькаться с молодой парой, – мне нужен отпуск, очень большой отпуск, – торопливо добавила я и потупила взор (мол, рада бы, в следующий раз обязательно, но только не сейчас…).

– Какой еще отпуск? – удивился Бондаренко.

– Очередной, – отрапортовала я.

– Я жду тебя в своем кабинете через пятнадцать минут!

Декабрь и январь самые лучшие месяцы для отпуска – не в общечеловеческом плане, а исключительно для сотрудников «Ла-Пэкс». Под Новый год и после крупных заказов практически нет, мелких тоже маловато, народ сначала готовится к праздникам, потом празднует, потом отходит от праздников, а потом уже мечтает сделать ремонт, чтобы скрыть последствия праздников. Так что об отказе я не думала, тем более что у меня действительно обстоятельства…

После планерки, быстренько сообщив Середе умопомрачительную новость, я бодро отправилась в кабинет Бондаренко.

– Внимательно тебя слушаю, – готовясь к худшему, мрачно произнес он.

– Мне нужен отпуск. Не прямо сейчас, а через недельку… наверное, через недельку. А может, чуть позже. Я точно еще не знаю. И отпуск мне нужен большой… очень большой. Вот.

Андрей Юрьевич молчал. Его взгляд, облаком проплыв по стене, книжным полкам, столу, креслам, остановился на мне и превратился в серобрюхую грозовую тучу, не предвещающую ничего хорошего. Так, полагаю, смотрят на расхитителей египетских гробниц, не боящихся даже проклятия фараонов, так смотрят на вражеских шпионов, запихивающих секреты государства за пазуху, так смотрят на безумных фанатиков, расклеивающих по всему городу пророчества о якобы приближающейся чуме.

– Наталья Викторовна, я бы очень хотел знать, на что вы собираетесь потратить столь нужный отпуск? Столь большой и столь нужный отпуск, – выделяя каждое слово, официально спросил Андрей Юрьевич.

– Ну, есть у меня некоторые планы, – пожала я плечами, не претендуя ни на роль расхитителя гробниц, ни на шпиона, ни на фанатика.

Мой босс очень любит хлопать ладонью по столу – это у него получается по-особенному красноречиво. И сейчас его правая рука медленно поднялась вверх и-и-и…. хрястнула по столешнице со смачным звуком! Я поджала ноги под стул.

– Амелина! – взревел Андрей Юрьевич, вскакивая с кресла. – Да, я тебя наказал, но ты это заслужила! Понятно?! Я твой начальник, и ты провалила заказ! В данном случае ты не имеешь права обижаться и не имеешь права брать отпуск, чтобы искать новую работу! Я запрещаю… Слышишь? Я запрещаю тебе искать новую работу! И не надейся, я тебя не отпущу! – Короткая светлая челка Андрея Юрьевича встала дыбом, лицо порозовело. – Твоя обида совершенно беспочвенна, через некоторое время… возможно, через два месяца… Ты почему улыбаешься? Тебе смешно? Я сказал, никуда не отпущу, значит, никуда не отпущу! Понятно?! – Он еще раз хлопнул ладонью по столешнице и резко вернулся в кресло.

Справка

Мой босс

Мой милый, милый босс… на свете больше нет такого замечательного босса… Честное слово, нет!

Он подумал, что я покидаю его, что теперь ему некого будет ругать, и волшебный заговор на удачу станет беспомощным и ненужным. И никто и никогда не пошатнет стены «Ла-Пэкс» вредной шуточкой, и не скажет пару ласковых Ларисе Витальевне, и не станцует на корпоративе вальс на барной стойке (это было давно, один раз и всего-то удалось сделать три па, а потом я упала… жертвы и разрушения были). Он подумал, что я обиделась.

Да нет же, Андрей Юрьевич! Я с вами! Я только быстренько выйду замуж и вернусь. Мы еще о-го-го сколько квартир и коттеджей изменим до неузнаваемости, мы еще снесем всех конкурентов с лица земли! Я только до алтаря и обратно, честное слово!

– Андрей Юрьевич, ну как вы могли подумать, что я собираюсь найти новую работу? – превращаясь от удовольствия в масленый, посыпанный сахарной пудрой оладушек, спросила я.

– Я знаю, тебе нужен отпуск именно для этого! – жестко ответил он.

– Нет, – улыбнулась я, оттягивая момент истины, – вовсе нет.

– Тогда зачем? Зачем? По заграницам ты мотаться не любишь, а зимой в Москве особо не отдохнешь, ты не внучка Деда Мороза, и тебя не ждут в каждом детском саду и на елках, – голос Андрея Юрьевича стал более ровным, но недовольство еще окончательно не ушло. – Или у тебя проблемы со здоровьем? – Он замер.

– Нет.

– Тогда зачем отпуск?

Поковыряв пальцем край стола, застенчиво улыбнувшись, как и положено невесте, я ответила:

– Андрей Юрьевич, я выхожу замуж.

Слова слетели с губ, вытянулись в четкую линию, потом изогнулись волнами и бесшумно скользнули в уши моего босса. И правое ухо он сразу потер, будто пытался устранить вероятность слуховой галлюцинации.

– Что?

– Я выхожу замуж.

Пожалуй, мне уже нравилась эта новость – она звучала многообещающе и почти привычно.

– Наташа… то есть… как?

– Полагаю, обычным способом, через штамп в паспорте.

– Но… подожди…

– Зачем тянуть? Все решено.

– Ты…

– Нет, я не беременна, если вы об этом.

– Наташа, но…

Он замолчал, и я поняла, что дальнейшую беседу нужно брать в свои руки.

– Андрей Юрьевич, все отлично – я счастлива, жених тоже пока жив, но мне необходимо подготовиться к свадьбе: выбрать платье, поймать парочку голубей, купить белые чулки, определиться с букетом… ох, – я покачала головой, – свадьба – это очень хлопотное мероприятие! А вы мне отпуск не даете…

– Кто он? – только эти слова и смог выдохнуть онемевший Андрей Юрьевич.

Ну, как вам сказать… Мужчина. Сорок два года. Зануда и трудоголик. Глаза серые. Волосы короткостриженые, потемнее ваших будут. Нос греческий. Жених как жених. Наверняка занимается спортом. Не курит. Чуть-чуть пьет.

– Ну, как вам сказать… Мужчина. Сорок два года. Зануда и трудоголик. Глаза серые…

– Амелина… – прошептал Андрей Юрьевич, нервно ослабляя галстук. – Ты мне врешь или не врешь?

– Не вру. Честное слово, не вру. – Я прижала руку к груди и учащенно закивала. – Дайте отпуск, пожалуйста, дайте отпуск. У меня столько дел… надо еще подумать, как жизнь прожить так, чтобы не было потом мучительно больно… и смерть спланировать в один день… ну, чтоб как в сказке…. Понимаете? – На моем лице замерла искренняя придурковатая улыбка (справиться с собой я уже не могла и отрабатывала спектакль по полной программе – если человек ждет от меня абсолютного хаоса и безумия, то не могу же я его разочаровать). – Я этого дня всю жизнь ждала, готовилась… я же недавно развелась, помните? А теперь-то все по-другому – по-настоящему! Я извлекла уроки из первого брака, сделала работу над ошибками и… и… и буду вести себя совсем иначе. Я научусь готовить. Да! Научусь! Я даже кое-что умею… Но главное в семье – любовь. Вы со мной согласны? Такая любовь, чтобы каждый день просыпаться, смотреть на… ну, на мужа и говорить: спасибо, родной, что ты есть на этом свете. Дайте отпуск, пожалуйста. О, молю вас, дайте отпуск…

– Амелина, – Андрей Юрьевич достал из кармана пиджака аккуратно сложенный синий носовой платок, вытер со лба пот и устало продолжил: – Амелина, пиши заявление на отпуск, но чтобы после новогодних каникул ты была здесь. Вот слушаю тебя и понимаю, как много на свете мужественных людей… два, по крайней мере, точно есть.

– Вы о моих мужьях?

– О них.

– Первый не считается.

– Почему?

– Ну, он же сбежал. – Я наклонила голову набок и подмигнула Андрею Юрьевичу.

– Его нельзя за это осуждать, – тяжело вздохнул он.

– А хотите, я вас познакомлю с моей мамой.

– Зачем?

– У вас с ней весьма схожие взгляды на жизнь.

– Спасибо, не надо, – торопливо ответил Андрей Юрьевич и добавил: – Чтобы на корпоративе ты была, понятно?

– Так точно, сэр! – отрапортовала я и ласточкой полетела к двери. Нужно срочно написать заявление на отпуск, надеюсь, Дмитрий Сергеевич Кондрашов не передумал на мне жениться…

* * *

– Наташа, добрый день, – услышала я в трубке однотонный голос Германа. – Вы можете уделить мне несколько минут?

– Вполне.

– Дмитрий Сергеевич попросил уточнить дату свадьбы. Скажите, когда вам будет удобно выйти замуж?

Оглянувшись на Сашеньку и Светлану Аркадьевну, я оторвалась от компьютера и отправилась в переговорную, которая на удачу оказалась свободной (должна же я заботиться о нервной системе коллег…).

– Для меня это не принципиальный вопрос, – легкомысленно ответила я, прикрывая дверь. – А когда бы хотел Дмитрий Сергеевич?

– Недели через две, – ответил Герман и тут же добавил: – Но ваше мнение будет решающим. Семнадцатое, восемнадцатое, девятнадцатое декабря…

– А вы уверены, что нас распишут так быстро?

– Уверен.

Я села во главе длинного узкого стола, лицом к окну, и погрузилась в пучину безрассудства. Снежинки за стеклом кружили, серебрились и настойчиво сбивали с мыслей, будто посмеивались: «О чем ты думаешь? из чего выбираешь? какая разница? хи-хи, хи-хи, хи-хи…»

– Девятнадцатое, – выдохнула я.

– Девятнадцатого Дмитрий Сергеевич свободен с двух до четырех. Это время вас устроит?

Верите, я уже ничему не удивляюсь.

– Да.

– Значит, в три… – Герман явно записывал дату и время в блокнот.

– А какой будет церемония? – поинтересовалась я из вредности. (Согласны? Согласны. Ставьте подпись и – до свидания.)

– Более подробно, Наташа, вы обсудите это с Дмитрием Сергеевичем. Скорее всего сначала вы просто распишетесь в загсе, а потом, чуть позже, состоится торжественный ужин с определенным количеством гостей. Абсолютно все расходы Дмитрий Сергеевич берет на себя. Вы можете купить любое количество платьев, украшения и так далее. Когда вы решите посетить магазины, позвоните мне, и мы договоримся о встрече, но, пожалуйста, предупредите об этом заранее. Если вам больше нравится ходить по магазинам с друзьями или самостоятельно, просто запомните сумму потраченных денег, и потом она вернется на ваш счет. Если вы нуждаетесь в кредитной карте, то я поговорю об этом с Дмитрием Сергеевичем…

Герман журчал, точно весенний ручей, а я выцарапывала из его речи понравившиесямоменты и вместе со снежинками ехидно разбирала их на перлы и безжалостно крошила.

«Наташа, вы обсудите это с Дмитрием Сергеевичем…»– неужели он решится поговорить со мной лично?

«…состоится торжественный ужин с определенным количеством гостей…»– знать бы еще, что значит «с определенным».

«Вы можете купить любое количество платьев…»– это вы погорячились… нельзя недооценивать мою жадность.

«Если вам больше нравится ходить по магазинам с друзьями или самостоятельно…»– нет, что вы, Герман! С вами и ни с кем другим! Какие еще друзья? Зачем они мне?! Ни один друг не сравнится с личным помощником Дмитрия Сергеевича Кондрашова!

«Если вы нуждаетесь в кредитной карте…»– не нуждаюсь, но давайте!

– …левое крыло вряд ли успеют привести в порядок за две недели, пожалуйста, скажите, что необходимо изменить в первую очередь? Какая дополнительная мебель вам понадобится?

Вообще-то я считаю, что левое крыло и так в порядке: добавить несколько штрихов, убрать пару помпезных картин и – жить можно, но не будем забывать о расфуфыренном Бережкове… Нельзя же лишать Сливу удовольствия немножко поработать на Кондрашова.

– Кажется, вы пригласили нового дизайнера?

– Да, – с заминкой ответил Герман.

– Пусть пока займется малым каминным залом, а с остальным я разберусь сама.

– Хорошо. Когда вы планируете перевезти вещи?

– За пару дней до свадьбы. А когда Дмитрий Сергеевич планирует со мной встретиться?

– Послезавтра – это день подачи заявления в загс. Позже я позвоню, чтобы обговорить детали.

– А еще когда? – поинтересовалась я, не сомневаясь, что график встреч составлен на две недели вперед.

– Двенадцатого. Вечером. Вы идете в ресторан.

Уже догадываясь, какой я получу ответ, я тем не менее все же спросила:

– А еще когда?

Герман молчал – больше до свадьбы Дмитрий Сергеевич встречаться со мной не собирался.

Попрощавшись, положив мобильник на стол, я тяжело и одновременно счастливо вздохнула. Не знаю, откуда взялась эта тяжесть, и не знаю, откуда взялось это счастье… Я выхожу замуж. Без любви. За совершенно чужого мужчину. И мне нужно будет с ним целоваться и… мне нужно будет участвовать в первой брачной ночи, не говоря уже о последующих… Что вы думаете по этому поводу?

Сбежать?

Запереть дверь?

Подсыпать новоиспеченному мужу слабительное?

Прикрыться мигренью, аппендицитом и флюсом?

О нет… о нет…

Справка

Мужчины

Мужчин в моей жизни было не так уж и много, иногда я позволяла себе спонтанную шалость, например, это случилось сразу после развода – душа требовала взрыва эмоций, новое постельное белье – страсти, а старый знакомый оказался в нужном месте в нужное время… Мы и не встречались с тех пор – было и прошло. Но что меня ждет теперь? Чего потребует душа на этот раз? И согласится ли с ней тело?..

Мы узнаем это девятнадцатого декабря.

Анонс: «Не пропустите событие века! Первая брачная ночь анчоуса и Акулы! Кто одержит верх?! И кто вообще будет участвовать?!»

Взяв мобильник, я набрала номер галереи «Бридж».

– Марина, здравствуйте, это Наташа. На прошлой неделе мне понравился диван… ага, тот самый, мне потом еще пришлось от него отказаться… да, да, клиент опять передумал… Отлично! Отправьте, пожалуйста, его по указанному в заявке адресу с пометкой, что он от меня. Спасибо, большое спасибо.

Дмитрий Сергеевич, в левом крыле нам будет очень удобно… Обещаю.

Глава 11

Вопрос на засыпку: На что похожа трепетная влюбленность?

Ответ: В любом случае – это диагноз.

С отпуском я решила не тянуть, интересного на работе не ожидалось, а бухгалтерские долги не давали и шагу ступить спокойно – опять стерегли на каждом углу, засоряли электронную почту и выпадали из карманов и папок то чеками, то квитанциями, то огрызками и того и другого. Бежать, бежать… Тем более что впереди маячили приятные хлопоты, не терпящие суеты.

Так что утром в среду мое пробуждение не было испорчено писком будильника, и, провалявшись до десяти, я встала с постели отдохнувшим и бодрым человеком. Невестой.

Предстоящая встреча с Кондрашовым и поход в загс меня начали беспокоить уже в десять часов двадцать минут: я чуть не почистила зубы кремом для рук, перепутала соль с сахаром и пролила чай на стол. После звонка Германа (он третий раз напомнил, что Дмитрий Сергеевич будет ждать около загса в 15:00, а водитель заедет за мной в 14:15), ситуация усугубилась – я уже просто глупо улыбалась и делать ничего не могла.

Перезвонив Герману, я категорически отказалась от водителя – мой «Фольксваген», мой Мышонок, который всегда поддерживал и в горе и в радости, довезет меня куда угодно и, если нужно, окажет моральную поддержку. Скрепя сердце (видимо, я нарушала стройные записи в блокноте) Герман согласился.

Когда запиликал мобильник в следующий раз, я уже была готова четко и ясно произнести: «Да, да, я помню, что Дмитрий Сергеевич будет ждать меня в три часа…», но это оказался не Герман, а моя дорогая мама.

– Открывай дверь, я приехала и поднимаюсь, – сообщил мобильник, и я выглянула в окно. Темно-серая «Хонда Аккорд» действительно стояла около подъезда, а это означало только одно: сейчас меня будут благословлять вдоль и поперек…

Общение с мамой-Эммой-Фогли закончилось в галерее «Тон-мотив» на ноте молчаливого шока, который, я надеялась, продлится еще минимум пару дней, но реальность оказалась иной – реальность в данную минуту выходила из лифта и требовательно нажимала кнопку звонка. Чего ждать? Настойчивой поддержки или воинственного отрицания? И посмотрим, кто победит в смертельной схватке за право храпеть со мной на одной кровати в старости: любимчик Игорь или дружище Кондрашов? Я делаю ставку на второго.

– Как ты живешь в этом доме? – Мама брезгливо дернула плечиком и поморщилась. – На стенах надписи…

– Интересно читать, да? Узнаешь много нового о строении человеческого тела.

– …почтовые ящики ужасного коричневого цвета, – не обращая на меня внимания, отправляя шикарную шубу на вешалку, продолжала она.

– Стандартный цвет детской неожиданности и кабачковой икры.

– …а перила! А лифт!

– А с ними что не так? – изумилась я. Уж чем-чем, а перилами и лифтом мой подъезд мог искренне похвастаться (ремонт делали совсем недавно).

– Не знаю, – мотнула головой маман и, роняя направо и налево аромат японских духов, направилась в ванную мыть руки. – Скользко и тесно! – донесся до меня возмущенный голос. – И пахнет промышленными отходами!

Я обреченно включила чайник и сделала вялую попытку отыскать в шкафу остатки печенья – попытка провалилась с треском.

Оказавшись в кухне, маман заметно успокоилась: усевшись в плетеное кресло (моя гордость!), закинув ногу на ногу, закурив длиннющую вишневую сигарету, выпустив аккуратное облако дыма, она критично оглядела меня с ног до головы и задумчиво изрекла:

– И что он в тебе нашел? Не понимаю…

– Десять гектаров земли, – ответила я, ставя на стол две ярко-желтые чашки.

Маман закатила глаза к потолку и издал стон великомученицы:

– Когда, когда ты начнешь нормально себя вести?

Усевшись напротив, я выдала легкое удивление:

– А что я сделала не так?

– Ты выходишь замуж за человека, с которым знакома пять минут!

– Больше.

– Семь? – на ее лице появилась тонкая едкая улыбка хорошо воспитанной, но насмешливой аристократки. – Восемь? Или девять?

– Ты предлагаешь расторгнуть помолвку? – серьезно спросила я, с трудом вспомнив дурацкое слово «помолвка». – Я готова выслушать твое мнение.

– Ни в коем случае! – Мама резко откинулась на спинку кресла, сдула со лба челку и принялась теребить гранатовое ожерелье, так идеально гармонирующее со строгим черным платьем. И в негодовании она была прекрасна: напоминала Катрин Денев, ирис сорта «Черный фантом» и райскую птицу из Новой Гвинеи одновременно. И сумятица больших и малых страстей тоже была ей к лицу. – Этот брак должен состояться во что бы то ни стало, и почему я раньше не подарила тебе десять гектаров земли?..

Игорь, ты проиграл – Эмма Карловна Фогли отказалась от тебя в считаные минуты, стоило появиться на горизонте более завидному жениху, и козыри сменили масть.

– А как же Игорь?.. Еще недавно ты уговаривала меня одуматься и…

– Игорь – в прошлом, он сам виноват… То хочу, то не хочу… Сейчас он меня мало интересует, кстати, он звонил, и я его убедила в том, что у вас с Дмитрием отношения очень серьезные, надеюсь, так и будет. Когда вы подаете заявление в загс? Сегодня? Я звонила Кондрашову. Боже, моя дочь выходит замуж за достойного человека – в это трудно поверить! Я всегда боялась, что в конце концов ты встретишь какого-нибудь панка, сделаешь сто татуировок и увлечешься спиритическими сеансами.

Н-да… без комментариев.

– Печенья хочешь? – щедро предложила я то, чего в моей квартире не существовало.

– Нет, спасибо. Но я хочу поговорить о Кондрашове. Как он тебе сделал предложение? Почему? Он звонит? Когда свадьба? Вы будете венчаться? Сейчас это модно… Девочка моя, я рада, что ты теперь не одинока.

– Еще бы! Теперь меня можно считать приличной женщиной.

– В каких вы отношениях?

Тяжело вздохнув, я с отчаянием посмотрела на часы, увы, времени для ответов было предостаточно.

– С Дмитрием Сергеевичем у нас любовь с первого взгляда, – ровно начала я врать. – Мы увидели друг друга, сердца забились и…

– Прекрати паясничать. – Мама поджала губы и, копируя привычку Бондаренко, хлопнула ладонью по столу. – Ты понимаешь, что сейчас решается твоя судьба? Такого мужа тебе никогда не найти. Сколько женщин о нем мечтает! Да они при каждом удобном случае вьются вокруг него, как озабоченные кошки!

Фи, мама, фи.

– Правда, что ли? – заинтересовалась я, слабо представляя подобную картину. Все живое обычно куксится и вянет в присутствии Кондрашова, а не расцветает буйным цветом, хотя большие деньги для многих слишком привлекательный бонус…

– Естественно. Он красив, богат, известен.

– Красив? – переспросила я. Пожалуй, это единственное, с чем я могла поспорить.

– Конечно, неужели ты не видишь? Особая мужская красота. Я сама одно время поглядывала на него с…

– Прошу тебя, дальше не продолжай!

– Не беспокойся, не буду, я желаю тебе счастья и… Ты должна выйти за него замуж. Дай слово, что не передумаешь.

– Даю, – ответила я и с удовольствием сделала несколько глотков горячего чая. Благодаря этому разговору утреннее волнение рассыпалось в пыль, я вновь была на гребне волны и жаждала немедленных приключений. Мне даже захотелось увидеть Кондрашова, поймать его взгляд, угадать мысли и желания. Я представила, как подхожу к нему близко-близко, прижимаюсь и дотрагиваюсь кончиками пальцев до гладковыбритой щеки, чувствую его смятение, улыбаюсь и…

– Ты меня слышишь? Я третий раз спрашиваю: когда свадьба?

– Девятнадцатого декабря, – бросила я, сожалея об утраченном мираже.

– Так скоро? Нет, мы ничего не успеем! Нужно пригласить минимум пятьсот человек… банкет… – Мама открыла рот, желая обрушить на меня недовольство, но вдруг осеклась, выпрямилась и спокойно сказала: – Прекрасно, пусть свадьба состоится девятнадцатого декабря.

– А банкет? – поддела я.

– Это не главное?

– А что главное?

– Чтобы ты не сбежала и не успела передумать!

Дмитрий Сергеевич, пока могу сказать только одно: с тещей вам решительно повезло, она в вас души не чает.

* * *

Я не опоздала. Да здравствует пунктуальность королей и королев, занудство Германа, зеленый кругляш светофора и моя дорогая мамуля, которая ровно в 14:00, раскритиковав абсолютно все «примитивные кофточки» в шкафу, выставила меня из моей собственной квартиры с трогательным благословением: «Наташа, сделай это, и тебе будут завидовать сотни тысяч женщин». Я лишь кивнула и устремилась на улицу – к будущему мужу и будущим завистницам. Обратной дороги нет.

Кондрашов в белой рубашке и темно-сером костюме уже ждал меня на первом этаже загса. Герман, одетый не менее парадно, стоял рядом и держал перед собой красивый букет алых роз – завидев меня, он передал его Дмитрию Сергеевичу и сделал шаг назад. Дмитрий Сергеевич с небольшой задержкой протянул цветы мне и кратко произнес:

– Нас уже ждут.

Ущипните меня, ущипните!

– Прекрасно, – улыбнулась я до ушей и по-хозяйски взяла Кондрашова под руку.

Я ничуть не сомневалась, ничуть не металась и не задавалась вопросом: а как же это со мной произошло? Наоборот, я чувствовала себя очень комфортно – на своем месте. Абсолютно на своем.

Вот умопомрачительный мужчина, вот его голова, шея, плечи и так далее… он и не собирается делать попыток к сближению, и он совершенно не думает о любви, ненависти, страсти, ревности, гордости, страхе, безрассудстве, отчаянности, грусти, радости… Его не выдернули из пыльных годов восемнадцатого века, он не только старше, но и мудрее меня на двенадцать лет, но… но он уверен, что совместную жизнь можно распланировать, записать в блокнот педантичного помощника и далее жить строго по пунктам. Он хладнокровен, собран, строг, а между тем сейчас рядом с ним одна из самых сумасшедших женщин земного шара. То есть я. Самая обыкновенная я! Дмитрий Сергеевич, да что же с вами будет, когда в ваше сердце ворвется любовь? А она ворвется… верьте мне.

Я покосилась в сторону жениха, затем перевела взгляд на Германа, а затем опустила глаза в пол. Волнение щекоткой скользнуло по спине, и я лукаво улыбнулась. Мне очень захотелось оказаться с Дмитрием Сергеевичем наедине, мне захотелось чмокнуть его еще раз в щеку и – да! – прижаться к нему. Мне нужно было срочно проверить: возбуждаю я его или нет? Этакая маленькая позволительная шалость… Мы же почти муж и жена, не так ли?

– Добрый день. – Стоило зайти в одну из комнат, как навстречу нам вышла приятная полная женщина в свободном пестром платье. Она до того напоминала оперную певицу, что я уже приготовилась услышать арию из оперы. – Прошу вас, проходите, – служительница Храма Любви и Брака указала на один из столов и сцепила на груди руки. – Полагаю, вам здесь будет удобно, не торопитесь, заполняйте заявление спокойно, вам никто не помешает.

Она удалилась, а я сразу перешла к делу – пристроила букет на углу стола, вынула из сумки паспорт, свидетельство о расторжении предыдущего брака и села на обитый красным бархатом стул.

– Вы скучали по мне? – небрежно поинтересовалась я, разглядывая бланк заявления.

Вопрос, как и предполагалось, выбил из колеи и Кондрашова, и Германа.

– Да, – после секундного замешательства ответил Дмитрий Сергеевич. Усевшись рядом, он тоже достал паспорт.

– Отлично, – удовлетворенно ответила я, повернулась к нему и подперла щеку кулаком.

Пожалуй, первый раз я видела Кондрашова так близко при хорошем освещении. И первый раз мое сердце заныло, будто кто-то подергал его за тоненькие ниточки. Дмитрий Сергеевич, а вы и правда весьма интересный мужчина…

Наши глаза встретились.

– Наташа, я рад, что ты не передумала.

– А зачем же мне передумывать? Мама говорит, скоро мне будут завидовать сотни тысяч женщин.

– Уверен, у нас будет хороший брак.

– Для хорошего брака нужны чувства, – тише ответила я.

– Да, – тоже тише произнес Дмитрий Сергеевич и отвел глаза в сторону. Деловито взяв заявление, он вопросительно посмотрел на Германа, но тот не двинулся с места, давая понять, что заявление «молодым» лучше заполнить самостоятельно.

– А вы точно скучали по мне?

– Наташа, я думал о тебе.

Интересно, в каком контексте?

– И я о вас тоже.

Наши глаза опять встретились. Дмитрий Сергеевич хотел что-то сказать, но не стал. А жаль… я бы многое отдала, чтобы узнать о его порывах (ну, если они, конечно, у него есть…).

– Наташа, могу я задать личный вопрос?

– Да, между нами не должно быть никаких секретов, – сдерживая очередную улыбку, серьезно ответила я.

– Нет, в следующий раз… – Он щелкнул кнопкой шариковой ручки и вновь посмотрел на Германа.

– Вы хотите спросить, почему я развелась с мужем? Он сбежал от меня. Видимо, ему было скучно… Но вас это не должно беспокоить, вам со мной скучно не будет.Обещаю.

– Я против разводов, – коротко ответил Дмитрий Сергеевич и принялся заполнять бланк. – И надеюсь, наш брак не распадется ни при каких обстоятельствах.

Последние слова он произнес даже жестко, отчего мое сердце заныло повторно.

Он-собирается-прожить-со-мной-всю-оставшуюся-жизнь. А я? Чего хочу я?

– Поцелуйте меня, пожалуйста.

– Что?

– Маленький тест на совместимость, пока еще не поздно…

Справка

Зачем мне этот поцелуй?

Понимаете… ну, как вам сказать… кажется, я упустила один немаловажный момент. Кондрашов очень скоро меня полюбит (я ему просто не оставлю выбора), но и мне, получается, нужно его полюбить… а то как же мы дальше жить будем?.. и в чем тогда смысл если, выбранный мужчина (тот самый!) окажется мне совершенно не нужен? Я же его искала не на пару-тройку дней, не до следующего брака, а… навсегда.

Какой кошмар.

Навсегда.

Н-да…

И мне, знаете ли, хочется гарантий…

Один поцелуй, и я многое пойму. Ну, наверное, пойму…

Герман первым обрел способность двигаться. Развернувшись, он тактично отошел к окну и замер на фоне покачивающихся веток и падающих снежинок. Его спина сдержанно и многомудро сообщала: «Не обращайте на меня внимания… сделайте то, что должны сделать…», а еле слышное «кхм» претендовало чуть ли не на одобрение.

Потратив несколько секунд на принятие решения, Дмитрий Сергеевич протянул руку и коснулся ладонью моей щеки. Честно говоря, я не ожидала подобных нежностей, я рассчитывала на смятение Акулы и сухой поцелуй в окологубную область… но обжигающий холод серых глаз, целенаправленно выдержанная пауза, уверенность с его стороны и предательская вялость с моей отменили очередной раунд игры, притупили любопытство и вынесли на поверхность совсем иные чувства.

Я хотела. Я действительно хотела этого поцелуя. В животе забулькала кипящая лава, пальцы нервно вцепились в край стола, глаза… глаза закрылись совершенно самостоятельно. Прежние подростковые мысли: «А каково это – целоваться с ним?» сменились взрослым: «А каково это – принадлежать ему?»

Ну же, ну же…

– Ты права, Наташа, – услышала я тихий голос Дмитрия Сергеевича. – Мне давно нужно было это сделать.

И губы коснулись губ. И побежала волна по телу. И стол, в который я вцепилась, показался мягким, пластилиновым, и тиканье настенных часов стало отчетливее, громче, и защекотало в носу, и зачесались на спине крылья… Мне было удивительно приятно и удивительно вкусно. И мне нравилось, что он не слишком-то церемонится и что каждый из нас на своем месте. Он – мужчина. Я – женщина.

Нет, не так!

Он – тот самыймужчина. Я – та самаяженщина.

…возможно, я слишком эмоционально описала поцелуй, возможно. Я вовсе не потеряла связь с миром и мысленно не отправилась на остров Безумной Страсти, но… Было приятно и было вкусно и тем самым – неожиданно!

– Спасибо, Наташа, – произнес Дмитрий Сергеевич, возвращаясь к заявлению.

– Не за что, – ответила я, скромно потупив взор.

Строчки ложились на бумагу, Герман по-прежнему стоял у окна, а я пребывала в мечтательно-оживленном состоянии. В состоянии, которое называется первой катастрофической влюбленностью на трезвую голову, которое сравнимо с пузырьками шампанского, с новогодним фейерверком и с неожиданным подарком, обернутым в яркую шуршащую бумагу. Это пройдет – уже сегодня, но вкус и цвет останутся…

Не такой уж Кондрашов и зануда.

И нос у него… греческий.

Глава 12

Вопрос на засыпку: Не преувеличена ли роль первого свидания?

Ответ: Если вы уже целовались, то все намного проще.

Дмитрию Сергеевичу нужно отдать должное – он ни разу не обмолвился о десяти гектарах земли, не внес в наши безумные отношения хруст многозначных купюр и не надоедал никакими намеками. Собственно, он мне вообще не надоедал… Вот еще глупости – общаться с невестой до свадьбы! Кто это придумал? Какой идиот? Зачем ей звонить? Зачем интересоваться: а жива ли она, старушка? А не умерла ли от скуки, а не ждет ли элементарных знаков внимания?

Нет, я не ждала. Если Герман сказал, что в следующий раз мы встречаемся двенадцатого декабря, значит, так тому и быть. Это ясно и понятно. Это разумно и правильно. Это запротоколировано и обжалованию не подлежит.

Дураки.

А вот неутомимый Слива Бережков звонил дважды – чуткий и внимательный человек, участливый, душевный, не то что некоторые.

Первый раз, причмокивая от удовольствия, он десять минут самозабвенно критиковал мое небольшое вмешательство в левое крыло дома Кондрашова. Предложения, записанные Германом в героический блокнот, он разнес в пух и прах, постоянно повторяя ехидное: «Понятно, почему тебя выставили за дверь». Он назвал меня неудачницей и пожелал долгого счастливого отпуска. Спасибо, Слива, спасибо, можешь брызгать слюной и дальше, но я-то знаю, что Герман тебе позволит потешить самолюбие только в малой гостиной. А что ты успеешь испортить за несколько дней? Ни-че-го.

Второй раз Наш Великий Дизайнер позвонил по другой причине – он узнал от Бондаренко о моем скором замужестве и, потеряв покой и сон, поспешил высказать свое мнение по этому животрепещущему вопросу. Голос Сливы дребезжал, недовольно взлетал то вверх, то вниз, а разговор в конце концов свелся к банальному: больше месяца твой брак не протянет, от тебя сбежит даже слепоглухонемой капитан дальнего плавания, и на что ты только надеешься, Амелина?

Видимо, Герман не позволил Сливе выкинуть диван, прибывший на днях из галереи «Бридж»…

Еще мне звонил Середа – посмеиваясь, он давал презабавные советы на полгода вперед и предрекал весьма интересные времена.

А еще мне звонила Эмма Карловна Фогли (так часто мы никогда не общались). Моя дорогая мама то взахлеб вспоминала собственные свадьбы в количестве четырех штук, то желала Дмитрию Сергеевичу долгих лет жизни, то умоляла не заводить любовника сразу, то томно вздыхала, перебирая легкие увлечения своей молодости, то затрагивала тему детей («к внукам я еще не готова»), то интересовалась гектарами земли, то пыталась просветить меня в интимных вопросах… Поздно, мама, поздно… Интим – это как раз те плодородные гектары, которые я вспахала давным-давно и самостоятельно. А если я чего-то и подзабыла, то Дмитрий Сергеевич, конечно, напомнит… будем надеяться, что он в курсе… ну, вы меня понимаете. Мама, мы справимся.

Я была терпелива. Я давала возможность выговориться каждому (половину пропускала мимо ушей и многозначительно поглядывала на календарь, перескакивая с одной циферки на другую). Тот поцелуй не забылся, но я не мечтала о втором. Кондрашов оставался для меня человеком с другой планеты, человеком, с которым мне предстояло слиться в непростом танго (тарарира-рурарам), человеком, которому я еще не простила нелюбви ко мне. Меня нельзя не любить! Категорически нельзя! Да и бывает ли так?

И я придумывала различные ситуации, постоянно мысленно разговаривала с Кондрашовым, улыбалась и со стороны, наверное, походила на размечтавшегося анчоуса, но в душе у меня все было победно правильно – я продолжала выходить замуж за того самого мужчину.И… и я ждала с ним встречи. Необъяснимо, но факт. Некоторые его взгляды и некоторые его слова не исчезли в гулких коридорах моей девичьей памяти, хотя казались совершенно незначимыми и даже сухими, но перебирать их, точно разноцветные фантики, было приятно… Дмитрий Сергеевич, как вы там поживаете без меня?

* * *

К выбору ресторана Герман подошел очень ответственно. Он не заказал столик в каком-нибудь помпезном месте, где белый цвет слепит глаза, а деловые разговоры вокруг задают не тот тон, он не заказал столик в какой-нибудь золоченой шкатулке, где неловкость соседствует с безвкусицей и смех режет уши, он заказал столик в «Тайне», где царит волнующая атмосфера, тихо звучит романтическая музыка, а шампанское пьют чаще, чем другие спиртные напитки. Опоздав на приличные пятнадцать минут, я в сопровождении высокого круглолицего администратора подошла к нашемустолику.

Нашему…Как приятно звучит и как много теперь нашегобудет у нас с Дмитрием Сергеевичем. Догадывается ли он об этом? По выражению лица не скажешь…

– Здравствуй.

– Здравствуйте.

Мы обменялись взглядами, потратили несколько секунд на галантное усаживание и взялись за папки меню.

Мое первое свидание с Кондрашовым! Накануне свадьбы! Фантастика! А главное – нет Германа. Вы можете представить такое? Я, признаться, полагала, что он будет отсутствовать только во время брачной ночи. То есть наверняка заглянет в опочивальню и зачитает инструкцию, состоящую из перечня позволительных телодвижений, но потом обязательно уйдет. Бесшумно уйдет в сторону правого крыла дома…

Как же без него? Как же без Германа?

– «Мясные Каппеллачи», – прочитала я первое попавшееся на глаза блюдо.

– Итальянская кухня, – прокомментировал Кондрашов, переворачивая страницу.

– Понятно, наверное, стоит попробовать…

Внешний вид Дмитрия Сергеевича отливал привычной безупречностью: костюм, галстук, побрит, причесан… Я ничуть не уступала ему и была сексуальна, обворожительна и просто великолепна. Бесспорно, мы бы победили в конкурсе на лучшую пару года, особенно если бы в жюри заседала моя мама…

Дмитрий Сергеевич не казался напряженным, нервозным, смущенным… уверена, именно с таким выражением лица он обычно устремляется на совещание и именно с таким выражением лица подсчитывает прибыли и убытки. Он был официален и сосредоточен, а я – преступно насмешлива (впрочем, как всегда). И взволнована, совсем немного взволнована, как и положено невесте перед свадьбой.

Интересно, какие блюда он предпочитает? Какие напитки? Что, кроме работы, доставляет ему удовольствие? Какой была его личная жизнь до нашей встречи? Я бы хотела это знать…

– Дмитрий Сергеевич, а почему тогда, в галерее «Тон-мотив», когда моя мама представляла нас друг другу, вы не сказали, что мы уже знакомы?

Честно говоря, этот вопрос меня давно мучил.

– Наверное, я растерялся, – чуть помедлив, ответил он.

– Вы?.. Не может быть.

– Я не предполагал, что ты дочь Эммы.

– Ну и что. Хлопнули бы меня по плечу, воскликнули бы: «О, какая встреча!» – и не пришлось бы прикидываться больным с диагнозом амнезия, – ляпнула я и тут же, встретив строгий взгляд, заерзала на стуле. – Ну, я имела в виду, что не пришлось бы… э-э-э… изображать… м-м…

– Наташа, – Дмитрий Сергеевич положил папку меню на стол, – будет лучше, если мы перейдем на «ты».

Очень своевременное предложение – до свадьбы-то осталось совсем ничего.

– И я могу называть вас Димой? – пряча улыбку, спросила я.

Вообще-то теперь я могу делать все, что захочу, и для этого мне не требуется ничье одобрение, но получать подобные разрешения очень приятно, особенно если они звучат в сочетании с еле заметным румянцем на щеках Акулы.

– Разумеется, – ответил Дмитрий Сергеевич.

– Я постараюсь. Не сразу, но скоро.

В ожидании заказанных блюд мы дружно молчали. Я бы могла предложить кучу тем для разговора, начиная с «является ли Наташа Ростова идеалом русской женщины?..» и заканчивая «а когда же вы, Дмитрий Сергеевич, планируете оттяпать у меня десять гектаров земли?..», но я только пила маленькими глоточками холодное шампанское и кидала взгляды на будущего мужа. Пусть сам подбирает слова, пусть волнуется, пусть, в конце концов, интересуется моим богатейшим внутренним миром! Лучше ему об этом мире узнать заранее…

– А вам нравятся мои конопушки? – не удержалась я от провокационного вопроса, когда официант принес тарелку с сыром.

Дмитрий Сергеевич на миг замер, а затем дипломатично соврал:

– Да.

Про ноги я спрашивать не стала, он все равно пока с ними детально не знаком…

– Я полагаю, нам нужно поговорить о свадьбе. Дело в том, что я не хочу пышного торжества, не хочу банкета на три тысячи человек, не хочу профессионального фотографа, который будет подсказывать, где и в какой позе нам замереть, не хочу платья из последней коллекции известного дома мод, ничего подобного не хочу. – Эти слова я выдала на одном дыхании и резко откинулась на высокую спинку стула. – Зачем? Давайте распишемся по-быстренькому и поедем домой к Аде Григорьевне и Герману. Покушаем запеканку с вишней, выпьем кофе и…

Тут я осеклась. Не скажешь же: «И пойдем спать», Дмитрий Сергеевич может испугаться.

Я сжала губы, подавив неуместный смешок.

Расписание своего многоуважаемого жениха я прекрасно помнила – ничего праздничного девятнадцатого декабря мне и так не светило, но разве можно удержаться от маленьких подколов, намеков, игры в простодушную Аленушку? Я вот и не смогла.

– Согласен, – сухо ответил он. – Я думал, ты иначе смотришь на данное мероприятие и отдал некоторые распоряжения… но если наши мнения совпадают, то… Это не проблема. Банкета после свадьбы в субботу устраивать не будем, а сама регистрация пройдет без лишней суеты.

– Спасибо, Дмитрий Сергеевич, – я позволила себе теплую улыбку, – я рада, что наши взгляды по многим вопросам совпадают.

По многим? Ну, ладно, погорячилась, с кем не бывает.

Я все еще выхожу замуж?Да.

Я ненормальная?Да.

– Надеюсь, при спорных моментах ты будешь прислушиваться к моему мнению.

– А я надеюсь, что вы будете прислушиваться к моему.

– Девятнадцатого я свободен только с двух до четырех, и после заключения брака мне нужно вернуться в офис – назначено две встречи, которые нельзя отменить.

А как же мы с Адой Григорьевной? А как же творожная запеканка с вишней? Ах, ах, ах… какой кошмар… меня бросят прямо у алтаря! Представляю сочувствующее выражение лица сотрудницы загса (точно она стоит перед огромным глиняным кувшином прокисшего молока), представляю бодрую, удовлетворенную улыбку маман: «Девочка моя, вы поженились! Теперь я могу спокойно отправиться в Бирмингем или Неаполь», и мерное дыхание Германа, который рядом с соответствующей записью в блокноте ловко поставит идеальную галочку.

– Прекрасно, встретимся вечером за ужином.

Как видите, мой оптимизм способен на многое! И терпения мне тоже хватает.

– Герман сказал, что ты сама планируешь привести левое крыло в порядок…

– Меня почти все устраивает, нужны лишь минимальные изменения.

– Но я пригласил дизайнера… – Дмитрий Сергеевич сжал губы, наверное, ему стало стыдно. Очень на это надеюсь.

– Ничего страшного, пусть немножко поработает.

– Я могу отказаться от его услуг.

– О нет, – я подскочила и брякнула вилкой о тарелку. – Пожалуйста, не делайте этого!

– Но почему?

– Я сама его уволю. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Аж сердце защемило от перспективы утратить столь редкое удовольствие (Слива Бережков, дождись меня, дождись…). – Вам же все равно, а мне приятно. – Я пожала плечами и с возрастающим аппетитом набросилась на сыр. – Договорились?

Наверное, Дмитрий Сергеевич не улавливал логики в данной просьбе, и моя эмоциональная реакция его озадачила, но спорить со мной не стал.

– Хорошо, это твоя территория, и тебе решать.

Мы – идеальная пара. Чувствуете? Он понимает меня с полуслова!

И за это нужно платить… Вернее, моя очередь быть положительной героиней, моя очередь сделать что-нибудь приятное будущему мужу. А что может порадовать Акулу? Правильно… Еда!

– Я хочу поговорить с вами о земле. О десяти гектарах земли. Они вам нужны, а мне неважно, где иметь участок, так что мы вполне можем прийти к взаимовыгодному соглашению.

Дмитрий Сергеевич поставил стакан с минералкой и сфокусировал взгляд на мне. В серых глазах мелькнул огонь, который романтично настроенная барышня вполне бы могла принять за вспышку страсти, но меня не проведешь. Проект «Оникс». Проект «Оникс» заерзал в тесных папках, запыхтел, зашуршал листочками и самодовольно крякнул – наконец-то! Наконец-то можно заглотить недостающие гектары влажной, теплой, долгожданной земли.

– Ты не хочешь ее продавать, ты хочешь ее обменять?

– Да, пусть у меня будет другая земля.

– Место имеет значение?

– Нет, я полностью полагаюсь на вас. – В моих глазах тоже полыхнул огонь, но по другой причине… Я шла напролом, улыбалась и шла, мне уже было почти страшно, но и весело! Замуж. За него. Девятнадцатого декабря. Брачная ночь. Да, представьте себе, я о ней думаю! И вся жизнь впереди… Вы полюбите меня, Дмитрий Сергеевич, потому что, на свою беду, вы стали для меня тем самым мужчиной. Я выбрала вас, и тут уж ничего не поделаешь, я и сама до конца не понимаю, как это получилось… – Да, я полностью полагаюсь на вас.

Он замер, затем резко взял стакан с водой и сделал большой глоток.

Уверена, он тоже подумал о брачной ночи.

* * *

Поцелует или не поцелует?

Поцелует или не поцелует?

В ресторан я специально приехала на общественном транспорте, чтобы дать возможность будущему мужу проводить меня до дома. Неловкость, смущение, робость, желание – все это должно присутствовать и в наших, честно говоря, нездоровых отношениях. Прикосновений хочу! Нежных и смелых прикосновений! То есть охота понаблюдать за Дмитрием Сергеевичем Кондрашовым в полуинтимной обстановке, ну, чтобы знать, чего ожидать в дальнейшем…

Пусть он подойдет ко мне, возьмет за руку, переплетет наши пальцы или дотронется до моей щеки и скажет что-нибудь неожиданно нежное, ласковое… Почему бы и нет?..

Поцелует или не поцелует?

Как тогда… в загсе…

Поцелует или не поцелует?

Пожалуй, эту загадку никто бы не отгадал, даже ясновидящие скуксились бы, попятились и стыдливо помотали головами, и неизвестность щекотала мои нервы не хуже какого-нибудь мистического триллера.

Выпив полбутылки шампанского, отказавшись от десерта, который манил, но уже не влезал, подавив желание расстегнуть пуговицу на брюках и облегчить тем самым жизнь увеличившегося живота, я подвела черту под нашим первым свиданием.

Домой.

Пора домой.

– Я займусь землей в самое ближайшее время. – Дмитрий Сергеевич хлопнул дверцей машины и завел двигатель.

– Очень верное решение, – бросила я, меньше всего думая о засыпанных снегом гектарах.

Он повернул ко мне голову, задержал взгляд и вернул внимание на дорогу.

О чем вы думаете, Дмитрий Сергеевич? А? Наброшусь я на вас около подъезда или нет? Ну, это целиком и полностью зависит от вас… Лучше уж сами проявите инициативу… лучше уж сами.

Снега на улице было маловато, но для романтизма вполне достаточно. Приближающаяся ночь уже давно зажгла фонари и окрасила улицы синевой. Лучшего момента для второго поцелуя и не придумаешь! Я представляла, какая дилемма висит над головой Кондрашова (если его вообще волновало происходящее), вроде уже целовались, вроде скоро женимся, вроде было свидание, вроде нам сейчас нужно попрощаться… Скоро свадьба, и на его плечах лежит груз мужской ответственности и мужского поведения.

Он должен ко мне приставать.

Обязан! А кто с этим не согласен – до свидания.

Выбравшись из машины, мы синхронно вдохнули холодный зимний воздух, посмотрели в сторону подъезда и пошли от пункта А к пункту Б. Всего-то несколько метров, а нужно так много решить! Ему, конечно, не мне. Обнимать или не обнимать? Целовать или не целовать? И что говорить до и после?

Почему же сейчас рядом нет Бондаренко, Середы и многих других? Я вдруг так разволновалась, что не отказалась бы от поддержки даже Бережкова и остроугольной Ларисы Витальевны. Люди, люди! Где вы!

Около двери я остановилась, развернулась и, как порядочная девушка, выдала благодарственную речь:

– Большое спасибо за чудесный вечер. Было вкусно и…

Я чуть не ляпнула «и весело».

– …и мы смогли решить много важных вопросов.

– И тебе спасибо за вечер, – сдержанно ответил Дмитрий Сергеевич.

Лично я больше ничего говорить не собиралась и двигаться с места тоже. Покосившись на фонари, на мерцающий снег, на светящиеся окна, я дерзко уставилась на Кондрашова. Хаотично решая: прикинуться томной, чувственной или и так сойдет, я чуть улыбнулась, мол, не волнуйтесь, дальше будет сложнее (это только цветочки), и замерла.

Дмитрий Сергеевич с полминуты тоже стоял неподвижно, затем дотронулся до моего локтя, нахмурился, быстро поцеловал в щеку, нервно буркнул: «Еще раз спасибо за вечер», развернулся, перешагнул через ступеньку и устремился обратно к машине. Я уже хотела задаться вопросом: «И что это было?», но мозг отчего-то замерз, в душе раздался тоненький всхлип, а глаза зажмурились. Дмитрий Сергеевич, и вам еще раз спасибо за вечер. И… встретимся в загсе.

Глава 13

Вопрос на засыпку: Замуж?

Ответ: Да!

– Уважаемые жених и невеста, вот и наступил тот замечательный день, которого вы с радостью и нетерпением ждали, – день бракосочетания…

Я вообще-то была против торжественной церемонии, но то ли мама постаралась, то ли сотрудница загса посчитала, что такой человек, как Дмитрий Сергеевич Кондрашов, должен жениться «по-нормальному», но нас пригласили в просторный гулкий зал, поставили рядом и принялись окольцовывать. Мама, Герман и Середа стояли в сторонке и дико радовалисьпроисходящему (то есть затаили дыхание и практически не шевелились). Да уж, такое случается не часто…

До правильной невесты я немного не дотягивала – платье не белое, а серое, туфли не белые, а черные, фата на голове отсутствует. Вот только в руках маленький, не пойми откуда взявшийся, букет чайных роз (наверное, Герман всучил в суматохе), зато на лице блаженная улыбка везунчика, выигравшего в лотерею миллион долларов (то есть собственная участь меня ничуть не удручала).

А вот жених не подкачал – Дмитрий Сергеевич в любое время суток выглядит на отутюженные пять с плюсом. Признав скрепя сердце, что он очень даже ничего, я вспомнила о тех перевозбужденных женщинах, которые, по словам моей маман, всегда кружили вокруг него, желая затащить в загс. Опоздали! Опоздали, голубушки! Я со своими гектарами оказалась в сто раз проворнее!

У меня вообще куча достоинств:

а) я из хорошейсемьи (как и хотел Дмитрий Сергеевич),

б) я тоже мечтаю создать полноценную ячейку государства,

в) и… и пожалуй, на этом достоинства угрюмо заканчиваются.

– …любовь, верность, мудрость, доброта, умение услышать и понять друг друга – вот спутники счастливой семейной жизни…

Я все же подозреваю, что торжественную церемонию заказала мама. Ей очень хочется, чтобы я прониклась атмосферой, послушала всякие трогательные словечки, размякла и влюбилась в собственного жениха. А я и не против, но… Но, Дмитрий Сергеевич, только после вас. Так мне будет спокойнее.

– …в эти минуты вы доверяете друг другу свои мечты, свои надежды, свое будущее, теперь вы пойдете по жизни вместе, взявшись за руки…

Я категорически отказываюсь доверять мечты – это очень интимно, и мой будущий муж совершенно не готов к голой правде моих устремлений… его нервная система окажется под угрозой срыва.

– …является ли ваше желание вступить в брак взаимным, свободным и искренним? Прошу ответить вас, жених.

Ох, я чуть не пропустила самую важную часть церемонии!

– Да, – твердо ответил Дмитрий Сергеевич, и мое сердце ухнуло. На миг я подумала, что он засомневается, откажется… Но нет. Голос его не дрогнул. Спасибо вам за это, спасибо.

Покосившись на Германа, я испытала чувство глубокого удовлетворения – вот уж кого вдохновенная речь проняла до костей! Брови приподняты, губы сжаты, руки за спиной. Честное слово, он взволнован и растроган!

– Прошу ответить вас, невеста.

Моя очередь!

Конечно, можно потянуть, но я сегодня не шалю.

– Да.

Я сказала: «да»…

Я сказала: «да».

– …приглашаю вас подойти к столу и скрепить подписями семейный союз.

Когда я выходила замуж за Игоря, церемония была гораздо короче, нам не рассказывали о любви и не вешали лапшу на уши про жизнь до гробовой доски. Из-за этого мы, наверное, и развелись. Ага, не донесли до нас всю серьезность брака.

– Наташа… – услышала я голос Дмитрия Сергеевича и вздрогнула. Без пяти минут супруг терпеливо показывал мне, где нужно поставить подпись.

– Спасибо, – кивнула я и схватила ручку.

– Ваш брак зарегистрирован, объявляю вас мужем и женой. От всей души желаю вам счастья. Любите и берегите друг друга…

Само собой.

Не сомневайтесь.

Так и будет.

Я лично проконтролирую.

– А теперь по давней традиции подарите друг другу кольца. Они всегда будут напоминать вам о любви, живущей в ваших сердцах.

Поднявшись из-за стола, мы направились к окну. Там, на высоком, совсем маленьком столике, который лично я бы не порекомендовала для домашнего интерьера, лежала белая атласная подушечка, а на ней – кольца, в покупке которых я участия не принимала.

А если они мне не понравятся?

Не буду носить.

Но кольца оказались достойные – они скромно ожидали нас, чуть поблескивая белым золотом. На моем – три малюсеньких бриллиантика в ряд – простенько и со вкусом, а у Дмитрия Сергеевича без излишеств.

Ладно, буду носить.

Честно говоря, я храбрилась. Не так-то просто взять и выйти замуж – быстро, без оглядки. Моего безумия явно не хватило на то, чтобы сделать это легко и непринужденно. Это уж совсем не игра… И-и-и я кое-что заметила. Да, давно хотела об этом сказать, но все раздумывала, а вдруг померещилось, а вдруг расшалилось воображение…

Справка

Мое нынешнее отношение к Дмитрию Сергеевичу Кондрашову

Он по-прежнему совершенно необаятельный тип, он по-прежнему сух и скучен, он по-прежнему напоминает пень, который обходят стороной даже ящерицы и муравьи! Но мне все труднее и труднее на него смотреть, все труднее быть задиристой, своевольной и самостоятельной… будто мне вдруг стало важно его мнение… будто я стала видеть то, чего раньше не замечала… Нет, он мне не начал нравиться – до этого о-го-го как далеко, но вот он рядом… берет кольцо, надевает его мне на палец, и я… и я волнуюсь! Черт! Я волнуюсь!

Да сделайте же что-нибудь с этим безобразием!

Я взяла кольцо и надела его на палец Дмитрия Сергеевича. Середа, не удержавшись, бурно зааплодировал, а мама расплылась в довольной улыбке.

– Поздравляю! – эмоционально выдохнула она и полезла в сумочку за носовым платком. Театрально смахнув слезы (существование которых так и осталось под вопросом), она резко взяла Германа под руку и добавила: – Как быстро летит время… как быстро растут дети…

Герман почему-то не умилился, он съежился, стал меньше в два раза и часто-часто захлопал ресницами.

Мама, если захочет, может сбить с ритма не только марширующий батальон, но и полк. Много ли Герману надо? Если бы она еще произнесла «наши дети», он бы стопроцентно рухнул в обморок.

– Супруги, поздравьте друг друга.

О, я знала, что эта звездная минута наступит… Наши взгляды встретятся, потом поцелуй, потом… Потом, наверное, мама опять ахнет и вспомнит о носовом платке. Она придумает и тут же сама поверит в сказку о наших долгих, конечно же, романтических отношениях, соединивших нас сегодня узами брака. И в горе, и в радости…Приехали – конечная остановка – Долгая Семейная Жизнь.

Это всего лишь поцелуй.

Дмитрий Сергеевич повел себя странно, то есть он повел себя как нормальный муж, потративший года два на пылкие ухаживания. Притянув меня к себе левой рукой, дотронувшись до моего подбородка пальцами правой руки, он чуть наклонил голову и коснулся губами моих губ. В его действиях была не только уверенность, но и… нежность. И именно к этому я оказалась отчаянно не готова.

Я ответила на поцелуй.

Почему бы и нет? Раз так хорошо… раз он умеет… раз мне нравится… раз мы муж и жена… раз теперь и по закону положено… Почему бы и нет?

Его левая рука скользнула ниже – к талии, губы стали жестче. Еще секунда – и он отстранился, выпрямился и превратился в обычный ржаной сухарь. На его лице не было ни одной черточки хоть какого-нибудь чувства – ни смятения, ни самодовольства, ни радости. Но черт побери! Этот поцелуй не был дежурным! Честное слово, не был! И он оставил в моей душе глубокий след удивления и недосказанности…

– Спасибо, – произнес Дмитрий Сергеевич.

– На здоровье, – выдохнула я.

– Поздравляю! – воскликнула мама и сильнее прижалась к Герману. Молниеносно вытащив из сумочки длиннющую сигарету, она закурила и блаженно возвела глаза к потолку, чем шокировала побледневшую сотрудницу загса.

– Извините… – смущенно произнесла та, – но здесь не курят.

– Глупости, – отмахнулась Эмма Карловна и выпустила идеальное кольцо вишневого дыма. – Я только что выдала замуж единственную дочь и имею право на успокоительное.

Герман осторожно шагнул в сторону и с осуждением покосился на сигарету – пассивное курение его, видимо, не прельщало.

– Поздравляю. – Середа пожал руку Кондрашову и, обняв меня, шепнул на ухо: – Хорошо смотритесь и отлично целовались.

Незаметно ткнув его кулаком в бок, я лучезарно улыбнулась. Смейся, смейся, ты абсолютно прав – это комедия, шоу для поднятия настроения. Осталось только выяснить, чем же все закончится?

– Домой тебя отвезет Герман, – сказал Дмитрий Сергеевич и добавил: – Я постараюсь приехать пораньше. Извини, у меня действительно сегодня две важные встречи.

Я подняла голову и нырнула в его серые глаза. Он врал… Боже, он врал! И это было столь явно, столь неопровержимо, столь истинно, что у меня заныло в висках.

Он врал…

Но зачем?

* * *

Дом Дмитрия Сергеевича Кондрашова – законного мужа, соратника и защитника – встретил меня уже знакомой мебелью, застывшей атмосферой и еле уловимым ароматом сдобных булочек. Первый раз я здесь оказалась в начале декабря – первый снег, первый крупный проект, куча планов и устремлений и ни одной мысли о замужестве! Я подбирала цвета, стиль, детали, потирала от удовольствия ручки, любопытствовала и изумлялась: персона Кондрашова и персона Германа казались мне трагично-комедийными, нереальными… А теперь я почетный член их общества! Я буду здесь жить, отмечать Новый год, Рождество, да, да, именно в этом доме я буду есть оливье и селедку под шубой! Представляете? Я – нет.

– Привет, – бросила я в никуда и отправилась в левое крыло разбирать ранее прибывшие вещи.

– Если что-нибудь понадобится… – понеслись вслед слова Германа.

– Спасибо, я помню, где туалет.

Не нужно, не нужно мне сейчас мешать.

Во-первых, мой палец обхватило цепкими ручонками обручальное кольцо, оно сверкает и старательно напоминает: ты вышла замуж, ты здесь хозяйка, ты сумасшедшая.

Во-вторых, я смущена. Это необъяснимо, но факт.

В-третьих, я должна продумать дальнейшее поведение. Мне нужна стратегия!

В-четвертых, Дмитрий Сергеевич все же мог отменить встречи и… врун несчастный. Что-то здесь не так…

Я зашла в спальню, плюхнулась на кровать и улыбнулась. С чего начать новую жизнь? Где мой муж? Подавайте-ка его сюда!

– Не очень-то и хотелось, – фыркнула я и покосилась на три одинаково красивые и одинаково удобные сумки, точно три завалившихся набок пчелиных улья, они стояли возле кресла и ждали моего дружеского вмешательства в их внутреннюю жизнь. Пытаясь вспомнить, в какой из них лежит специально купленный для брачной ночи пеньюар (цвета шампанского), я принялась напевать легкую однообразную мелодию – парари-ра-ру-ра-рам, парари-ра-ру-ра-рам. Бабушка, жаль тебя нет рядом, сейчас бы ты сказала: «Прошу тебя, оставь его в живых». Но я-то сейчас до ужаса скромна и нелепа в своих ехидных фантазиях, я понятия не имею, что говорить и что делать.

Он придет.

А я?

Нет, ну сначала мы поужинаем, а потом?

Акула и анчоус. Брачные игры не на жизнь, а на смерть!

Хотя пусть меня еще разик поцелует. Или два разика. Я совершенно не против.

А если он не придет?

Тогда я возьму свидетельство о браке, топну ногой и строго скажу: «А ну-ка, Дмитрий Сергеевич, выполняйте свои супружеские обязанности!»

Давясь от смеха, я завалилась на подушку, и тут же раздался стук в дверь.

– Да-да. – Я подскочила, села на кровати и, как прилежная ученица, положила руки на колени.

– Добрый день, Наташа. – В комнату вошла Ада Григорьевна. Волнение читалось в каждом ее движение, но светлый парадный костюм, горделивая осанка и огромное блюдо с пышками, которое она держала перед собой, прикрывали смятение. – Поздравляю от всей души. – Она поставило блюдо на журнальный столик. – Кушайте на здоровье. Дмитрий Сергеевич приедет к ужину… у меня уже все готово…

– Спасибо, огромное спасибо, – искренне выдохнула я в ответ. – Я как раз пока вещи разберу…

– Вам нужна помощь?

– Нет, спасибо.

– Тогда увидимся за ужином. – Ада Григорьевна кивнула, задержалась около двери и добавила тоном строгой учительницы: – И куда это годится? Неужели нельзя забыть о работе хотя бы сегодня?!

– Абсолютно с вами согласна, – поддакнула я и, чтобы окончательно разжалобить доброе сердце, шмыгнула носом и сказала: – Я уже соскучилась… надеюсь, он скоро приедет…

Ада Григорьевна покачала головой, сочувствуя, и отправилась в кухню. Приятно иметь такую замечательно-уютную союзницу. Дмитрий Сергеевич, мы вас ждем.

* * *

Следов Сливы Бережкова я не обнаружила, чему, конечно же, порадовалась – руки прочь от моего семейного гнезда! Зато выбранный мною диван стоял на почетном месте в каминном зале, и я не ошиблась – это именно то, что нужно, и это именно то, что молниеносно сроднило меня с левым крылом дома. Четкие линии и острые углы.

Мой вклад!

Мой весьма заметный штрих!

Моя порция собственного таланта!

Разложив вещи по полкам шкафа в спальне, завалив кремами, парфюмом и косметикой столики и полочки в ванной комнате, я почувствовала себя великолепно, а уж когда умяла три обсыпанные сахарной пудрой пышки… мммм… Уж лучше мне их больше не есть и даже не нюхать, а то праздничный ужин не влезет в сытый живот, чего допустить нельзя.

Я ходила по комнатам, смотрела в окна, присаживалась в кресла, разглядывала корешки книг… Целый час я потратила на прогулку по своему новому роскошному жилью.

«– Присмотритесь к Наташе повнимательней, не торопитесь с выводами.

– Пожалуй, я прислушаюсь к твоему совету, тем более что особого выбора, как я понимаю, пока нет».

Не хотели вы на мне жениться, Дмитрий Сергеевич, не устраивала я вас по множеству пунктов… А напрасно. Как видите, из меня получилась отличная жена.

– Особого выбора нет, – хмыкнула я, вспоминая старую обиду, и шепотом с улыбкой добавила: – Мы еще повоюем…

Дмитрий Сергеевич приехал в половине девятого, кольцо на его пальце и холодная серьезность на лице сразу бросились в глаза. Удержавшись от ехидного возгласа: «Дорогой, ну наконец-то!», я кивнула и выдала мягкое и послушное: «Добрый вечер».

– Добрый вечер, Наташа.

Сердце сжалось на миг, а затем вновь застучало ровно.

Знаю, знаю… мне давным-давно нужно было перейти на «ты», но душа подобной перемене каждодневно и отчаянно сопротивлялась. Не получалось, и все тут! Теперь мозг лихорадочно подбирал существительные, прилагательные, глаголы, которые на первое время помогли бы избавиться от конкретики, а сила воли, наоборот, пилила: «Ты сможешь, ты сможешь, ты сможешь». Мое «вы» наверняка бы шокировало Аду Григорьевну, которая в отличие от Германа была более романтично настроена по отношению к случившемуся браку, и поэтому я, скрипя всеми сомнениями и муками сразу, взяла курс на сердечное «ты». И я знала, чем утешусь… реакцией Дмитрия Сергеевича Кондрашова.

– Как прошли встречи? – поинтересовалась я, настраиваясь на нужную волну.

– Спасибо, удачно. – Он пересек гостиную и направился в ванную комнату мыть руки. Неловкость повисла в воздухе и, точно паутина, растянула свои нити вправо и влево, вверх и вниз. И я увязла в ней, теряя силы и волю, и тут же забарахталась, вырываясь на свободу, прогоняя совершенно ненужное смятение прочь. Но, кажется, не очень-то получилось…

Я последовала за Дмитрием Сергеевичем.

– А я думала… о тебе.

Он резко остановился и так же резко повернул голову в мою сторону. Мне показалось или его лицо побледнело? Совсем чуть-чуть.

– Что? – сухо уточнил он.

– Я думала о тебе, – повторила я, делая над собой невидимое чужому глазу усилие.

И не нужно удивляться! Сам же просил перейти на «ты».

– Хорошо… – Дмитрий Сергеевич расстегнул пуговицы пиджака и ослабил галстук, помолчал, посмотрел сначала на настенные часы, затем на настольные (жаль, в этой комнате нет еще и напольных), сунул правую руку в карман брюк, тут же ее вынул и произнес: – Ужин готов, не будем никого задерживать.

После услышанного мне захотелось оглядеться по сторонам: неужели за креслами, этажерками, шкафами, вазами прячутся приглашенные гости? Или кого мы вообще задерживаем? Аду Григорьевну, которая уже два раза попила чай с пышками и сказала, что ужин состоится ровно в девять, потому что уже лет десять накрывают стол именно в это время? Если его вообще накрывают… Германа, который попил чай с пышками один раз и сказал, что ужин состоится ровно в девять, потому что уже лет десять накрывают стол именно в это время? Если его вообще накрывают…

А как же интимный разговор на двоих?

А как же многозначительные взгляды и трепет сердец?

А как же доверие и взаимопонимание?..

(О чем еще говорила сотрудница загса?)

А как же прикосновения украдкой в каждом углу этого дома?

Безобразие, я требую развода!

Улыбка рвалась на свободу, но, находясь в обществе Германа и Дмитрия Сергеевича почти месяц, я уже научилась сдерживаться.

– Буду ждать вас в столовой, – соскакивая на «вы», официально произнесла я и поплыла (весьма сексуально) в сторону кухни. Пусть думает, будто я обиделась. Хотела навести мосты, сблизиться, сделать первый шаг, подготовить почву для первой брачной ночи (ой!), а он… «Ужин готов, не будем никого задерживать».Чурбан и сухарь! Зануда!

Нужно было отдавать ему гектары по одному, а не все сразу.

За столом, боясь пропустить что-нибудь интересное, я специально уселась напротив Дмитрия Сергеевича. Ни один его жест, ни одна самая тайная эмоция не должны были ускользнуть от меня. Я – всевидящее око, «свой среди чужих, чужой среди своих», легендарный Штирлиц, беспроводное подслушивающее и подглядывающее устройство, опытный психоаналитик без диплома и… и… и самая обыкновенная жена. Которой еще очень многое предстоит узнать и совершить!

– Кушайте, – отдала приказ Ада Григорьевна и, поставив на край стола плетенку с хлебом, села рядом с Германом.

– Наташа, попробуй мясо, такое Ада Григорьевна готовит только в самых торжественных случаях, – сказал Дмитрий Сергеевич, открывая бутылку шампанского.

– Пахнет очень вкусно, – честно ответила я и подцепила вилкой щедрый кусок свинины, запеченной с какими-то необыкновенными травами, лимоном и чесноком.

– Я старалась, – коротко ответила Ада Григорьевна и многозначительно посмотрела на Кондрашова, что переводилось как: а вы еще не забыли, что сегодня женились, может, пора обозначить причину столь торжественно приготовленного мяса?

Браво, Ада Григорьевна, я с вами!

– Наташа, я хочу предложить тост за тебя, – начал Дмитрий Сергеевич, чуть приподнимая бокал. – Я довольно долго искал женщину, которую смог бы назвать своей женой… – Он замолчал, затем продолжил: – И вот я ее встретил. Я надеюсь, мы будем счастливы… ты и я… вместе. Спасибо, что согласилась стать моей женой…

– И вам спасибо, – поддержала я, гадая, крикнет кто-нибудь «горько» или нет.

Не крикнули.

* * *

Я бы назвала этот ужин скомканным и не оправдавшим ожидания, если бы не ряд запятых…

Справка

Ужин

Дмитрий Сергеевич при всей своей сдержанности совершил массу приятных поступков: он подарил мне пятнадцать коротких взглядов (чувствуете? я его волную), уронил вилку на пол, три раза потер висок, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, разрезал мясо на недопустимо малюсенькие кусочки (наверное, хотел раздробить его на молекулы), не сразу услышал звонок мобильного телефона и пролил кофе на брюки.

А я пококетничала с Германом для разминки (он, кстати, тоже пролил кофе на брюки), поблагодарила Аду Григорьевну за чудесный ужин, помогла ей убрать со стола и… и, поцеловав мужа в щеку, отправилась в спальню.

Повтор анонса:

«Не пропустите событие века! Первая брачная ночь анчоуса и Акулы! Кто одержит верх?! И кто вообще будет участвовать?!»

Надевать пеньюар я не стала, представив себя томно возлежащей на шелковом одеяле в полупрозрачном эротическом белье, я категорично фыркнула. И, мне кажется, Дмитрий Сергеевич, увидев эту картину, развернулся бы на сто восемьдесят градусов и помчался бы в сторону своего кабинета со скоростью двести километров в час. То есть, если бы я хотела его напугать, то, конечно, нужно было надеть пеньюар, но я мечтала не об этом.

А о чем?

Честно говоря, мне хотелось спрятаться под одеялом.

Под двумя одеялами.

Или под тремя.

Мамочки… он сейчас придет.

Нет, вы не представляете моего шока!

Доигралась, доигралась, доигралась…

Подойдя на цыпочках к двери, я прислушалась – пока тихо. Не идет.

Вот и хорошо, вот и ладненько… Выдав нервный смешок, я взяла с полки шкафа более-менее скромную маечку, пижамные шортики и поплелась в ванную.

Спросите меня: чего я хочу?

Не знаю.

Пусть он придет, и я буду наблюдать за его смятением.

И пусть он принесет бутылку шампанского, чтобы от моего смятения не осталось и следа.

Пусть он меня поцелует – нежно и продолжительно. Этого я хочу. Да.

И я хочу следить за каждым его движением, и хочу слушать… ну-у, он же должен будет что-то говорить.

А потом… а потом или все получится само собой, или я сбегу.

Прохладный душ меня несколько успокоил: тонкие струйки воды, фруктовая пенка для тела, парочка капель любимых духов подействовали лучше любого расслабляющего массажа. Покрутившись около зеркала, удовлетворившись отражением, я вернулась в спальню. И о чудо! На прикроватной тумбочке стояла бутылка шампанского с белым бантом и два высоких прозрачных бокала. Он умеет читать мысли на расстоянии? Он был здесь?

Рядом с бутылкой лежала цветочная открытка, которую я тут же схватила нетерпеливыми ручонками.

«Поздравляю. Герман»– было написано на глянцевой поверхности.

Конечно! Старина Герман! Он знает, что нужно женщине (знакомой с мужем меньше месяца) перед первой брачной ночью: шампанское, исключительно полусладкое шампанское!

– Спасибо, Герман, спасибо, друг, – улыбнулась я и, не дожидаясь своей второй половины, умело и быстро открыла бутылку. Пух! – Вы же не обидитесь на меня, Дмитрий Сергеевич, правда? Одиннадцать часов – самое время пузырьков и томительного ожидания.

Усевшись на край кровати, я закинула ногу на ногу и сделала первый глоток – до нашей интимной встречи остались считаные минуты. Сейчас услышу шаги, вот сейчас…

Но шагов я не услышала, даже когда шампанское в бутылке уменьшилось до половины. Дмитрий Сергеевич не появился, а вопросы, давно забытые слова, суматошные мысли беспощадно замелькали в голове.

Он собирается приходить или нет? Ну да, у нас не все гладко и есть некоторые проблемы, но… он же должен был прийти… м-м-м… хотя бы символически? То есть… ну, пожелать спокойной ночи…

Вернув со стуком бокал на тумбочку, я заходила по комнате – туда-сюда, туда-сюда. Вот вам и Акула! А я-то, я-то…

Хорошо, он не собирался приходить, но он же должен был мне как-то сказать об этом, намекнуть?..

Я-то присутствую, а он где?

Можно подумать, мне легко!

Как он вообще жить собирается?

Трус!

В гневе я распахнула дверцы шкафа и замерла… Только сейчас я обратила внимание на то, что в этой комнате, да и в любой другой комнате левого крыла, находятся лишь мои вещи. Да, раньше эта часть дома и не нужна была Дмитрию Сергеевичу, но теперь… теперь все изменилось… Левое крыло теперь имеет иное предназначение, здесь будем жить мы… он должен был перенести вещи…

Мы…

Нет.

О черт! Нет не мы! Не мы!

Не мы, а… я.

«Здесь будет жить родственница Дмитрия Сергеевича…»

«И есть некоторый плюс в том, что именно Наташа обустраивает левое крыло. Она сделает все по своему вкусу, а значит, ей будет комфортно у вас…»

«Уже давно я принял решение отдать жене левое крыло полностью, у каждого в семье должна быть своя территория, это, на мой взгляд, сокращает количество совершенно не нужных ссор…»

Кажется, я многого не понимала, кажется, я была слепа… Тугодум несчастный! Ту-го-дум! Дмитрий Сергеевич Кондрашов никого и не собирался впускать в свою жизнь… Зачем, когда проблему с семьей и будущим наследником можно решить проще! Жене – отдельные апартаменты, деньги, обещание выполнять допустимые капризы, себе – привычную жизнь. Сын или дочь? Со временем, когда аист будет пролетать мимо, когда разрастется капуста или где там еще разживаются детьми? Со временем, когда не нужно будет прилагать усилий, когда пробьет час Х.

Какие вы знаете сказки о птице в золотой клетке? Прибавьте еще одну.

Я для него лишь мебель, пункт протокола, деталь набора «Сделай сам», штамп на имидже, точка после многоточия! Да, я сама сделала ему предложение, но я-то хотела замуж, а не в витрину дорогого магазина!

Правда, вот она – голая правда… Я подошла к тумбочке и решительно налила полный бокал шампанского – за мою жизнь, за мою будущую счастливую жизнь.Я готовилась к трудностям, я собиралась добиваться, и попробуйте теперь меня остановить! Никто не смеет так со мной обращаться, никто не смеет меня не любить – это наказуемо!

Дмитрий Сергеевич, однажды вы придете в эту комнату или я приду в вашу (какая разница, не будем мелочиться), однажды… однажды это случится. Но захочу ли я остаться с вами потом?..

Справка

Результаты брачной ночи

Знаете, что я вам хочу сказать? Брачная ночь отменяется. Это война. Война!

Глава 14

Вопрос на засыпку: Как не испортить отношения бытом?

Ответ: Удивляйте, удивляйте и еще раз удивляйте!

Проснувшись утром, сладко потянувшись, я сразу посмотрела на часы – без двадцати восемь – отличное время для сладкого «доброе утро, дорогой». И ничего, что на заснеженном дворе суббота: если мой муж спит, в чем я сомневаюсь, то я его разбужу, а если он не спит, то я его обрадую…

Долой майку и шорты, долой скромность и надуманную тактичность, да здравствуют пеньюары, приятные неожиданности и непредсказуемые семейные отношения!

Дмитрий Сергеевич, я девушка отходчивая, но, увы, злопамятная и вредная…

Соскочив с кровати, почистив зубы, взлохматив волосы, я за секунду надела пеньюар и задержалась минут на пять около зеркала. От меня шли такие флюиды нерастраченной энергии и женственности… Нет, не так. Какие еще флюиды?! От меня летели стрелы, самые настоящие стрелы страсти! Я даже не помню, когда еще я была так сногсшибательно хороша! Тепленькая (только что из постели), слегка растрепанная (будто маленький воробей), без лифчика (а кому нужны эти формальности?), в тоненьких трусиках и коротком кружевном пеньюаре, который просвечивал нужное и прятал тайное, я могла убить одним видом кого угодно! Да где вы еще найдете такую?!

– Нигде, – улыбнулась я и решительно вышла из спальни.

Мой путь лежал безошибочно к кабинету Дмитрия Сергеевича. Это для нас, простых смертных, суббота выходной, когда можно поваляться в постели или злоупотребить сразу двумя чашками кофе под звуки телевизора, а у трудоголиков и зануд совсем иная жизнь – жизнь строго по ежедневнику, строго по пунктам и ни-ни влево или вправо. Ни-ни.

Босые ноги то шлепали по паркету, то ступали на мягкие коврики, а душа пела «дэнс-дэнс-дэнс» и «па-па-па». Золотая клетка? Да пропадите вы пропадом! Анчоусы не живут в клетках!

Бом-бом-бом– донесся бой часов, и я распахнула дверь кабинета…

Миллионы несуществующих светлячков полетели ко мне со всех сторон, они облепили руки, шею, плечи, ноги… они сделали меня светящейся и особенной, они поддержали в трудную минуту, и я оказалась на сцене перед малочисленной, но значимой публикой. Сделав несколько шагов, остановившись, прислонившись к узкому шкафу, забитому одинаковыми толстыми папками, я наклонила голову набок и улыбнулась, утопая в шоке Дмитрия Сергеевича Кондрашова и Германа.

– Доброе утро, дорогой, – отомстила я, не сводя глаз с окаменевшего мужа. (Его помощника я нарочно не заметила, ни к чему отвлекаться во время виртуозного и интимного пассажа.) Ах, у вас важная беседа? Но если однажды в этом кабинете мне выделили пятнадцать минут на разговор, почему бы не побаловать меня еще разок? – Сегодня суббота, а ты рано встал… – дав возможность присутствующим оценить мое бесподобное тело, я двинулась дальше, а именно к столу.

Герман стоял около окна, рядом с буйно растущим цветком и темно-коричневым креслом, и, кажется, потерял способность двигаться. Краем глаза я уловила его покрасневшие уши и подлетевшие на лоб брови. Какая реакция! Любо-дорого посмотреть. И все же я должна была признать, что присутствие Германа меня немного огорчило. Я бы предпочла побыть с Дмитрием Сергеевичем наедине. Только он и я, и между нами не слишком большое расстояние, и между нами дрожит тайна, и между нами «да» и «нет»… Кажется, я размечталась, кажется, я бросилась вплавь по бурной реке романтики… к чему бы это?

Дмитрий Сергеевич сидел за столом и тоже не шевелился – о чем он думал? Полагаю, понимал, что этот спектакль – маленькая месть за вчерашнее.

Я подошла сзади и положила руки на его плечи, погладила, смахнула несуществующую пылинку, опять погладила, наклонилась, прижалась, коснулась пальцами гладковыбритой щеки и горячо шепнула в ухо:

– Ты же не будешь сегодня работать, правда? Может, сходим куда-нибудь?

Не дожидаясь ответа (это было бы глупо, какие еще ответы, когда сердце Дмитрия Сергеевича перестало биться три минуты назад), я подняла голову и сфокусировала взгляд на Германе.

– Ой! – воскликнула я, изображая смущение. – Здравствуйте, Герман. Я не заметила… Извините, но сегодня суббота, я не предполагала…

– Доброе утро, Наташа, – выдохнул Герман и автоматически обмахнулся блокнотом, как веером.

– Ну, не буду вам мешать. – Еще одна очаровательнейшая улыбка и шлеп-шлеп-шлеп – быстренько за дверь. Миссия выполнена! Отличный прицельный удар по врагу!

К левому крылу я уже бежала, перед глазами мелькали вытянувшиеся лица Германа и Кондрашова. Не буду вам мешать…Буду, буду, буду!

– Да! – поздравила я себя, оказавшись в спальне. Раскинув руки в стороны, превратившись в самолет «Як-7», я бухнулась на кровать. – Да! Да! Да!

Представляя, как они сейчас стараются сделать вид, будто ничего не произошло, как они натужно выдают слова, как листают бумажки, я засмеялась. Да, вот такая она – семейная жизнь. Удивительная и непредсказуемая!

* * *

– Как поживаешь, старушка?

– Вполне, – легко ответила я, радуясь родному голосу Середы. Эх, если бы он сейчас выскочил из телефонной трубки, было бы совсем хорошо.

– Гостей ждешь?

– А ты приедешь?!

– Не-е, я в отличие от некоторых не любитель портить выходные ни себе, ни другим.

– Негодяй, – хмыкнула я в трубку и тут же поймала намек за хвост: – Подожди… ты хочешь сказать, что сейчас ко мне приедут гости?

– Угу, верно мыслишь.

– Но кто?

– Считаю до трех – раз, два…

– Бережков? – вопросительно произнесла я и тут же заметалась по каминному залу. – Не может быть! Он точно приедет? Прямо сейчас? Но сегодня же суббота! Хотя у некоторых это вполне рабочий день… Во сколько?

Середа безжалостно захохотал, а я заныла, надеясь разжалобить его гранитное сердце протяжными стонами и всхлипами.

– Приедет, приедет, – весело ответил Лёня, – минут через сорок. Наш сливовый дружок наступил на те же грабли, что и ты, и теперь крутится ужом, боясь провалить заказ и огорчить Бондаренко.

– Подробности, мне нужны подробности! – воскликнула я, нарочно плюхаясь на новенький диван (сидя на нем, мне будет особенно приятно слушать о потугах подлизы и карьериста Сливы Бережкова).

– Твой муж отказался с ним встречаться, и пришлось нашему незаменимому дизайнеру удовлетвориться общением с Германом. Сама понимаешь – это приличный пролет. Менять интерьер без одобрения хозяина – весьма рисковое дело.

– Еще бы!

– К тому же Слива знает, что в заказе обозначена переделка всего левого крыла, а его пустили только в каминный зал, вот он и дергается, как бы не сесть в лужу, и недоумевает: отчего вдруг такие перемены. Вчера осторожно выспрашивал у меня про тебя – интересовался твоими успехами в доме Кондрашова…

– Надеюсь, ты не сказал ему, что главный мой успех – это скоропалительное замужество! – засмеялась я.

– Нет, зачем портить сюрприз. – Середа на секунду замолчал, затем чиркнула зажигалка. Я сразу представила его лежащим на диване с пепельницей, сигаретой и телевизионным пультом поблизости. Небрит и лохмат. – Сама его порадуешь.

– Значит, он договорился с Кондрашовым о встрече? Сегодня?

– Не-а, не угадала. Он решил немножко сымпровизировать…

– Ну же, ну же! – поторопила я, умирая от нетерпения. Нельзя же выдавать информацию столь крошечными порциями, это расшатывает нервную систему и доводит до обморочного состояния!

– Слива решил нагрянуть к вам без предупреждения. По его мнению, это единственный шанс застать Кондрашова и переговорить с ним. Вот и готовься, он уже едет.

– Во дает, – подивилась я смелости Бережкова. А главное – какая изобретательность! Даже я в свое время не додумалась до этого. Но, с другой стороны, и мне есть чем гордиться: я додумалась до похода в загс.

Быстренько распрощавшись с Середой, я полетела искать Германа. Нужно же встретить человека как полагается – едет же, надеется меня переплюнуть… Душа у него болит за дело, и выходной-то ему не выходной, и семь верст не крюк!

Герман получил от меня четкие инструкции: встретить дизайнера, проводить в левое крыло и бросить на съедение волкам, то есть оставить один на один со мной. Просьба не вызвала никаких возражений или вопросов, видимо, теперь, когда я стала полноправной хозяйкой дома (а кто в этом усомнится после утренней выходки?), я тоже могла отдавать распоряжения. Хотя Герман всегда относился ко мне хорошо и, надеюсь, со временем он сможет больше доверять мне и наши отношения плавно перейдут в разряд дружеских. Со временем – это теперь общий диагноз.

– Да, конечно, – ответил Герман, а я вспомнила его покрасневшие уши и приподнятые брови. Замечательные были уши, замечательные брови!

– А Дмитрий Сергеевич, он…

– Работает.

– Я так и подумала.

Работай, милый, работай… скоро будет не до этого.

Ехидство набирало обороты, вредность переваливала через край, и, предвкушая встречу с Бережковым, я устремилась в левое крыло дома. Моя обитель, никто на тебя не посягнет, никто не перемешает краски, не добавит холодных безделушек на полки и никто не посмеет сдвинуть диван даже на сантиметр! Хорошо быть хозяйкой, хо-ро-шо!

В спальне, быстро поменяв футболку на любимую красную майку (для боевого настроя), натянув кофту (для маскировки), сменив домашние штанишки в обтяжку на джинсы (для гармонии), я прислонилась спиной к двери и затаила дыхание – сегодняшний день объявляю удачным! Неважно, сколько мне придется так простоять – эффектное появление требует жертв.

Слива, на мое везение, появился через двадцать минут. В щелку я увидела его нагеленные, прилизанные волосы, самоуверенную физиономию, а затем и спину. Собственно, самоуверенным было все, включая галстук и запонки.

Он огляделся, состроил недовольную гримасу, что-то буркнул явно в адрес Кондрашова (руки прочь от моего мужа!), прошелся до окна, зачем-то подергал шторину и прислонился спиной к подоконнику. Это был наилучший момент для моего выхода, и я не отказала себе в удовольствии.

Открыла дверь и вышла из комнаты.

Глаза Сливы округлились и сверкнули молниями, подскочив, он отделился от окна, нахохлился и встал в позе «руки в боки, ноги на ширине плеч». На секунду мне показалось, что он сейчас выскочит из костюма, трансформируется в деревенского петуха, вздернет хвост, расправит крылья и налетит на меня бойцовской грудью.

– А ты что здесь делаешь, Амелина?.. – прошипел он, предполагая худшее, но до настоящего худшегоон вряд ли бы смог додуматься.

– Привет, как дела? – беззаботно поинтересовалась я, прохаживаясь по каминному залу. Моей походке в данную минуту могла бы позавидовать любая профессиональная модель. Я старалась, о, как я старалась!

– Как ты здесь оказалась? Почему тебя впустили? Хочешь обскакать меня? А Бондаренко знает, что ты здесь?

– Нет, не знает, – честно ответила я на последний вопрос. – Да ты присаживайся, устраивайся поудобнее.

Ну, кто после этого скажет, что я не гостеприимная хозяйка?

Но Слива доброту и заботу оценивать не собирался, он вдруг расслабился, сменил позу на вальяжную, улыбнулся до ушей и сделал пару шагов в мою сторону. Шок от увиденного, по всей вероятности, прошел, можно было вновь взобраться на пьедестал и плюнуть вниз на ненавистную меня, что Бережков незамедлительно и сделал.

– Что? Еще надеешься получить работу, неудачница? – едко спросил он, щурясь. – Не выйдет. А когда Бондаренко узнает, что ты притащилась сюда, несмотря на его запреты, он вышвырнет тебя вон из «Ла-Пэкс» и будет абсолютно прав, – от перевозбуждения Слива вильнул попой, я потупила взор, дабы больше не видеть этого безобразия. – Твой удел – маломерки-однушки, и больше ни о чем не мечтай!

– Какая еще работа… – улыбнулась я и, не желая более растягивать малоприятную сцену, спокойно и с удовольствием добавила: – Я здесь живу.

Лицо Бережкова претерпело значительные изменения: сначала его улыбка стала тусклой, затем растерянной, а затем скользкой, глаза заблестели маслом, щеки раздулись. Наверное, мозг распух, пытаясь проанализировать услышанное.

– С чего это? – осторожно спросил он.

– А любим мы с Дмитрием Сергеевичем друг друга.

Бедный, бедный Слива… информация в его голове наслаивалась одна на другую, картинка не складывалась, а глупость и озабоченность притормаживали ход мыслей. Он знал, я собираюсь замуж, но не знал за кого и вообще сомневался – а правда ли это? А тут новый виток сюжета! «Куда клонит выскочка Амелина? В каком месте привирает?»

– Он с тобой спит, что ли?

К сожалению, нет, мой юный друг, но тебе об этом знать не обязательно.

– Мы поженились, – равнодушно сказала я и погладила любимый диван, как хозяева гладят кошек.

В душе Сливы проклюнулись первые ростки неуверенности и сомнения, он подался вперед, потер ладонью нос и торопливо произнес:

– Ты морочишь мне голову… кто ты и кто он! На таких, как ты, Амелина, не женятся. А твой первый муж был просто не в себе, и к тому же он сбежал, и правильно сделал! А Бондаренко ты наврала, чтобы быстренько заполучить отпуск. Тигрица! Колдунья! Русалка! Тьфу! Сирена! Ты здесь, чтобы своровать мой проект, а ну покажи паспорт!

Но зачем показывать паспорт, когда при мне иное доказательство… Я еще раз провела рукой по четкой линии дивана, и три бриллиантика на новеньком обручальном кольце поставили жирную точку. Слива дернулся, точно от удара током, сжал зубы и испепелил меня взглядом. Две сальные прядки упали на лоб, закрыв правый глаз.

– В услугах дизайнера мы больше не нуждаемся, – спокойно произнесла я, – в левом крыле и так уютно и красиво, не находишь?

Нет, Бережков не находил. Расправив крылья, превратившись теперь в черного ворона, он вылетел из каминного зала, проклиная каждый мой вдох и выдох. Еще бы! Враг номер один одержал окончательную победу, крыть больше нечем, на знаменах отпечатан чужой ненавистный герб – туру-ру-ру.

Да ладно тебе, Слива, подумаешь, горе какое! Хочешь, на корпоративной вечеринке я приглашу тебя на медленный танец? Не хочешь? Тогда точно приглашу.

– Он ушел? – В зал заглянул Герман.

– Да.

– И больше не придет?

– Нет, не придет.

– Честно говоря, он мне не нравился.

– Мне тоже.

– А как быть с ремонтом?

– Чуть позже я куплю другой шкаф, а больше ничего менять не нужно.

– Наташа, я рад, что женой Дмитрия Сергеевича стали именно вы, – Герман осекся, издал еле слышное «хм» и скрылся за дверью.

– Я тоже рада, – ответила я, подумывая, а не купить ли мне еще один пеньюар?

* * *

Своего мужа за целый день я видела только дважды: первый раз утром, когда ворвалась в его кабинет, второй раз за обедом, когда стряпня Ады Григорьевны довела меня до крайней степени обжорства. Дмитрий Сергеевич молча сел за стол, молча положил на тарелку картошку и рыбу, молча поел и протянул руку к стакану с виски. Подперев щеку кулаком, переваривая салат из кальмаров, я смотрела на него неотрывно и мысленно вела диалог.

«Вкусно, милый?»

«Да, очень»

«Ты не устал работать? Сегодня все же суббота…»

«Нет, не устал. Проект «Оникс» занимает меня целиком и полностью».

«Ну, ночь, я надеюсь, ты проведешь со мной, а не с «Ониксом»?»

«Э-э-э….»

Дмитрий Сергеевич даже не догадывался, как мило мы беседуем с ним в мире моих фантазий. Выпив виски, он обжег меня взглядом, дежурно поинтересовался: как дела, не нужно ли чего, и поднялся на второй этаж. А мне предстояло опять заняться великим искусством саморазвлечения. Нет, я вовсе не сложила лапки и не вжилась в роль удобной жены, наоборот, я взяла паузу, чтобы отдохнуть, расслабиться, обрести прежнюю беззаботность и затем потребовать то, что принадлежит мне по праву, то есть нормального мужа и полноценные супружеские отношения. Я должна была увидеть его смятение, его желание… да что угодно! Я должна была заставить его полюбить меня…

Странные, непривычные чувства уже блуждали по моему телу, горячие желания терзали душу. Я вспоминала то поцелуй в загсе, при подаче заявления, то поцелуй во время заключения брака, и тот поцелуй в щеку после ресторана тоже не давал покоя. У меня появилась какая-то болезненная уверенность, что между нами уже что-то есть, вот только доказательств этому не наблюдалось… И проблема состояла в том, что я, похоже, уже отчаянно желала видеть, трогать и прижимать к себе эти самые доказательства. Мне не хватало тепла, и не кого-то там чужого, пришлого, мне не хватало тепла Дмитрия Сергеевича Кондрашова, собственного мужа. Здравствуйте, приехали…

Как мог он бросить меня вчера?

Как мог не прийти?

Почему не пожелал спокойной ночи?

Почему не объяснился?

Почему так трусливо и жестоко дал понять, где мое место?

Ошибаетесь, Дмитрий Сергеевич, мое место не в левом крыле дома, мое место – в вашем сердце (справа, слева, сверху, снизу и в центре). Вы придете ко мне или я приду к вам, какая разница, не будем мелочиться… Не будем.

Но расслабиться мне не удалось – космос, настенные, настольные, напольные часы и даже природа были против! В шесть часов поднялась настоящая снежная буря, которая и внесла в дом вместе с запахом мороза, хвои, японских духов и вишни мою маму. Удивительно, ветер не растрепал ее безупречной укладки и не добавил лицу раздражения – Эмма Карловна Фогли светилась счастьем, и какие-то там бури не могли испортить ее прекрасного настроения.

– Я к вам без приглашения, тещам положено вести себя нагло, – сообщила она, элегантно скидывая норковую шубу. – Как поживаете?

Плохо, плохо, мама, мы поживаем, кое-кто настойчиво уклоняется от супружеских обязанностей…

– Прекрасно, – выдохнула я и присвоила этому дню статус незабываемого.

Мама была одета более чем тщательно, и в ее облике присутствовали роскошные нотки ретро. Красная юбка годе до пола, белая шелковая блузка с немыслимым острым воротником, малюсенький, тоже шелковый, красный шарфик на шее… Ей точно хотелось показать, что время над ней не властно, что она женщина без возраста, женщина умная, роскошная, необыкновенная. И ей это удалось. Как всегда, удалось. А уж длинная тонкая сигарета дополнила образ. Решительно пройдя в большой каминный зал, мама устало упала в кресло, закинула ногу на ногу и пустила к потолку облако дыма. Ада Григорьевна тут же принесла пепельницу, и, что удивительно, на ее лице не читалось недовольство – да, умеет мама очаровывать…

– Где твой муж? – поинтересовалась она, оглядываясь.

– В кабинете.

– Где Герман?

– Там же.

– Ничего не понимаю.

– А что же здесь непонятного?

– Терпеть не могу трудоголиков, – маман фыркнула и, вытянув руку, залюбовалась маникюром. – Я только что из салона… хотела перекрасить волосы, но в последний момент передумала. Значит, они в кабинете?

– Ага.

– Сколько я раз говорила Дмитрию, что ему нужно менять свою жизнь…

– Так он вроде тебя послушался и женился на мне, – не удержалась я от ехидства.

– Я хочу их видеть. Обоих. Ада Григорьевна!

Голос мамы полетел по первому этажу хищной нетерпеливой чайкой. Еще бы! Она приехала блистать, приехала опробовать себя в новой роли тещи, а кругом никого (я не в счет), пусто!

Ада Григорьевна появилась тут же и опасливо посмотрела на меня.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке, – небрежно отмахнулась мама, – но я хочу видеть Дмитрия и Германа. Накрывайте на стол, будем пить кофе, есть круассаны и болтать ни о чем.

По лицу Ады Григорьевны я поняла, что круассанов нет.

– Круассанов нет, – сообщила я, пряча улыбку. Мама, видимо, полагает, что круассаны пекут в каждом доме каждый день на случай, если вдруг Эмме Карловне Фогли захочется зайти в гости.

– А что есть?

– Кекс с изюмом, пышки, крекеры.

– Годится! – Но сидеть на месте мама не могла, ее юбка, кофта и шарфик, не говоря уже о прическе, требовали немедленного восхищения и поэтому потащили ее прямо в кабинет Кондрашова. – Пойдем, – потребовала она, туша сигарету, и потянула меня к мужу.

Я не сопротивлялась. Зачем? Мы же теперь одна семья… и к тому же тещу не выбирают…

В кабинете пахло свежими газетами, заваркой, жидкостью для мытья полов, цифрами, вопросами, занудством и мухоморами. Дмитрий Сергеевич сидел за столом, а Герман рядом на стуле. Склонившись над огромным листом бумаги, изрисованным черной и красной ручкой, они о чем-то дружно молчали.

– Поверь мне, он хочет, чтобы его любили… – услышала я тихий голос маман и удивленно приподняла брови. – Твой долг – сделать его счастливым.

– Нет проблем, – так же тихо ответила я, не поворачивая головы в ее сторону.

– Эмма? – Дмитрий Сергеевич отвлекся от проекта (наверняка «Оникс»). – Рад тебя видеть, ты прекрасно выглядишь. – Он встал, вышел из-за стола и посмотрел на меня.

– Ада Григорьевна накрывает стол, – немного разрядила я обстановку, впитывая холодный огонь серых глаз.

– Очень хорошо, мы с Германом…

Но договорить Дмитрий Сергеевич не успел, мама уже надела на себя образ бесцеремонной тещи, который доставлял ей исключительное удовольствие.

– Здесь нужно проветрить, а я не переношу сквозняков. Герман, проводите меня на кухню, я хочу кофе.

Не удостоив больше никого ни словом, ни взглядом, она развернулась и вышла из кабинета, унося с собой дождь, ветер, стужу, зной и все тайны мира – убийственная походка! Сколько мужчин погибло, поймав однажды покачивание этих бедер, поворот плеч, небрежный взмах руки… Скажу честно, много. Очень много.

Герману ничего не оставалось, как последовать за ней, и мы с Дмитрием Сергеевичем остались наедине.

* * *

Его широкая ладонь закрывала центр чертежа, будто через секунду должен был прозвучать приказ о наступлении, и верная смерть ожидала и Колчака, и Юденича, и Деникина. Поистине – главнокомандующий за секунду до наиважнейшего решения, способного перевернуть ход истории!

А может, ладонь всего лишь любовно, по-отечески прикрывала недавно приобретенные десять гектаров земли… мои бывшие гектары. Наверняка.

Нам тоже было о чем помолчать, но я не обещала быть удобной женой и в загсе соглашалась совсем на иное, поэтому, усевшись в кресло, положив руки на подлокотники, завязала неспешную, ни для кого не обременительную беседу:

– Дмитрий Сергеевич, вам не кажется, что нам нужно чаще встречаться и больше общаться? «Скрещенья рук, скрещенья ног, судьбы скрещенья…» Не пугайтесь, это Пастернак.

Рука Кондрашова переместилась с чертежа вправо, он вдруг расслабился и откинулся на спинку кресла.

Я улыбнулась.

Он улыбнулся тоже. Лишь уголками губ, но и этого было более чем достаточно. Более чем достаточно для того, чтобы меня насквозь продырявила молния удивления. Но через секунду лицо вновь приобрело сухое выражение.

– У меня много работы, Наташа, – ответил Дмитрий Сергеевич, – с этим ничего не поделаешь. К этому нужно привыкнуть.

Наверное, в кабинете моего мужа никогда ничего не менялось. Стол, стул, шкафы, полки всегда занимали постоянные места. Даже цветы не росли – замерли и все. Но то было раньше, не так ли?

Поднявшись, я обошла кресло (еле втиснулась между ним и стеной) и совершила первую акцию протеста, вложив в нее всю силу и негодование (рукоплещите, завидуйте и гордитесь!), а именно с грохотом и скрежетом придвинула это самое громоздкое древнее кресло почти вплотную к письменному столу Кондрашова.

– Так мы будем ближе друг к другу, – легко и непринужденно объяснила я, забираясь в кресло с ногами.

Теперь между нами было расстояние чуть больше метра. Пожалуйста, Дмитрий Сергеевич, посмотрите мне в глаза, я хочу увидеть в них правду… Бог знает какую, но правду. Чувства… ага, меня интересуют ваши чувства. Надеюсь, они постоянно отвлекают и мешают работать, надеюсь, они беспокойно скачут и даже болят, и пора объявлять эпидемию. Почему эпидемию? Потому что как раз мои чувства ведут себя непредсказуемо и странно: то жмутся друг к другу, то хандрят, то, наоборот, прыгают на месте от радости.

– Ты приходила утром… – начал он.

О, я была уверена, он никогда не заговорит со мной об этом! Но он заговорил.

– Да.

– Утром мы с Германом обсуждаем планы на день. С восьми до…

– Нет.

– Что нет?

– Я не могу вам обещать, что не приду завтра утром в это же время. И послезавтра, и послепослезавтра.

– Почему?

– Я ваша жена. У меня есть слабости, желания, устремления и так далее, и все это… понимаете… я не могу контролировать…

– Но это просто. С восьми до восьми двадцати…

– Нет, – вновь ответила я и мотнула головой.

– Что нет? – уже сердясь, спросил Дмитрий Сергеевич.

– Завтра в восемь я опять приду в ваш кабинет.

Честно говоря, смелость пошла на убыль. Потихонечку мне становилось страшно. Да, он мой муж, но он еще и Акула… И внутренней силы в нем предостаточно, он привык казнить подчиненных взглядом, одним жестом решать кучу проблем, и он привык, чтобы все прогибалось и плавилось. Я же играла на своей дудке, играла, не имея ни слуха, ни музыкального образования. Зато на моей стороне была правда. Кто-нибудь хочет с этим поспорить?

– Наташа…

– И лучше, если Германа в вашем кабинете в это время не будет.

Сейчас он спросит «почему?», и я буду вынуждена дотянуть свою партию до конца. Но хватит ли мне наглости и смелости?..

– Почему?

– Мой единственный пеньюар… в стирке.

Один, два, три, четыре, пять… Я дала Дмитрию Сергеевичу несколько секунд на правильный вывод: ну, нечего девушке надеть утром, а значит, на ней ничего и не будет… Согласитесь, Герман лишний.

– Наташа, – он устало потер лоб. – Ты недовольна, что объяснимо… Но я не собираюсь менять свою жизнь от и до. Мы поженились, и я полагал, ты понимаешь… – Он помолчал немного и продолжил: – Ты понимаешь, какая мне нужна жена.

– Какая? – на всякий случай поинтересовалась я, ну, вдруг наши взгляды не совпадают.

Дмитрий Сергеевич встал и направился к окну, теперь я могла видеть только его спину. Прекрасно, мой муж нервничает! И это сделала я! Сама! Без чьей-либо помощи!

– Ты должна уважать мою жизнь.

– Согласна.

– Ты должна считаться с моими планами.

– Согласна.

– Ты… – он резко обернулся. – Ты не должна мне мешать.

– Не проблема. – Я лучилась чуткостью и пониманием. – Только есть одна загвоздка…

– Какая?

– Вы тоже должны уважать мою жизнь, считаться с моими планами и не мешать мне. Вы же за честные отношение, не так ли?

– Ты совершенно права, и я согласен на твои условия.

– Вы хотите каждое утро совещаться с Германом с восьми до восьми двадцати, а я хочу каждое утро просыпаться от вашего поцелуя. – Кто бы знал, сколько сил мне потребовалось на эти слова и на все те же легкость и непринужденность… – Договорились? – Я вылезла из кресла, села на подлокотник, лицом к окаменевшему мужу, и невинно склонила голову набок. – Вам не трудно?

На миг мне подумалось, что Дмитрий Сергеевич Кондрашов не совершил ничего настолько тяжкого, чтобы схлопотать такой шок, но это лишь на миг…

Он развернулся ко мне, щека дернулась, глаза сузились. Много ли я прошу? О! очень много! Практически невозможное!

– Хорошо, – ответил он, и ледяные мурашки побежали по моей спине. Я почувствовала себя проигравшей, хотя победа должна была быть за мной… Почему, почему ему удалось выбить меня из колеи, почему удалось лишить уверенности, почему?

Я молчала. Язык примерз к нёбу и отказывался шевелиться, я не хотела смотреть на Кондрашова, но и глаза отвести не получалось.

Он сделал несколько шагов и оказался совсем рядом, и я необъяснимо зачем вцепилась в рукав его рубашки… так маленькие девочки докучают своим родственникам, прося конфету или мороженое, так белка цепляется за большого неведомого человека, надеясь на орех, так женщина доверяет мужчине, заранее зная, что это может быть напрасным…

– Не стоит вычеркивать сегодняшний день, – произнес Дмитрий Сергеевич и притянул меня к себе.

Его губы впечатались в мои, а руки сжали талию. Миллион мыслей пролетели в моей голове, но я ухватила лишь одну – главную! Он хотел меня поцеловать. Хотел! Тысячу раз хотел! И если завтра в восемь я явлюсь в его кабинет, он не расстроится! Будет ворчать, скажет: «Мы же договаривались», но не расстроится!

Чувства смешались: месть переплелась с желанием, злость с удовольствием. Я гибла в его руках, проклинала себя за это и радовалась, что выдвинула столь приятное требование… Сейчас он отстранится, я потеряю его вкус и запах, мы станем прежними ненастоящими мужем и женой, сейчас, сейчас…

– Спасибо, – произнес Дмитрий Сергеевич, и я тяжело вздохнула:

– А вам обязательно меня благодарить каждый раз?

– Я как-то не задумывался об этом.

– Ада Григорьевна, наверное, уже накрыла на стол, – делая вид, что ничего не произошло, свернула я в сторону.

– Я приду минут через пять, – ответил Дмитрий Сергеевич, возвращаясь в кресло, и в переводе это означало: «Ты свободна, иди-ка отсюда».

А мне и самой хотелось покинуть кабинет и бежать сломя голову прямиком до улицы Декабристов – четвертый этаж – и я в своей уютной квартирке. И дверь запереть! И забиться в угол дивана! И прижать к груди пульт от телевизора! И забыть обо всем!

Но я, томимая миллионами «да» и «нет», отправилась на поиски Эммы Карловны Фогли, наверное, она уже обкурила Германа вишней с головы до ног, пропитала японскими духами и шокировала своими прогрессивными идеями. Аккуратнее, мама, с Германом нужно аккуратнее, он не вольный художник, избалованный натурщицами, не скучающий бизнесмен, уставший от глупых милашек, и не юное прыщавое создание, мечтающее о недоступной богине, одетой в бриллианты и норку. Нельзя, категорически нельзя ранить его зашторенную душу остроугольной харизмой и витиеватыми рассказами «за жизнь» о неблагодарных мужчинах и выпуклостях эпохи Ренессанса, нужно с пониманием относиться и к нему, и к его блокноту.

Представляя, как мама мечтательно размышляет о прошлом, настоящем и будущем, а Герман ее обреченно слушает, я прогулялась по первому этажу и недовольно поморщила нос – кроме Ады Григорьевны, суетящейся вокруг стола, мне никто не встретился. Видимо, первая порция кофе уже выпита, и пришла очередь экскурсии.

По центральной лестнице я поднялась на второй этаж и направилась сначала в правое крыло – тишина и покой.

–  Не стоит вычеркивать сегодняшний день, – передразнила я Дмитрия Сергеевича и, развернувшись, направилась в левое крыло.

А все же невозможно тяжело говорить ему «ты»! Даже с моим негодяйским характером тяжело!

– Я научусь… научусь… И тяжело уже будет не мне, а вам, Дмитрий Сергеевич…

Моя противоречивая душа недоверчиво хмыкнула, и ей было в чем сомневаться… А все же я не намерена превращаться в строчку ежедневника, и за первую брачную ночь я Дмитрия Сергеевича никогда не прощу. Он…

Но додумать я не успела – широко распахнулась дверь библиотеки, и в коридоре застыла стройная фигура Германа. Дверь за его спиной тут же со щелчком закрылась.

Скользкое предчувствие подтолкнуло меня вперед…

– А я вас ищу, – начала я, впитывая черточки и знаки.

– Да… конечно… – растерянно ответил Герман и дотронулся до ворота рубашки.

Одна пуговица! Верхняя! Была расстегнута! Галстук не висел ровной полосой, а на пять миллиметров уходил вправо, морщинки вокруг глаз стали заметнее, а губы подрагивали.

– Ада Григорьевна ждет к столу.

– Да, конечно, – повторил он и провел ладонью по темным прямым волосам.

– А где моя мама?

Герман молча развернулся в сторону библиотеки, затем посмотрел на меня, а затем, не ответив, широким шагом направился к центральной лестнице. Его походка была столь многозначительна, что я на секунду зажмурилась. Мама, мама… ай-ай-ай… неужели, ты выбрала следующую жертву?

Потянув ручку двери на себя, я помолилась.

В любом случае за столь короткое время они не могли совершить слишком много…

Мама стояла спиной к окну и курила, на лице застыла глубокая задумчивость, а взгляд был устремлен к полкам с книгами. Красная юбка годе, белая блузка, красный шарфик… Высокомерно красива и неприступна, умна и холодна.

Эх, как бы я хотела знать, что здесь происходило еще пять минут назад!

– Девочка моя, ты не в курсе, сколько лет Герману? – спросила она, наконец-то фокусируя взгляд на мне.

Милый Герман, если ты окажешься моложе Эммы Карловны Фогли, то твоя песенка спета…

Глава 15

Вопрос на засыпку: Какие бывают подарки?

Ответ: Крупные, мелкие, твердые, мягкие и… неожиданные.

– Амелина, ты за кого вышла замуж?!!

– Доброе утро, Андрей Юрьевич, – зевнула я и покосилась на часы. – Между прочим, сегодня воскресенье, у меня отпуск, и сейчас… м-м-м… только семь часов.

– Ты за кого вышла замуж, я спрашиваю?!!

– За Дмитрия Сергеевича Кондрашова, – честно ответила я.

В телефонной трубке повисло молчание, затем раздалось прерывистое бормотание и тяжелый вздох:

– Боже мой… Бережков сказал… но я сомневался… хотя, нет… не сомневался…

– Андрей Юрьевич, я не виновата…

– Ты с ума меня сведешь, Амелина!

– Любовь накатила, как…

– Опять паясничаешь?

– Нет, что вы!

– Сумасшедший дом… Ничего не понимаю!

– Я же говорю – любовь…

– Какая любовь?!

– Вечная.

– Ты почему не сказала сразу?!

– Извините, сконфузилась.

– Тьфу! Как ты умудрилась?! Как он согласился?!

– Судьба, наверное…

– Он отказался от твоих дизайнерских услуг, и я был уверен: ты что-то отчебучила в очередной раз!

– Андрей Юрьевич, да я хоть раз вас подводила?!

– Не перебивай! Ты полагаешь, это можно понять? Нет, я не в состоянии… Я даже не знаю, о чем тебя еще спросить! Слов не осталось!

– Да ладно вам, подумаешь, замуж вышла… Не я первая, не я последняя.

– Ты собираешься увольняться? Только говори честно и без шуточек!

– Зачем увольняться? Кто вам сказал такую глупость? Бережков? Не верьте ему! Слива нагло лжет!

Теперь я окончательно проснулась, села на кровати и, размахивая свободной рукой, принялась щедро сыпать нелицеприятные эпитеты на голову Бережкова. За весьма короткий срок я сделала его и брюхоногим моллюском, ведущим паразитический образ жизни, и овальным тараканом, имеющим короткий наружный яйцеклад, и главным завистником нашей необъятной страны – гадким и мстительным. Андрей Юрьевич слушал терпеливо, практически не перебивая, за что я была безгранично благодарна. За последние дни во мне выросло огромное желание поговорить с кем-нибудь по душам, и мой босс оказался в нужном месте в нужное время, то есть его утренний звонок приравнивался к редкой удаче. Он больше не бормотал, не ругался и не вздыхал, он просто слушал мой голос и тихо радовался (я уверена в этом!).

– Ой! – воскликнула я, когда взгляд зацепился за часы. – Ой!

– Что случилось?

– Извините, я не могу с вами разговаривать… сейчас придет муж и будет меня целовать! Андрей Юрьевич, мы с вами потом поболтаем!

– Подожди! – почти испуганно крикнул Бондаренко и надолго замолчал.

– Ау… – позвала я, ерзая на кровати.

– Хм, я понимаю, я не вовремя… как-то не подумал…

– Ничего страшного, я и сама забыла…

– Э-э-э… я, собственно, позвонил напомнить о корпоративной вечеринке.

– А когда она состоится?

– Двадцать шестого – в пятницу.

– Отлично, я буду!

Распрощавшись с боссом, небрежно отправив мобильник на прикроватную тумбочку, я рухнула на подушку и стала нервно кусать губы. Он должен прийти… он должен прийти до восьми… иначе… иначе я заявлюсь в его кабинет… в чем мать родила!

Часы тикали исправно. Я же непрерывно ворочалась, устраиваясь поудобнее.

Вытянуть ноги, сложить руки на груди и закрыть глаза?

Спящая красавица мне не простит плагиата, да и мрачноватая поза получится…

Лечь на бочок, ручки под щечки и закрыть глаза?

Щеки будут некрасивыми…

Лечь на спину, руки за голову и глаза открыты?

Подумает еще, что я его жду…

Ох и нелегкое это дело – принимать по утрам мужа! Не каждая способна провернуть это грамотно, не каждая обладает необходимым опытом… хм… или обладает, но позабыла…

Петли в доме Дмитрия Сергеевича не имеют вредной привычки скрипеть, поэтому, когда открылась дверь, я ничего не услышала, но зато почувствовала… Вопрос, какую позу принять, отвалился сам собой, точно нос-морковка у снеговика. Мне было уже все равно, как лежать и как сопеть, и не помнутся ли щеки – лишь бы сердце не выпрыгнуло из груди, лишь бы глупый смешок не испортил торжественности момента!

– Доброе утро, Наташа, – произнес Дмитрий Сергеевич и осторожно сел на край кровати.

Справка

Немного об акулах

Зубы у акулы растут всю жизнь и располагаются в несколько рядов…

Акула мгновенно распознает запах пищи…

Челюсть имеет уникальное строение, которое позволяет проглотить жертву, превышающую собственный размер…

Акула может переварить все, что проглотит…

Одной из составляющих желудочного сока является соляная кислота…

Но… но у акулы отсутствует плавательный пузырь, и поэтому она постоянно находится в движении. А если она остановится… она утонет.

Присаживайтесь, Дмитрий Сергеевич, присаживайтесь…

– Доброе утро, – вежливо ответила я, прикидывая, а не мало ли я вчера запросила? Можно было еще чего-нибудь выторговать…

Он наклонился, слегка коснулся моих губ, выпрямился, смущенно, еле заметно улыбнулся и спокойно произнес:

– Хорошего дня тебе, Наташа.

– И вам того же, – мрачно буркнула я, понимая, что шоу, собственно, закончилось, не начавшись. Аплодисментов не будет – не за что.

Дмитрий Сергеевич, утопая в мечтах о работе и об утренней встрече с Германом (наконец-то им, весьма занятым людям, никто не помешает), направился к двери, а в моей голове зашевелились вопросы… А как у него вообще с женщинами? Помнится, он говорил маман, что складывалось неудачно… Нужны подробности! Свежие, сдобные, румяные подробности! А где их раздобыть? Правильно! У Ады Григорьевны!

А если она не захочет поделиться со мной личной жизнью Дмитрия Сергеевича, я пригрожу безоговорочным отказом от творожной запеканки с вишней!

Эх, это, кажется, слишком… Не знаю, как вам, а мне будет очень трудно прожить без запеканки.

* * *

Но мой язык не повернулся… На Аду Григорьевну, припудренную мукой и черным молотым перцем, посыпались совсем другие вопросы, которые, впрочем, все равно привели в нужное русло. Развалившись на стуле за широким столом, я слушала рассказ о житье-бытье собственного мужа и цепко изучала обстановку. Почему-то именно сейчас во мне проснулся дизайнер, желающий исправлять и творить.

Кухню я бы сделала иной – темной, даже мрачной. Здесь не хватало тяжелых балок под потолком, каких-нибудь медных тазиков и кувшинов в ряд, людоедских досок для разделки мяса и измельчения овощей, потертых полов, деревенской мебели. Здесь было душевно и уютно, мило и тепло, и я знала, что хозяйка этой территории, Ада Григорьевна, не переживет воплощения моих идей в жизнь, поэтому, немного помечтав, я сосредоточилась на беседе…

– …мужчины обычно женятся раньше, чего уж говорить, но Дмитрий Сергеевич света белого не видит, все работает и работает, куда это годится? Сорок два года, а детей нет… Семья времени требует, а разве у него есть время? До чего же я рада, что он наконец… – Ада Григорьевна замолчала, обернулась ко мне и мягко улыбнулась. – Я просто очень за него рада.

– Угу, – улыбнулась я в ответ и качнулась на стуле. Хорошее расположение Ады Григорьевны было очень приятно, и, пребывая на волне радости, я решила схитрить. Придав голосу заговорщицкий тон, подавшись вперед, я выдала «самое наболевшее», что не могло не встретить понимания и сочувствия: – Честно говоря, у нас не все гладко…. – я потупила взор. – Дима действительно много работает, и… и мне начинает казаться… что я для него… ну, нет у него тех чувств, которые должны быть…

– Что вы! Что вы! – воскликнула Ада Григорьевна и замахала руками, перепачканными тестом. – В вашем присутствии, Наташа, он становится совсем другим человеком, уж я-то вижу! Он лучится счастьем! А взгляд?

– Что взгляд?

– У него вообще теперь особенный взгляд! Он иногда вдруг замирает и смотрит на картину, камин или обыкновенный цветок в горшке с особым интересом, будто раньше никогда ничего подобного и не видел. И работает намного меньше! Уж я-то как рада, как рада… А все благодаря вашим отношениям…

В эту минуту мне показалось, что мы говорим о каком-то другом человеке. Мой муж, оказывается, теперь лучится счастьем… Одно из двух: или я не знаю, как нужно лучиться в случае душевного блаженства, или раньше он выглядел еще хуже… Ада Григорьевна врать не станет, да и слова прозвучали по-настоящему искренне, значит…

– А раньше… – я бросила пробный шар. – Раньше у него как складывались отношения?..

– Хм. – Ада Григорьевна поджала губы, включила воду, вымыла руки, насухо вытерла их полотенцем и села напротив меня. На ее лице застыло негодование. – Дмитрию Сергеевичу никогда не хватало времени понять, кто перед ним стоит. – Она многозначительно посмотрела на меня. – В женщинах он не разбирается вообще, для меня это совершенно непонятно… И настолько разные… О, моя фуксия, моя бедная, бедная фуксия! – вдруг запричитала она, качая головой.

– А что с ней приключилось? – вежливо поинтересовалась я.

– Ее украли!

– Кто?

– Она, – Ада Григорьевна подняла вверх указательный палец, и я поняла, что уточнения не потребуются. Одна из женщин Дмитрия Сергеевича (а может, и единственная) оказалась банальной клептоманкой (утрирую, конечно, но так приятнее). Она стащила фуксию и умотала, наверняка в неизвестном направлении.

– Понятно, – протянула я, задумчиво почесывая макушку.

Да, в таком случае я действительно лучший вариант.

– И они все, – Ада Григорьевна тяжело вздохнула, – не любили его. Они любили себя.

Значит, их было много.

– А он их любил? – спросила я тоном обвинителя. Не надо, не надо взваливать всю вину на женщин…

– И он их не любил. Вы даже не представляете, Наташа, сколько сил, стараний я вложила в этот дом, – Ада Григорьевна сделала неожиданный переход к другой теме. – Здесь же ничего не росло, не цвело, пироги всегда получались жесткими, а мясо сухим. И не я тому виной! Я всю жизнь готовила и с гордостью могу сказать – готовила хорошо! Но здесь же совершенно немыслимая атмосфера!

– Ага, – тихо согласилась я, – мухоморы и трехгодичное сено.

– Что?

– Ничего, это я просто так.

– А теперь, Наташенька, все иначе. Неужели вы не замечаете этого? У него и походка изменилась, не только взгляд! Я ни в коем случае не хочу лезть в ваши семейные дела, – щеки Ады Григорьевны дрогнули и вспыхнули, она торопливо отправила седую прядку за ухо, – но вы уж с ним будьте поласковее. И потерпеливее… Любит он вас.

Что???

– Хорошо, – еле слышно прошелестела я. Нервно улыбнулась, затем торопливо встала и более громко поблагодарила: – Спасибо вам за душевный разговор.

– А что приготовить на ужин, у вас есть какие-нибудь пожелания?

– Творожную запеканку с вишней, пожалуйста, если не трудно…

Выдохнув это, я бросилась в левое крыло дома – скорее, скорее, бежать, бежать! Еще секунда, и из глаз бы брызнули слезы, а показывать свое критическое состояние я никому не собиралась…

Сердце, мое сердце, слышишь?! Ты не смеешь так стучать! Ты не смеешь меня предавать! Ты ничего такого и не услышало! И ты не можешь верить любым словам! А главное – эти слова не должны иметь для тебя особого значения!

Упав на кровать, я зарылась в подушках и одеялах, замерла и попыталась успокоиться. Что со мной? Что со мной…

Самая настоящая истерика.

«…в вашем присутствии, Наташа, он становится совсем другим человеком…»

«Он лучится счастьем!»

«И он их не любил…»

«…но вы уж с ним будьте поласковее. И потерпеливее… Любит он вас…»

До вечера я не выйду из комнаты. Не выйду ни за что. И не спрашивайте почему – я не знаю.

* * *

Вот чем бы я сейчас занялась с удовольствием, так это бухгалтерскими долгами! Андрей Юрьевич мной бы гордился…

– Товарные чеки, цыпа-цыпа-цыпа, идите-ка сюда….

Тяжело вздохнув, свесив с кровати ноги, подперев щеку кулаком, я практически превратилась в скульптуру Огюста Родена «Мыслитель» (для полного совпадения не хватало лишь обнаженности, мускулов и смены пола). Три часа одиночества не пошли на пользу: голова распухла, сердце обмякло, душа сжалась до размеров грецкого ореха.

Может, я не вижу того, что видит Ада Григорьевна? Может, я сосредоточена только на своих устремлениях (а каковы они… кажется, я давно запуталась…)? Или наоборот – из-за пары слов я готова позабыть о том, что, оказывается, у меня раздражительные конопушки, слишком длинные ноги, слишком короткие волосы, характер непредсказуемо-самостоятельный (а это, конечно, минус), и вообще, присутствие мужа на брачной ночи не обязательно и на последующих тоже… С чего это я вдруг стала оправдывать Дмитрия Сергеевича? Три часа лежала и оправдывала… А где он? Где?! Я здесь – позабытая, позаброшенная, раскрошенная на тысячу «почему», а он? Шуршит с Германом «Ониксом», разрезает карандашом на участки некогда мои десять гектаров земли… Он ни за что не придет! Не спросит: «Как дела, дорогая, не нужно ли чего?»

А мое здоровье?

А если я больна?!

А если мне нужен элементарный стакан воды!

Ходи после этого в загс…

Нет, ничего положительного в Кондрашове нет.

Сухой древесный гриб.

Трудоголик и зануда.

И понятно, как он ко мне относится – удобная жена с перспективой на деторождение. Когда-нибудь. Когда проект «Оникс» будет завершен, когда утрудившаяся душа достигнет полового созревания, когда уже нужно будет просто что-то сделать…

«…но вы уж с ним будьте поласковее. И потерпеливее…»

Да не вопрос!

Сижу вот и терплю целых три часа! И еще минут двадцать смогу!

Подскочив, я заметалась по комнате – уверенность гибла, как разбитый корабль во время шторма, в груди болезненно щемило, жгло и булькало.

«Любит он вас…»

«Любит он вас…»

«Любит он вас…»

Почему я не тигр? Я бы сейчас зарычала!

Где он? Где? Почему не зайдет? Без повода. Почему не спросит какую-нибудь ерунду? К черту договоренности – завтра в восемь я буду в его кабинете! Потому что… потому что… потому что утренний поцелуй не засчитан! Малюсеньких джунгарских хомячков и лохматых, непрерывно линяющих морских свинок и то целуют в сто раз сильнее!

«Любит он вас…»

Да? И где он?

В дверь вежливо постучали, и я, от неожиданности резко затормозив, чуть не снесла стул.

– Войдите… – просипела я, совершая неадекватные движения, а именно: взъерошила волосы для объема и покусала губы для естественной красоты.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату зашел Дмитрий Сергеевич, его домашний вид – джинсы и голубая рубашка навыпуск – шокировал меня до состояния обморока. Утром… утром он был в темных брюках, джемпере…

– Не помешал?

– Нет. – Я пожала плечом, проверяя, вернулась ли ко мне способность двигаться.

– Наташа, – Дмитрий Сергеевич сделал несколько шагов вперед, – ты не выходишь из своей комнаты… ты не заболела?

Заболела. Еще как заболела! Практически сошла с ума… И вообще, это не моя комната – это нашаспальня.

– Все в порядке… я читала.

Он подошел еще ближе и нахмурился. Морщины на лбу стали заметнее, серые глаза потемнели, а греческий нос не изменился – так и остался греческим. С удовольствием оглядывая поджарую спортивную фигуру Дмитрия Сергеевича, я принялась злорадно размышлять, а не променял ли он нормальное общение с женщиной на физические нагрузки в тренажерном зале?..

– Наташа, я… – он поймал мой взгляд, прищурился и чуть побледнел, – я понимаю, что…

Неужели сейчас случится чудо? Неужели он раскается в своем равнодушии и холодности? Скажет, я был не прав, я мало уделял тебе внимания и в отношении брачной ночи повел себя, как самая настоящая свинья… бросил тебя, не поговорил, не объяснил… Неужели наступил час Х?

Я похлопала ресницами, попыталась выдавить из себя универсальные флюиды дружелюбия и даже изобразила на лице чуткость и замешательство.

– Это тебе, – закончил речь Дмитрий Сергеевич и протянул мне плоскую бархатную коробочку. – Подарок на нашу свадьбу.

Взяв коробочку, я осторожно открыла ее – на шелковой длинной подушечке, напоминающей мягкую белоснежную пастилу, лежал тонкий браслет необыкновенной красоты. Лежал, вытянувшись в полный рост, и переливался маленькими живыми камнями: изумрудами и бриллиантами. Ва-а-ау…

Оторваться от неожиданного подарка я смогла лишь через минуту. Я посмотрела на Дмитрия Сергеевича и потонула в вопросительном недоумении – на его лбу выступили капельки пота, лицо побледнело еще заметнее… наверное, он боялся получить отказ. Но я, равнодушная к драгоценностям (мама, прости, но это правда), не собиралась расставаться с браслетом – он загипнотизировал меня раз и навсегда, было в нем нечто большее, чем цена, гораздо большее… Эти капельки пота на лбу Дмитрия Сергеевича, это волнение…

Он купил его для меня.

Для меня.

Какой ужас – мне захотелось заплакать… И даже не заплакать, а захныкать, точно я самое слабое создание на свете. Уткнуться в его плечо и бесконечно хныкать, слушая: «Ну, что ты, маленькая, какая ерунда… он тебе нравится?.. я рад… не плачь, не плачь…» Но Дмитрий Сергеевич больше ничего говорить не собирался, и слезы на белый свет не появились.

– Спасибо, – поблагодарила я, все еще надеясь услышать нужные слова. – Я буду носить его с удовольствием.

Он молчал – морщины на лбу разгладились, глаза потеплели.

Он молчал, и я молчала тоже.

Смотрели друг на друга и молчали.

Как дураки…

Ладно, поцелуйте меня, что ли… в таких случаях это допустимо и нормально… обещаю, я не подумаю, что вы опасный неутомимый Казанова, и далее буду прилежно считать вас баобабом – серьезным, занятым и важным. Ну, помогите же мне хотя бы немного!

Я шагнула к Дмитрию Сергеевичу и коротко поцеловала в щеку, и в этот момент мне показалось, что лучше на свете щеки не существует, вернее, роднее не существует. Наверное, я к нему окончательно и бесповоротно привыкла или… или попросту обалдела, сидя в четырех стенах.

– Давайте будем считать, что я вам на свадьбу подарила диван, который теперь стоит в малом каминном зале, договорились? – нагло заявила я, улыбаясь до ушей. – Он вам нравится?

– Очень нравится, – ответил Дмитрий Сергеевич, и теперь в его глазах плясали чертики. Он врал, бессовестно врал, потому как этого дивана скорее всего не видел или не помнил, но я ничуть не огорчилась.

– Отлично!

Он вынул браслет из футляра, надел мне на руку, застегнул и вновь посмотрел в глаза. Я почувствовала, как зудит и чешется палец, на котором удобно устроилось обручальное кольцо, как смущение довольно хмыкает и кивает, как уверенность превращается в филина и отчаянно ухает, ухает… Я знала, сейчас Дмитрий Сергеевич развернется и с чувством выполненного долга уйдет работать в свой кабинет, а я направлюсь в каминный зал, развалюсь на диване и буду представлять корпоративную вечеринку «Ла-Пэкс», клуб «Крутые хутора», веселье, танцы и море шампанского.

И кому-то в пятницу придется очень долго ждать возвращения жены домой…

Глава 16

Вопрос на засыпку: Что может быть приятнее романтического ужина?

Ответ: Его нестандартное завершение.

Справка

Поцелуй в понедельник

И поцелуем-то не назовешь… Дмитрий Сергеевич коснулся губами уголка моих губ, сказал: «Доброе утро, Наташа» – и еще минуту просто сидел рядом и прожигал мое лицо и тело взглядом. А я лежала с закрытыми глазами, демонстрируя полное неодобрение вот таких вот жалких поцелуйчиков. Но силы были не равны… Пришлось промычать в ответ: «Доброе утро» – и только после этого мой необыкновенный муж ушел…

Справка

Поцелуй во вторник

Я очень хорошо подготовилась: почистила зубы, сменила пижамную кофту на красную майку, легла, натянула одеяло до груди и спустила бретельку на правом плече… Я была невероятно сексуальна, очаровательна и беззащитна…

Он коснулся губами уголка моих губ и сказал: «Доброе утро, Наташа».

Справка

Поцелуй в среду

Я подумала, а не обвести ли мне маркером те части тела, которые нужно поцеловать Дмитрию Сергеевичу? А что? Может, он с детства выезжал только на шпаргалках и уважал загадки с ответами в скобочках…

Он не постучался, бесшумно зашел в комнату, наклонился… и я назло открыла глаза. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, не знаю, о чем думал он, а я жалела, что из-за чувства обреченности не переодела пижамную кофту на майку и не спустила обе бретельки разом.

Иногда меня колотит от его серых глаз. То есть…горячо.

Дмитрий Сергеевич поцеловал меня в губы – коротко, по-акульи хищно и приятно. Доброго утра не пожелал, наверное, торопился…

Справка

Поцелуй в четверг

Я проспала… И как теперь узнать: приходил он или нет, а главное – что делал? И как это делал? Может, я пропустила нечто необыкновенное, а может, Дмитрий Сергеевич с радостью упразднил «наше маленькое семейное пробуждение», потер ручки (как хорошо, что не нужно ничего делать) и отправился в кабинет обожать своего ненаглядного Германа!

Завтра заведу будильник.

– Ада Григорьевна, а где вы храните елочные игрушки?

Я уже сто раз пожалела о том, что взяла отпуск, Дмитрий Сергеевич-то его брать не собирался – он продолжал жить в прежнем режиме, даруя мне лишь крохи внимания (не восхищался мною двадцать четыре часа в сутки, не приглашал в кино или ресторан, не обсуждал случившееся за день и вообще был просто самим собой – нудной Акулой сорока двух лет!). Я видела его утром во время уже традиционного поцелуя (ладно, я все же буду называть это– поцелуем), и еще мы встречались вечером за ужином. Каждый раз, когда Дмитрий Сергеевич хмурился, я испытывала чувство глубокого удовлетворения, потому что хмурился он не без повода – мои слова беспощадно летели в его сторону, пиявками впивались в душу и делали свое черное дело. Хотели жену из хорошей семьи? Получите. Все по-честному.

«Наташа, как ты провела день?»

«Скучала, думала, рисовала ваш портрет, затем опять скучала и думала».

Его глаза то вспыхивали, то холодели, а я с аппетитом уплетала стряпню Ады Григорьевны и размышляла на тему: «А что бы еще отчебучить?»

Я заказала в свою спальню новый вместительный шкаф и убрала несколько картин в каминном зале.

Я смоталась к себе на улицу Декабристов, немного повздыхала о прежней жизни, взяла кое-какие вещи и вернулась отдохнувшая, готовая к новым свершениям.

Я встретилась с Середой и выпила литр кофе.

Я нашла себе кучу занятий и с некоторыми даже успешно справилась, но отделаться от ощущения вязкой безнадеги никак не могла. Этот огромный дом, этот особняк со множеством комнат, этот рай для трудоголиков при всей своей красоте и даже уюте напоминал тяжелобольного, потерявшего надежду на выздоровление пациента. Он кашлял, хрипел, охал и тем самым умолял сделать для него хоть что-нибудь. Я, правда, чувствовала это не всегда, но стоило остаться одной, как… как в глаза бросались мухоморы.

И почему-то именно сегодня – в четверг – я посмотрела на календарь и ахнула!

25 декабря.

Понимаете?

25 декабря!

До Нового года, до моего любимого праздника, включающего в себя селедку под шубой, мандарины, бой курантов, исполнение желания и тоненький луч надежды при любых обстоятельствах, остались считаные дни. То есть я об этом знала, но сумасшедшая семейная жизнь несколько притупила предпраздничные ощущения. А главное – в доме Дмитрия Сергеевича отчего-то никто не затрагивал новогоднюю тему… Будто 31 декабря такой же будничный день, как и все остальные.

Ада Григорьевна, вероятно, колдовала над рецептами и прикидывала меню, но делала она это в одиночестве на кухне – интимно и, я уверена, безрадостно.

Хм, теперь я знала, чего не хватает этому дому! Теперь я знала, отчего он охает и вздыхает и отчего мухоморы совсем обнаглели! О нет, мои дорогие, рано празднуете победу – я, на вашу беду, теперь проживаю здесь!

Спеша к Аде Григорьевне, я представляла огромные коробки с мишурой, гирляндами и игрушками – вот я вытаскиваю их из каких-нибудь неведомых чуланов, с антресолей, чердаков, протираю пыль, открываю и… и вижу блестящие, искрящиеся шары, сосульки, снежинки и прочее, прочее, прочее. Вижу, и млею, и таю, точно сливочный пломбир. И наверняка есть коробка с елкой (я предпочитаю живую, но и искусственная сойдет), которую я тоже совершенно самостоятельно наряжу и превращу в необыкновенную красавицу – на то я и дизайнер, на то я и неудовлетворенная жена!

Да! Празднику быть!

Несколько раз по дороге на кухню я подпрыгнула, как первоклассница, спешащая на торжественную линейку, и улыбнулась, как кошка, получившая порцию отменной сметаны. Давно, давно нужно было сгрести в дальний угол атмосферу идеального порядка, свойственную консервативным занудам, и пригласить в дом Новый год!

– У нас нет елочных украшений, – ответила Ада Григорьевна, подвигая табурет к полкам. Осторожно взобравшись на него, она достала стеклянную банку с огурцами и проделала обратный путь.

– Как это нет украшений? Вы в прошлом году дом наряжали?

– Нет.

– А в позапрошлом?

– Ох, Наташенька, – Ада Григорьевна поставила банку на стол, повернулась ко мне и поморщилась, – Дмитрий Сергеевич не слишком любит все эти приготовления… Я Новый год отмечаю с сыном и его семьей, Герман остается, но…

– Дальше можете не продолжать, – сказала я, автоматически хватая открывалку и приговаривая огурцы к мгновенной встрече с моим желудком. – Дальше можете не продолжать, – повторила я тише, на миг закрывая глаза. Неужели все настолько запущено?

– Я обычно готовлю закуски и оставляю их в холодильнике, еще запекаю свинину или утку – накрыть на стол недолго, да и несложно. Дмитрия Сергеевича это вполне устраивает…

Угу… Его устраивает, но не меня…

Справка

Планы на Новый год

Из проекта «Оникс», например, можно нарезать отличных снежинок…

Из Германа сделать замороженную до состояния эскимо Снегурочку…

Мой разлюбезный супруг будет Старым годом…

А маман – Новым годом…

А я буду Дедом Морозом – злым, но справедливым. Возьму посох и ка-а-ак стукну им по дорогущему паркету! Как наколдую всем непременного счастья! Мало не покажется! И не сомневайтесь в этом.

А то игрушек новогодних в доме нет!

Господи, куда я попала?.. За кого вышла замуж?..

За самого необыкновенного мужчину уж точно!

Мои дальнейшие действия напоминали прыжки в длину, скоростной бобслей, бег на коньках, художественную гимнастику и даже водное поло. Схватив за одну руку клокочущее негодование, за другую – праведный гнев, я рванула в свою комнату, мысленно подсчитывая финансы и прикидывая, какую купить елку: два, три или четыре метра в высоту? В крайнем случае ее можно расположить в гостиной горизонтально.

Надевая удобную и теплую одежду, пихая в сумку мобильник, пакет с леденцами и косметичку, я предвкушала покупку новогодних украшений и уже мысленно толкала огромную тележку (забитую коробками со стекляшками и шарами, пакетами с мишурой и дождиком, свечками, гирляндами, бусами) прямиком к кассе. У нас будет самый неприлично украшенный дом в округе! Самый-самый!

Так… нам еще нужна фигура Деда Мороза – в полный рост… И сани. С оленями!

Морозный воздух несколько охладил мой пыл, но все же к Мышонку я шла твердо и решительно. Скрип-скрип – пел снег под ногами, и моя душа выдавала в такт: «Тутс-тутс-тутс». Я буду волшебницей. Ага. Или Супер-Снегуркой. Я зачерпну от души новогоднего настроения и плесну колдовства на устоявшийся мир Главного Трудоголика Страны и его Бессменного Помощника. Нет, я не собираюсь мрачно жевать холодные закуски под разговоры о проекте «Оникс» – я уже сейчас требую музыку и танцы, шампанское и взрывы петард!

Празднику быть!

* * *

– Осторожнее! Осторожнее!

– Не пройдет же…

– Пройдет!

– Хозяйка, я снимаю с себя всякую ответственность…

– Макушку выше, а подставку ниже!

– Колючая зараза…

– Не смейте оскорблять мою елку!

– Это не елка, это столетний дуб!

– Нет, это елка – самая лучшая елка на свете! Она росла в экологически чистой местности и поэтому такая большая и пушистая.

– А мне кажется, ее хорошенько обкормили химикатами…

– Ничего-то вы не понимаете в елках! Она же пахнет!

– И колется – з-з-зараза!

Домой я вернулась не только с горой пакетов из всевозможных магазинов, но и с грузовиком, водителем и умопомрачительной елкой. Деньги – зло? Отнюдь. Стоило мне вспомнить о карте Visa, оформленной Германом на мое имя, как скорость покупок увеличилась ровно в три раза. Я не отказывала себе ни в чем: ни в наборе фейерверка и салюта, ни в светодиодном мини-занавесе (такую штуку можно увидеть на казино и ночных клубах), ни в метровой гирлянде из шишек и шаров, ни в трех вечерних платьях сногсшибательной красоты, ни в большущей корзине с разнообразным печеньем, ни в букете полупрозрачных серебристых колокольчиков, ни в сверкающей мишуре, измеряющейся километрами… О, я смогу украсить этот дом идеально – не сомневайтесь! На каждые часы (настенные, напольные, настольные) я приклею белые накрахмаленные снежинки, они, занудостойкие, охотно и надежно спрячут время до будущего года. В каждом углу я поселю многодетные семьи шишек и шаров. Мухоморы? Какие еще мухоморы?! От них не останется и следа!

Подарки… упакованные в красивую бумагу подарки я положу под елку. Да, да, я купила всем подарки. Если бы мне сказали об этом месяц назад, я бы не поверила! Я бы рассмеялась! Новый год я собиралась отмечать совсем в другом месте и с другой компанией.

– Куда ставить, хозяйка?

– В центр! – скомандовала я, и изрядно уставший коренастый мужичок-водитель послушно и удрученно потащил елку к журнальному столику каминного зала.

Да, здесь ей самое место – зашел в дом и ахнул! Хотя Дмитрий Сергеевич ахнет намного раньше, когда увидит ворота, усыпанные миллионом маленьких светящихся лампочек…

– Наташа, какая елка… – выдохнула Ада Григорьевна, заходя в каминный зал.

– Нравится? – уточнила я.

– Очень.

– А мне нет, – встрял мужичок, – неподъемная… зараза! – Он от души махнул рукой, демонстрируя свои тяжкие мучения. – И колется!

– Сейчас мы ее будем дружно наряжать, – многозначительно пообещала я, потирая ручки. – А где мини-занавес и гирлянды? Украсим еще ворота и крыльцо!

Ада Григорьевна прижала руки к груди, мужичок недовольно крякнул, а я развернулась и бодро пошагала обратно на улицу – скорее, скорее нужно притащить коробки и пакеты – до возвращения Дмитрия Сергеевича остались считаные часы…

* * *

Справка

Предстоящий семейный вечер

Но сюрпризов я наметила несколько…

Если мой муж может прожить без меня день, неделю, месяц и год, то я без него не могу и пары часов. То есть я не могу оставить его в покое на длительное время – у меня сразу начинается мучительный зуд в области сердца и голова пухнет от неугомонных мыслей. Приходится терпеть, приходится отвлекаться… Если бы я воплотила в жизнь все задумки, то… то мне и разводиться-то было бы не с кем – Дмитрий Сергеевич либо уже сбежал за границу, либо взорвался от переизбытка эмоций.

И сегодня у нас романтический ужин на двоих, и одно платье из трех купленных предназначено именно для этого скромного мероприятия. Кое-кто, то есть мой муж, еще не знает о предстоящей интимной вечеринке, а кое-кто, то есть я, предвкушает общение на острие ножа, пронзительные взгляды, волнующую музыку и случайные, а также хорошо спланированные прикосновения.

Пожелайте мне удачи!

Прилепив лоб к холодному стеклу, я нетерпеливо смотрела на дорогу в ожидании мужа. Машина Дмитрия Сергеевича ровно в восемь часов плавно въехала во двор и остановилась. Он вышел, огляделся, потер щеку ладонью, еще раз огляделся и устремил взор на окна левого крыла… Я мгновенно юркнула за штору и широко, по-детски улыбнулась. Да, дорогой, вот так будут выглядеть наши ворота, беседка, крыльцо и дом минимум месяц. И пусть завидуют соседи (у них никогда не будет столько разноцветных лампочек), и пусть лают собаки (ну, мигают огонечки, ну, и отлично), и пусть снег запорошит золотой и серебряный серпантин (у меня еще есть!), и пусть ветер теребит криво повешенную мишуру (не дотянулись мы немного с мужичком-водителем) – мне все равно! Красиво. Ярко. По-новогоднему. По-настоящему!

Одернув платье, коротко вздохнув, я устремилась к двери – пропустить встречу Дмитрия Сергеевича с Лучшей Елкой Этого Года я никак не могла. Наверное, такой красавицы он никогда и не видел… Такой высокой красавицы… И еще мне нужно было пригласить его на романтический ужин, который я самолично приготовила и отрепетировала уже раз двадцать. Простенькие рулетики из тонкого лаваша с рыбой и зеленью, овощной салат, шашлычки из свинины и помидорок черри (ну, ладно – это блюдо приготовила не я, а Ада Григорьевна), крекеры с паштетом и бутылка белого вина – сытно, приятно и волнительно. Нам есть о чем поговорить, нам есть о чем помолчать, и между нами есть та черта, которую давным-давно нужно было переступить, так почему бы не провести вечер вдвоем? Почему бы не расслабиться? Лично я голосую «за».

Вы когда-нибудь соблазняли собственного мужа?

Я делаю это систематически.

Дмитрий Сергеевич стоял около дивана и смотрел на елку. Мне кажется, за последнее время он похудел, потому что костюм смотрелся мешковато, чего раньше не наблюдалось. Понять по выражению лица, что он думает о восхитительном убранстве главного каминного зала и о елке, макушку которой все же пришлось укоротить на тридцать сантиметров («хозяйка, не влезает… з-з-зараза!»), не представлялось возможным – Дмитрий Сергеевич казался одновременно растерянным, озадаченным и недовольным.

– Здорово, правда? – заискрилась я самодовольством.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

– Наташа, ты украсила дом?

Да ну… с чего вы взяли?… так… немножко повесила мишуры… и вот елочку приволокла… шла по лесу, гляжу – растет… з-з-зараза!

– Ага, – я гордо выпятила грудь, требуя медаль.

И хотя мы стояли на приличном расстоянии друг от друга, я видела, как полыхнули его глаза, как замелькали, засверкали в них огни стеклянных бус и шаров.

Да, это я немножечко развлеклась… немножечко подкорректировала вашу привычную жизнь… да, это я. Опять я!

И получилось здорово. И необычно…

– Ты очень красивая сегодня… Наташа.

Дмитрий Сергеевич шагнул ко мне и остановился, на его щеках вспыхнул и погас румянец, а губы сжались, точно наконец проступило истинное недовольство. Я сразу же вспомнила, что на мне новое красивое платье, что мои ноги по-прежнему стройны и длинны и что двадцать шесть мелких конопушек по-прежнему задиристо сидят на носу и требуют обожания. Мгновенно я превратилась в томную кошку, притягивающую и отталкивающую одновременно…

– Я вас ждала.

Только бы сейчас не объявился Герман и не испортил мне сцену соблазнения. Где, кстати, Герман?

– Я… – Дмитрий Сергеевич не нашел, что сказать в ответ.

– Пойдемте со мной.

Он огляделся, отмечая взглядом и накрахмаленные снежинки, и шишки, и шары, и серпантин, он огляделся, точно искал поддержки или, наоборот, очага раздражения и негодования. Да. Он искал и не находил, потому что украшенный под Новый год дом – это нормально, это правильно, это хорошо.

Я развернулась и уверенно зашагала в левое крыло, там в малом каминном зале уже был накрыт стол, уже горели свечи и уже была открыта бутылка белого вина… О, как дрожат коленки, как волнуется тайна в моей душе, как громко тикают часы, высовывая стрелки из-за наклеенных на них снежинок…

Я сразу села на любимый диван и закинула ногу на ногу. Дмитрий Сергеевич, явно сдерживая удивление, устроился напротив в кресле.

– М-м… я руки не помыл, – несколько растерянно пробормотал он, фотографируя взглядом рулетики с рыбой и свечи.

– Плевать, – искренне ответила я и кивнула на бокалы. Наливайте, чего уж там… чего уж там… Пятнадцать минут назад я легко и непринужденно выпила один бокал для храбрости…

Я коснулась спиной мягкой диванной подушки, улыбнулась и замерла, наслаждаясь реакцией Дмитрия Сергеевича. Он нервничал, по-акульи нервничал. Метался, сидя на одном месте, разрывал воздух, не совершая ни одного жеста, жадно глотал соленую воду, не ощущая ни жажды, ни вкуса. Маленький анчоус нагло дразнил Акулу, маленький анчоус шалил…

– Кушайте, я старалась, готовила…

– Спасибо, Наташа. – Он помолчал, а затем неожиданно резко произнес: – Может, мы окончательно перейдем на «ты»?

– Может быть… – пообещала я и выдала еще одну сексуальную улыбку.

Может быть, Дмитрий Сергеевич, может быть…

Он ослабил галстук и положил на свою тарелку ложку салата и деревянную шампурку с остывшим шашлыком. Я положила на свою тарелку только шашлык.

– Ты жалеешь, что вышла за меня замуж? – вдруг спросил он.

– Нет, – не раздумывая, ответила я и закусила губу. Боже, он задал тот вопрос, который я себе ни разу не задавала. При всей невозможности ситуации, при абсурдности отношений я ни разу, ни разу не пожалела о случившемся… Я ни разу не пожалела… О чем это говорит? О чем?

Более того, если бы какой-нибудь безумный ученый вернул меня сейчас назад на машине времени, я бы поступила точно так же: я бы попросилась замуж и сказала «да» в загсе, я бы переехала в этот дом, шалила, мечтала, волновалась и… и постоянно бы думала о собственном муже. О чем это говорит? О чем?

– Спасибо, – ответил Дмитрий Сергеевич, чем окончательно сбил меня с намеченного пути.

– Я завтра иду на корпоративную вечеринку, она пройдет в клубе «Крутые хутора». Вернусь поздно, – сменила я тему.

– Хорошо, – ответил он.

– Вы не против?

– Нет.

Хм, а я бы хотела сцены ревности, запретов и вопросов наподобие: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

– Я немножко выпью, потанцую… все как обычно.

– Да, конечно.

– А у вас на работе будет корпоративная вечеринка?

– Да, но я на такие мероприятия не хожу.

– Почему?

– Жалко времени.

Без комментариев.

Обменявшись холодными взглядами, мы принялись за трапезу. Дмитрий Сергеевич налегал на шашлык и салат, я – на вино. А что еще оставалось делать порядочной девушке тридцати лет, стремящейся совершить невозможное…

Акулу можно удивить, Акулу можно разозлить, но можно ли ее заставить полюбить?.. Полюбить маленького, но очень живучего и резвого анчоуса?

– А где Герман? – поинтересовалась я.

– В командировке. То есть был в командировке, вернется приблизительно через час.

– Я потратила кучу денег на новогодние украшения и елку.

– Это хорошее вложение свободных средств. Елочные игрушки дорожают, и в следующем году мы сэкономим значительное количество…

Договорить он не успел – я поперхнулась и закашляла, и только живительный глоток вина спас меня от неминуемой кончины. «Хорошее вложение денежных средств….» Да тут кто угодно поперхнется! Даже Лариса Витальевна Глухова поперхнулась бы, даже Слива Бережков!

Но когда я подняла глаза… я поняла, что Дмитрий Сергеевич шутит – его губы замерли в улыбке, а брови были чуть приподняты. В этот момент мне захотелось назвать его Димой… просто Димой.

Я усмехнулась, резко встала и выключила свет – теперь вечер окрашивали только огоньки свечей.

Вот тебе, вот тебе! Будешь знать, как надо мной смеяться!

И настроение Дмитрия Сергеевича мгновенно изменилось: он позабыл о шашлыке, выпрямился, напрягся. Наверное, понял, что пришло время беспокоиться за свою невинность и честь. Это при свете я не опасная, а в полумраке… кто знает, что взбредет мне в голову… так?

Включив музыку, я вернулась на диван, нарочно выпила еще вина и с вызовом посмотрела на Дмитрия Сергеевича.

– Вы приходили ко мне сегодня утром?

– Да.

– Целовали меня?

– Да.

– Врете?

– Нет, – он покачал головой.

– А я спала.

– Я заметил.

Взгляды врезались друг в друга, и на миг заложило уши, почему-то не получалось быть такой, как я хотела, – он сбивал меня, сталкивал с кошачьего карниза и путал мысли.

– Почему же вы меня не разбудили?

– Зачем?

– Не знаю. Но у меня теперь в душе образовалось чувство глубокого неудовлетворения.

Собственно, оно образовалось у меня сразу после загса.

Он помолчал, затем тщательно вытер руки салфеткой, чуть отодвинулся и тоже закинул ногу на ногу.

– Наташа, спасибо тебе за ужин.

Сытая Акула – неопасная Акула.

– На здоровье.

Он выглядел уставшим, отстраненным, совсем чужим, и смириться с этим я не могла. Зачем я украсила дом, зачем устроила ужин, зачем надела суперплатье с тонкой лентой бисера на поясе? Я могу выдать сотню ответов, но будет ли среди них верный?

Давно я уже не пила такое вкуснющее вино.

– Дмитрий Сергеевич, можно пригласить вас на танец?

Он повернул голову, сдвинул брови и ничего не ответил. Встал, подошел ко мне и протянул руку.

Мне казалось, я буду очень долго пристраиваться: сначала одну руку, затем вторую, потом на меня обрушится еще какая-нибудь напасть, я обязательно хихикну, наступлю ему на ногу (конечно же, случайно) или превращу медленный танец в быстрый. Но ничего подобного не произошло. Мои руки сразу легли на его плечи, а его руки твердо окольцевали мою талию. Щека царапнула щеку, а от вкусного запаха парфюма защекотало в носу. Захотелось чуть повернуть голову и подставить губы для поцелуя, но гордость щелкнула меня по носу. Хватит. Я помогала ему сто раз. И сколько можно клянчить поцелуи?

Он прижал меня к себе, практически бесшумно вздохнул, задержал дыхание.

– Наташа…

Я почувствовала, как защипало в глазах, как злость смешалась с отчаянием и… желанием. А еще вынырнул страх – непонятный, необъяснимый страх: что я буду делать, если…

Я давно запуталась, давно позабыла правила игры… У меня есть картинка с полем, фишки, кубик, который нужно бросить и посмотреть, что получится: один или шесть? У меня все это есть, но ноги-руки не слушаются!

– Наташа…

– Что? – тихо спросила я, фотографируя взглядом простор каминного зала.

Один, два, три… Я не собиралась ждать ответа, я вообще уже мало что соображала.

– Я не хочу, чтобы ты о чем-то сожалела, и поэтому…

А идите вы к черту, Дмитрий Сергеевич!

Ловко выскользнув из объятий, я бросилась к спасительной двери. И мой бег был великолепен! Сколько нерастраченной энергии, сколько грации, сколько смущения и сколько желания добраться до финиша в рекордно короткие сроки!

– Спокойной ночи, Дмитрий Сергеевич! – крикнула я на лету. – И завтра утром не приходите, это вовсе не обязательно!

Не приходите.

Не приходите…

Теперь яне готова выполнять супружеские обязанности!

Или о чем вы со мной хотели поговорить?..

Глава 17

Вопрос на засыпку: Бывает ли много шампанского?

Ответ: Бывает, но это уже проблема окружающих…

Герман вел машину спокойно и ровно – безупречно, но меня не обманешь… Слишком много перемен произошло в его внешности (галстук по-прежнему косил вправо, и на плече из шва торчала крученая ниточка)… и лишние морщинки под глазами были замечены еще утром… Все это наводило на размышления…

В душе Германа спокойствием и не пахло.

Ах, мама, мама…

Больше подумать не на кого.

– Однажды вы спросили, сколько мне лет, – сгорая от любопытства, я повернула голову в сторону Германа, – могу я задать вам тот же вопрос?

Вот сейчас многое решится! Эмма Карловна Фогли ни за что не станет встречаться с мужчиной старше ее. Даже два или три лишних дня не будут прощены или беспечно позабыты, даже тихий утренний или вечерний час вытянется, превратится в охотничий нож с тонким острым клинком и в секунду оттяпает все чаяния, фантазии и намеки. Даже нерасторопная секунда сыграет роковую роль.

Мама, что же ты тогда сказала Герману, что же ты с ним сделала за те короткие пятнадцать-двадцать минут? Неужели я этого никогда не узнаю?

– Сорок девять, – ответил он, и я, закрыв глаза, широко улыбнулась.

Шанс длиною в год! Герман младше… младше на целый год…

Выдав еще одну улыбку, я от переизбытка чувств заерзала в кресле.

– Наташа, почему вы не хотите, чтобы я забрал вас из клуба? Я могу подъехать сразу же, как только будет нужно. В любое время.

– Нет, спасибо, домой я вернусь сама.

Герман тактично сдержал вопрос: «А во сколько же это случится?», кивнул и припарковал машину в десяти метрах от клуба «Крутые хутора». Приехали! Через несколько минут я, замужняя дама тридцати лет, встречусь со своими коллегами по работе.

Что новенького? Как поживают канцтовары? Не рассосались ли бухгалтерские долги самостоятельно? Не прикупил ли Андрей Юрьевич к Новому году новую кофемашину? Не стала ли остроугольная Лариса Витальевна мягкой и округлой? Не возлюбил ли Слива ближних своих? Не подарит ли мне Дедушка Мороз личный кабинет с видом на светлое завтра? Нет? Очень жаль…

Приятная волна нервного возбуждения подпрыгнула в груди и ухнула вниз – в живот. Здравствуйте, это я…

* * *

– Андрей Юрьевич, я здесь, как и обещала, – лучась счастьем, отрапортовала я. – Шла босиком по снегу – вперед и только вперед, шла и думала о вас… Вьюга грозила лютой смертью, холод пробирал до костей, Снежная королева наступала на пятки, но я не сдавалась, не поворачивала обратно…

– Амелина… – Бондаренко устало вздохнул и замолчал. Стараясь сохранить строгость, пряча радость (а как можно не радоваться мне?), он сдвинул брови и раздраженно вернул на тарелку канапе, которое еще пару секунд назад собирался съесть. – Ты опоздала почти на час.

– Так вьюга, Андрей Юрьевич, холод и Снежная королева…

– Амелина… или ты теперь не Амелина?

– Какая разница, – отмахнулась я и тут же перешла в наступление: – А можно пригласить вас на танец?

Клуб «Крутые хутора» свое название категорически не оправдывал, ассоциации с воровским притоном не могли возникнуть даже после победного злоупотребления алкоголем. Вилы и грабли тоже не стояли в каждом углу, и желтые колосья пшеницы не украшали бревенчатые стены. Ресторан напоминал аляповатые осенние картины и натюрморты, где слишком вычурны предметы и ярки краски. Оглядевшись по сторонам, отыскав за крайним столиком Сливу, махнув Середе, я улыбнулась, вздернула нос так, что на нем подпрыгнула каждая конопушка, и приободрила обожаемого босса:

– Ну же, Андрей Юрьевич, не отказывайте мне в такой малости! Всего один танец!

– Конечно, – кивнул он, и уже через пару секунд мы стояли посреди зала.

– А почему вы раздумывали? – недовольно поинтересовалась я.

– Еще никто не танцует – полчаса назад мы только уселись за стол.

– Разве плохо быть первыми? Нам ли с вами бояться? – Мой взгляд пополз к Ларисе Витальевне Глуховой… Сидит… ревнует… И правильно делает, потому что мне сейчас одиноко и буквально каждый может стать тем счастливчиком, который…

Нет, не может.

Прошли те беззаботные времена.

– Как супружеская жизнь? – вежливо поинтересовался Андрей Юрьевич.

– Спасибо, хорошо. Я даже не знала, что так бывает…

И это абсолютно честно. На уроках домоводства в школе мне никто не рассказывал о том, что браки могут быть столь оригинальными.

– После отпуска и новогодних каникул тебя ждет интересный проект.

– Ух ты! Надеюсь, вы свалили на меня подобное счастье не потому, что я вышла замуж за Акулу, а потому, что мои таланты зашкаливают за все мыслимые пределы?

– За кого ты вышла замуж?

– За Акулу. Так ласково я называю своего мужа.

Андрей Юрьевич кашлянул и замедлил танец. Подняв голову, я широко улыбнулась – его щеки порозовели, а короткая светлая челка встала дыбом. Соскучился, вот точно по мне соскучился!

Справка

Итоги уходящего года

Итак, мне доверяют интересный проект. Вот что значит удачно выйти замуж! Конечно, жена Дмитрия Сергеевича Кондрашова не может теперь приводить в порядок бывшие коммуналки и вить гнезда мечтательным молодым парам, желающим из однокомнатной квартиры каким-нибудь волшебным образом сделать минимум трехкомнатную.

Я удачно вышла замуж! Ура!

– Очень надеюсь, что ты не решишь кардинально изменить свою жизнь… то есть не станешь домохозяйкой и не сменишь род деятельности, – донесся до меня тихий, но четкий голос Бондаренко. – Мне бы очень не хотелось терять такого сотрудника… и такого человека.

Услышав эти слова, я на миг замерла, а затем шмыгнула носом. Я знала, Андрей Юрьевич меня м-м-м… ценит и уважает, но как же давно я не получала подтверждения этому! Переполненная разноцветными, кисло-сладкими, восторженными и трепетными чувствами, я, не раздумывая, прижалась к нему как можно сильнее. И искренне и, возможно, слишком громко выдохнула:

– Андрей Юрьевич, да я жить без вас не могу!

* * *

Новый год ну никак не может обойтись без шампанского, а корпоративный Новый год и подавно. Сколько месяцев, сколько месяцев я ждала этого замечательного дня, когда плечом к плечу встанут бухгалтерия, дизайнерский отдел, рекламный отдел, мелкое и крупное начальство и прочие, прочие, прочие… Народ закусывает, пьет и болтает, народ дружно сплетничает, заигрывает и совершает неосмотрительные поступки, за которые будет стыдно приблизительно неделю. Хотя пара-тройка персонажей промучается, наверное, чуть дольше – есть среди нас особенно совестливые товарищи, а есть люди с хорошей, я бы даже сказала, глубинной памятью. А есть еще и те, кто совершает такое, что просто невозможно забыть – э-э-э… не будем тыкать ни в кого пальцем.

Уже через два часа я почувствовала непреодолимое болезненное желание напиться. По-гусарски! Шампанское, и только шампанское! Мне захотелось стряхнуть с себя пыль вопросов, постоянно крутящихся в голове, мне захотелось немножечко отомстить, немножечко расслабиться, получить законную порцию комплиментов и не менее законную порцию острых взглядов. Кто скажет, что я не имею на это право? Полагаю, никто.

Дмитрия Сергеевича мы спрашивать не будем. Мой муж не разбирается в таких делах.

– Наташа, ты сегодня необыкновенно хороша, – раздался за спиной довольный голос руководителя коммерческого отдела Ивана Ивановича Мухина.

Вот человек с короткой памятью! Если бы он помнил хотя бы десять процентов хотя бы одной вечеринки, он бы уже давно, как порядочный мужчина, сделал бы предложения руки и сердца Олечке, Светочке, Ирине Константиновне и Инне Григорьевне!

Середа заботливо наполнил мой бокал шампанским и через минуту потянул танцевать.

– Что Бондаренко?

– Доверил суперпроект, – заулыбалась я до ушей, начиная чувствовать свою особую значимость.

– А что Кондрашов?

– Никак не пойму, кто из нас больше любит друг друга, – хихикнула я и, подтолкнув Середу, прибавила шаг, настаивая на вальсе.

– Из вас вышла отличная пара!

– Сама не нарадуюсь!

Каждое услышанное и произнесенное слово уже начинало вызывать смех. Середа принялся рассказывать мне последние новости, и я, развесив уши, сбиваясь с ритма, кивала, хмыкала и ахала.

– Слива ходил к Бондаренко.

– Да ну!

– Ага, просил укоротить тебе не то руки, не то ноги.

– Ноги вряд ли, ноги ему всегда нравились. Я сейчас пойду и приглашу его на танец!

– Жестокая, – усмехнулся Середа.

– Не-а, я чуткая, внимательная и заботливая. Если человеку плохо, то нужно его поддержать! И если не я, то кто же?

– Шампанского?

– Да.

Я старалась не думать о Кондрашове и старалась веселиться, но не очень-то получалось… Где он сейчас? Чем занят? С Германом небось, воркует над «Ониксом»… Ну и пусть!

Наверное, рубашка застегнута на все пуговицы. Волосы в идеальном порядке.

Хмурится, и на лбу появляются морщины.

Серые глаза то темнеют, то светлеют.

И греческий нос по-прежнему остается греческим…

Ну и пусть!

– Еще шампанского?

– Да!

Как мог он искать недостатки в моей внешности, как мог дурно отзываться о моей стрижке и конопушках? Как мог выставить за дверь ради дочери Эммы Фогли и десяти гектаров земли, как мог расчетливо жениться на мне из-за тех же гектаров? Как мог проигнорировать в брачную ночь, как мог отпустить на этот корпоратив до утра?!

– Еще шампанского?

– Давай.

Боже, я все время думаю о нем, я все время мысленно разговариваю с ним… и как же давно это происходит? Боже…

Он целовал меня каждое утро. По-разному, не слишком-то страстно, но целовал… А мне всегда нравились его поцелуи: и простенькие, и редкие настоящие… И взгляды его нравились…

Дмитрий Сергеевич…

Дима…

Вкусное шампанское, и я так необъяснимо счастлива, как подросток, перед которым стоит огромная тарелка с шоколадным пломбиром. И никто не будет жужжать на ухо, что холодное есть нельзя, а в таких количествах и подавно, и никто не отберет эту необыкновенную вкуснятину, потому что кому-то там тоже хочется… Это мое, и только мое…

– Может, вина? Есть белое и красное.

– Нет, шампанского…

Где он сейчас?

Чем занят?

Я бы сейчас его с удовольствием поцеловала, я бы позволила ему все… Уф, эту мысль зачеркиваем. Зачеркиваем два раза!

Нет, я бы позволила ему все. И чтобы его дыхание сливалось с моим, и чтобы подскочила температура до солнечного жара, и чтобы вздох означал момент счастья, и чтобы стон означал… Уф, куда меня занесло. Неужели я хочу быть с ним? Неужели в моем сердце поселилась самая настоящая и неожиданная лю…

– Наташка, ты о чем думаешь? – спросил Середа, приподняв брови. – На твоем лице вот уже двадцать минут тень Бородинского сражения сменяется тенью Пленума ЦК КПСС, и происходит это без перерыва.

Поставив опустевший бокал на стол, я растерянно пожала плечами, поймала пару смешинок и весело ответила не по теме:

– Пойду приглашу Сливу на танец, мне кажется, он будет рад.

Середа опять усмехнулся, покачал головой и забрал у меня бокал.

– Ступай, благословляю. – Он ехидно сморщил нос и потянулся к пачке сигарет. – Уверен, ты найдешь, что ему сказать и на какую ногу наступить.

Поднявшись, качнувшись вместе с залом, помахав Бондаренко (я здесь, я жду интересный проект, и я жить без вас не могу), я двинулась в сторону Бережкова. Походку я позаимствовала у маман (чего ж зря добру пропадать), и вы бы видели, как надулся Вячеслав, как он приподнял на миг тяжелую попу и тут же вернул ее на место!

Я иду, нетерпеливый мой, я иду, пугливый мой, я иду, жадный мой… Тьфу!

– Давай потанцуем, как в старые добрые времена… – многозначительно выдала я, хотя старые добрые времена ничем, кроме как моим частым фырканьем и стандартным: «Нет, Слива, нет, размечтался, вернись на грешную землю», похвастаться не могли.

Вот человек, который сейчас ответит «за всех обманутых девчат».

– Давай, – он важно встал со стула, одернул пиджак и самодовольно улыбнулся.

Пахнуло Hugo Boss и неудовлетворенными амбициями. Я даже побоялась предположить: в какую сторону вильнули его скользкие мысли, в какие кусты их потянуло…

– Как поживаешь, Слава? Каким проектом занимаешься сейчас?

Почему бы не спросить? Почему бы интеллигентно не поинтересоваться? Он – дизайнер. Я – дизайнер. Мы – одна команда!

Еле сдерживая смех, чувствуя, как нервно дернулись ладони Сливы на моей талии, я посмотрела в глаза своему «коварному» врагу и приподняла брови, изображая добрую и внимательную учительницу. Пришлось сконцентрировать разум и волю, пришлось поймать пузырьки шампанского и погрозить им пальцем, пришлось отступить на шаг, потому что моя правая нога уже собиралась сделать свое черное дело, а именно злостно наступить на ногу Бережкова.

– Я тебя, Амелина, вижу насквозь, – просипел Слива, тяжело дыша. – Ты же не зря пригласила меня на танец, да?

– Не зря, – согласилась я, умоляя левую ногу не брать пример с правой.

– Ты грамотно подсуетилась и вышла замуж за Кондрашова. Я всегда знал, что ты умна и хитра… Деньги… деньги подомнут под себя любого… И как у тебя всегда все так ладно получается, а? – Бережков завистливо дернул носом. – А теперь настали будни, да? Теперь тебе нужен кто-то для души и… Я же догадываюсь, почему ты все время крутишься у меня под ногами, почему суешь палки в колеса, почему стараешься заполучить то, что принадлежит мне… Ты гордая, Амелина, и просто так не можешь… то есть…

– Я твои колеса вообще никогда не трогала и уж тем более никогда не совала в них палки. Или ты что колесами называешь? – уточнила я.

– Ты просто так не можешь… – продолжал твердить Слива. – Тебе особые отношения нужны… и эти отношения могу дать тебе только я…

Ну-у-у, я так не играю… (я превратилась в обиженного Карлсона и надула губы). Почему, почему спектакли в театре абсурда такие частые и затяжные? Почему этот третий слева пупырышек на теле у слона никак не успокоится? И как он смеет рассуждать обо мне, о моем муже и о нашей семейной жизни!

Пузырьки шампанского пожали плечами и по одному полетели на волю…

– Слива, оглянись вокруг… – прошептала я, позволяя правой ноге поймать и изрядно придавить ногу Бережкова. – Мы же не в Стране Твоего Маразма, правда? – Левая нога повторила подвиг правой.

– А! – коротко издал Слива, уже опасливо поглядывая на меня.

– Еще одно гаденькое словечко про меня и моего мужа, и твои колеса покатятся по этому полу, как…

– Амелина… ты сейчас серьезно или играешь?..

Смех, я вам скажу, это такая слабо контролируемая штука… И смеяться-то я вроде не собиралась, а уж как-то так вышло…

Вот Слива Бережков, а вот я… И что я тут с ним делаю? Этот вопрос окончательно подкосил мою закаленную в боях нервную систему, я развернулась и потрусила к Середе, разбрасывая в стороны пучки и горсти уже обозначенного смеха. Глупо, бесконечно глупо тратить драгоценное время на пустоту… Этот враг давно побежден, более того, вычеркнут из списка бывших, настоящих и будущих врагов! Он неинтересен.

И за это нужно выпить!

– Шампанского? – безошибочно понимая мой настрой, спросил Середа.

– Ага, – кивнула я и плюхнулась на стул.

Пузырьки, пузырьки, пузыречки…

Но усидеть на месте было сложно – в груди рос и разгорался огненный шар непокоя. Я схватила салфетку и бросила ее обратно, откусила сначала огурец, затем перец, затем слопала ложку салата, затем закинула ногу на ногу, тут же передумала, подвинула стул к столу, отправила в рот кусок безвкусной селедки и… поймала насмешливый взгляд Середы.

– Почему ты на меня так смотришь?

– Говори.

– Что?

– Что на душе, то и говори.

Сделав еще один глоток шампанского, шмыгнув носом, оглядев зал, беспокойно покусав губы, я без проблем выдохнула множество слов и знаков препинания:

– Мне нужен билет на поезд, мне нужен конь… особенный – ахалтекинец… еще машина – гоночная… Мне нужны рельсы и шпалы, поле, дорога… Одежда! Мне нужна одежда! В обтяжку: чтобы ни одной лишней пуговицы не было… – Я зацепила рукой стакан, он послушно улегся набок, но моего внимания не получил. – И музыка! Такая: туду-дум, туду-дум… И чтобы на меня смотрели…

– Кто?

– Не знаю.

– Какие глаза?

– Серые. И пусть будет холодно, очень холодно. Ветер, сумасшедший ветер в лицо…

– Зачем?

– Чтобы ехать, скакать, мчаться, обгонять! И чтобы было невозможно трудно, и нет мыслей в голове, кроме одной…

– Какой? – Усмешка Середы стала еще заметнее. – Какой, Наташка?

Какой? Я попыталась поймать утраченное продолжение фразы и не смогла – в голове перепутались цвета и запахи, выдумка и явь. Но через секунду, к своему абсолютному изумлению, я услышала собственный голос:

– …кроме одной: домой, мне нужно домой.

– Так иди, – Середа пожал плечом, неторопливо наполнил вновь опустевший бокал полусладким-полупредательским шампанским и добавил: – Иди, чего сидишь?

Мне здесь нечего делать – он прав, – мне здесь совершенно нечего делать…

Здесь непокой, здесь скучно, здесь болезненно чего-то не хватает.

Домой.

Да…

Мне нужно домой…

– Увидимся, – бросила я и поднялась со стула (мне показалось, что я сделала это весьма торжественно).

– Проводить?

– Нет, спасибо.

Ноги пружинили, но это даже радовало…

Мы, молодежь, не ищем легких путей…

Мы выбираем цель и… и смело устремляемся вперед!

– Осторожнее! – раздался чей-то голос.

Мы, молодежь, умеем преодолевать препятствия.

Я на всякий случай высоко подняла ногу и перешагнула невидимую преграду.

Мне нужно домой, понимаете?..

Там Герман с блокнотом, там Ада Григорьевна с творожной запеканкой, там мой муж с «Ониксом»… и там мой новый диван, на который я лягу, закрою глаза и… сами знаете что сделаю – усну!!!

Пальто никак не хотело надеваться, оно подло обманывало меня, настаивая на четырех рукавах и пуговицах с трехзначным кодом на каждой. Но мы, молодежь, умеем преодолевать препятствия… Подумаешь, четыре рукава! Подумаешь, секретные коды!

А на улице было темно и прекрасно: разноцветные новогодние лампочки приветливо махали мне с деревьев и с рекламных щитов, кружевные снежинки медленно опускались на скамейки, деревья и нос… они танцевали с моими конопушками (не верите? но это так…)… ветер был приятен и скромен, точно вдруг, случайно, подсмотрел чью-то сокровенную тайну…

Я стояла на ступеньках, раскинув руки, улыбаясь до ушей и обожала весь этот сказочный мир, каждую мелочь, каждую песчинку и соринку, каждый комочек снега и…

Справка

Панорама ближайших окрестностей

Весомой частью панорамы ближайших окрестностей являлась машина Дмитрия Сергеевича Кондрашова. Стекло со стороны водителя уверенно поползло, и я уже знала, чьи глаза сейчас холодно сверкнут в темноте…

Из последних сил я попыталась втянуть в себя пузырьки шампанского, но они жестоко, точно подростковые прыщи, вылезли на лбу и сложились в идеально ровную, убийственную фразу: «Это я – твоя жена». Далее голова уже жила своей жизнью, руки и ноги – своей, а сердце пело до неприличия радостный гимн, пихая локтем легкие, подмигивая обалдевшей душе…

Как давно он приехал?

Сколько часов сидит в машине?

Сколько еще собирается просидеть?

Он бы мог позвонить, но не сделал этого… Почему?

Он приехал за мной… За мной!

Сколько часов он сидит в машине?

Сколько еще собирается просидеть?..

– Дима!!! – крикнула я так, что кошки вздрогнули на соседних улицах. – Я здесь!!!

Дверца легко распахнулась, и он вылез из машины.

– Я вижу, – раздался ровный голос.

Он волновался! Конечно, волновался! И наверняка ревновал! Он скучал… бесконечно скучал и мечтал увидеть меня хотя бы на секунду… Посмотрите на него, какой он красивый, какой мужественный… и у него греческий нос! Завидуйте! У моего мужа греческий нос!

Я подпрыгнула на месте от переизбытка чувств и, не опуская рук, устремилась вниз по ступенькам. Лампочки скакали, мир переливался всеми цветами радуги, от пузырьков шампанского щекотало в носу… Глотнув ветра, споткнувшись, я счастливо засмеялась, споткнулась еще раз и на удачу спилотировала прямо в руки Дмитрия Сергеевича.

– Добрый вечер, – выдохнула я, пытаясь обрести равновесие. – Добрый вечер.

– Наташа…

Он приехал за мной! За мной!

Он просидел бы всю ночь в машине ради меня! Я…

Как же много лампочек вокруг… как много музыки и как хорошо!

Я закинула голову назад, увидела миллион звезд и по-детски мягко улыбнулась… Сильные руки крепко держали меня за талию… небо кружилось, будто я на карусели и… и… и…

Глава 18

Вопрос на засыпку: Чем пахнет Новый год?

Ответ: Конечно же, счастьем…

– Вы пришли меня поцеловать? – Я медленно повернула голову, проклиная корпоратив, Середу, утреннее похмелье, и посмотрела на Кондрашова.

Он стоял около двери моей спальни, спокойный, чуть усталый и уже до боли родной. Я бы с радостью сейчас взъерошила его волосы… а впрочем, о чем это я… В голове стрельнуло, в животе загудело, а виски сдавило так, что захотелось издать протяжный душераздирающий стон. Я больше никогда не буду пить шампанского. Ни-ког-да. Обещаю…

– Нет. – Он коротко улыбнулся. – Я пришел задать тебе один вопрос…

– Какой? – натягивая одеяло до подбородка, спросила я.

– Почему ты вчера называла Германа папой?

Мир рухнул! Я зажмурилась и попыталась собрать в кучу жалкие крохи, на которые рассыпалась моя девичья память. Но, увы, похвастаться мне было нечем… лишь мутные невыразительные картинки пролетели перед глазами, и оставалось только зажмуриться и буркнуть: «Я, пожалуй, еще посплю», что я и сделала. Раздался сухой щелчок дверного замка – Дмитрий Сергеевич оставил меня наедине с похмельем…

Как я кричала «Дима!!!» – помню, как смотрела на звезды – тоже, а дальше… Ну же, память, давай, убей меня наповал правдой, мне необходимо знать, куда меня вчера завела кривая дорожка…

Так… В машине было прохладно и уютно, я пела песни и (о ужас!) каждую посвящала Кондрашову. А как он реагировал на это, я вряд ли когда-нибудь узнаю…

Нас встретил Герман, в темных штанах, рубашке и сине-зеленом джемпере… Бровь! Я запомнила его правую бровь – удивленно приподнятую домиком! И, да, именно в этот момент я бросилась на его клетчатую грудь, пустила дочернюю слезу и первый раз назвала его папой… Ну и что? Подумаешь! Может, мне приятно общаться с Германом, может, я одобряю выбор моей необыкновенной мамы, может… может, мне отеческой любви не хватает!

Абсолютно войдя в роль несчастной сироты, я стукнула кулаком по краю пододеяльника и заныла от пушечного выстрела в голове. М-м-м… проклятый алкоголь…

Еще я вспомнила, как коснулась мягкой кровати, как укутал меня запах привычных вещей, как стало тепло и спокойно и… и раздался сухой щелчок дверного замка. Дмитрий Сергеевич выполнил свою благородную миссию и ушел. Н-да… вечер оказался каким-то неплодотворным и коротким. И я, увы, не была на высоте.

Хм, почему я назвала Германа папой?

А не нужно куролесить с моей мамой!

* * *

– В этом году праздничная суета меня ужасно утомляет. Елки, шары… кстати, кто украшал дом? Это перебор, моя дорогая, ты же дизайнер, нужно, в конце концов, знать меру. – Эмма Карловна Фогли, постукивая шпильками высоких красно-коричневых сапог, зашла в гостиную и замерла перед высоченной елкой. – Твоя работа? – Ее укоризненный взгляд остановился точно на мне.

– Да, – вяло ответила я, попивая ледяной апельсиновый сок. К обеду в измученном организме произошли положительные перемены, и я уже была без пяти минут бодра и добра. Одним словом – распогодилось.

– Дима у себя?

– Ага, работает в кабинете. С Германом.

– Я все думала, почему меня нервируют предстоящие праздники… – мама раздраженно поправила волосы, еще раз посмотрела на елку, коротко вздохнула и уверенно прошлась по комнате, демонстрируя фигуру манекенщицы, бриджи «а-ля наездница», белую блузку, щедро украшенную кружевами, серьги, наверняка ранее принадлежащие императрице Екатерине II, и кольцо с огромным жемчугом, которое на любой другой женщине смотрелось бы нелепо, но только не на Эмме Фогли! – Просто я никак не могла решить: где и с кем буду встречать Новый год. За границу меня совершенно не тянет, вечеринки в галерее надоели… ты понимаешь, о чем я?

– О да. Хотя я не представляю, как можно отказаться от вечеринок с морепродуктами…

– Не паясничай. – Мама села в кресло напротив, закинула ногу на ногу и мечтательно посмотрела в окно. – Сегодня я опять приехала без приглашения… – тихо произнесла она, и на ее губах заиграла загадочная улыбка. – Так вот, – добавила она уже громко и четко, – этот Новый год я буду встречать вместе с вами. Ты рада?

– Очень.

– Собственно, я и приехала об этом сообщить.

Интересно, кому сообщить? Мне? Кондрашову? Или… Герману?

Отставив стакан с соком, вытянув ноги, я глубоко вздохнула и закрыла глаза от удовольствия. Во мне вдруг задрожало и запрыгало столько чувств, что губы сами растянулись в блаженную улыбку. Я первый раз действительно почувствовала приближение Нового года – приближение доброго теплого торжества, когда звенят бокалы, когда по-особенному сияют звезды, когда взрываются петарды, когда тайные мечты получают дополнительный шанс и надежду. Герман, удачи! Возможно, тебе нужна именно такая женщина…

– Эмма, здравствуй, – раздался голос Дмитрия Сергеевича, и я, вздрогнув, открыла глаза.

Он стоял совсем рядом… совсем рядом…

Вчера я посвящала ему песни, пропитанные шампанским и страстью…

И, если честно, совсем не жалею об этом…

И вчера я так много поняла и так многого захотела, и месть, игра не имели к этому никакого отношения. И пузырьки шампанского тоже не имели к этому отношения, зато мои сердце, душа и еще один очень серьезный мужчина с греческим носом стали главными участниками драмы под названием «Это все, что тебе нужно»… Приблизительно так.

Взгляд настойчиво пополз по фигуре Дмитрия… Сергеевича (так ребенок осваивает новую территорию, так луноход пробует на вкус чужой грунт, так я через сто лет после свадьбы знакомлюсь со своим мужем…). Он тоже посмотрел на меня и чуть заметно кивнул.

– Привет, – махнула рукой мама, не замечая накала страстей, недосказанности и вечного «быть или не быть, вот в чем вопрос». – Не думала, что застану тебя, но тем лучше. Новый год я решила отмечать вместе с вами, надеюсь, ты не против?

– Как я могу быть против? Я и сам хотел предложить.

– Ты замечательный зять.

– А ты замечательная теща.

Они улыбнулись, обменявшись любезностями, и уставились на меня.

– Да, бесспорно, вы оба – просто потрясающие люди, – бросила я, зная, что в ответ ожидают совсем другое.

– Ты не против, дорогая? – Моя бесподобная мама приподняла идеальные брови, но ни одной морщины на лбу не образовалось.

– Конечно, нет. Чем больше народу, тем лучше. Давно мечтала встретить Новый год по-семейному… Будем читать стихи, водить хоровод, обмениваться подарками, дружно загадывать желания и пить шампанское.

При последнем слове Дмитрий Сергеевич еле заметно усмехнулся, намекая на вчерашний бурный вечер, вернее, на мое дурное поведение, воспоминания о котором я бы не назвала яркими. А мне не стыдно, не-а. Я смело поймала сдержанность серых глаз и, не стесняясь Ее Величества Эммы Карловны Фогли, показала ему язык.

– Я вижу, у вас абсолютное взаимопонимание, – в свою очередь усмехнулась мама, многозначительно поглядывая в мою сторону, – начинаю чувствовать себя лишней… Пожалуй, пойду пообщаюсь с Адой Григорьевной, интересно, что она планирует приготовить для праздничного стола?..

Она неспешно направилась к двери кухни, но около лестницы остановилась и свернула в правое крыло дома – в сторону кабинета, в сторону Германа… Новогоднее меню, видимо, сейчас имело куда меньше значения, чем стройный, подтянутый обладатель солидного блокнота в кожаном переплете.

– Один, два, три, четыре, пять… – тихо начала я считать вслух.

Теперь брови Дмитрия Сергеевича поползли на лоб.

– …шесть, семь, восемь…

– Наташа, могу я спросить…

– Можете. – Я резко поднялась с кресла и решительно подошла к «наилюбимейшему мужу», но через секунду укол шкодливого настроения заставил меня сделать еще один маленький шаг вперед. Не удержавшись, я дотронулась кончиками пальцев до уголка кармана голубой рубашки (его рубашки!) и скорее угадала, чем почувствовала напряжение в каждой клеточкие тела Дмитрия Сергеевича. Мысленно я поблагодарила его за то, что он вчера приехал за мной (так неожиданно приехал!), и, прогоняя блаженное смущение, продолжила: —…Девять, десять… Пора!

Схватив Дмитрия Сергеевича за руку, не давая опомниться, я потянула его к кабинету, вернее, к дальней лестнице правого крыла.

– Наташа… – удивленно произнес он, но мое имя улетело к потолку, не задев ни шаров на елке, ни прозрачных висюлек люстры.

– Скорее, – лишь бросила я и умоляюще добавила: – И тише, прошу вас, тише.

Больше попыток к сопротивлению Дмитрий Сергеевич не делал, то ли и его разобрало любопытство, то ли он попросту решил не связываться со своей ненормальной женой на случай, если это опасно для жизни.

Мы нырнули под лестницу, я распахнула дверь и устремилась по узкому тесному коридору к вожделенной замочной скважине.

Прости, мама, прости, Герман, но я должна знать все… И эти волнение и грех я хочу разделить с самым близким человеком на свете – моим мужем!

– Мы будем с вами подслушивать и подглядывать, – честно прошептала я, тыкая пальцем в замочную скважину. – Я должна знать, что между ними происходит, понимаете?

– Нет, – честно ответил Кондрашов, покачав головой.

– Я подозреваю маму и Германа… что же здесь непонятного?

– В чем подозреваешь?

– В… ну-у… между ними что-то есть…

Дмитрий Сергеевич обдал меня таким взглядом, что во рту пересохло. Как виноватый котенок, я вжала голову в плечи, наконец-то отпустила его руку и сморщила лицо, что, как я надеялась, вызовет понимание и жалость.

– Да ладно вам, – прошептала я. – Иногда же можно…

Но, как оказалось, мысли моего умного мужа работали совсем в другом направлении…

– Как часто ты здесь бываешь и как часто подслушиваешь?

Черт! Испортил культурный вечер! Билеты в партер пропадают почем зря! Там, за дверью, происходит нечто интересное и очень важное, а здесь – в тесном коридоре… а здесь…

– Иногда, – честно ответила я, и, больше не тратя время попусту, метнулась к замочной скважине.

В кабинете звенела легкая прозрачная тишина, и тем было невероятнее, и тем было острее… Герман стоял около шкафа, спиной ко мне, а Эмма Карловна Фогли в «кадр» не попадала… Неужели я ошиблась, неужели мама блуждает по дому (рассматривает картины или книги), неужели ее путь лежал не в кабинет…

И вдруг изображение качнулось, точно тяжелая птица вспорхнула с ветки и понеслась неизвестно куда. Появилась Она и, не разбрасывая слов, не делая лишних движений, прижалась к Нему. Руки скользнули по рукам, щека коснулась щеки… Герман, Герман, держись!.. Его ровная спина обмякла, раздался глухой звук, и я догадалась – это упал блокнот…

Мелодраму под названием «Сопротивление бесполезно, или Они жили долго и счастливо» досмотреть не удалось, тяжелая рука легла на мое хрупкое плечо, и уже через секунду я стояла, прислонившись к стене, нос к носу с Дмитрием Сергеевичем. Помедлив, он сам заглянул в замочную скважину, тут же выпрямился, и наши взгляды вновь встретились. Ой, ой, ой… Сейчас мне надерут уши…

Акула, передо мной стояла Акула.

– Как часто ты здесь бываешь и как часто подслушиваешь? – тихо повторил он свой вопрос.

– Пару раз было, – прошептала я, надеясь на помилование и удовольствие от проклюнувшейся правды. – Мы же с вами все равно поженились, – «наивно» пожала я плечом, – так что никаких тайн между нами быть не может.

Мы смотрели друг на друга.

«Ты знаешь все?» – спрашивали его глаза.

«Да», – твердо отвечали мои.

А вы как думали, Дмитрий Сергеевич? Анчоусы – они такие… они маленькие и вредные… от них вообще много хлопот… А уж если идет речь об анчоусах из хорошей семьи!.. Не завидую вам, да, не завидую.

Я покосилась на замочную скважину и закусила губу – неловкость происходящего наконец-то дошла до моей ослиной башки. Но я же хотела только узнать, только разведать, да и чего они там могли сделать? Не успели бы ничего.

– Пойдем. – Теперь он потянул меня за руку, и я, как Пятачок с воздушным шариком, полетела за своим Винни Пухом.

– Вот поэтому я и называла Германа папой, – напоследок объяснила я, пытаясь понять настроение Акулы. С одной стороны, меня застукали за подглядыванием и подслушиванием, с другой – не мне испытывать неловкость, когда тайное стало явным.

Да, я знаю, что месяц назад вы прилепили ко мне ярлык «Первый блин комом» и что конопушки вам не нравятся…

Неужели вам не нравятся мои конопушки? И стрижка, и ноги? Да где вы еще видели такую красоту!

Остановился Дмитрий Сергеевич только перед аркой левого крыла, наверное, я должна была это понять как: ты наказана, марш в свою комнату и не выходить до ужина. Но на его лице я не отыскала знаков злости или раздражения, лишь усталость собралась морщинами на лбу, и блеск, блеск глаз, который я пока не знала как объяснить…

Надув губы, как и положено безвинно пострадавшей, я хмыкнула, развернулась и зашагала в малый каминный зал. Хорошо, я побуду на своей территории, тем более что мишурой и шарами украшены еще не все окна и стены. Хорошо, я подумаю о своем поведении, но и вы подумайте о своем.

Ах, Герман, ах, мама… похоже, вам не нужны слова… похоже, часы пробили ваше время – бом-бом-бом… похоже, мир порядка и правил рухнул перед миром шарма, ароматами вишневого дыма и японских духов… Пусть будет так. Есть в этом невероятная гармония, и есть в этом и мое счастье. Я вспомнила первое знакомство с Германом, я вспомнила его классическое «если вам что-нибудь понадобится…», поздравительную открытку, подаренную мне вместе с шампанским по поводу бракосочетания, я вспомнила каждую нашу встречу в подробностях и до трепета и восторга захотела, чтобы у них все получилось.И еще я захотела положить под елку заботливо выбранные подарки и для Германа, и для мамы…

– Наташа.

Только сейчас я сообразила, что Дмитрий Сергеевич вовсе не собирался оставлять меня в одиночестве, он тоже зашел в каминный зал и остановился около дивана.

– Что?

– Нам нужно поговорить.

– Я вас внимательно слушаю.

Но я откровенно врала, слушать внимательно я сейчас была не в состоянии. Волнение, каждый раз появляющееся при встрече с Дмитрием… Сергеевичем, и робкий страх, объяснение которому теперь лежало на поверхности, зашевелились в душе и не дали устоять или усидеть на месте. Как остановить эти не поддающиеся контролю чувства и зачем их останавливать, если на душе так хорошо…

Мне нужно было срочно чем-то занять руки, ноги и голову, и я направилась к шкафу. Распахнула дверцы и достала огромную коробку с оставшимися новогодними украшениями. Каким чудом она влезла в шкаф, являлось загадкой, но искать иное место мне было лень.

Притащив коробку к окну, я оценивающе оглядела шторы и пришла к выводу, что красные бусы лучше пристроить именно здесь.

Но взгляд уходил в сторону, взгляд устремлялся к Дмитрию Сергеевичу Кондрашову…

Руки дрожат, наверное, я сейчас разобью целую кучу шаров.

Сердце стучит, наверное, я сейчас рухну в обморок.

Глаза щиплет, наверное… наверное, я сошла с ума.

Нет, не влюбилась. Точно не влюбилась. Даже не думайте об этом!

Я оглянулась.

Влюбилась, влюбилась, влюбилась… почти… еще шаг, еще миг… или это произошло давным-давно? При первой встрече? В загсе? В ресторане?

Дмитрий Сергеевич смотрел на меня, прищурившись, будто увидел в первый раз и удивился и будто смотреть на меня ему очень приятно. Похоже, его настроение изменилось, похоже, он забыл и о замочной скважине, дарующей кабинетные тайны, и о моих наглых ушах… Мне нравился этот взгляд, он пьянил и еще сильнее разжигал волнение и страх. И так как сбежать не представлялось возможным, а очень хотелось, я сделала иную попытку унять беспокойство – подхватив бусы, я полезла на подоконник.

Смертельный номер – кошка на карнизе! Без пяти минут птица, без пяти минут влюбленная в собственного мужа женщина…

– Вы хотели со мной поговорить, – напомнила я, поднимая руки вверх. Куда, куда пристроить эти бусы? Нужно было сначала прикинуть, за что их зацепить, а потом уж совершать акробатические трюки.

За спиной раздались шаги, и ладони Дмитрия Сергеевича коснулись моих ног. Моих слишком длинных для него ног… он же любит покороче… Как стало жаль, что я в джинсах, а не в чулках и короткой юбке, я бы могла почувствовать его тепло… столь долгожданное тепло.

– Ты можешь упасть.

– Я? Никогда! – фыркнула я, потянулась, оступилась и полетела вниз…

Его руки уверенно подхватили меня, развернули, точно куклу – лицо к лицу, и замерли на талии. Он не дышал, я тоже. Глаза жгли глаза, губы требовали поцелуя. Что со мной… Ну же, столь необходимые задиристые слова, где вы? Помогите. Но из огромной кучи мыслей невозможно было выдернуть одну – самую нужную.

Он прижал меня к себе еще сильнее, рука взметнулась вверх, к моему подбородку. Шагнул вперед, и я коснулась подоконника. Стены, картины, светильники и мебель медленно поплыли в сторону… И он поцеловал меня слишком нетерпеливо, слишком требовательно. И я поддалась и тут же рассердилась на него и на себя! Нет, этого ничтожно мало ( этого так много!), нет, я не могу быть минутной, временной ( я согласна на все!), нет, наши отношения иные, и мне нужны слова, много слов ( хотя бы одно, только одно…).

Оттолкнув Дмитрия Сергеевича (уже невозможно, невозможно называть его так), я вырвалась из крепких объятий и метнулась к дивану. Лучшая защита – это нападение? О, в моей душе сейчас клокочет такая буря, что на всех и за всё хватит!

Мне тяжело и больно! Мне душно, еще немного, и непрошеные слезы обожгут глаза! Обидно, обидно…

– Я тоже хочу с тобой поговорить, – бросила я, вцепившись в спинку рядом стоящего кресла. – Ты меня с кем-то путаешь, с женой так не обращаются. Я не пункт в твоем расписании, я не строчка в ежедневнике Германа, я не являюсь гектарами земли, и я не часть проекта «Оникс»! – Не знаю отчего, но мои щеки вспыхнули… – Как ты мог тогда выставить меня за дверь? Поломать мою карьеру? Я хочу услышать правду и только правду!

– Правду? – уточнил он, будто боялся, что как раз этого-то я и не выдержу.

– Да!

– Что ж… – многообещающе ответил он, нервно сунув руку в карман. – Ты, – произнес он твердо, – ты оказалась той женщиной, которая перевернула мою душу вверх тормашками. Одного взгляда хватило, чтобы понять – покоя больше не будет. Нелегко признавать свое поражение, и я не собирался этого делать. – По его лицу пронеслась тень. – Ты мне не подходила, совсем не подходила, и, если бы ты осталась, я бы… – Он заглянул мне в глаза. – Если бы ты осталась, я бы не смог отказаться от тебя.

Бусы, свешивающиеся с подоконника, не выдержали накала страстей, вздрогнули и полетели на пол. Загремели, не то от возмущения, не то от сочувствия, и затихли, ожидая продолжения. А продолжение не заставило себя ждать…

– Ага, и тогда долой расписание и покой. Как много бы ты потерял! – выпалила я, впитывая в себя лишь последнее его предложение. «Если бы ты осталась, я бы не смог отказаться от тебя».

– Да, и тогда долой расписание и покой… Но что толку в расписании, если его не помнишь, зачем назначать встречи, если тянет домой, зачем закрывать дверь кабинета, если все равно слышится… твой голос… Я попросил Германа отказаться от твоих дизайнерских услуг, но я испытал огромную радость, когда оказалось, что именно ты – дочь Эммы. Будто все сразу встало на свои места. Ты была так красива тогда… в галерее… Ты всегда красива. – Его взгляд стал горячим и топким, и этот взгляд бесцеремонно обжег мои руки, ноги, щеки и даже нос. – Тебе принадлежала земля, без которой мой проект шел ко дну, и я готовился к долгим переговорам, я полагал, что ты вытрясешь из меня кучу денег или попросту откажешь, но я тебя недооценил…

– Не ожидали предложения руки и сердца, да? – ехидно спросила я, вновь переходя на «вы», прогоняя услышанное прочь.

Я не буду, не буду ему верить, ни за что.

– Не ожидал.

– А зачем согласились? Зачем женились на мне? Я бы землю и так отдала.

Эти вопросы уже давно не давали мне покоя, то есть я догадывалась, что скорее всего для продолжения рода, но, люди добрые, кто ж его так продолжает?!

Дмитрий Сергеевич коротко улыбнулся – робко, по-мальчишески, бесшумно вздохнул, вынул руку из кармана и ответил:

– Не так-то легко прожить без тебя даже один день, Наташа.

– Что?..

– Не так-то легко прожить без тебя даже один день, Наташа, – повторил он тише, и столько искренности прозвучало в его голосе…

– Наглая ложь! – возмущенно выпалила я, отчаянно ударяя кулаком по спинке кресла. – Да после свадьбы ты отправился в офис, вместо того чтобы остаться со мной! Признайся, не было же никаких встреч, ты подговорил Германа… признай это.

– Признаю, – вновь улыбнулся он, и от этой открытой и честной улыбки я потеряла дар речи. Он вдруг стал совсем другим: исчезла сдержанность и сухость, исчезли морщинки и холод, исчезли тире и вопросительные знаки… Акула уплыла в неизвестном направлении, и почему-то именно в этот момент я почувствовала себя беззащитной, хотя, казалось, должно быть наоборот… – Я сопротивлялся как мог до свадьбы и после, я отчаянно лгал себе, прикрываясь тем, что хочу сохранить прежнюю размеренную жизнь, я строил планы и глупо отодвигал тебя в сторону, мне все казалось, что победить те бесконтрольные чувства, которые не давали мне есть, пить и спать, очень просто, но это оказалось невозможно… И мне нужно было бороться не с собой, а за тебя… Я хотел тебя обнимать, целовать, но чертова гордость умоляла не поддаваться! Один твой взгляд, одно слово лишали меня разума и воли, я не знал, чего ждать от тебя через секунду, – его голос дрогнул, – я боялся ошибиться и иногда трусил, как подросток. И я тоже пытался понять – почему ты решила выйти за меня замуж? Этот вопрос и меня мучил и мне не давал покоя… Я до сих пор не знаю на него ответа.

– Все очень просто. Во-первых, из вредности, во-вторых, я пообещала себе, что выйду замуж за самого необыкновенного мужчину на свете, извините, но таких, как вы, больше нет… Да и навалилось на меня тогда слишком много – мама, бывший муж…

– Я ревновал к нему.

– Зачем?

Дмитрий Сергеевич усмехнулся с грустью:

– Хороший вопрос.

– Но вы игнорировали меня, сто раз игнорировали!

– Возможно… временами, да. Но я давал нам шанс получше узнать друг друга. Стерпится – слюбится – не мой девиз.

– И чего вы хотели? Чтобы я влюбилась в вас, как ненормальная?

– Опять нужна правда?

– Не вздумайте врать!

– Да, именно этого я и хотел. Чтобы ты всегда была рядом и чтобы ты была счастлива.

– Прекрасно… – выдохнула я и закрыла глаза. Я, значит, пеньюары на себя натягиваю, мучаюсь, а он меня приручает!

– Иногда мне казалось, что невозможно подойти к тебе, – произнес он тихо, скорее для себя, чем для меня. Шаг, еще шаг, он шел ко мне… – Невозможно дотронуться, обнять, прижать… Иногда мне казалось, это сон – я зайду в твою спальню и увижу только идеально заправленную кровать и пустоту… – Его голос дрогнул от волнения. – Мне уже давно не нужны расписание и покой, и я благодарен тебе за то, что моя жизнь и моя душа перевернулись вверх тормашками…

Он остановился совсем рядом и замер, ожидая ответа.

Сколько раз я мечтала услышать нечто подобное, сколько раз я представляла, как неприступный и холодный Дмитрий Сергеевич Кондрашов протянет мне свои чувства и признает полное и безоговорочное поражение. Сколько раз! Не счесть. В этот день наверняка должен был грянуть гром, а с неба должны были посыпаться конфетти, во всяком случае, я на это очень и очень рассчитывала. Эй, любовь, где ты? Это же так просто – любить! Меня любить!

Сколько раз я мечтала услышать нечто подобное. Я объявляла ему войну – да, войну. Почему бы не помечтать, если обида и гордость сдружились на долгие времена, если приключения зовут и обещают кучу радостных победных минут, если противник умен и опасен? Почему бы не помечтать?

Да, я умею смеяться, даже если едкая грусть караулит у двери, я умею отталкиваться от берега, поворачивать лодку против течения и плыть, плыть, плыть… Но я совершенно не знаю, что делать, когда самые тайные мечты сбываются, когда серые глаза смотрят столь пристально и столь горячо… И эти глаза не лгут.

Я хотела выйти замуж за самого необыкновенного мужчину, такого, чтобы увидеть и ахнуть, чтобы самой себе начать завидовать – и вот он передо мной. И это – мой муж… Самый лучший, самый необыкновенный, самый красивый муж. Как же хочется протянуть руку, дотронуться до него…

Дмитрий Сергеевич, правда состоит в том, что и моя душа уже давно забыла о покое… и я тоже благодарна вам за это. И я больше никогда не буду лгать собственному сердцу…

Но произнести вслух эти слова я не успела – открылась дверь, и в малый каминный зал вплыла мама.

– Салат оливье, селедка под шубой, утка с черносливом, творожный торт… Я больше ничего не запомнила, но Ада Григорьевна, я уверена, приготовит самый вкусный ужин на свете. – Она остановилась около коробки с елочными украшениями и капризно сморщила нос: – Наташа, сколько можно украшать дом? Скоро нам ступить негде будет. Дима, повлияй на свою жену.

Но Дмитрий Сергеевич не порадовал тещу ожидаемым ответом. Он сдвинул брови, кинул на нее сердитый взгляд и твердо произнес:

– О чем ты? Наташа может делать все, что захочет, – это ее дом. – И устало добавил: – Эмма, ты забыла: Нового года много не бывает.

Моя мама приподняла правую бровь, выказывая явное удивление, и поджала губы, а я расслабилась, самодовольно хмыкнула и подарила мужу нежный и трепетный взгляд (как в кино!), а еще я подарила ему многообещающую улыбку (как в кино!), а еще я мысленно поклялась, что отныне сама буду целовать Дмитрия Сергеевича каждое утро (как в кино!). Осталось только совершить самый последний безумный поступок… самый последний… И этот поступок намечен на двенадцать часов ночи.

«Не так-то легко прожить без тебя даже один день, Наташа».

Очень хочется это услышать еще раз…

* * *

До вечера я практически не покидала левого крыла дома – беспокойная душа температурила и кашляла, беспокойная душа перебирала слова, пела, плясала, затем опять температурила и кашляла.

За ужином, ковыряя вилкой куриные котлеты, картофельное пюре и сырную закуску с помидорами, я была трепетна и тиха, ни разу не подколола витающего в тех же облаках Германа, зато случайно рассыпала сахар и разлила чай. Я чувствовала на себе особый горячий взгляд Дмитрия Сергеевича и взволнованно поглядывала на настенные, настольные и напольные часы. Между нами была история, между нами была правда, и между нами был всего один вопрос… всего одна снежинка, растопить которую так сложно и так просто.

– Спокойной ночи, – дежурно произнесла я, когда закончился блок поздних телевизионных новостей.

– Спокойной ночи, – ответил Герман и издал еле слышное «кхм». Это «кхм» вмещало в себя очень много вишневого дыма и аромата японских духов, и это «кхм» переводилось абсолютно для всех одинаково: «Продолжение следует…»

– Спокойной ночи, Наташа, – полетел ко мне сдержанный и одновременно мягкий голос Акулы.

«Увидимся», – мысленно пообещала я, превращаясь в упертого анчоуса.

В спальне мне сразу стало тесно. Что там пишут в книгах про чувственный огонь и что там пишут про всепоглощающую страсть? Когда темнеет в глазах, когда сердце выпрыгивает из груди, когда трясутся руки и прошлое тает и превращается в послушное и несгибаемое «да». Какая разница, кто к кому придет?.. Скажите мне: какая разница?

«Не так-то легко прожить без тебя даже один день, Наташа».

Не так-то просто прожить без тебя даже один день, Дима.

Какая ерунда беспокоила меня раньше… какая ерунда!

Мысли улеглись только к двенадцати (покоя в чувствах я не ждала – напрасная трата времени), натянув бордовую шелковую пижаму, я поправила волосы, две секунды подарила зеркалу и шмыгнула за дверь. Мне показалось или дом замер? Точно побоялся отвлечь, спугнуть, точно наконец-то дождался желаемого…

Бесшумно ступая по ковровой дорожке коридора, я улыбалась, вспоминая первый вечер, проведенный здесь. «Наташа, а как вы обычно отмечаете праздники? Скоро Новый год». Кто ж знал, кто ж знал… И погода в тот вечер играла свой спектакль, не выпуская меня на улицу, и «Кьянти» казалось особенно вкусным и терпким, и любопытство обещало так много…

Нарочно не включая свет, я сделала еще один шаг и еще и в арке левого крыла увидела четкие очертания широкой фигуры Дмитрия Сергеевича. Он шел ко мне – навстречу.

– Дима…

– Наташа…

Его нежные, сильные руки скользнули по моей талии, а губы сразу нашли мои губы. Это был самый вкусный, самый важный и самый лучший поцелуй в моей жизни – мурашки волной побежали по телу, лишь подчеркивая нетерпеливое возбуждение, дыхание участилось, а в груди вспыхнул огонь, тот самый – чувственный и книжный…

Мы так долго мечтали об этом в одиночестве, мы так долго играли в прятки и не находили друг друга… Он был тысячу раз прав, и я была тысячу раз права, и абсолютно не важно, кто и в чем…

– Дима…

– Наташа…

– Я шла к тебе.

– А я к тебе.

– Здорово, да?

– Да. – Он улыбнулся и поцеловал меня иначе – неторопливо, долго. И этот поцелуй тоже оказался самым вкусным, самым важным и самым лучшим. Остатки сил улетучились, голова закружилась, ноги ослабли, но тут же Дима подхватил меня на руки и понес к спальне. Скользкая ткань пижамы и тонкая ткань рубашки отчаянно мешали и дразнили, и я жутко разозлилась на них, а заодно и на все пуговицы, вместе взятые. Я плохой дизайнер… очень плохой дизайнер – нужно было поставить диван прямо в коридоре!

Осторожно Дима положил меня на кровать, сел рядом, наклонился и заглянул в глаза. Его пальцы коснулись моей щеки, губ, шеи…

Пуговицы сдались так быстро, и спасибо им за это…

– Я люблю тебя, – услышала я, не понимая, кто из нас произнес эти слова, наверное, мы выдохнули их одновременно.

Настенные, настольные и напольные часы перестали отсчитывать время, они смущенно затихли, растягивая ночь до бесконечности…

Эпилог

– Наташа, что ты прячешь за спиной?

– Ничего, милый, с чего ты взял?..

– Тогда покажи руки. – Он улыбнулся и сделал шаг в мою сторону.

– Э-э-э… – ответила я и сделала шаг назад.

Мой любимый, ненаглядный муж покачал головой, еще раз улыбнулся и, не желая отступать, стал медленно трансформироваться в Акулу – сжал губы, сдвинул брови и решительно направился в мою сторону. Ой! Боюсь, боюсь, боюсь!

Вильнув вправо, я юркнула за кресло и оттуда показала Диме свой великолепно-розовый язык.

– Наташа…

– Тебе показалось. – Я наклонила голову набок, посмотрела на потолок и, старательно демонстрируя чистоту и невинность помыслов и поступков, пожала плечами.

– Я хочу знать: что и у кого ты стащила.

– Как ты можешь приписывать мне столь недопустимое поведение?.. Поверь, в моих руках сейчас находится самая ненужная вещь на свете, о которой в ближайшие сто лет никто и не вспомнит.

– Я могу на нее взглянуть?

– Вообще-то нет, – я хмыкнула, обернулась и с сожалением признала, что отступать некуда.

Но в этот момент раздался тактичный стук, и дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стоял спокойный, я бы даже сказала, умиротворенный и мечтательный Герман, вот только его глаза искрились, точно бенгальские огни (привет, мама!). Обведя задумчивым взглядом шкафы, полки, столы и стулья, он вопросительно посмотрел сначала на меня, а затем на Диму.

– Извините, если помешал, но я никак не могу найти свой блокнот, в нем столько важных записей… Он вам не попадался?

– Нет, – слишком торопливо ответила я, поглаживая за спиной прохладную кожаную обложку. – Да и зачем он вам?.. В смысле… э-э… Он отнимает столько времени…

Дима тяжело вздохнул и развернулся ко мне.

«Отдай немедленно», – требовали его глаза.

«О чем ты?» – нагло недоумевали мои.

– Нет, Герман, – произнес он через несколько затяжных секунд. – Я тоже не видел блокнота и не представляю, где он может быть.

– Но он обязательно найдется, – пообещала я. – Наверное, после праздников…

– Хорошо, – кивнул Герман и, не зная, чем занять руки, поправил галстук и застегнул пуговицы темно-серого пиджака, – я хотел бы уехать сейчас… поищу его позже…

Надеюсь, у Германа свидание, надеюсь, с моей шикарной мамой, надеюсь, им будет очень хорошо, и, надеюсь, никакие глупости под названием «Блокнот Без Которого Невозможно Прожить и Дня» не отвлекут их друг от друга.

Как только дверь за Германом закрылась, Дима решительно преодолел короткое расстояние до кресла и со вздохом спросил:

– Зачем ты стащила блокнот?

Широко улыбнувшись, я сморщила нос, и двадцать шесть задиристых конопушек подпрыгнули, веселясь и танцуя, – да, работа предстоит огромная, маловато в этом доме абсурда и хаоса, маловато непредсказуемости и чудес, а кто у нас лучший поставщик неугомонного счастья? Конечно, я!

– Понятия не имею, – ответила я, прижимая блокнот к груди. – А почему ты меня не выдал?

– Понятия не имею, – ответил он, притягивая меня к себе.

– Только не говори Герману… – буркнула я, получая первый поцелуй.

– Не скажу…

– Это моя тайна.

– Это нашатайна, – поправил Дима и поцеловал меня еще раз.

– Это нашатайна, – повторила я и закрыла глаза от удовольствия.

Вы умеете мечтать? Я умею. И мне кажется, лучшего для себя я бы и не смогла придумать.

Это наша тайна – здорово, правда?

Это наша тайна – и я ее никому не отдам.

Это наша тайна – и в горе и в радости…

До свидания и до новых встреч!

Справка

А что же будет завтра?

А завтра будет Новый год!

Content

Юлия Климова
Теплая снежинка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог