Анна Никольская

Про Бабаку Косточкину-2

Стихи Владимира Бредихина

О книге

Отличный сюжет плюс отличное воплощение этого сюжета в «жизнь». В качестве доказательства — мое троекратное ура в честь автора: ура! ура! ура! и собственные искусанные локти (которые я кусал по ходу чтения «Про Бабаку Косточкину-2»). Ка-а-а-а-ароче, блистательно по всем статьям — диалоги, описания, стилистика, фантазия, юмор. На мой взгляд, полнейшая удача. Ну а уж насколько «Про Бабаку Косточкину-2» окажется по зубам рэфээшным детишкам — это уже дело детишек и их зубов!

Валерий Роньшин, детский писатель

Удивительные, головокружительные, смешные и ужасно абсурдные приключения. «Так не бывает!» — веселишься после каждой главы. И все же кого-то напоминают пижамы, гусь, принцесса… То ли кого-то из знакомых, то ли нас самих.

Ольга Колпакова, председатель «Содружества детских писателей», автор более 50 книг для детей

Когда-то давным-давно в одном моем стихотворении пропал хомяк. Сначала он шел В ПИДЖАКЕ. Ну, в смысле — я сам шел в пиджаке, а хомяк сидел в кармане. Получается, тоже шел. Но при этом он еще и грыз дыру и в результате ушел БЕЗ ПИДЖАКА. Причем — в неизвестном направлении. И только сейчас это направление стало мне известным. Теперь я точно знаю — этот хитрюга ушел к барнаульскому мальчику Косте Косточкину в книгу, которую вы держите в руках. Правда, не успел он к Косте прийти, как тут же снова от него ушел. Такой уж у него уходчивый характер. Но я со своей стороны могу гарантировать, что хомячьи поиски скучными вам не покажутся. Потому Анна Никольская — на все руки мастер. Она и детективный сюжет умеет выстроить, и со словами играть, и с юмором у нее все тоже в полном порядке. Так что веселых поисков!

Игорь Шевчук, детский писатель, папа Смешариков

Глава 1

Квартира № 27

Я заглянул под диван — Фомы Фомича там тоже не было.

— Фома Фомич, родненький! — позвал я тихонько. — Куда ты подевался? Бабака мне за тебя голову откусит…

Бабака Косточкина, моя говорящая собака, подарила мне Фому Фомича перед самым отъездом в Абхазию. На отдых решили рвануть всей семьей — мама, папа, Бабака и сестра Аделаида. Меня оставили присматривать за хозяйством.

— Если кто из бандитов сунется ночью, — сказала Бабака, — ты пой басом. У тебя теперь как раз ломается голос, — и подарила мне Фому Фомича.

Три дня мы жили нормально: я в детской, он — в домике у батареи. К нему прилагался такой специальный домик — картонный, из-под телевизора — со спальней и кухней. Отдельно туалет. И колесо для интересного времяпрепровождения. Фома Фомич наберет побольше гороха за щеки — и ну давай гонять по колесу, а морда такая сосредоточенная-сосредоточенная! Вечный двигатель, да и только. Я зачистил провод от настольной лампы и примотал к вертящемуся колесу. Щелкнул выключателем — думал, сейчас будет бесплатный свет, вот мама с папой обрадуются — но нет. Наоборот, свет вообще потух по всей квартире. И даже в доме напротив — я увидел в окно.

Потом свет опять дали, а Фома Фомич исчез. Я обыскал весь дом, просто сбился с ног! Ведь он же Бабаке дальний родственник!

Я хотел звонить в полицию, просить предоставить инспектора и ищейку. Уже наполовину набрал номер и вдруг вижу — под кухонным столом, там, где трещина в стене в виде крокодила, рассыпан горох.

Я все тогда сразу понял! Моментально! Мне даже не понадобилось лупы и отпечатков лап.

Он сбежал!

Этот несчастный Фома Фомич, этот хомяк до мозга костей, сбежал! Самым бессовестным образом он сбежал к соседям по лестничной клетке. Вероятнее всего — к Григорию Христофоровичу из двадцать восьмой квартиры. А ведь я кормил его горохом и подорожником!

А ведь я газетку для него меленько рвал!

Что я скажу теперь маме и папе? А главное — что я скажу теперь Бабаке, когда она, веселая и загорелая, приедет из Пицунды?

Нет, надо было срочно что-то делать.

Я посмотрел на часы с Микки-Маусом: 20:21 — время еще детское.

Я переобулся в ботинки, накинул куртку (осень, в подъезде все-таки уже холодно), подобрал с пола несколько горошин (чтобы было, что предъявить, если спросят) и вышел из квартиры.

Крыша дома напротив багровела багровым.

Глава 2

Квартира № 28

У нашего соседа Пампасова из двадцать восьмой квартиры нет электрического звонка. У него в дверь вмонтирован железный звонок от велосипеда. Я не знаю зачем.

Еще у него дома, как мама говорит — полна коробочка. Там много всяких интересных вещей.

Интересные вещи у него повсюду: в ящиках на полу — журналы «Крокодил» за 1979 год, на подоконниках — виниловые пластинки с каким-то Антоновым, в старых деревянных чемоданах — значки и вымпелы, в глиняных горшках — монеты, в мешках из-под сахара — фарфор кусками, на стенах — велосипедные шины в хаотическом порядке… Пампасов называет себя нумизматом, а мы с мамой называем его Григорием Христофоровичем.

Я покрутил звонок и прислушался. Иногда бывает так, что Григорий Христофорович дома, а дверь не открывает. Я не знаю почему. В квартире № 28 было все тихо. Я приложил ухо к двери, чтобы прислушаться посильнее, как вдруг она приоткрылась. Сразу запахло какими-то зайчиками.

— Григорий Христофорович, вы дома? — спросил я, входя в темную прихожую.

Никто мне не ответил. Я заметил, что слева по коридору — там, где у нас спальня, а у Пампасова кухня, — горит свет. И я на него пошел.

Я шел по коридору и думал, и всякие нехорошие мысли лезли мне в голову. Например, я думал про то, что сейчас зайду на кухню, а там на полу — мертвец. Или еще хуже — шарики ртути.

Но ничего такого в кухне на полу не оказалось. Зато на столе, в самом его центре, на блюде лежал пирог. Вернее, он стоял — большой и розовый, как выкупанный поросенок. Наверное, с клубникой… — я принюхался.

— В приличных домах принято сначала здороваться, а потом нюхать! — сказал кто-то сердито.

Я вздрогнул и поздоровался.

— Так-то лучше, — сказал кто-то. — Зачем ты пришел? За солью? Возьми там — в узелке за батареей.

Я заглянул за батарею, но никакого узелка там не было. Над головой вдруг что-то звякнуло. Я посмотрел вверх и увидел, как из часов, которые были приделаны к потолку рядом с люстрой, медленно вылезает Червяк.

— Кувырнадцать минут пыпырнадцатого, — лениво сказал Червяк и, зевнув, полез обратно.

— Великолепно! Самое время заморить червячка! — воскликнул кто-то обрадованно.

Раздался громкий выстрел, и люстра стала падать на пол. Пока люстра падала, я успел подумать, что вот сейчас она разобьется на мелкие кусочки и Григорий Христофорович этому не будет рад. Но люстра не разбилась — на полпути к полу она выпустила два ощипанных куриных крыла и вылетела в форточку.

— Мазила! — сказал Червяк, выглядывая из часов. — Просто божеское наказание!

— Сейчас-сейчас, только ружье перезаряжу… — сказал суровый голос.

И тут я увидел, как из пирога высовывается Человеческая Рука.

Человеческая Рука торопливо перезарядила ружье и прицелилась в Червяка.

— Лучше целься!

— Не спеши! — командовал Червяк, подставляя грудь под прицел.

— А ружье у вас вроде бы деревянное? — спросил я.

— Мореный дуб! — с гордостью ответила Рука. — Отойди, о Мальчик, в сторону. Не мешай!

— Я сейчас уйду, не беспокойтесь. Я только хотел спросить про Григория Христофоровича…

— Ничего не желаю знать! — крикнула Рука. — Никакого Григория Христофоровича Пампасова здесь не проживает!

— Как же так? — удивился я. — Вот и вы, кажется, имеете к нему какое-то отношение… Вы не его рука?

Я сразу догадался, что это его рука. По татуировке на запястье:

«Всем покажу!» и по ее голосу.

— Я не его! Я сама по себе! — сказала Рука с вызовом, и я не стал спорить. — Хочешь пирога?

— Спасибо, — я кивнул.

— Спасибо — да? Или спасибо — нет?

— Спасибо — да.

— Не хочешь, как хочешь, — сказала Рука, отрезая от пирога большой кусок и отправляя его в рот.

Рот у пирога был внутри.

— Самоедство — великая вещь! — сказала Рука, облизываясь. — Очень рекомендую.

— Советую тебе, о Мальчик, прислушаться, — пискнул из часов Червяк. — Рука у нас голова!

Я совсем запутался и решил спросить напрямик:

— Вы не видели Фому Фомича? Хомячка такого.

— Не видели, — ответила Рука.

— Видели, — ответил Червяк. — Не видели.

— Так видели или не видели? — я не понял.

— Видимо, видели, а невидимо — не видели! — отрезала Рука.

— Я пойду, — сказал я. — Извините.

— Иди. Но по дороге захвати с собой это самое.

— Что?

— Самое то, — раздраженно повторила Рука.

— Хорошо.

Я вышел в прихожую и огляделся. Среди пыльных ящиков с женскими ботинками и стопками газет я сразу заметил два светящихся шарика. На одном было написано: «Это самое», на другом: «Самое то».

Я сунул шарики в карман.

Глава 3

Квартира № 26

Соседей справа, Кирпичевых, я знал хорошо. Приличная семья: папа — слесарь, мама — повар в заводской столовой, дочка — хорошистка, ходит в кружок «Умелые руки» во Дворец котельщиков. На 23 февраля она подарила мне желудевый танк — сделала своими руками.

Я позвонил в дверь. Папа Кирпичев, одетый в желтую пижаму, открыл сразу — как будто меня здесь ждали.

— Проходи, проходи, Костик. Голодный? Сейчас будем ужинать! — он схватил меня за шиворот и потащил на кухню прямо в ботинках.

За столом, накрытым клетчатой клеенкой, сидели двое — мать и дочь Кирпичевы в пижамах. Дочь сидела ко мне спиной — ее я узнал по бантику, он колыхался над стулом.

— Здравствуй, Костик, — поздоровалась мама Кирпичева. — Сейчас мы будем ужинать сосисками отварными с пюре картофельным, — сказала она трагически. — На второе — компот из сухофруктов.

Я не возражал, потому что дома из-за истории с Фомой Фомичом не успел поесть. Я сел за стол напротив дочери Кирпичевой и вежливо улыбнулся.

Мы стали ужинать. Кирпичевы молчали, и я тоже ничего не говорил. Про Фому Фомича я решил спросить после компота. Может быть, я ошибался, но чем дольше я находился за столом вместе с Кирпичевыми, тем сильнее мне казалось, что с ними что-то не так. От сосисок опять пахло зайчиками.

— Как дела в школе? — спросил папа Кирпичев.

— Хорошо.

— Ты ешь, ешь, не стесняйся, — сказал папа Кирпичев.

— Я ем.

— Сосиски-то небось любишь, постреленок? — спросил он и подмигнул мне. — Мама из столовки тырит — первый сорт!

— Эдуард! — вскрикнула Кирпичева-старшая, делая страшные глаза.

— Папа! — вскрикнула Кирпичева-младшая, делая…

Тут я заметил, что глаз у дочери Кирпичевой нет.

Еще у нее не было носа, лба, щек и рук.

Были под столом ноги или нет — я не знаю.

Вместо Кирпичевой-младшей на стуле сидела пижама, а над ней колыхался бантик. В рукаве пижама держала вилку с нанизанной на нее сосиской.

— Что уставился? — спросила меня пижама голосом дочери Кирпичевой.

— Дочка, будь вежливой с гостем, — папа Кирпичев покачал головой. — Предложи ему горчицы.

Пижама дернула бантиком, схватила нож, зачерпнула из баночки горчицы и сунула мне под нос.

— Горчица зернистая «Ташлинская», — сказала мама Кирпичева гробовым тоном.

— Спасибо, я уже сыт, — поблагодарил я пижаму.

— Ишь, нос воротит! — обиделась та. — А вот у некоторых носов нет! А вот некоторые едят горчицу банками и не морщатся! А вот от некоторых…

— Ха-ха-ха! — ненатурально засмеялся папа Кирпичев. — Ха-ха-ха!

— Простите, — я откашлялся. — А где ваша дочь?

— Кто? — спросил папа Кирпичев. — В каком смысле?

— Ну… — я замялся. — Где Кирпичева-младшая?

— А-а-а! — обрадовался папа Кирпичев и тут же добавил коротко:

— Ее съели.

— Съели?! — я был сражен. — Но кто??!!

— Бабай, — папа Кирпичев вздохнул.

Я не поверил ему.

— Месяц назад, — начала мама Кирпичева похоронным голосом, — наша дочь пришла ко мне и все рассказала. На тот момент Бабай жил у нее в шкафу уже восьмую неделю. Он пугал нашу дочь по ночам, а днем требовал хлеба и зрелищ. Я выслушала нашу дочь, но не поверила ей. Я была черствая и сказала: «Не выдумывай!». После этого Бабай ожесточился, а следом — и наша дочь. Она перестала чистить зубы два раза в день, забросила школу, замкнулась в себе. Ее уже не радовали друзья, домочадцы и поделки из желудей. А мы с отцом оставались глухи и слепы к бедам несчастного создания — нашей дочери. И вот он результат — наша дочь съедена Бабаем.

Я молча переваривал услышанное. В то время как я ел, спал, ходил на уроки русского языка и математики, за стеной, в квартире № 26, разыгрывалась трагедия. Я испытывал сейчас что-то неописуемое.

— Увы, мы были слишком заняты карьерой, — папа Кирпичев смотрел прямо перед собой и не мигал.

— Мы были эгоистичны! Мы — дурные, дурные родители! — мама Кирпичева начала заламывать руки.

— А ведь я вам говорила: съест меня Бабай, съест, клянусь своей селезенкой! — сказала пижама. — Фомы вы неверующие!

И тут я вспомнил, зачем сюда пришел. Мне было неловко прерывать семейную драму, но делать было нечего.

— А вы не видели, случайно, Фому Фомича? Хомячка двухлетнего?

— А? — очнулся папа Кирпичев. — Хомячка? Нет.

— Такого рыженького с прокушенным ухом? — спросила пижама.

Я кивнул.

— Не видели.

— Дочь наша, чисти зубы и спать! — строго, но справедливо сказала мама Кирпичева. — В шкафу и под кроватью я сейчас проверю. Спокойной ночи, Костя, — мама Кирпичева встала из-за стола, надела противогаз и резиновые перчатки.

Я пожелал Кирпичевым спокойной ночи и вышел в подъезд, прикрыв за собою дверь. Но не успел я сделать и пары шагов, как из двадцать шестой квартиры послышался голос мамы Кирпичевой:

— Ты опять тут?! А ну, отец, ату его! Гони бармалея к уборной!

Последовали какая-то возня, ругань, звон посуды и… вдруг все стихло.

Предчувствуя беду где-то в районе коленок, я скрипнул дверью и заглянул в квартиру.

В коридоре, тускло освещенном бра, стояли, крепко обнявшись рукавами, три пижамы Кирпичевы.

Глава 4

Квартира № 24

Нашего соседа снизу я в лицо никогда не видел. Только со спины. Зато я его хорошо слышал, особенно по ночам. Дом у нас панельный, улучшенной планировки, и, когда наш сосед снизу играет гаммы, мне не спится. Он музыкант.

— Концертирующий пианист, — сказала мне про него Бабака. — Заключил контракт с Алтайской краевой филармонией и теперь будет жить в нашем доме, в квартире с евроремонтом. Ты видел его хвост?

— У нашего соседа есть хвост? — удивился я.

— Не говори ерунды. У нашего соседа пианиста Котовича хвоста нет. Зато у фрака нашего соседа пианиста Котовича хвост есть.

И точно — хвост был там, где и положено быть хвосту. Он торчал из-под дубленки, когда пианист Котович выбрасывал в мусоропровод мусор. Я стоял сзади и все видел.

Звонка у двери № 24 я не нашел и просто постучался.

— Кто там? — спросили меня из-за двери голосом, подбитым ватой.

— Это Костя.

За дверью немного помолчали.

— Входите, не заперто.

Я вошел и вытер ноги о половичок. На нем было написано: «Знаете ли вы, что музыка показывает человеку те возможности величия, которые есть в его душе?»

— Не стойте столбом! Проходите в овальную залу! — послышалось из глубины квартиры.

Я немного подумал, где могла бы находиться такая зала. Планировка у нас по стояку одинаковая, но в нашей квартире овальной залы нет. По коридору я свернул направо — налево был туалет — и, к своему удивлению, оказался в просторной комнате в форме яйца, освещенной хрустальными люстрами. Яйцо было совершенно пустым. В его тупом конце стоял я, а острый уходил в перспективу. На горизонте я разглядел крошечный красный рояль.

— Торопитесь! — позвал меня все тот же ватный голос.

Я подумал, что евроремонт — все-таки великая вещь, и пошел к линии горизонта.

— Ну наконец-то! Сколько же можно ждать? — Подойдя к роялю, я понял, что голос шел у него изнутри. — Вы принесли партитуру?

— Партитуру? — растерялся я. — Нет…

— Молодой человек, вы тратите мое драгоценное время! Давайте скорее сюда, вон она у вас — из кармана торчит.

Я сунул руку в карман, и точно — в нем оказались какие-то листики.

— Ставьте на пюпитр! Не мешкайте, умоляю вас!

Из рояля с громким хлопком выскочила резная подставка. Я поместил на нее ноты и отошел в сторону.

— Не стойте тут, помилосердствуйте! Музыку слушают исключительно сидя! Вон пуф!

Я сел на бархатный пуф, которого раньше, клянусь, в комнате не было. И как раз вовремя. Крышка клавиатуры открылась (самостоятельно, как и пюпитр) и… после небольшой паузы… рояль… стал… играть.

Я смотрел старое кино «Неоконченная пьеса для механического пианино», и то, что клавиши нажимались сами собой, меня не удивляло. Удивляло другое. Музыка, которую играл рояль концертирующего пианиста Котовича — этой звезды барнаульской филармонии, была чудовищной.

Я вытянул шею и заглянул в партитуру: «Людвиг ван Бетховен. Концерт до мажор № 1 для клавира и оркестра».

Но то, что играл красный рояль Котовича, было совсем не клавиром. Это было нечто иное, как собачий вальс! Даже мы с моими немузыкальными ушами это поняли. Я был потрясен.

Тем временем рояль закончил исполнение и, отдышавшись, спросил:

— Ну? Что вы об этом думаете, коллега?

— Это было хорошо, — солгал я.

— Так, так, так?.. — рояль явно напрашивался на комплименты.

— Не так чтобы громко, но и не тихо.

— Ну же! Ну!

— Быстро и в то же время медленно.

— Еще!

— Минорно и мажорно одновременно, что удивительно, — у меня заканчивались слова.

— А кульминация?

— А кульминация была очень кульминационной.

Вдруг крышка рояля радостно распахнулась, и из него выпрыгнул голый по пояс человек.

На нем были фрачные брюки и волосатая грудь, Этот человек схватил меня за локоть и сильно потряс:

— Благодарю вас! Благодарю, маэстро!

Я признателен вам до глубины души! Прошу вас, прошу! — человек потянул меня за собою в рояль.

Не успел я опомниться, как крышка с треском захлопнулась, и я оказался в кромешной темноте. Чиркнула спичка, и я увидел мерцающий огонек свечи.

— Сейчас мы будем пить чай, музицировать и спорить о гении и злодействе, — предупредил меня человек в брюках.

Мерцающий огонь свечи выхватил из мрака его бледное лицо, и мне стало не по себе. Оно было восторженное! Человек протянул мне стакан с чем-то синим.

— Вы пианист Котович? — спросил я, чтобы рассеять сомнения.

— Он самый, коллега. Самый что ни на есть Котович, — радостно засмеялся Котович. — Пианист.

— Вы меня простите, но мне кажется, вы меня с кем-то путаете, — прошептал я, озираясь. — Я не коллега.

С лица Котовича сползла улыбка.

— А кто?

Я отпил из стакана синевы (по вкусу она напоминала шариковую ручку) и сказал:

— Я ваш сосед сверху. Я за хомяком пришел.

— Но у меня нет никаких хомяков! — воскликнул Котович страшным голосом. — Тут храм Музыки!

— Вы только не волнуйтесь, — сказал я. — Понимаете, Фома Фомич пропал. Я нашел горох и подумал, что он сбежал к соседям. Вероятно, он у вас…

— Я по-о-о-онял, — перебил меня Котович и нехорошо прищурился. — Это вас Собаке-е-е-евич присла-а-а-ал…

— Я не знаю никакого Собакевича.

Я пришел сам.

Мне совсем не нравилось, как смотрел на меня Котович. К тому же я уже понял, что Фомы Фомича тут нет, поэтому поспешил на выход. Но пронырливый Котович схватил меня за капюшон и зашептал в самое ухо:

— Передайте Собаке-е-е-евичу, что Котович так просто не сдастся! Не на того напали! Котович еще о-го-го! Котович еще жив, курилка! Котович еще всем пока-а-а-ажет…

Пока я бежал в тупой конец яйца, Котович все кричал. Мне даже стало его немного жалко. Я даже хотел вернуться и немного его успокоить. Но все-таки судьба Фомы Фомича волновала меня немного больше. Я решил покинуть квартиру несчастного пианиста, но поклялся себе навещать его по четвергам.

Глава 5

Квартира № 23. Синева

В двадцать третьей квартире, сколько себя помню, жили супруги Гусевы. Но теперь я уже не был так в этом уверен. Я посмотрел на часы с Микки-Маусом: 20:21. Как странно. Я нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась почти сразу — сама.

Вернее, это мне так сначала показалось.

— Здравствуйте, вы ко мне? — раздался голос с пола.

На пороге стоял небольшого роста гусь в чепчике и вязаной кофте. Меня сразу поразили его печальные глаза.

— Так вы ко мне? — в голосе Гуся звучал не вопрос — надежда.

— Я — да, — сказал я и улыбнулся как можно веселее.

— Правда?!

Мне захотелось как-то подбодрить этого Гуся, и я сказал:

— Да! — и вошел в квартиру.

— Вы понимаете, — говорил Гусь, стоя на детском табурете[1] и работая вязальными спицами, — я — гусь.

— Понимаю, — кивал я.

— Я рожден гусем. Быть гусем я сотворен Природой. Я высижен гусыней, моей покойной матушкой, и вылуплен из гусиного яйца.

Я обучен плавать, нырять и летать ровным клином. Быть гусем — мой долг, как гражданина и гуся. Быть гусем — мое право и обязанность, если хотите, перед обществом. Вы меня понимаете, о Мальчик?

Мне было не по себе, что за один вечер меня уже в третий раз называют «о Мальчиком», но я стерпел.

— Да, — сказал я.

— Вот только представьте! — воскликнул Гусь, взмахнув вязальными спицами. — Вы гусь! Вы гнездитесь у водоема, едите червей, или что там едят гуси — я уже не помню, живете с мыслью, что вас зафаршируют яблоками и подадут к рождественскому столу, а вашим пухом набьют подушку, и вместе с тем…

— И вместе с тем?

— И вместе с тем перьев на вас нет.

— Перьев на мне нет?

— Ну, разумеется, на вас, о Мальчик, перьев нет. В данном случае я говорю о себе. Ведь на мне совершенно нет перьев!

Я был удивлен.

— Вы приглядитесь, приглядитесь.

Я пригляделся к Гусю внимательней. На нем была вязаная кофта с высоким воротом и тапочки на босу лапу. Я глянул в зеркальное трюмо, стоявшее у Гуся за спиной. В нем отражалась гусиная попа. Она была совершенно голой.

— Ну? Что вы видите?

— М-м-м-м…

— Вот и я о том же! — Гусь сокрушенно покачал головой. — А вы говорите, что вязание — это не мужское занятие…

— Я так не говорил.

— Но подумали! А что мне еще остается?

Я вынужден жить здесь, в этой двадцать третьей квартире, в этой панельной коробке, среди этих соседей! А ведь некоторые из них даже не вегетарианцы!!

— Плюс коты.

— Плюс коты! Вот видите, вы сами все прекрасно понимаете! — на Гуся было жалко смотреть. — Ведь по большому счету для жильцов нашего дома я — еда. Обыкновенная снедь! Меня даже ощипывать не надо — только кофту снять. Эх, да что тут говорить… — Гусь вынул из нагрудного кармашка платочек и тихо высморкался.

— Но, наверное, можно что-то предпринять? — спросил я и почувствовал легкое головокружение.

— Предпринять? — Гусь горько усмехнулся. — Можно.

— Но что?

— Я мог бы улететь в жаркие страны и…

— И?!

— …и там, после операции по пересадке перьев, поселиться инкогнито, но…

— Но?!!

— Это невозможно.

— Операция очень дорогая? — догадался я и услышал в ушах барабанную дробь.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— В перелетном инстинкте. Я его в себе подавил — меня воробьи научили.

— По-нят-но, — по слогам сказал я, хотя совершенно ничего не понимал.

На меня вдруг нахлынула такая слабость, что я даже языком не мог пошевелить. Даже мизинчиком. И вдруг Гусь запел. Он запел сильным и приятным голосом. Текст его песни я привожу ниже дословно.

Песня моего соседа из квартиры № 23, Гуся

Ах, это, друг мой, не игра,

Быть голый — просто наказанье.

На мне ни пуха, ни пера,

Освоить вынужден вязанье.

Тебе скажу я, не тая:

В природе это случай первый.

Ах, что со мной?

Не знаю я.

Наверно, нервы, друг мой, нервы.

Нет у меня совсем друзей,

Виной тому всего лишь перья.

Мир не видал таких гусей,

А может быть, не птица — зверь я?

Но где тогда, скажите, мех?

Его ведь тоже нет на теле!

Мой вид смешил ужасно всех,

Всех-всех, кто знал меня доселе.

Быть может, чей-то в том каприз,

Что нет на теле оперенья.

Но хоть несчастен я и лыс,

Пишу пером стихотворенья!

— Вы, кажется, синеете, — Гусь вдруг перестал петь и уставился на меня.

— Синею? — я ужаснулся и стал судорожно ощупывать свое лицо. Вернее, это мне показалось, что я ощупываю. Мои щупальца, то есть пальцы, меня совершенно не слушались.

— Точно синеете. Ко мне вы пришли совершенно розовым. Телесным, я бы даже сказал, — Гусь тоже был ошарашен. — Кстати, зачем вы приходили?

— За-Фо-мой-Фо-ми-чом, — еле выговорил я. Мне не понравилось, что Гусь говорил обо мне в прошедшем времени и во множественном числе.

— Его тут нет, — ответил Гусь.

Но это я уже и сам понял. На синтепоновых ногах я кое-как подобрался к трюмо и увидел в нем свое отражение. Я был синим. С головы до ног истошно — синим, весь — кроме волос. Одежда тоже оставалась своего натурального немаркого цвета.

— Вы ели сегодня на ужин что-нибудь синее? — спросил Гусь, дотрагиваясь холодным крылом до моего синеющего лба. — Виноград, баклажаны, жимолость, плоды шелковицы, сливы, яйцо сильно вкрутую, сыр с плесенью, курицу из супермаркета, нет? Поганки? Медный купорос, тоже нет?

— Я-пил-си-ний-чай-у-Ко-то-ви-ча.

— У пианиста? Вы с ума сошли!

— Я думал, он с вареньем.

— Теперь пиши пропало, — сказал Гусь, заглядывая в мои поквадратевшие зрачки. — Теперь вы таким будете навсегда.

И тут я отключился.

Вот так:

Глава 6

Квартира № 25

— Теперь он таким будет всегда, — сказал кто-то очень тонким голосом.

Это был не Гусь. У него голос был толстый, грудной. Я открыл глаза и увидел перед собой принцессу.

О том, что это принцесса, я догадался по короне на голове. Она была сделана из моркови. Принцесса была симпатичная — вся в оранжевом с головы до ног. Только рот у нее был крошечный, хотя это ее совсем не портило.

— Ничего не попишешь, — сказал Гусь. — Вот, он уже открыл глаза.

— Здравствуйте, о Мальчик, — поздоровалась Принцесса. — Господин Гусь приволок вас в мой дворец, вы не против?

— Приволок? То есть как?

— Волоком. Так вы за?

— Я? За что? — я никак не мог сосредоточиться. Смысл сказанных слов от меня то и дело ускользал.

— Значит, против, — Принцесса погрустнела. — Я же говорила, что нужно было его сначала спросить. Видите, господин Гусь, он против.

— За или против — какая разница?

В конце концов, если кто-то за, значит, кто-то обязательно против. И с точностью до наоборот: если кто-нибудь против, значит, кто-нибудь обязательно за.

— Простите, но я не понимаю, о чем идет речь, — сказал я, пытаясь встать.

— Какие глупости! — сказала Принцесса. — Речь ни о чем не идет. Ее Величество Русская Речь ездит в карете.

— Вы не могли бы меня отвязать? — попросил я, шевеля пальцами.

Пока я был без сознания, кто-то пригвоздил меня к полу. Я с ног до головы был опутан какими-то веревочками, намертво прибитыми к плинтусу.

Я вспомнил про Гулливера и похолодел.

— Еще рано, — сказала Принцесса малюсеньким ртом. — Под воздействием синевы вы будете делать глупости.

— А она долго еще будет действовать, хи-хи? — ни с того, ни с сего я хихикнул.

— Кувырнадцать часов примерно, — сказал Гусь. — С вами сейчас Хихитун будет делаться, я лучше пойду.

И он ушел.

— Даже не попрощался, — расстроилась Принцесса.

— Какой Хихитун? — я опять хихикнул.

Принцесса посмотрела на меня с жалостью и сказала:

— Я пойду к придворным, — и тоже ушла.

Я огляделся по сторонам. Дворец у Принцессы был сделан из моркови. Из одной большой морковины — он был из нее выдолблен. Мебель, телевизор и все остальное тоже были морковные, а в бассейне, в котором плавали какие-то мерзавчики с серьезными мордами, был налит морковный сок.

Все это меня ужасно смешило. Меня уже просто раздирало от смеха. Особенно при взгляде на Мерзавчиков, которые плавали шеренгами и заунывно пели на непонятном языке:

Мы, зямрики насяпные,

Исхряпаны в гуде.

Смешливо ляпотяпаем

Петерь на бурунде.

Петерь-Петерь, Петерь-Петерь,

Петерь на бурунде.

Петерь-Петерь, Петерь-Петерь,

Петерь на бурунде.

Хмуряясь, шлёпохлопаем

Мы сепенку в басе

И нурить ёчень хопаем,

Выхряпие восе.

Выхря-Выхря, Выхря-Выхря,

Выхряпие восе.

Выхря-Выхря, Выхря-Выхря,

Выхряпие восе.

Я хотел засмеяться своим особенным, приятным смехом, но из меня вырывалось сплошное девчачье хихиканье:

— Хи-хи-хи-хи-хи-хи!

Это было не мое хихиканье — я его не мог даже контролировать, и Оно об этом знало.

— Что значит — Оно? — спросил голос у меня внутри. — Я мужского рода. Я уважаемый Хихитун, а не какое-то, извините, хихиканье!

Ко всему прочему Оно еще и читало мои мысли!

— Между прочим, ничего смешного тут нет! — сказал Хихитун. — У людей, между прочим, трагедия. На вот, послушай, — неожиданно из моего левого уха вылез слуховой рожок.

Я вытянул шею как можно ближе к бассейну (на каких-нибудь сорок сантиметров) и стал слушать во весь рожок:

Мы принцы, мы наследники,

Искривлены в Дуге.

Теперь ведем полемики

На странном языке.

В бассейне опечаленно

Мы песенку поем,

Вернуть хотим отчаянно

Обличие свое.

— Хи-хи-хи-хи-хи! — захихикал я, корчась на полу.

Песенка Мерзавчиков отнюдь не показалась мне трагической, а совсем наоборот, что было удивительно. Вообще-то я впечатлительный мальчик.

Веревочки врезались мне в бока и щекотали под мышками.

— Эй ты, Хихитун! — громко позвал я, выдергивая из уха рожок. — Вылезай из меня, хи-хи, наружу! — мне ужасно хотелось поваляться по полу, но веревки этого не позволяли.

А еще меня так и подмывало сделать какую-нибудь гадость — плюнуть в бассейн или крикнуть несчастным Мерзавчикам, чтобы они замолкли в тряпочку! В принципе мальчик я вежливый, но Хихитун постепенно брал надо мной верх и менял меня к худшему.

— Ишь, какой хитренький! — отозвался Хихитун. — За просто так я никуда не полезу.

— Но у меня ничего с собой нет, — хихикнул я. Штаны и куртку отдавать этому неприятному Хихитуну мне было жалко. Да и мама наругает.

— Мне твои ношеные штаны не нужны. Вот отгадаешь три моих загадки, тогда я из тебя вылезу.

— А не отгадаю, хи-хи?

— Тогда я съем тебя.

Быть съеденным Хихитуном мне вообще не хотелось. Я уже скучал по маме, да и Фому Фомича я еще не разыскал.

— Ну, ты согласен?

— Только загадки трудные-трудные. Никто еще ни разу не отгадывал.

— Давай загадывай, хи-хи-хи, — я начинал терять терпение.

— Вот слушай. Первая загадка: висит груша — нельзя скушать. Что это?

— Лампочка, — ответил я на автомате. Он что, меня за дурачка держит?

— Никто тебя тут не держит! — крикнул Хихитун. — Ладно. Вот вторая загадка: два кольца, два конца, а посередине гвоздик. Ну? Что это? А?

— Ножницы, хи-хи.

Мы такие загадки, думаю, в ясельной группе еще разгадывали.

— Ах ты! Чтоб тебя! — совсем расстроился Хихитун. — Тогда третья загадка — но учти, сложная-пресложная.

— Загадывай, хи-хи-хи!

— Сидит девица в темнице, а коса на улице.

Я ненадолго задумался. Прямо маленький ребенок он какой-то. Даже жалко его.

— Ну? Съел?! — обрадовался Хихитун. — Слопал? — и он визгливо захихикал внутри меня: — Хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи-хи!

— Морковка! — крикнул я что было сил и тут же почувствовал, как судорога смеха начинает меня отпускать.

— Так нечестно! — взвыл Хихитун, покидая мое ослабшее тело. — Ты ответы подглядел! Ты все подглядел! — пискнул он напоследок и лопнул.

Вот так:

Пык!

Я вздохнул с облегчением и попробовал похохотать:

— Ха-ха-ха! — получалось замечательно.

— Ты меня звал, о Мальчик? — в это время в комнату вошла Принцесса с подносом в руках.

По подносу вышагивали фарфоровый кофейник с двумя носиками и две чашки, которые держались за ручки. Они были в цветочек. У всех троих были крошечные ротики — такие же, как у Принцессы.

— Не звал, — сказал я, выпутываясь из веревок.

— Не обманывай. Я ясно слышала, как ты позвал: «Морковка!»

— А тебя зовут Морковка? — тоже переходя на ты, спросил я.

— Морковка Вторая, — представилась Принцесса. — Красивая. Хихитун уже ушел?

Я кивнул.

— То — то я вижу, ты поголубел. Я поглядел на свои руки — и правда, они заметно посветлели.

В моей душе зажглась надежда.

— Сейчас мы будем пить кофе, о Мальчик, и я тебе все расскажу.

— Про что?

— Про то, что с тобой вообще происходит.

Глава 7

Дворец

— Ты хоть знаешь, что с тобой сейчас происходит? — Принцесса Морковка смотрела на меня испытующе.

— В каком смысле?

— В кривом, конечно.

— Не знаю, — честно признался я.

Я, разумеется, знал, что сейчас, в эту самую минуту, нахожусь в своем собственном доме № 35 по проспекту Ленина. В квартире этажом ниже нашей. Но это, если в прямом смысле.

А в кривом? Это как?

Я, честно, не знал.

— Ну, ты подумай. Пораскинь мозгами, — сказала Принцесса, разливая по чашкам кофе.

Он лился сразу из двух носиков (они были с разных сторон) в обе чашки одновременно.

— Горячо! — взвизгнули чашки.

— Если он раскинется мозгами, то все нам тут перепачкает, — проворчал Кофейник басом.

— Молчать! — приказала посуде Принцесса. — Тебя, о Мальчик, ничего не удивляет в последнее время?

— Я не пускал… По какому?

— Сейчас скажу… — Принцесса заглянула в появившуюся из воздуха амбарную книгу с надписью: «АГИНК ЯАНРАБМА». — Так-так… Вот, нашла! Колесо Пространства и Времени за номером 19863084529845071. Страж: Флорентийский Фома Фомич. Все верно.

— Какой Фома?

— Что ты все заладил: какой да какой? Ты подумал, чем твои эксперименты могут обернуться?

Я подавленно молчал.

— Преломлением времени и пространства — вот чем! — Принцесса была очень рассержена.

— Я ничего такого не думал, — промямлил я. — Я думал, вечный двигатель запущу, чтобы ток…

На меня, полусинего, было жалко смотреть.

— Ладно, не трепещи, о Мальчик, — сжалилась надо мной Принцесса Морковка. — Сейчас надо думать, как обратно выломлять пространство.

— Так я что? В параллельном пространстве? — я ужаснулся.

Мерзавчики захихикали.

— Куда загнул! Из параллельного тебе бы не выбраться. Оттуда о Мальчикам обратного хода нет. Ты, слава Времени, в преломленном сейчас, в Иначе. А тебе надо в выломленное, домой, в Так. К маме хочешь?

— Хочу.

— Ну вот.

— А что мне теперь делать? — я чуть не плакал.

— Найди Стража.

— Фому Фомича?

— Попробуй уговорить его вернуться обратно. Иначе… — Принцесса Морковка помрачнела.

— Иначе что?

— Точно не знаю. В Иначе всякое может случиться. Но, так или иначе, уговори Флорентийского. Все теперь зависит от него.

— Я уговорю! — оживился я.

С Фомой Фомичом у меня были теплые приятельские отношения. По крайне мере, До недавних пор.

— Это еще вилами на воде писано, — Принцесса с сомнением покачала головой. — Фома Фомич хороший страж, но как хомяк — неотходчивый. Обиделся он на тебя. Смертно. Поэтому и сбежал.

— Я ему горошку несу…

— Ой, не могу! Горошку! — опять захихикали чашки.

— Молчать! — рявкнула Принцесса. — Если найдешь Флорентийского и он все-таки согласится, считай, что дело у тебя в шляпе. Ты понял?

— Кажется.

— Когда пойдешь по квартирам, — Принцесса вдруг перешла на шепот, — будь начеку. Тут тебе не Центральный район города Барнаула. У нас, в Морковляндии, случается разное…

— Наследные принцы недавно в Первичную Дугу угодили, — сказал Кофейник басом. — Искривило так, что мать родная не узнает, — он покосился на притихших в бассейне Мерзавчиков.

— Ну хватит о Мальчика пугать! Он и так у нас нежно-синий, — Принцесса протянула мне на ладони маленькую телефонную будку. — Спрячь подальше, а в случае чего — звони.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Глава 8

Квартира № 22

Дверь в квартиру № 22 была распахнута настежь. Но это меня не удивляло. В этой квартире вот уже без малого восемьдесят лет жила бабушка Буренкина, тугая на оба уха. Дверь она постоянно держала открытой (подпирая ее сосновым полешком), что не очень нравилось соседям. Им пахло.

— Коровником, — говорил мой папа и морщился. — У нас в подъезде пахнет коровником, увы и ах!

— Это не в подъезде, — не соглашалась с ним мама. — Это у бабушки Буренкиной сбежали щи.

Я зашел к Буренкиной и принюхался. Вместо коровника пахло зайчиками — я не был удивлен. Значит, я на верном пути.

В комнате слева по коридору горела зеленая лампочка.

«Спальня», — мысленно прикинул я и пошел на свет.

Посредине бабушкиной спальни стояла гигантская кровать под балдахином. Она была кованая и вся в завитушках. В кровати, среди подушек и одеял, лежала Буренкина в белых кружавчиках.

Хотя нет. Приглядевшись внимательней, я понял, что в кружавчиках лежала не бабушка, а рыжая корова с розовым носом.

— Молоко на полочке в бидоне, — не глядя на меня, сказала Корова. Она сосредоточенно подпиливала копыто. — Парнее некуда.

— Добрый вечер, — застеснявшись, поздоровался я.

— Сметана — в крынке на подоконнике, — бросила мне Корова, не отрываясь от маникюра. — Гони две звонкие монеты!

— У меня нет, — я совсем растерялся. — Простите, но я не за молочным пришел.

Корова не реагировала. Тогда я подошел поближе:

— У вас хомячка не пробегало?

— Простокваша скиснет послевчера.

— Я говорю, хомячка такого рыженького не было? — не сдавался я.

Корова тряхнула кружавчиками:

— Сливки завезут в понедельницу.

Я наконец сообразил, что Корова меня не слышит, и, яростно жестикулируя, крикнул ей в самое ухо:

— Хомяк!! Вы Фому Фомича не видали?!

— Ну что ты орешь? — из коровьева уха вылезла заспанная собачья морда.

Я опешил. Корова невозмутимо продолжала пилить копыто.

— Тебе чего, о Мальчик? — спросила Собака. — Может, творожка?

Я подумал, что она, должно быть, породы сеттер, и опять сказал, что разыскиваю Фому Фомича. Я даже описал его особые приметы: усы и родинку на носу.

— Впервые о таком слышу, — Собака зевнула, щелкнув пастью.

Судьба пропавшего Фомы Фомича и моя судьба ее совсем не волновали. Я подивился на такую душевную черствость (обычно собаки — отзывчивые) и уже собрался уходить…

Как вдруг:

— Постой, о Мальчик, — сказал кто-то тоненьким голоском.

Из собачьего уха вылез маленький нос с усами и родинкой. У меня екнуло сердце.

Я подумал: «Это же Фома Фомич!» Но нет.

Это был не он, а какой-то посторонний хомяк. Он был более толстым и менее рыжим по сравнению с Фомой Фомичом. И еще в нем не было того природного очарования, которое так ценили все родные и близкие Фомы Фомича.

Я это разглядел сразу, невооруженным глазом.

Тем временем Посторонний Хомяк меня изучал — долго и испытующе.

— Что это у тебя в носу? Торчит такое — беленькое?

Я машинально схватился за нос. И точно — нащупал бумажку. Она была свернута в трубочку и торчала из моей ноздри. Я выдернул ее и развернул.

— Читай вслух! — потребовал Посторонний Хомяк.

Казалось, он был единственный из всей троицы, кому было до меня дело. Корова опять пилила, а Собака спала.

— «Я тебе забыла сказать главное, — прочитал я нараспев (при этом я раскачивался из стороны в сторону). — Чтобы вернуться в Так, тебе надо научиться трем важным ВЕ…»

— Почему ты остановился? — нетерпеливо заерзал Посторонний Хомяк. — Что там дальше написано?

— Ничего.

Я перевернул листок — там тоже было пусто.

— Совсем-совсем ничего? Научиться трем важным ВЕ… и все?

— Все.

— Стра-а-а-анно… — протянул Посторонний Хомяк. — Хорошо. Давай рассуждать не логически.

— Вы хотели сказать: «логически»? — поправил я.

— Как хочешь. Давай не рассуждать логически. Кто-то написал это послание и засунул его тебе в нос… Значит, оно адресовано тебе. Правильно?

— Это Принцесса написала.

— Почем ты знаешь?

— По почерку, — зачем-то соврал я.

Почерка Принцессы я никогда в жизни не видел. Но я же знал, что эта записка от нее. Знал и все.

— Принято, — удовлетворенно кивнул Посторонний Хомяк. — Значит, Принцесса хочет, чтобы ты научился трем важным ВЕ. Но ведь ты пойми, это может быть все что угодно! Три важных ВЕшалки, например. Или три важных ВЕревочки. Или даже три важных ВЕлосипеда! — Посторонний хомяк свесился из собачьего уха и чуть не вывалился на пол.

— ВЕнки, ВЕнтиляции, ВЕтеринары, ВЕртолеты.

Вот чудак! — подумал я и сказал:

— Вещи.

— Вещи? — переспросил Посторонний Хомяк.

— Мне нужно научиться трем важным вещам.

— Гм-гм, ты уверен? Что именно ВЕщам? — Постороннего Хомяка терзали сомнения. — ВЕщам, а не ВЕкторам, ВЕтрам, ВЕзунчикам или ВЕтряным мельницам?

Я кивнул.

— Му-у, — сказала Корова. Она оторвалась от маникюра и теперь смотрела на меня удивленно, как на привидение.

— Цыц! — прикрикнул на нее Посторонний Хомяк. — Ну, если ты так абсолютно в этом уверен, то я могу научить тебя одной важной ВЕщи.

— Правда?! — обрадовался я. Мне уже порядком хотелось домой, и я был рад любой подмоге.

— Не я, а мы! — вставила вдруг проснувшаяся Собака.

— Не мы, а му-у! — добавила Корова.

— МЫ НАУЧИМ ТЕБЯ ОДНОЙ ВАЖНОЙ BE! — громко сказали все трое и уставились на меня.

Я порозовел. Вернее, стал сиреневым (синева из меня еще не выветрилась). Я подождал, но ничего больше не происходило.

— Ну?

— Имеющий Ухо да услышит! — торжественно произнесли они опять хором.

Я подождал еще маленько и спросил:

— Это все?

— Да.

Я на всякий случай потрогал свои уши: они были обычной формы, продолговатые, только горячие.

— И теперь я умею делать Одну Важную BE? — уточнил я.

— Точно так, — подтвердили эти трое, но мне все не верилось.

Что такое, в самом деле: «Имеющий Ухо да услышит»? Какая-то абракадабра. Белиберда. Но я не стал с ними спорить.

Я еще немного постоял в надежде, что они мне что-нибудь объяснят, но Корова, Собака и Посторонний Хомяк больше не обращали на меня внимания. Они выпрыгнули из кровати и гоняли по комнате сбежавшие щи.

— До свидания, — попрощался я.

Глава 9

Квартира № 21

Я стоял перед квартирой № 21 и рассматривал входную дверь.

Она была дерматиновая на синтепоне, с глазком — почти как моя курточка. Я нажал на кнопку звонка. Я знал, что в эту квартиру недавно въехали молодожены Альпенгольдовы (русские немцы из Гальбштадта Алтайского края), поэтому не волновался. Эти молодожены мне нравились.

— Ой, это Костик из двадцать седьмой! — пропели из-за двери.

Не скрою, я обрадовался тому, что меня узнали. Все эти неожиданности с гусями и коровами мне уже надоели.

Дверь гостеприимно распахнулась. На пороге стояли Альпенгольдовы и улыбались. Это были те самые молодожены, которых я знал. Которых я не раз встречал во дворе и в булочной на перекрестке Ленина и Партизанской. Но было одно но.

Эти молодожены были полностью шоколадные.

Головы, руки, ноги, туловища и даже халаты на молодоженах — все было сделано из шоколада. Судя по цвету, муж — из горького, а жена — из молочного.

— Привет, Костик, заходи! — сказал молодожен Альпенгольдов и снова улыбнулся своей коричневой улыбкой. — Чаю хочешь?

Я кивнул, и меня повели на кухню.

Это была обыкновенная образцовая кухня, довольно-таки уютная, с холодильником и газовой плитой. В кастрюльке на плите что-то булькало и распространяло по кухне замечательный аромат. Тут пахло ванильными палочками, клубничным тортом, апельсинами и взбитыми сливками одновременно!

— Тебе черный или зеленый? — спросил Альпенгольдов и потрепал меня по плечу.

— Все равно, — ответил я и тут же добавил: — Только не синий, пожалуйста.

— Все будет в шоколаде! — воскликнул Альпенгольдов, и оба молодожена весело засмеялись.

Мне стало не по себе.

Альпенгольдова достала из чистенького буфета чайные пары и включила электрический чайник. Я заметил, что на правой руке у нее не хватает двух пальцев — среднего и указательного. Бедняжка.

— Как дела? Родители? — спросил меня Альпенгольдов.

— Они на отдых уехали. В Абхазию.

— Сладко живут! — заулыбалась Альпенгольдова, разливая по чашкам кипяток. — А тебя с собой не взяли? — она сделала шоколадные брови домиком.

Я мотнул головой. Обсуждать своих домашних с этими шоколадными людьми мне не хотелось.

— Спасибо, достаточно, — я заметил, что чай уже льется через край на блюдце.

— Ты какой шоколад любишь? — вдруг посерьезнел Альпенгольдов.

— Черный. С изюмом и орехами.

— Прекрасно! — воскликнул Альпенгольдов и отломил у себя нос.

Немного повертев в руках, он протянул его мне:

— Держи, дружище!

Это был нос картошкой. Из одной ноздри У него торчала изюминка, а из другой — фундук.

Я перевел взгляд на лицо молодожена Альпенгольдова, и меня бросило в холодный пот. На месте носа у него зияла дырка. Внутри молодожен оказался абсолютно пустым, как шоколадный заяц. Прямо полым.

— Ешь, ешь, не стесняйся, — улыбнулась мне Альпенгольдова. — У него завтра новый отрастет.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Есть человеческий нос, пускай даже и шоколадный, мне совсем не хотелось. Но перед хозяевами было неудобно. Я откусил от носа маленький кусочек и побыстрей запил его чаем. Нос оказался довольно приятным на вкус — с горчинкой, как я люблю.

— Ну как? — радостно спросил Альпенгольдов.

— Вкусно.

— Это еще что! — закричал Альпенгольдов, громко хлопнув в ладоши. — Ты шоколадные пальцы когда-нибудь пробовал?

— «Твикс»?

— Бери выше! Фондю!

Я покачал головой.

— А ну, жена, — Альпенгольдов подмигнул Альпенгольдовой, — плесни-ка нам немного пальцев!

Альпенгольдова сняла с огня кастрюльку и водрузила ее в центр стола на деревянную подставочку.

— Эх, с пылу, с жару! — облизнулся Альпенгольдов.

Теперь мне было понятно, почему у его жены не хватало двух пальцев.

Бедная. Ужас. Что же дальше?

— Макай!

— Что? — не понял я.

— Палец!

Ох, как мне все это не нравилось! Но я сделал, как меня попросили, — из вежливости. Я макнул в плавленые шоколадные пальцы Альпенгольдовой свой собственный палец. Мизинчик.

— Указательный! Указательный макай! — со знанием дела советовал Альпенгольдов. — Так вкуснее! Теперь облизывай, пока не остыл!

После носа и пальцев мне предложили десерт. Я должен был самостоятельно выбрать какую-нибудь часть тела Альпенгольдовых и съесть ее.

— Голову бери, голову! — воодушевленно кричал Альпенгольдов, потрясая шоколадными кулаками. — Не пожалеешь!

Но я ограничился его ухом. Внутри оно оказалось вафельным (я завернул его в салфетку и сунул в карман).

— На мне дом и хомяк, — сказал я, вставая из-за стола. — До свидания.

— Ой! — сказала Альпенгольдова. — А у нас тоже теперь есть хомяк!

— А? — я подумал, что ослышался.

— Да! Сегодня вечером прибежал, от соседей, наверное. Я его в трехлитровую банку посадила. В зале, на подоконнике. Он подорожника поел и уснул.

Я не верил своим ушам! Подорожник! Любимая еда Фомы Фомича! Неужели? Ну наконец-то!

Я рванул из кухни — по коридорчику, мимо совмещенного санузла, перепрыгнул через какой-то пуфик, запнулся о велик и чуть-чуть не упал, стукнулся головой об вешалку…

Я бежал по этому нескончаемому коридорчику Альпенгольдовых и думал, что вот сейчас, через какую-нибудь секунду, я увижу Фому Фомича! Моего родного, дорогого, драгоценного Фому Фомича! Я встану перед ним на колени…

Или нет! Не встану!

Я просто обниму его крепко и тихо скажу:

— Фома Фомич, миленький, пошли домой, а?

В зале, на подоконнике, валялась перевернутая стеклянная банка.

Фомы Фомича в ней не было.

Сам не свой, я вернулся на кухню к Альпенгольдовым. Они сидели на табуретках и целовались.

— Какая ты у меня сладкая! — говорил Альпенгольдов.

— Какой ты у меня горький, — отвечала ему Альпенгольдова.

По кухне витал аромат фондю. Я не стал им мешать и ушел по-английски.

Глава 10

Квартира № 20

Сначала я сильно расстроился из-за пустой банки. Но потом подумал: я же иду по следу, я на верном пути! Раз Фома Фомич был у Альпенгольдовых, на третьем этаже, значит, он где-то уже совсем рядом? Значит, осталось совсем чуть-чуть?

Я позвонил в двадцатую квартиру.

— Кто там? — спросили незамедлительно.

Казалось, кто-то только меня и ждал.

— Это сосед. Из двадцать восьмой квартиры, — сказал я.

За дверью пошушукались. После короткой паузы меня опять спросили:

— Кто там?

Они что, в самом деле?

— Это Костя Косточкин. Сосед.

— Кто?

За дверью явно издевались надо мной.

— Я ваш сосед с пятого этажа. Откройте.

— Кто-кто?

Это было уже слишком. Я решил сменить тактику.

— Скажите, у вас нет, случайно, моего хомяка? Рыженького такого? На носу родинка?

За дверью задумались. Потом щелкнул замок.

На пороге стояла башенка. Она была сделана из мальчиков, мальчиков с очень похожими лицами. Всего их было семеро, но они были просто крошечными. Каждый — со спичечный коробок, они стояли на плечах друг у друга.

Я заметил, что самый толстый из мальчиков стоял сверху всех — на уровне моего подбородка. Самый же худенький — в самом низу, на коврике. Судя по грусти на его лице и подкашивающимся ножкам, ему было тяжко. Остальные пятеро занимались чем попало. Второй снизу целился в меня из рогатки, третий — раскуривал трубочку, четвертый — пускал мыльные пузыри, пятый — ел что-то розовое из банки, а шестой читал книгу под названием: «Начните с собственных ног, если хотите ясности».

— Здравствуйте, — поздоровался я. — Так вот я хомячком интересуюсь…

— Фомой Фомичом? — спросил толстый мальчик.

— Да. А вы знакомы, что ли?

Толстый мальчик одарил меня выразительным взглядом:

— Что ли!

— Был он у нас, был! — пискнул снизу худой мальчик.

— К Маман заходил вчера… — сказал тот, который с трубочкой.

— Как хорошо! — обрадовался я. — Так я пройду? С вашей мамой переговорю?

— Проходи, чего уж там, — разрешил толстый мальчик. Похоже, он из всех мальчиков был самый главный.

Меня повели в комнаты. Шел один худой мальчик, остальные сидели на нем и продолжали заниматься ерундой. Толстяк сидел сверху, смотрел в калейдоскоп и командовал:

— Правее, правее держись! Слева по курсу несгораемый шкаф!

Благополучно миновав этот шкаф, мы оказались в маленькой комнате. На полу, потолке, стенах и предметах интерьера стояли и висели разные светильники. Столько много я не видел даже в магазине «Гипермаркет», а он У нас в Барнауле самый крупный. Было душно.

Посередине комнаты стоял высокий деревянный стул, на котором сидела по-турецки худая и скуластая женщина. На ней были гигантские очки с толстыми стеклами, на голове — бигуди, а во рту одуванчик. В комнате было очень жарко — я сразу вспотел — и пахло… сами уже знаете кем.

— Маман, он по вашу душу, — сказал толстяк.

— Ну, чего встал? — невежливо спросила у меня женщина. — Садись, раз пришел.

Я огляделся по сторонам — сесть было не на что, и поэтому я сел прямо на пол. Он был застелен газетами.

— Флорентийский предупредил, что ты явишься, — процедила сквозь зубы женщина.

— Правда?! — я так обрадовался!

— Кривда.

— Он мне что-нибудь передавал? — с надеждой спросил я.

— Нет.

— Совсем-совсем ничего?

— Совсем-совсем.

Я так расстроился… Был, предупредил и ничего не передавал… Это так на него не похоже…

— Он, кстати, плакал тут, — вдруг сказала женщина.

— Плакал?!

Услышанное не укладывалось у меня в голове. Фома Фомич всегда такой сдержанный. Почему он плакал?

— Почему он плакал? — спросил я.

— По кочану и по кочерыжке.

Это, наверное, по тем, которые остались у него в домике, ага… Фома Фомич очень любит капусту. Что же он — голодный? У меня даже сердце защемило от жалости. Я представил себе плачущего голодного Фому Фомича и…

— Флорентийский сказал, чтобы ты его не искал. Между вами все кончено.

Не может этого быть! Я не поверил этой женщине с одуванчиком! Фома Фомич на такое не способен! Женщина лжет, я сразу это понял.

У нее глаза бегают…

— Какой у вас стул красивенький, — похвалил я. — Венский?

— Это не стул, а насест.

— Насест? А вы разве кого-то высиживаете?

— Я — да, — женщина в первый раз улыбнулась. У нее не оказалось переднего верхнего зуба. — Близнецов.

Я оглянулся на мальчиков — они так и стояли башенкой, только уже Пизанской. У всех у них были очень скуластые и серьезные лица.

— Вы высиживаете близнецов? — переспросил я и покосился на лампочки.

Ага, у них тут, кажется, инкубатор…

— Шестые сутки, не вставая. Так пить хочется!

Мне стало жалко эту женщину — многодетную мать. Семеро детей, вы только подумайте! И никто попить не принесет…

Я сбегал на кухню за водой.

— Спасибо, о Мальчик, — поблагодарила женщина, залпом осушив стакан. — Знаешь, ты на Фому Фомича не обижайся. Не со зла он так. Я-то вижу, что любит он тебя смертно. От любви и сбежал.

Как это? От любви разве бегают? Непонятно…

Я вздохнул. Похоже, Фома Фомич и вправду на меня сильно обиделся.

— Хочешь, я тебя одной важной вещи научу?

— Что? — я не поверил своим ушам.

— Яйца высиживать. Хочешь? — женщина смотрела на меня с нежностью.

Вообще, я не хотел. Но было надо. На всякий случай я переспросил:

— А это действительно очень важная вещь?

— Да.

Не скрою, высиживать яйца мне казалось странным для мальчика занятием. Но я не стал отказываться.

— Тогда хочу, — твердо сказал я.

— Высиживание яиц — это не просто неподвижное сидение на попе, — начала женщина лекторским тоном. — Высиживание — это трудоемкий процесс, в котором немаловажную роль, наряду с теплой попой, играет горячее сердце.

— Горячее сердце?

— С холодным сердцем ты никого и никогда не высидишь. Ну, разве что рептилию, крокодила там или ящерицу. А нам нужны человеческие Детеныши.

— Да, но мне всегда казалось, что это зависит от яйца. Кто его снес, тот и вылупится.

Курица, значит — цыпленок. Кенгуру, значит — кенгуренок…

— Чушь! Все зависит только от материнского сердца. Ты хочешь стать матерью?

— Я? Н-нет.

— Если ты хочешь стать хорошей матерью, то высиживай сердцем. Вложи в яйцо всю любовь, понял?

— Кажется.

— Вот смотри, — с этими словами женщина поднялась с насеста и вдруг…

— А-а-а-а! Похитили! — завопила она так, что закачались люстры.

На стуле лежало гнездо. Совершенно пустое гнездо из соломы и веточек.

— Мои близнецы! Их украли! — кричала женщина.

— Наших братьев похитили! — голосили мальчики. — О Мальчик! О горе!

Они попрыгали вниз и бросились обнимать Маман.

Мне стало очень жалко их. На моих глазах разыгрывалась настоящая семейная трагедия с похищением, а я ничем не мог помочь. Нужно было срочно что-то делать. И я сделал.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, я вынул из кармана два шарика — на одном было написано: «Это самое», а на другом: «Самое то» — и незаметно сунул их в гнездо.

Глава 11

Опять квартира № 20

— Позвольте, а это что, по-вашему? — спросил я у окружающих.

Что тут началось!

— Это это самое!

— Это самое то!

— Это яйца, Маман!

— Это ЯЙЦА МАМАН!

На секунду женщина остолбенела. Потом она сняла очки, похлопала глазами и снова оглядела гнездо.

— Действительно, яйца, — сказала она растерянно. — Как странно…

— Наверное, вам померещилось, — предположил я, — ну, то, что они пропадали.

— Наверное, — согласилась со мной женщина. — Но эти яйца не мои.

— Какие?

— Вот эти, — она покосилась на шарики.

— Как же, как же! Конечно, это ваши! — горячо заговорил я, подавая мальчикам знаки бровями.

— Это ваши, Маман, — делая убедительные лица, энергично закивали мальчики. — Смотрите, какие они безупречно кругленькие!

— Вот именно — КРУГЛЕНЬКИЕ! А мои были ПРОДОЛГОВАТЕНЬКИЕ!

— Какая разница — круглые или продолговатые, Маман, — сказал толстый мальчик. — Главное, они лежат в ВАШЕМ гнезде.

Но женщина не обращала на нас внимания. Она ходила вокруг гнезда, как лисица в лесу, и все приглядывалась к моим шарикам.

— Вон, и написано на них что-то! А мои были совершенно белые! Эти мне подложили, точно говорю!

— Ну, вы рассудите сами, кто бы их мог подложить? — сказал я голосом Шерлока Холмса. — В комнату никто не входил, и никто из нее не выходил.

— Не знаю! А только яйца не мои!

— Как это никто не входил? — вдруг спросил худенький мальчик и нехорошо прищурился. — А ты?

— Я? — я попытался сделать безмятежное лицо, но вместо этого у меня получилась зверская мина.

Глава 12

Все еще квартира № 20

— Вот именно! — сказали мальчики и пошли на меня. — Именно ты!

Они шли на меня, суровые, и на их лицах было одно сплошное подозрение. Они подозревали меня в самом страшном: в подмене их еще не вылупившихся братьев.

На секундочку я постарался войти в их положение и сразу же возненавидел себя.

Что я наделал? По какому праву? Зачем я подложил им эти дурацкие шарики? Кто меня просил вмешиваться?!

— Не лезь, куда не просят, — говорила мне в свое время Бабака. Или еще вот такое:

— Не суй свой нос в чужие дела.

Золотые слова. Но надо же как-то выкручиваться…

Семеро надвигались на меня плотной стенкой. Маман стояла поодаль и наблюдала.

— Стойте! — крикнул я не своим голосом. — Остановитесь!

Я сорвался с места и в один присест оказался на насесте. Какой я все-таки ловкий!

От неожиданности мальчики остановились, а их мама выронила изо рта одуванчик.

Устроившись в гнезде, я откашлялся и уже своим голосом сказал:

— Я высижу. Сейчас, сейчас, я быстро.

— Э-э-э, ты чего? Чего ты? — нахмурился толстый мальчик. Моя затея явно ему не понравилась.

— Цыц! — прикрикнула на него Маман. — Пускай высиживает, раз самый синий. А мы поглядим, кого он тут нам навысиживает, — она переглянулась со своими детьми и зловеще рассмеялась.

Меня снова прошиб пот. Я сидел в гнезде и припоминал инструкцию. «Высиживай сердцем». Легко сказать! Я-то знал, что это простые шарики, кого из них высидишь? Сердце не обманешь…

Но отступать было некуда. По распоряжению Маман я был заперт на ключ, а они пошли ужинать на кухню всей семьей.

Они ужинали очень долго, жареной курицей, как мне показалось. Я даже успел вздремнуть — сказалась накопившаяся усталость. Интересно, сколько я уже путешествую в преломленном пространстве? Часа три? Пять? А может, уже целый год?..

Я взглянул на часы с Микки-Маусом: 20:21.

— Ну, как наши дела? — в комнату вошла Маман с куриной ножкой в зубах.

— Дела замечательно, — я изо всей силы улыбнулся ей.

— Кого-нибудь высидел?

— Конечно.

Что? Что такое? Конечно?! Зачем я это сказал? Кто меня за язык тянул?!

— Серьезно? — удивилась Маман. — Учти, если что не так, мы тебя утрамбуем.

От Маман это было страшно слышать. Так страшно, что волосы у меня на голове встали дыбом.

И тут я вспомнил Бабакины уроки по развитию силы мысли.

— Если что-нибудь себе сильно самовнушить, может даже сбыться, — не раз говорила Бабака. — Но только если сильно-сильно.

Я весь внутренне напрягся так, что левую ногу у меня свело судорогой, и мысленно сказал:

— …………………!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Точнее, я попытался сказать. Но я ничего не смог сказать, голова у меня абсолютно не работала.

— Э-э-э-это самое… — мысленно говорил я. — То есть, самое то… Тьфу!

И вдруг очень неожиданно у себя под попой я ощутил шевеление.

А потом меня в нее кто-то тюкнул. Правда-правда! Неужели сработала сила мысли?! Или все-таки горячее сердце?..

— Ой! — сказал я, суя руку в гнездо.

— Что такое? — всполошилась Маман. — А ну, покажи!

Одним махом она сняла меня с насиженного гнезда и…

Тут мы все увидели двух человеческих детенышей.

Детеныши были сплошь в скорлупках, мокренькие и широко открывали большие рты.

— Родненькие мои! Кровиночки! — закричала Маман, вся розовая от восторга.

— Мама! — разулыбались детеныши беззубыми ртами. Скуластыми лицами и всем остальным они сильно напоминали старших братьев. И только оттенок кожи у них был бледно-синим…

— Папа! — сказали мне детеныши, и я ощутил в груди свое большое и горячее сердце.

Глава 13

Подъезд

Я вышел в подъезд и облегченно вздохнул. Такого напряжения, как в квартире у Маман, я не испытывал со времен городской контрольной по русскому.

А все-таки я молодец! Каких прекрасных близнецов высидел!

Я немного поковырял холодную зеленую стенку и погордился собой.

Когда я уже собирался идти в девятнадцатую квартиру, я услышал голос. Он шел, по-моему, из дырки в мусоропроводе.

Голос сказал:

— Можно тебя на два словечка?

Я огляделся по сторонам:

— Вы это мне?

— Гур-гур, — проворковали из дырки. — Буквально на два словечечка.

Голубь там, что ли, застрял?

Я спустился на один пролет и заглянул в мусоропровод. Внутри было темно и тихо.

Никакими зайчиками и не пахло — только мусором. Я уже хотел вернуться, как вдруг:

— Тут в подъезде поговаривают, ты хомячка разыскиваешь?

Поговаривают? Кто это, интересно? Мне стало не по себе:

— Кто поговаривает?

— А я его видал, хомяка-то, — проигнорировали мой вопрос в мусоропроводе.

И тут я рассердился. При личной встрече они, значит, молчат, а за спиной у меня поговаривают! Они что, еще и сговорились, может быть?

— Простите, с кем имею честь? — я сверкнул глазами, как д'Артаньян в мамином драмтеатре.

Он все время так сверкает, когда задевают чью-нибудь честь. Его тетя Зина Мухоморова играет. В этой нашумевшей постановке мужские роли исполняют женщины, а женские — наоборот. Мама — Арамис, например, а Миледи вообще играет заслуженный артист России Петр Павлович Кожемякин, ему семьдесят четыре года.

— Меня зовут Вонючка, — представились из мусоропровода.

— Но ты можешь называть меня господин Вонючка.

— Спасибо.

Как это мило с его стороны.

— Только зачем мне вас так называть, если я вас даже не вижу? Только маленько вашу шапочку.

Из дырки торчал грязный шерстяной помпон.

— Вот и хорошо, что не видишь.

— Почему?

— Я страшненький.

Меня эта фраза как-то подкупила. С такой душевной простотой сказано.

— Красота — это понятие растяжимое, — я ласково улыбнулся в дырку. — Главное, что у человека внутри.

— Внутри у меня вообще ужас.

— Да? — я не нашелся, что на это ответить. — Так вы говорите, что Фому Фомича видели?

— Видал.

— А где именно?

— Дай чего, тогда скажу!

Я не понял.

— Пожевать, говорю, чего дай! А то мусор увезли с утра.

Я порылся в карманах брюк и нашел несколько горошин, которые потерял Фома.

— Кидай в дыру!

Я кинул. Из мусоропровода послышалось чавканье.

— Хорошие голубцы! Давай еще!

— У меня больше нет. И это не голубцы. Господин Вонючка, вы про Фому Фомича обещали рассказать, — я начинал терять терпение.

— Я не обещал.

— То есть, как? — я даже опешил.

— Шучу, шучу! — засмеялся господин Вонючка. — Расскажу я про твоего ненаглядного Фому, если тебе так хочется. Только давай сначала поиграем! А то мне среди бумажного мусора и пищевых отходов одиноко.

Мне стало жалко его, этого несчастного жителя мусоропровода в грязной шапочке. Эх, ну что я за человек такой мягкосердечный!

— Во что будем играть? — вместо того чтобы возмутиться, спросил я.

— В города! Чур, я первый! Москва!

«Города» — наша любимая с папой игра. Я у него раньше все время выигрывал. Я знал почти все города мира наизусть, даже десять штук на букву Ы.

— Анапа.

— Арбуз!

— Арбуз? — улыбнулся я. — Какой же это город? Это фрукт.

— Не фрукт, а ягода!

— Ну, ладно. Тогда на З. Змеиногорск. Это у нас, в Алтайском крае.

— Кирибаки.

— Какие Кирибаки?

— Это не у нас — в Африке, — не моргнув глазом, соврал Вонючка. — Столица маленькой, но гордой страны Слонопотамии.

Про Слонопотамию я, кажется, что-то слышал. И про Кирибаки тоже… или про Кирибати?.. Я сказал:

— Тогда Иркутск.

— Опять на К! — почему-то обрадовался господин Вонючка. — Куцебородовст Нижегородской области.

— Не выдумывай. Нет такого города.

— Может, и такой области нет? — ехидно спросил господин Вонючка.

— Область есть, а города нет.

— Это мой родной город! Ты что?!

Я вздохнул. Ну, что с ним поделаешь?

— Тверь!

— Ьбарнаул.

— Барнаул — на Б.

— То Барнаул, а у меня Ьбарнаул — это совсем другой город.

— Ладно, Липецк.

— Что ты мне все на К подсовываешь? Жульничаешь?

— Я?!

— Ну не я же! Сдаешься — так сразу и скажи. А то Липецк еще какой-то выдумал! Это уж слишком! Что за нахальство такое?

— Так ты сдаешься или как?

— Сдаюсь, — смирился я.

Разве такого переспоришь? Себе дороже.

— То-то же.

— Вы мне насчет Фомы Фомича обещали… — напомнил я.

— Знаю.

— Ну и?..

— Пробегал он тут. Позавчера, по-моему. Позавчера?! Я был шокирован. Неужели я пробыл в Иначе целых три дня? Я глянул на часы с Микки-Маусом: 20:21. В сердцах я расстегнул браслет и швырнул их в дырку.

— Вот спасибочки! — обрадовался господин Вонючка. — Какие хорошие часы.

С медвежонком!

— Это Микки-Маус, мышь. Куда он побежал?

— Фома-то Фомич? Вниз, на второй.

Я слыхал, как в девятнадцатом номере дверью хлобыстнули.

В девятнадцатом? Что Фоме понадобилось у Полтергейстовых?!

— А вы уверены, что это был Фома Фомич?

— Нет, но хомяки тут вообще редко бегают, все больше люди. У него ухо прокушенное, что ли? Я кивнул.

— Значит, твой.

— Спасибо огромное! — я так обрадовался, что даже забыл, какой этот Вонючка, в сущности, неприятный господин. Я даже в дырку полез обниматься на радостях, но потом передумал.

— Ты вот что, — на прощание сказал господин Вонючка. — Ты в следующий раз, когда будешь выбрасывать мусор, голубцы в ведро не забудь положить. Я голубцы очень люблю ленивые. Ладно?

— Обязательно! — пообещал я и бегом бросился на второй.

Глава 14

Квартира № 19

На двери квартиры № 19 висела табличка из жести. Вот такая:

Как странно, раньше я ее никогда не замечал.

В этой квартире жили три поколения дружной семьи Полтергейстовых: бабушка, дедушка, мама, папа и сын Коля.

С Колей Полтергейстовым я учился в параллельных классах и иногда гулял во дворе, хотя он мне не нравился. У него, как ни встретишь, всегда грязные руки.

— Чистые руки — чистые помыслы, — не раз повторяла Бабака, и я с ней полностью соглашался.

Я нажал на звонок.

— Входите, не заперто! — крикнул кто-то, как мне показалось, издалека.

Действительно, было не заперто, и я вошел.

В квартире было сумрачно, как в лесу.

— Ау! — позвал я.

— Ау! — ответили мне справа.

— Ау-ау! — снова позвал я.

— Дом-музей Полтергейстовых по коридору налево, — ответили мне.

— Странно, — сказал мне внутренний голос, — сворачивай все-таки направо.

На всякий случай я послушался его и свернул все-таки направо. Внутренний голос оказался прав.

Я очутился в просторной комнате эпохи ампир. А может быть, рококо — я не сильно разбираюсь. Кругом висели старинные портреты вельмож в кудрявеньких париках и рамах. На полу лежали шкуры зверей и стояли кованые канделябры с восковыми свечами, которые плакали прямо на паркет. Из мебели были стулья по углам на гнутых ножках.

На одном таком стуле сидела толстая бабушка Полтергейстова. На ней было малиновое бархатное платье с белым воротником и кломпены поверх носков. Это такие деревянные башмаки, которые носят в Голландии.

Я подумал, прямо как в нашем краеведческом музее — там тоже бабушка в углу и картины…

— Здравствуйте, — поздоровался я с Полтергейстовой.

— Ц-с-с-с! — она посмотрела на меня сердито и приложила к губам палец. — Соблюдай тишину!

— Простите, — сказал я шепотом и стал разглядывать картины.

Они были очень красивые, эти картины.

На одной, например, изображен рыцарь на коне. Сверху у него доспехи, а снизу — очень живописные ноги в лосинах и пышных шортиках.

Но больше всего мне понравился конь. В хвосте и гриве у него красовались бантики.

На следующей картине нарисована бледная тетенька с кораблем на голове. У корабля были черные паруса, по палубе разгуливали матросы, а на капитанском мостике стоял одинокий пират с подзорной трубой и попугаем.

На других картинах в основном были мужчины по пояс — в париках и лысые. Такие картины мне не очень нравились.

Но вот прекрасная картина! На ней старый мастер талантливо изобразил людей из разных фруктов. У одного мужчины, например, нос был сделан из банана, а подбородок — из яблока. А у другого, постарше, глаза из слив и рот из мандариновых долек. У женщины были виноградные волосы и румяные щеки из вишни. А у ее ребенка — крепкие кукурузные зубы.

Я залюбовался. Великолепное полотно!

Я даже отошел на пять шагов и откинул голову, как учила меня мама, чтобы полюбоваться побольше.

И тут я заметил, что ребенок на картине показывает мне язык! Из груши! А потом еще и фигу из каштана!

Я сразу уловил в этих грязных каштановых пальцах и в этих мелких кукурузных зубах что-то знакомое…

— Коля? Полтергейстов? Это ты?!

— Чш-ш-ш! — зашипела на меня бабушка. — Пш-ш-ш-ш!

— Ну я! — сказал нарисованный Коля. — Кто ж еще?

— А зачем ты в картину залез? — я был в недоумении.

— Залез? — вскрикнула Колина мама, тетя Оля Полтергейстова. — Что за манеры, о Мальчик?

— Мы никуда не залазили и ниоткуда не вылезали, с вашего позволения, — с достоинством сказал Колин папа. — Нас написал маслом великий итальянский мастер Джузеппе Арчимбольдо!

— Арчибальдо? — не расслышал я.

— Арчимбольдо! — повторил Колин папа и почесал свой банан.

— Понятно, — я как-то стушевался под строгими взглядами Полтергейстовых. Особенно меня нервировал их дедушка со своими сливами-буравчиками.

— Скажите, а зачем вам нос, кхе-кхе, из банана? — чтобы прервать неловкую паузу, спросил я у Колиного папы.

— Чтобы им нюхать, — ответил он, как волк из «Красной Шапочки».

Понятно, что нюхать, я же не дурачок.

Но почему именно бананом? Меня это интересовало больше всего.

— Дурак ты, Костян! — сказал мне Коля. — Это же направление в живописи такое. Фруктизм.

— Маньеризм, — поправила его мама.

— Умозрительный ребус, — заметил кто-то с пола.

Я обернулся. Это сказала медвежья шкура. Она заунывно продолжила:

— Арчимбольдо применяет в своих циклах один и тот же прием: на глухом черном фоне воздвигаются антропоморфные пирамиды из нагроможденных друг на друга предметов.

Они написаны с абсолютной зрительной адекватностью и обладают какой-то сюрреалистической навязчивостью. С изумительной изобретательностью импровизирует Арчимбольдо свои композиции, в которых горы фруктов, цветов, живых существ складываются в причудливые полуфигуры и тут же оборачиваются нарядными, празднично одетыми современниками художника. Персонажи Арчимбольдо — это умозрительные конструкции, но они удивительно декоративны, изящны, хотя иной раз впечатление, которое они рождают, осложнено гротеском. Иногда необходим зрительный поворот изображения на 180 градусов, чтобы из хаоса вещей проявилось чье-то лицо. Миска с овощами в особом ракурсе скрывает лицо «Огородника», страшный «Повар» составлен из жареного поросёнка и обезглавленной курицы.

Шкура замолчала так же внезапно, как и заговорила.

Я был потрясен. Мы помолчали.

— Хотите, я прочту вам стихи? — неожиданно предложил Колин дедушка и, не дожидаясь ответа, прочел:

Портрет

Был в доме портрет,

На нем Джонни Брэд

На фоне старинного замка.

Висел тот портрет

Почти тридцать лет,

Пока не растрескалась рамка.

Воскликнул Джо Брэд:

«Я так много лет

В картине сидел, как в темнице.

Стал сморщен и лыс,

Позвольте же, плиз,

Мне выйти за эти границы!»

Вот так Джонни Брэд

Покинул портрет,

По свету мотается где-то.

И смотрит на нас

Печально сейчас

Лишь замок старинный с портрета.

— Слышь, Костян, — сказал Коля, — Завтра контроша по инглишу, так что я в ауте. Загони им там, что у меня свинка, — и хрюкнул.

— Свинка, свинка, свинка! — заплакали в канделябрах свечи.

— Свинка? — я покосился на его родителей.

Сейчас они ему, наверное, всыпят.

— Нет, лучше коклюш! — радостно предложила Колина мама.

— Коклюш, коклюш, коклюш! — заголосили свечи.

— Или двухсторонний бронхит с осложнениями! — счастливо засмеялся Колин папа.

Ничего себе! Вот это я понимаю, дружная семья! Какое взаимопонимание, какая взаимовыручка! Просто удивительно!

— Хорошо, я передам, — пообещал я.

— Ну, давай, пакеда! — сказал мне Коля. — А то мы через пять минут закрываемся.

— Подождите! — заговорил я. — У вас был мой хомяк? Фома Фомич?

Полтергейстовы переглянулись.

— Мне господин Вонючка сказал, что Фома к вам заходил, — на всякий случай добавил я.

— Д-да, — неуверенно сказала Колина мама. — Он забегал тут…

— Чш-ш-ш, — зашипела из угла бабушка.

— Но только на минуточку, — быстро прибавила мама. — Водички попить.

— Водички? — разочарованно повторил я.

Неужели это действительно так? Неужели он просто водички?.. Что-то мне подсказывало, что Полтергейстовы не договаривают. Вон, и лица фруктовые от меня отворачивают. А дедушка вообще закрыл глаза, притворяется, что спит…

Вдруг я заметил, что Коля подает мне какие-то знаки лицом. Он шевелил грушей и скалил кукурузу. Да, он определенно на что-то намекал! Но на что? Я ничего не понимал…

— Коля, я все вижу, — угрожающе сказала из угла бабушка Полтергейстова. — Молодой человек, — обратилась она ко мне, — дом-музей Полтергейстовых закрыт на ужин и сон. Подите вон.

Она взяла меня за руку и повела к выходу. Ладошка у нее была сухая и с каким-то шариком посередине.

— По вторникам у нас санитарный день, — многозначительно сказала бабушка и отпустила мою руку.

— До свидания! — успел сказать я прежде, чем за мной захлопнулась дверь.

Оказавшись в подъезде, я разжал руку и обнаружил у себя в ладони печеный каштан. Я быстро сунул его в рот и раскусил.

На одной половинке каштана было мелким почерком написано:

Неужели бабушка? А чего она тогда шипела? Или это Коля передал? Телепатически… Может, я в нем ошибался?

В любом случае мне действительно следовало поторопиться.

Глава 15

Квартира № 18

Дверь квартиры № 18, в которой проживал вдовствующий инженер Свиньин Сергей Яковлевич, мне открыл молочный поросенок. Что ж, я не был удивлен.

Поросенок был жареный, изо рта у него торчало печеное яблоко. Он вынул его копытцем и вежливо сказал:

— Прошу вас, входите, — после этого он низко поклонился. Наверное, даже сделал книксен или реверанс.

— Спасибо, — я вытер ноги о коврик, который оказался волчьей шкурой, и прошел вслед за Поросенком в комнату.

У него было уютно — кругом висели веселенькие занавески и портреты членов семьи, также стояли фикусы в кадках. Пахло ароматическими палочками, сандалом и немного зайчиками. В углу расположился противень, накрытый клетчатым пледом с кистями. Перед ним на низком столике стоял кальян.

Поросенок залез на противень с ногами и закурил.

— Прошу вас, присаживайтесь, — мелодично произнес он, выпуская из ноздрей дым. — А то вы какой-то синий.

Я не хотел задерживаться у этого Поросенка, но отказываться было неудобно. Я примостился на краешке его ложа.

— Хотите? — Поросенок протянул мне кальянную трубку. — Сегодня яблочный. На молоке.

Я покачал головой.

— Курение — это яд, — не раз повторяла Бабака, и я был с ней полностью согласен.

— Вы, простите, кто по профессии, я не расслышал? — спросил меня Поросенок.

— А я и не говорил.

— А я певец, — с достоинством сказал он. — Больших и малых академических театров.

— А-а-а.

— Вот недавно с гастролей вернулся, — Поросенок накинул на себя шелковый халат с драконом. — С «Виртуозами Москвы» в Венском оперном театре концерты давали. Аншлаги срывали.

Разве так говорят? Срывают овацию или, например, ромашки. А со шлангами что делают? Вернее, с аншлагами. Я забыл.

— Простите, я спешу. Я, собственно, к вам по делу… — начал я.

— Помнится, в Ницце с Монсеррат Кабалье выступали, — не слышал меня Поросенок. — Я ей говорю: «Монси, дорогая, пой тише, зритель меня не слышит». А она мне: «Хавроний, драгоценный…» Меня Хавронием зовут, в честь мамы. А она, значит, мне: «Хавроний, драгоценный, женись на мне!» — и обнимает меня.

— Извините, вы случайно хомячка не…

— Или вот еще был забавный случай. Записывали мы «Новогодний огонек», я в главной роли, разумеется, партию Деда Мороза пою…

Вот кого я не люблю по жизни, так это болтунов. Но мальчик я вежливый, и от этого страдаю. Или лучше так сказать: перебивать старших невежливо, и я не перебиваю. Вот и сейчас я молча сидел на противне и слушал этого Хавронтия Болтуновича в китайском халате. Я понимал, что его не остановишь.

Я понимал и страдал. А потом я просто отключился.

Я сидел на противне и думал о маме. Как она там, моя мама, в Пицунде? Наверное, сейчас арбузы ест с дынями и запивает их минеральной водой «Боржоми» или «Ессентуки». Потом я подумал о папе. Папа теперь, наверное, совсем загорелый. Он лежит на побережье весь коричневый и смотрит вдаль на теплоходы и синих китов.

После папы я думал про Аделаиду, которая лепила замок из песка, в то время как морской прибой ласкал ее голые пяточки. А в конце я подумал про Бабаку. Вернее, про то, как она вернется из отпуска, откроет квартиру своим ключом, войдет в нашу комнату, положит на кровать чемодан и увидит пустую коробку из-под хомяка…

— …А он мне, значит, так ехидно отвечает: «Вы, Хавроний, хоть и народный артист, а поете, прямо скажем, как заслуженный»…

— Послушайте, Хавронтий, вы не видели моего…

— Хавроний.

— Что, простите?

— Меня зовут Хавроний. Без т.

— Извините. Так вы не видели рыженького…

— А хочешь, я тебе спою? — воскликнул Хавроний.

— Нет.

— Возьми вон там бубен, будешь подыгрывать!

И я взял.

Вместо того чтобы раз и навсегда спросить про Фому Фомича и уйти, я взял бубен и стал подыгрывать.

Ну что ты со мной поделаешь? Я просто себя в этот момент начал презирать! Я подыгрывал даже тогда, когда Хавроний прочищал себе горло! Даже тогда, когда он всего-то сырые яйца пил!

Я тренировался.

Прочистив горло и выпив яйца, Хавроний объявил:

— «Потрясающая история любви великолепного господина Франтишека». Музыка шотландская, народная. Слова — тоже народные.

Будешь подпевать.

И он запел.

У ПАПЫ ХРЮ-ХРЮНА

И МАМЫ ХРЮ-ХРЮШКИ

РОДИЛСЯ КРАСИВЫЙ СЫНОК.

КРАСИВЫЕ ГЛАЗКИ,

КРАСИВЫЕ УШКИ,

КРАСИВЫЙ С ПЯТНЫШКОМ БОК.

— О, бок! — подхватил я слабым голосом. — Красивый с пятнышком бок!

— Молодец! — похвалил меня Хавроний и запел дальше:

СРЕДИ ВСЕХ СЕСТРЁНОК,

СРЕДИ ВСЕХ БРАТИШЕК

КРАСИВЫЙ ТАКОЙ ОДИН.

ОН ИМЯ ХРЮ-ХРЮНТИК

СМЕНИЛ НА ФРАНТИШЕК,

ВЕЛЕЛ НАЗЫВАТЬ «ГОСПОДИН».

— Господин? — пропел я смелее. — Велел называть «господин»!

НЕ ЕЛ ЧТО ПОПАЛО,

КАК БРАТЬЯ И СЕСТРЫ,

И, ХОТЬ БЫЛ ПО ВОЗРАСТУ МАЛ,

КОСТЮМЧИК СОЛИДНЫЙ

НОСИЛ, А НЕ ПЕСТРЫЙ

И, ГЛЯДЯ НА ЗВЕЗДЫ, МЕЧТАЛ.

ОН МЕЧТАЛ!

И, ГЛЯДЯ НА ЗВЕЗДЫ, МЕЧТАЛ!

В этот момент в комнате появился незнакомец в килте (это такая шотландская юбка, ее носят мужчины) и с волынкой. Волынка гармонично влилась в наш с Хавронием дуэт.

НА ЭТОЙ ЖЕ ФЕРМЕ

В ХЛЕВУ ПО СОСЕДСТВУ

ОСОБА ЖИЛА ОДНА.

И ТОЖЕ КРАСИВА

БЫЛА ОНА С ДЕТСТВА,

А ЗВАЛИ ЕЁ ВЕТЧИНА.

ВЕТЧИНА?

ДА, ЗВАЛИ ЕЕ ВЕТЧИНА!

Вслед за незнакомцем с волынкой в комнату вошел незнакомец с крошечной гармошкой и тоже, не говоря ни слова, присоединился к нам.

И ЮНЫЙ ФРАНТИШЕК

ВЛЮБИЛСЯ, КОНЕЧНО,

НЫРНУВ В ГЛУБИНУ ТЕХ ГЛАЗ.

ОН ПИСЬМА ПИСАЛ ЕЙ

ИЗЫСКАННО, НЕЖНО,

СТИХИ ЕЙ ЧИТАЛ НЕ РАЗ.

— Не раз! — воодушевленно пел я. — Стихи ей читал не раз!

ОН ПЕЛ СЕРЕНАДЫ

НА ЗАВТРАК И УЖИН

И ПЕЛ ПОТРЯСАЮЩЕ — ФАКТ!

ОНА ЖЕ В ГРЯЗИ

(В УЖАСАЮЩЕЙ ЛУЖЕ)

ЛЕЖАЛА И ХРЮКАЛА В ТАКТ.

ДА, В ТАКТ!

ЛЕЖАЛА И ХРЮКАЛА В ТАКТ!

Тут в комнату вошел третий незнакомец с гавайской гитарой в перепончатых лапах. Он вдарил по струнам.

КОГДА ЖЕ ОН В ЧУВСТВАХ

ПРИЗНАЛСЯ ОТКРЫТО,

ПОКЛЯЛСЯ ЕЙ В ВЕЧНОЙ ЛЮБВИ,

ОТ СМЕХА ОНА

ПОВАЛИЛАСЬ В КОРЫТО

И ДОЛГО ИКАЛА: И-И.

И-И?

ДА, ДОЛГО ИКАЛА: И-И!

НАД НИМ ПОТЕШАЯСЬ,

СМЕЯЛИСЬ ХРЮ-ХРЮНЫ:

— ПРИДУМАЛ ЕЩЁ — ЛЮБОВЬ.

КАКОЙ ЖЕ ТЫ ГЛУПЫЙ,

НАШ РОДСТВЕННИК ЮНЫЙ,

ИДИ-КА, ПОЖУЙ МОРКОВЬ!

— Морковь! — все больше распалялся я. — Иди-ка, пожуй морковь!

АХ, БЕДНЫЙ ФРАНТИШЕК,

ВОТ ГОРЕ ТАК ГОРЕ,

ОТВЕРГЛА ЕГО ВЕТЧИНА.

ОПЛЁВАН СЕМЬЕЮ.

И ПОНЯЛ ОН ВСКОРЕ,

ДОРОГА ЕМУ ОДНА.

ОДНА?

ДОРОГА ЕМУ ОДНА!

Тем временем к нам присоединились еще двое — с маракасами и треугольником.

ИЗ ДОМА РОДНОГО

УШЕЛ ПО-АНГЛИЙСКИ,

У РЕЧКИ ГЛУБОКОЙ СЕЛ.

И, ЖИЗНИ КОНЕЦ

СОЗНАВАЯ БЛИЗКИЙ,

ПЕЧАЛЬНУЮ ПЕСНЮ ЗАПЕЛ.

ЗАПЕЛ!

ПЕЧАЛЬНУЮ ПЕСНЬ ЗАПЕЛ!

ТУ ПЕСНЮ УСЛЫШАЛ

ПРОДЮСЕР ИЗВЕСТНЫЙ,

БОГАЧ И АРИСТОКРАТ.

ВОСКЛИКНУЛ ПРОДЮСЕР:

«ВАШ ГОЛОС — ПРЕЛЕСТНЫЙ!

МОГУ ПРЕДЛОЖИТЬ КОНТРАКТ».

— Контракт?! — уже орал я во все горло. — Могу предложить контракт!

Оркестр из незнакомцев тоже был в ударе. Каждый на свой лад, но в целом выходило красиво.

С ТЕХ ПОР У ФРАНТИШЕКА

ВСЁ РАСПРЕКРАСНО.

ОН В ХОРЕ ТЕПЕРЬ ПЕВЕЦ.

И В ЭТОЙ ИСТОРИИ

ГРУСТНО-НЕСЧАСТНОЙ

СЧАСТЛИВЫЙ НАСТАЛ КОНЕЦ.

— КОНЕЦ.

— Счастливый настал конец! — задыхаясь, допел я и рухнул на противень.

— Еще не конец! — крикнул мне Хавроний. — Вставай! — и снова запел:

КРАСАВИЦ ТАК МНОГО

НА БЕЛОМ СВЕТЕ:

И ЭТА И ТА ХОРОША,

НО ВСЕ-ТАКИ ХОЧЕТСЯ,

ЧТОБЫ ПРИ ЭТОМ

КРАСИВА БЫЛА ДУША!

— КРАСИВА БЫЛА ДУША! — в исступлении проорал я и вышвырнул бубен в окошко.

Вышвырнул я его ради красивого финала. Мне это показалось шикарным поступком.

— Спасибо, все свободны, — сказал Хавроний незнакомцам, и те молча удалились.

— Эх, здорово мы сбацали! — сказал я, отдуваясь и потрясая кулаками.

Мне очень понравилось петь и играть на бубне! Всем вместе — с Поросенком и с этими талантливыми трубадурами! Я думал поделиться радостью с Хавронием, но он сказал:

— Я, кажется, ясно выразился: ВСЕ свободны!

— Как? — я был оглушен. — Это вы мне?.. Еще мгновение назад мне казалось, что у нас единение! Что после такого выступления мы начнем гастролировать по городам и весям, все вместе, как настоящий оркестр, будем срывать овации и, может быть, даже аншлаги… Но Хавроний так холоден со мною теперь…

Мне стало немножко обидно. Зачем он тогда про душу пел?

— Значит, моего хомяка у вас не было? — спросил я тоже холодным тоном.

— Значит, не было, — Хавроний уже раскуривал кальян, давая понять, что прием окончен.

Я хотел сказать ему «до свидания», и еще много всякого я хотел ему сказать. Но не сказал. Я ушел, не прощаясь. Наверное, впервые в жизни я сделал так, и даже чуть-чуть хлопнул дверью. От этого мне сразу стало легче.

Глава 16

Квартира № 17

В квартире № 17 находился продовольственный склад. Потому что ее снимали азербайджанцы. Они торговали на местном оптовом рынке фруктами. В основном яблоками и бананами. Яблок и бананов было много, и им требовались комфорт и комнатная температура. Поэтому азербайджанцы жили зимой у родственников, а летом у нас во дворе, в палатке. Они разводили костер в песочнице и сушили белье на ветках деревьев. А в квартире жили яблоки и бананы.

Фома Фомич любил фрукты, я это точно знал. Уж если он куда и спрятался, то сюда.

Но как мне попасть в квартиру? В этот фруктовый рай с амбарным замком на двери?

Я пошевелил замок — он был увесистый.

Я поковырял его пальцем, но нет. Даже в Иначе для того, чтобы открыть замок, нужен ключ.

А я надеялся, что, может, не нужен.

Я присел на корточки и заглянул в скважину. В замке было темно и ветрено. Пахло зайчиками. Точно, из скважины сильно сквозило зайчатиной. И вдруг…

Вдруг меня стало засасывать. То есть самым натуральным образом! В замок!

Сначала у меня засосало нос, потом голову. Потом засосало плечи, потом пояс, а потом…

Спустя какое-то время я весь очутился в железном замке, потом в двери из мореной сосны и, наконец, внутри квартиры № 17.

«Как удобно! — думал я. — Просто потрясающе!»

И еще я подумал, что если бы я был спасателем или даже, например, грабителем, то наверняка бы воспользовался таким приятным способом взлома — плавным перетеканием из одного помещения в другое.

Только я успел так подумать, перед лицом сверкнул кулак. А может, это был не кулак. Но в любом случае, после того, как он передо мной сверкнул, я лишился чувств.

— Кто? — спросил я охрипшим голосом.

— Эй ты! Как тебя? О Мальчик? Слышишь, о Мальчик, вставай!

Я открыл глаза и встал (это было трудно — ныли голова и левый бок — но голос был угрожающий, и я решил послушаться). Я увидел перед собой Головореза.

Вернее, трех Головорезов. Вернее… Даже не знаю, как лучше сказать. В общем, у них были три головы и одно туловище.

Туловище сидело у шифоньера, на ящике из-под яблок и пило из кружки «Барнаульский» квас. Сначала в одну голову, потом в другую и позже в третью. Это выглядело ужасающе.

Вокруг валялись шкурки от бананов и яблочные огрызки.

— Вы кто? — спросил я охрипшим голосом.

— Мы грабители и головорезы, братья Зайцевы. А ты кто? — сказали Головорезы тройным голосом.

— А я Костя Косточкин с пятого этажа. Что вы тут делаете?

— Мы грабим торговцев из Азербайджана. Скоро будем тебя резать. А ты?

— Я за Фомой Фомичом пришел. Не видали? С родинкой на носу?

— А то! Видали, еще как! — сказали Головорезы. — Это наш заложник.

— Заложник? — удивился я и даже немножко улыбнулся.

— Чего смешного? — обиделись Головорезы.

— Да разве хомяков берут в заложники?

— А по-твоему, не берут? — прищурились на меня Головорезы.

— В заложники обычно берут каких-нибудь богатейчиков, — стал рассказывать я. — Например, владельцев завода или депутатов. А потом требуют за них выкуп.

— Что еще за выкуп-шмыкуп?

Вот дела! Головорезы-то липовые! Что такое выкуп, даже не знают!

— Выкуп — это что-нибудь ценное. Что дают за богача, чтобы его вернули родственникам. Например, золото или бриллианты. Или деньгами можно попросить.

— А бананами можно? Мы бананы очень любим.

— Можно и бананами, — поморщился я. — Только это как-то несолидно.

— А ты почем знаешь? — Головорезы Зайцевы смотрели на меня с подозрением.

Я про все про это знал из кино и из Интернета, но сделал такой вид, как будто знаю про заложников из личного опыта. Нас так на ОБЖ Вектор Викторович учил. Если, мол, бандиты поймают, ты сам представляйся бандитом. Или скажи, что папа бандит или вор в законе.

В криминальной среде своих не трогают.

— Я тоже головорез, — сказал я на голубом глазу. — И мама у меня головорез, и бабушка. А сестра — та вообще пол-Барнаула под каблуком держит!

Помолчали.

Головорезы сидели на ящике и грызли яблоки. Кажется, они меня теперь уважали. Нужно было как-то утвердиться в этом новом, авторитетном положении.

Сплюнув на пол, я стал небрежно двигать ящики ногами и руками. Я поставил семь ящиков один на другой, забрался наверх и уселся там в позу лотоса.

Теперь я был гораздо выше Головорезов и посматривал на них из-под потолка. Они хмурились и напряженно молчали.

— Ну? — спросил я, не зная, как быть дальше. — Кхе-кхе…

Головорезы продолжали хмуриться и молчать.

— Так Фома Фомич у вас? Или как?.. — спросил я, чтобы поскорей разделаться со всем этим.

— У нас, — хмыкнули Головорезы и посмотрели на меня нехорошо. Так нехорошо, что я на секундочку усомнился в Векторе Викторовиче. Свое ли он занимает место?

— А где именно, не подскажете? Как головорезы головорезу?

— Не подскажем, — сказали Головорезы Зайцевы и засмеялись леденящим душу смехом.

Когда они так засмеялись, я понял, что мне попались какие-то неправильные головорезы. Беспринципные. Либо Вектор Викторович был не прав.

Это был провал.

— А за выкуп? — схватился я за соломинку. — Я за Фому Фомича что хотите дам. Хотите вот… например… э-э-э… — я судорожно соображал, что у меня есть из драгоценностей. — Куртку хотите? Китайская, на синтепоне! С капюшоном!

— Ты от нас курткой не отделывайся, — обиделись Головорезы. — Мы сейчас тебе голову будем резать. Капюшон тебе за ненадобностью, ха-ха-ха! — они выхватили из кармана ножик и полезли на мои ящики.

— Стойте! Зачем вам моя голова? — закричал я. — У вас своих целых три!

— Три головы хорошо, а четыре лучше, — назидательно сказали Головорезы, пытаясь схватить меня за ногу. — А ну, слезай! Слезай сейчас же!

— Подождите! Не режьте меня! Давайте лучше… Давайте я вам лучше почитаю стихи!

— Стихи? — Зайцевы перестали лезть на ящики. — А ты хорошо читаешь? — по всему было видно, что мое предложение их заинтересовало.

— Неплохо, — скромно ответил я. — В прошлом году на краевом смотре-конкурсе художественных чтецов занял четвертое место.

— Да?

— Хорошее стихотворение, одного поэта из Ливерпуля. То есть, из Пензы.

— Ладно, валяй, — разрешили Головорезы, снова усаживаясь на яблочный ящик.

— «Никуда из Ниоткуда» называется, — я встал на ящиках в полный рост и немного задевал головой трехрожковую люстру. Но это мне было на руку.

В Никуда из Ниоткуда

Не спеша не шёл Никто.

Ни добра не нес, ни худа

В незаштопанном пальто.

Не был он высоким, низким,

Толстым не был и худым.

Он не шел путем неблизким

Неприветлив, нелюдим.

Не шагал он по проспекту,

По тропинке не шагал,

Не ходил туда, где Некто

Никогда не пробегал.

В общем, врать я вам не буду,

Не понять мне никогда,

Как Никто из Ниоткуда

Все ж добрался в Никуда.

Дочитав до конца, я схватился за рожок люстры, оттолкнулся от ящиков (они с грохотом рухнули на пол) и… взлетел!

— Лови его! Держи хулигана! — завопили Головорезы. — Утекает!

Летел я недолго.

Долетев до шифоньера, я уже собирался на него спрыгнуть и по верхам добраться до коридора, но промахнулся.

Я промахнулся и вместо того, чтобы с честью выйти из затруднительного положения, я бумкнулся лбом об лакированную дверцу, шмякнулся на пол и опять потерял сознание.

На сей раз вот так:

Глава 17

Плен (все еще квартира № 17)

Когда я очнулся, то был уже связан. Что ж, я привыкший.

Я мысленно прикинул, итак: за этот сумасшедший вечер меня связывали уже во второй раз. А сознание я теряю — в третий. Значит, если так пойдет и дальше, сознание может потеряться бесповоротно и окончательно.

И что тогда? Как же я тогда буду жить без сознания? Ну уж нет, спасибочки! Без сознания я жить не согласен. Без сознания я буду, как какой-нибудь баклажан на грядке. Тебя поливают — ты расти. Ты вырос — тебя съели. Впредь надо быть аккуратнее.

Я огляделся, но ничего не увидел. В помещении было темно.

Я попробовал пошевелиться, и у меня получилось. Головорезы недооценили меня — связали не очень крепко. Мне удалось высвободить правую руку и почесаться. У меня ужасно чесался нос.

Начесавшись, я стал прикидывать, как лучше быть. Зайцевы сказали, что Фома у них, а значит…

В уголке кто-то чихнул.

— Будьте здоровы! — сказал я автоматически.

Полутона этого чиха мне показались немного знакомыми…

— Спасибо, — поблагодарили из уголка голосом Фомы Фомича.

Я был потрясен!

— Фома Фомич? Это ты? — девчачьим от волнения голосом спросил я.

— Да, ты, — ответил Фома.

Теперь я был уверен на все сто, что это мой Фома Фомич! Мой дорогой пушистый хомяк! Это был его голос, меня не проведешь! Только чуточку охрипший — наверное, он простыл у этих дурацких Зайцевых!

— Фома, наконец-то я тебя нашел! — закричал я шепотом, порываясь встать, но упал.

Я упал и пополз. Я полз по шмякающему полу, устланному гнилыми банановыми шкурками, навстречу моему хомяку и спасителю.

— Осторожно, тут Зайцевы кругом, — предупредил Фома Фомич, и мне стало ясно, что я ему не безразличен.

Я дополз до уголка и стал шарить по нему свободной рукой:

— Где ты? Я тебя не нащупываю.

— Да тут ты, тут, — раздраженно сказал Фома. — Сядь и успокойся. Зайцевы тебя покалечили?

— Вроде бы нет, — я прислушался к своему телу.

Все в порядке. — А тебя?!

— И тебя нет. Зато ты простыл, пока тут сижу. Как бы двухсторонний бронхит не заработать, — он тихо покашлял.

— Фома, прости меня за колесо, — сказал я. — Я как лучше хотел. Я же не знал, что оно Колесо этого… Пространства и Времени…

— Не знал он! — фыркнул хомяк. — В следующий раз не надо лезть, куда не надо. Ты, кстати, как тебя нашел?

— В смысле, ТЕБЯ? — переспросил я. — Я на запах шел, за зайчиками. Чисто интуитивно. А как к Зайцевым угодил, так сразу все понял. Мне все кругом твердили, что ты сбежал. Но я не верил. Ведь ты не мог! Это же Зайцевы тебя, да? Похитили?

— Похитили, похитили, если тебе так больше нравится. Только от этого не легче.

— Это точно… — я вздохнул. — Домой так хочется! Морковка сказала, что ты знаешь, как домой вернуться…

— Ты?! Ну, это враки! — воскликнул Фома. — Ничего ты не знаю!

— Погоди, я что-то не пойму. Почему ты себя на ты называешь? — у меня внутри шевельнулась нехорошая иголочка.

— И ничего ты не называю! — крикнул Фома уже не так натурально.

Что-то мне все это не нравилось.

— Фома, давай начистоту. Тебе известно, как мы можем попасть домой?

— В каком смысле? Мы и так дома.

Я лично никуда попадать не намерен. Мне и тут хорошо.

Я судорожно зашарил рукой по стенке. Она была холодная и шершавая.

— Ты что делаешь? — насторожился Фома. Или это был не Фома? Я уже не знал.

— Выключатель ищу.

— Зачем?

— Тебе в глаза хочу посмотреть.

Я соскучился.

— Не смей! — взвизгнул Фома. — Сейчас Зайцевы проснутся, резать нас придут!

— Ничего-ничего, — сказал я, нашаривая какую-то пимпочку.

Вспыхнул свет.

Это был все-таки он.

Мой маленький, осунувшийся, бедный хомячонок. Он смотрел на меня с испугом и антипатией.

Я бросился к нему (вернее, пополз), но вдруг воткнулся лбом во что-то твердое.

Зеркало!

Я огляделся по сторонам, Фомы Фомича в комнате не было.

Он был только в зеркале!

Какой кошмар! Я только что разговаривал с отражением! Теперь понятно, почему он с собою на ты.

Зазеркальный Фома был, казалось, смущен.

После неловкой паузы я спросил:

— А где Фома Фомич? Всамделишный, Флорентийский?

— Не знаю ты, — вздохнул хомяк в зеркале. — Ты ведь только его отражение, он тебе не докладывается. Пока Фома у Зайцевых в плену был, ты тут отражался. Потом он сбежал, а ты так и остался тут. У тебя в голове только его воспоминания. А что там с ним сейчас делается, ты понятия не имею.

Я понял, что дальнейшие разговоры с этим самозванцем ни к чему не приведут. Надо было поскорей выбираться отсюда. Рассчитывать приходилось только на себя.

Я подполз к двери и прислушался. Из коридора доносился тройной храп. Значит, просочиться обратно через скважину не получится — проснутся Зайцевы и зарежут. Положение было безвыходное. И тут у меня в кармане зазвонил телефон.

Я даже вздрогнул от неожиданности.

Я совсем про него забыл! Вернее, про нее — телефонную будку, которую мне дала Морковка.

Я сунул руку в карман, схватил будку и приложил ее к уху.

— Алло! — гаркнул я.

Но телефон продолжал звонить. Громко и настойчиво, как трубящий в предчувствии гибели слонопотам.

— Трубку подними, — посоветовал самозванец. Все-таки он был не безнадежен.

Я с трудом снял миниатюрную трубку с рычага:

— Алло! Я вас слушаю!

— Привет, — сказал принцесса Морковка будничным тоном. — Ты куда пропал? Чего не звонишь? Мы по тебе соскучились.

— Кто это — мы? — приятно удивился я.

— Ну, мы — Ее Высочество Принцесса Морковляндская.

— А-а-а…

— Шучу. Я принцесса скромная, в единственном числе себя вполне устраиваю. Мы — это Кофейник, чашки, Мерзавчики — братья мои горемычные, ну и я. У тебя там все в порядке?

— Не все.

— Что случилось?

— Я сейчас не могу долго разговаривать.

Я сейчас в плену у Зайцевых, — сознался я. — Не знаю, что и делать.

— У Зайцевых? У этих маньяков и убийц?

— Ну да, — по спине у меня что-то пробежало. Похоже, оторопь.

— Так, — сказала Морковка. — Значит, слушай внимательно и не перебивай. На поставленные вопросы отвечай четко. Зайцевы сейчас что делают? Дрыхнут?

— Да.

— Хорошо. Дай мне Зазеркальского.

— Кого? — я не понял.

— Зазеркальского. Фому Фомича. Дай ему трубочку.

Я молча сунул трубку в зеркало.

— Слушаю, Ваше Высочество, — деловито приветствовал Зазеркальский. — Так точно, Ваше Высочество. Будет исполнено, Ваше Высочество!

Он снова передал мне трубку.

— Сейчас я прочитаю заклЮнание… — сказала Морковка. — Вернее, заклЯнание… Короче, не важно… Когда я закончу, все будет уже позади. Ты, кстати, обратно порозовел?

Я глянул на ладошку.

— Еще нет. Я голубоватый.

— Это плохо.

— Почему?

— Если сейчас применить к тебе заклЫнание, ты таким останешься навсегда.

Ничего себе! Такого неестественного цвета мне всю жизнь быть не хочется!

За стенкой послышалось ворчание — это проснулись братья Зайцевы.

— Так я читаю? — нетерпеливо спросила Морковка.

Судя по звукам из-за двери, Зайцевы уже точили ножик.

Эх, была не была!

— Читай! — выдохнул я.

Уж лучше быть не таким, как все, чем мертвым.

— Ты только трубку к коленке приложи. Так быстрее подействует, — посоветовала Принцесса.

У двери послышались шаги. Кто-то с той стороны яростно дернул ручку.

— Читай скорее! — взмолился я.

И Принцесса начала:

В преломленном пространстве всё так и не так:

По-другому, немного иначе.

Здесь как будто всё время царит кавардак,

Здесь игра с непонятной задачей.

Тут не город совсем, не село, не аул.

Не бывает ни мая, ни марта.

И отсюда дорогу назад, в Барнаул,

Не укажет подробная карта.

Дверь с треском распахнулась, и в комнату влетели Головорезы Зайцевы.

— Держи его! Хватай! Он растворяется!

Я посмотрел на свои ноги — они стали полупрозрачными. Да, я действительно растворялся, Зайцевы не преувеличивали.

До прямого обратно всего только шаг

Или, может быть, ПОЛшага даже.

Но вернуться туда, в выломленное ТАК,

Невозможно без помощи Стража.

Я таял на глазах, как снег в луже или мороженое в вазочке. При этом я оставался красивого небесно-голубого оттенка. Что ж, от судьбы не уйдешь. Но что подумают обо мне друзья в школе?

— Вяжи хулигана! — бесновались Зайцевы. — Режь ему голову!

В сущности, какая разница, что они подумают? Была бы голова на плечах!

Нет баланса теперь межпространственных сил,

Мир погнулся с твоим появленьем.

Ты уж Стража найди и его попроси

Поскорее свершить выломленье!

Глава 18

Квартира № 16

В шестнадцатой квартире на первом этаже жил какой-то худой мужчина. Он был не очень людимый, поэтому я знал о нем немного.

Этот мужчина коллекционировал кактусы.

Я сам видел — в окошко, с улицы — они через занавеску просвечивали. Кактусов у него было очень много, причем всяких разных: с цветами и без, малюсеньких и до потолка, и даже, представляете, были лысые!

Я позвонил в дверь.

Через некоторое время мне открыли — через цепочку.

— Вы к кому? — из щелочки высунулся кусочек бороды. Он был зеленый. А еще из щелочки дуло горячим ветром.

— Здравствуйте. Я сосед с пятого этажа, — сказал я, ощущая на зубах какие-то песчинки. — Можно к вам на минуточку?

Кусочек бороды шевельнулся, словно в раздумьях, и исчез за дверью.

Я немного постоял.

Потом я постоял еще немного.

И потом еще.

Когда я уже собирался уходить, дверь распахнулась, и меня чуть не сшибло волной горячего воздуха. Из квартиры дунуло ТАК, что я еле-еле устоял на ногах.

— В-входите! — еле расслышал я далекий голос, заглушаемый порывами шквального ветра.

Я ухватился за дверной косяк (чтобы меня не сдуло в подъезд) и скакнул в квартиру.

Это была пустыня.

Да, это была никакая не квартира № 16 по улице Ленина, 35, а пустыня. Кругом синело небо, белели барханы и зеленели кактусы. Вероятнее всего, это была Сахара. Я понял это, когда распробовал на зубах сладкий сахар. Его мне надуло в рот ветром, который тут бушевал.

«Наверное, я попал в песчаную бурю», — сообразил я.

— Наверное, я не вовремя! — крикнул я хозяину квартиры, которого никак не мог разглядеть из-за сахарной взвеси в воздухе.

— Н-ничего! — крикнул он в ответ. — Сейчас уже кончится!

И точно. Как только он так сказал, буря кончилась. Очень неожиданно. Но весьма кстати.

Теперь я мог разглядеть соседа во всей красе. В двух словах, передо мной стоял Человек-Кактус.

На нем был черный котелок и черный костюм-тройка с розовым галстуком-бабочкой.

В руке Человек-Кактус держал трость с набалдашником в виде человеческой головы. У самого Человека-Кактуса человеческой головы, в привычном смысле этого слова, не было.

Из плеч у него рос бородатый кактус.

Наверное, я слишком долго и откровенно разглядывал этого удивительного человека, потому что он покраснел и, заикаясь, сказал:

— П-простите, что привело вас ко мне в столь неурочный для визита час?

Я машинально взглянул на часы с Микки-Маусом, но их на руке не оказалось. Я вспомнил, что подарил часы господину Вонючке.

— Простите за столь позднее вторжение, но к вам меня привели дела неописуемой важности, — кудрявенько сказал я и шаркнул ножкой.

В присутствии этого наиприятнейшего со всех сторон господина мне вдруг захотелось не разговаривать, а изъясняться.

— С-слушаю вас, — сказал Человек-Кактус, усаживаясь на бархан. — Прошу вас, п-присаживайтесь.

Я последовал его приглашению и удобно устроился в горячем сахаре. Ощущение оказалось приятное.

— Скажите, пожалуйста, не видели ли вы моего хомяка? — светским тоном промолвил я. — Он рыженький и с гусарскими усами.

— К с-сожалению, нет, — с мягкой улыбкой отвечал Человек-Кактус. — Вашего хомячка, о Мальчик, я не видел. Но многое о нем слышал.

— Слышали?! — закричал я. — Но что именно?! И от кого?! — я был возбужден и обрадован. — Вы понимаете, ведь я кого только о нем ни спрашивал! Но все как будто в рот воды набрали! Либо помалкивают, либо несут какую-то ерундистику! Какую-то ерундовину! У меня, знаете ли, даже складывается такое ощущение, что у них заговор! — я сделал большущие глаза.

— У кого — у них? — не понял Человек-Кактус.

— Что, простите? — не понял я.

— У кого з-заговор?

— Да у них, у всех! У моих соседей несчастных! В таких жутких условиях мне до конца моих дней Фомы Фомича не найти!

Я вдруг почувствовал, что на мое лицо накатывают слезы. То есть натурально накатывают! Как на берег волны: одна, вторая… четвертая… седьмая… девятая…

Я сам не понял, как разревелся. Просто как девочка расхныкался, да еще и захлюпал носом. Ужас. Мне стало очень неудобно перед Человеком-Кактусом, таким интеллигентным.

Но ничего поделать со своим организмом я уже не мог. Я ревел, припоминая все обиды, горести, недопонимания близких и удары судьбы.

И что я за мальчик такой невезучий! Ну почему, почему, скажите мне, все это, вся эта белиберда и абракадабра свалилась мне на голову? И не когда-нибудь там после дождичка в четверг, а именно сейчас, когда я совсем один! Как перст! Без Бабаки, без мамы, без папы, в конце концов!

Ведь мне даже за помощью обратиться не к кому! Не к кому за утешением сходить!

Бедный я, бедный! Несчастный я, разнесчастный! Ой-ей-ей-ей-ей!..

— Ничего-ничего, в-все образуется, — меня что-то кольнуло в затылок.

Я очнулся и сразу обратил внимание на то, что сижу на кактусе и плачу ему в жилетку.

Мне стало неловко. Извинившись, я слез с него и высморкался. Как ни странно, это помогло.

— З-знаешь, чем люди отличаются от кактусов? — спросил Человек-Кактус.

— Иголками?

Человек-Кактус улыбнулся:

— К-кактусы живут в пустыне, и им хорошо. А людям в пустоте п-плохо. Людям, чтобы было хорошо, нужны другие люди.

Я подумал, что он, наверное, в чем-то прав. Мне вдруг ужасно захотелось сделать ему что-нибудь приятное, и я рассказал ему стихотворение:

Лежал песок,

Скучал песок

Сто тысяч лет, наверно.

Он был ужасно одинок,

И это было скверно.

Не в радость были песни гроз,

Не в радость — дождь из тучек.

Скучал в жару, скучал в мороз —

Весь мир песку был скучен…

И так еще сто тысяч лет

Хранил бы он унынье,

Но был доставлен к нам чуть свет

И не скучает, вовсе нет,

В песочнице отныне.

Выслушав меня, Человек-Кактус кивнул:

— Кактусы живут в одиночестве. Мы редко в-видимся, и то лишь издали, — он махнул рукой на другой кактус, растущий на соседнем бархане. — Зато мы очень хорошо друг друга с-слышим.

— Слышите? — удивился я.

— Да. Мы ведь тоже иногда д-друг с другом говорим.

— О чем?

— О р-разном. Куда движется песчаная буря, например, или караван… Люди, наоборот, много говорят, но редко слышат друг друга. П-поэтому даже в самом огромном городе есть люди, гораздо более одинокие, чем кактусы в пустыне.

— И что теперь делать? — я не совсем понимал, куда он клонит.

— Надо учиться слышать. Иногда за одними словами, знакомыми и привычными, скрываются совершенно другие, сказать которые трудно. Услышать их т-тоже очень трудно, особенно если говоришь с самыми близкими.

«А ведь он прав, — снова подумал я. — Возьмем меня, например, и Вальку Амфитеатрова, моего лучшего друга. Мы с ним однажды целый месяц не разговаривали. Целый месяц моей собственной жизни без Вальки, ну куда это? А все потому, что я его неправильно тогда услышал. Я в тот раз получил пятерку по русишу, за контрошу — сам не ожидал. А он — тройбан. И Валька мне сказал: „Молодчина ты, Котька!“ А мне „дурачина“ послышался. Думал, что он это от зависти, а он просто был за меня рад».

— …п-понимаем людей, зверей, птиц, голос ветра, деревьев… — тихо говорил Человек-Кактус.

— Неужели и деревья разговаривают?

— А как же? Вон, видишь, куст на пригорке? Знаешь, о чем он сейчас мечтает?

— О чем? расцветет какими-нибудь розовыми цветами. Или фиолетовыми. А эта птица, — Человек-Кактус указал на невзрачную серенькую птичку, которая скакала по бархану и клевала сахар. — Она думает о том, как хорошо было бы свить гнездо в цветущем кусте и высидеть в нем троих птенцов: двух девочек и мальчика.

— А я?

— Т-ты?

— О чем мечтаю я?

— О том же, о чем мечтают куст и птица.

- То есть, как?

— О счастье, — Человек-Кактус опять улыбнулся. — Когда ты найдешь хомяка и вернешься домой, ты будешь счастлив. Но недолго.

— Почему недолго?

— У людей не бывает долгого счастья — так уж они устроены. Даже самые прекрасные воздушные замки им надоедают, если в них ничего не менять.

Я не очень понимал его, этого Человека-Кактуса. Точнее, не очень понимал то, о чем он говорит. Зато я это чувствовал, чувствовал каким-то нутром. Так иногда со мной бывает. Особенно после того, как он прочитал свое стихотворение:

Зачем человеку уши?

Чтоб слушать, слушать и слушать!

Чтоб слышать чужие души

И души чужие звать.

Так важно у нас, в пустыне.

Пространства пронзить пустые,

И слыша слова простые,

Их правильно истолковать!

А в городе хладовлажном

Тем более это важно —

В пространстве многоэтажном

Услышать друг друга вдруг.

И слушая души чаще

Средь этой каменной чащи,

Услышать смысл настоящий

В словах, что слышны вокруг.

— А можно мне попробовать? — спросил я. — Ну… послушать… вернее, услышать других?

— Не можно, а нужно, — сказал Человек-Кактус. — Но сейчас тебе нужно спешить, — он поднялся с бархана и стряхнул с брюк сахарную пыль.

— А как это сделать? — не отставал я.

— Вспомни всех, с кем тебе довелось говорить. Вспомни слова. Возможно, ты просто неправильно их услышал.

Глава 19

Бистро «Синий дилижанс»

Стоп!

Стоп, стоп и еще раз стоп! Я понял, что выдохся. Я уже ничего не соображал, и мне нужна была передышка. А также требовался перекус.

Хорошо бы сейчас чашку горячего шоколада и пончик, — подумал я, разглядывая луну в подъездном окне. — С другой стороны, на ночь есть вредно.

Только я так подумал, как стенка между первым и вторым этажами треснула, раскололась надвое и ее половинки разъехались в разные стороны.

В проеме засверкала вывеска в виде дилижанса, украшенного разноцветными лампочками. На вывеске было написано:

«Как это кстати!» — обрадовался я, входя в распахнутые двери.

Здесь было довольно мило, в этом бистро. Приглушенный свет, низкие стеклянные столики, сервированные на двоих, мягкий ковер, в котором я сразу утонул по щиколотку, полукруглая сцена с бархатным занавесом… Очень недурно, очень.

Я сел за столик у кадки с фикусом, неподалеку от сцены, и в ожидании официанта стал разглядывать посетителей. Сказать, что они были странные, — это ничего не сказать.

Они были очень странные, ОЧЕНЬ.

Все эти посетители были мальчиками примерно одного со мною возраста. Примерно одного со мною телосложения и примерно одного со мною лица. На них были надеты курточки с капюшоном, примерно такие же, как у меня.

Но самое необычное было то, что все эти мальчики были разных оттенков синего: от небесно-голубого до темно-василькового. Мальчики не обращали на меня никакого внимания. Они пили кофе, перекусывали, о чем-то переговаривались и негромко смеялись.

Среди всех этих мальчиков, как один похожих на меня, мне стало жутко. Вот вы когда-нибудь встречали где-нибудь на улице, например, чисто случайно, своего двойника? Нет? Поверьте, это мистическое зрелище. И уж тем более, когда таких двойников — целое бистро.

Ладно, сейчас нужно думать о другом.

Сейчас нужно постараться вспомнить всех, с кем мне довелось поговорить насчет Фомы Фомича. Всех соседей, будь они трижды неладны.

Сделать это мне не составит труда. Память у меня хорошая.

Итак, сначала я пошел к Пампасову. Да, точно, к Григорию Христофоровичу. И, кажется, его не было дома. Или был? Нет, точно, не было. Дома была его рука и, по-моему, еще голова.

«Советую тебе, о Мальчик, прислушаться. Рука у нас голова!» — всплыло откуда-то из-под корки, то есть из подкорки.

Значит, головы не было, а был червяк вместо кукушки. Что-то я совсем запутался. Ладно, потом вспомню.

Дальше были Кирпичевы, вернее пижамы Кирпичевых. В сущности, что путного могли сообщить мне пижамы? Тем более хлопчатобумажные? Ничего.

Едем дальше — Собакевич, пианистирующий концерт. То есть, наоборот: Котович, концертирующий пианист. Он играл мне на рояле, точнее, рояль играл мне на нем, а потом меня выгнали.

Дальше были Гусь и Принцесса, еще Мерзавчики и говорящая посуда. Ну, с ними я еще наговориться успею… Пожалуй, они единственные из всех соседей, кому стоит доверять…

Далее по списку, точнее, по стояку… м-м-м… старуха Буренкина. А именно, Корова-Собака-Хомяк. Точно! Посторонний Хомяк! Что-то он мне там нашептывал про, кажется, ухо.

«Имеющий Ухо да услышит!» — снова всплыло из подкорки.

— Ага, — сказал я сам себе. И еще раз: — Ага.

Значит, потом я заходил к Альпенгольдовым, и Альпенгольдовы мне подарили вафельное ухо.

Опять ухо! Гм-гм, странно…

Затем я высиживал яйца у Маман и ее семерых сыновей. Потом я играл в города с господином Вонючкой. И, кажется, выиграл. Или проиграл? Не важно.

Далее я спустился к Коле Полтергейстову в музей, за каштаном.

Я вынул из кармана каштан, который мне передала Колина бабушка, и перечитал его.

На одной половинке каштана было мелким почерком написано:

А на другой:

Кажется, тут все ясно. Кажется, тут без двойного дна, и я все правильно услышал. Или нет?

Я положил половинки каштана на стол, на салфетку, и внимательно к ним пригляделся.

На одной половинке каштана было мелким почерком написано:

А на другой:

Я попытался прочитать слова наоборот:

Ьсипоротоп. Итсонсапо в Амоф.

Чепуха на постном масле!

Я мысленно подвигал буквы в словах туда-сюда, и у меня получилось:

Мафо в тиносопас. Письропото.

Гм-гм, это уже больше похоже на правду.

Я покрутил еще:

Письро носопотам повотипо.

А может быть, так?

Письмо поворотипо сопотан.

— Добрый вечер, — ко мне подошла молодая официантка. — Вам как обычно? Горячий шоколад и пончик?

— Бабака?! Ты?!!

На всякий случай я протер глаза.

Передо мной стояла моя собака, Бабака, во всей своей красе: в черном форменном платье, белом переднике и с кружевной наколкой в волосах (на голове у Бабаки был белый парик).

— Ты что здесь делаешь, Бабаконька?!

— Тихо! — сквозь зубы процедила Бабака. — Не привлекай к нам внимания.

В одно мгновение в бистро все стихло. Я глянул по сторонам: синие мальчики, все как один, смотрели в нашу сторону и напряженно молчали.

— Так вам горячий шоколад? — подчеркнуто вежливым ледяным тоном повторила Бабака. — С пончиком?

Синие мальчики не сводили с меня глаз.

— Д-да, будьте любезны, — как можно непринужденнее сказал я и выдавил из себя миниатюрную улыбочку.

— Аделаида! — истошным голосом проорала Бабака в направлении кухни. — Два кофе и тульский пряник!!

Тотчас мальчики отвернулись, и в зале бистро снова стало шумно.

— Как? — поразился я. — Моя сестра Аделаида тоже здесь?!

— Нет, это другая, — ответила Бабака. — Я сяду? — она кивнула на пустующий у моего столика стул.

— Ну конечно, Бабака, садись, пожалуйста! — засуетился я.

— Вообще-то нам с клиентами не полагается, — сказала Бабака, усаживаясь напротив меня. — Ну что, намыкался?

— Ой, намыкался, Бабаконька! Очень намыкался! — закивал я.

Я был ужасно рад видеть это родное лицо в этом противном Иначе! И не чье-нибудь, а именно Бабакино! Увидь я сейчас маму или, скажем, папу, я бы обрадовался немножко меньше. С Бабакой все-таки мы были очень близки. Мы были наперсниками, а это что-нибудь да значит! Сколько раз мы попадали с ней в переделки! Сколько раз вместе садились в лужу и вместе же из нее вылезали! Вместе мы съели не один пуд соли, и потому я знал, был просто уверен: Бабака оказалась здесь не случайно. Тем более что на ней был парик. В японской контрразведке, где несколько лет работала Бабака, все носили именно такие белые парики. Она мне рассказывала.

Нам принесли кофе и пряник. Мы молча его съели (силы все-таки нужно было подкрепить в первую очередь), и Бабака спросила:

— Это у тебя что? Каштан?

— Это шифровка, — сказал я шепотом, озираясь. — Мне кто-то из Полтергейстовых в карман сунул.

— Ну-ка, дай сюда! — Бабака выхватила у меня половинки каштана, покрутила их в лапах и воткнула в кадку с фикусом. — Никакая это не шифровка! — сказала она так громко, что синие мальчики опять стали подозрительно на нас оглядываться.

— Но как же?.. — я не понимал, что она делает. Она же меня выручать должна!

Из затруднительного положения! А она что делает?

— Ты зачем пришел?

— В смысле, в бистро? — не понял я. — Перекусить. И подумать.

— Перекусил? Подумал? А теперь вали-ка отсюда, да побыстрей!

— Бабака, ТЫ ЧТО? — я просто был потрясен таким ее поведением.

— А то! А то, что все твои догадки и раздумья, все твои домыслы гроша выеденного не стоят!

— Яйца ломанного, — поправил я.

— Вот именно!

— Но как же тогда Человек-Кактус? Ведь он говорил…

— Он наврал.

— То есть, как это? — опешил я.

— С три короба. Здесь вообще никому верить нельзя. Все, что тут говорят, полная белибердовина! Усек?

— Но ведь есть еще Хавроний, Головорезы Зайцевы, Зазеркальский… Они что, тоже… того?

— Все! Все подчистую — того! — прошептала мне Бабака страшным шепотом. — А теперь, Костя, сматывайся. Пока не поздно.

Но было уже поздно.

Глава 20

опять «Синий дилижанс»,

или Что посеешь и пожнешь

Почтеннейшая публика! Дамы… Вернее, господа и… господа! — безусый конферансье обвел синих посетителей бистро цепким взглядом. — Только сегодня и только у нас, проездом из Монте-Карло, Рио-де-Жанейро и Камня-на-Оби великолепные, неподражаемые, восхитительные и несравненные Горячий Шоколад и По-о-о-о-о-о-о-о-ончик!

— Опоздали! — в сердцах выругалась Бабака. — Теперь сиди и не возникай!

Но я и не возникал. Бабака пригвоздила меня к стулу одним лишь взглядом.

«Что-то теперь будет?» — тоскливо подумал я, глядя на сцену.

Занавес уехал вверх, и деревянные подмостки осветил одинокий луч прожектора. Вернее, он осветил весьма странную парочку.

Один из этой парочки, судя по всему, был Горячим Шоколадом. Он был напудрен, румян и налит в стеклянную чашку. Второй был Пончиком. На нем был костюм из клубничной глазури и лаковые штиблеты. В пухлых ручонках Пончик держал небольшую гармошку, а у Горячего Шоколада изо рта торчала дудка. Оба то и дело подпрыгивали, гримасничали и улыбались неестественными улыбочками.

— Сатирические куплеты! — громко объявил Пончик и хихикнул.

— Кошмар, — фыркнула Бабака.

— Может, мы пойдем? — предложил я.

— Сиди пока, — зыркнула Бабака глазюками.

— Сатирические куплеты на злобу дня! — повторил Горячий Шоколад и оглушительно дунул в дудку.

Пончик подхватил его на гармошке и запел противным голосом:

Нет страны милей Иначе,

Хорошо живётся тут.

Все дружны, а это значит:

С потрохами продадут.

— Ла-ай, ла-ай, ла-ай, ла-ла-ла, ла-ай, ла-ай, ла-ай! — проорал следом Горячий Шоколад.

Синие мальчики одобрительно закивали. Им нравились сатирические куплеты.

— Это они точно подметили, — шепнул я Бабаке. — Не в бровь, а в глаз!

Горячий Шоколад и Пончик запели дальше.

К нам из Так проник лазутчик,

Всё вынюхивает здесь.

Будьте бдительны и лучше

Перестаньте пить и есть.

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

— Что это? Про кого это? — заерзал я на стуле.

— Цыц! — пригрозила мне Бабака.

Синие мальчики зашушукались, а куплетисты опять запели:

Все мальчишки здесь похожи,

Если Синий, значит, свой,

Но один — розовокожий,

Лишь прикрылся синевой.

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

— Что они такое поют? — всполошился я.

— Не дергайся, — Бабака больно сжала под столом мою коленку.

Посетители «Синего дилижанса» занервничали. Они стали озираться по сторонам и подозрительно приглядываться друг к другу. На себе я тоже поймал пару враждебных взглядов.

На всякий случай я вместе со всеми стал хмуриться и озираться.

Все мальчишки тут считают,

Что умны, ну, просто страх!

Ах, когда ж мозги оттают

В этих синих головах?

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

Краем глаза я заметил, как один из синих мальчиков (он был довольно рослый и мускулистый) поднялся из-за стола и направился в нашу с Бабакой сторону.

С кожей розовой мальчишка

Здесь сидит. Его бы взять,

Не раздумывая слишком,

Очень строго наказать.

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

Я стрельнул Бабаке глазами, но она продолжала сидеть сиднем.

Дураки и простофили,

Не дойдёт до них никак.

Так и не определили,

Где шпион сидит из Так.

Вот же он, розовогадкий,

Со своей собакой тут.

За столом сидят у кадки

И момент удобный ждут.

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

Это были уже какие-то не сатирические куплеты, а черт-те что и сбоку бантик! Какая же это сатира? Это чистой воды донос! Ну, с меня хватит!

Я встал из-за стола и двинулся к выходу, но дорогу мне преградил мускулистый Синий Мальчик. Вернее, он был светло-голубой — почти такой же, как я. А мерзкая парочка на сцене во все горло заорала:

Ну! Скорей его держите!

Не уйти от нас ему!

Вы лазутчика вяжите!

Да, в тюрьму его, в тюрьму!

Ла-ай, ла-ай, ла-ай,

Ла-ла-ла,

Ла-ай, ла-ай, ла-ай!

Толпа синих мальчиков двинулась на меня. Признаюсь, это было жуткое зрелище. У них были совершенно дикие лица — со скрежещущими зубами и гуляющими туда-сюда желваками. Даже не лица — морды. Причем всех оттенков синего. Здесь были морды лазурные и лавандовые, сапфировые и кобальтовые, аквамариновые и ультрамариновые, иссиня-черные и цвета морской волны. Морды цветов: индиго и ляпис-лазурит, деним и маренго, прусская синь и персидская сирень, пармская фиалка и даже ярко-синий электрик.

И это были мои морды!

Обычно, когда сердишься или злишься, не видишь себя со стороны, в зеркало не смотришься. А тут я смотрелся! Только не на себя, а на них — своих омерзительных двойников! И лица мои, то есть морды мои, мне совершенно не нравились! Просто ни капельки! Они были какими-то кривыми, совсем не симпатичными, как я раньше о себе думал, а наоборот. Уродскими!

А мускулистый Синий Мальчик напирал. Он уже буквально подмял меня под себя, под свою широкую атлетическую грудь. Я глянул на Бабаку, но ее нигде не было. Бабака исчезла.

И тогда… Тогда я в отчаянии закричал:

— Что же вы делаете, братцы?!

Вернее, я только хотел так закричать.

Но потом подумал:

«Братцы? Вот эти синие уродцы — мне братцы? Ну уж нет!»

И я крикнул:

— Не на того напали! Вон того держите, мускулистого! У него, смотрите, смотрите, шея РОЗОВАЯ!

И знаете, это сработало! На секундочку Синие притормозили, но только на секундочку, а потом…

Потом они бросились на Мускулистого.

У него вокруг шеи был намотан розовый шарфик — это меня спасло.

Воспользовавшись моментом, я вытиснулся из толпы бушующих Синих и бросился к выходу.

Но выхода не было.

Вместо выхода была свеженькая кирпичная кладка с табличкой:

Тогда я бросился к кадке с фикусом. Бросился чисто интуитивно — подумал, что, может, там Бабака спряталась.

Но нет. Никакой Бабаки там не спряталось. Зато в кадке, рядом с фикусом, росло каштановое дерево. Точнее, это фикус рос рядом с деревом. Мой каштан стал таким толстым и высоким, что его корни вылезли из кадки и расползлись почти по всему бистро. А макушка продырявила потолок, и видно ее не было.

Из дырки дул ветер свободы и перемен.

— Эврика! — воскликнул я мысленно и полез на каштан.

А еще, взглянув из-под потолка на орущих и дерущихся внизу Синих, я мысленно сам себе сказал:

— Я их всех выше.

Глава 21

Квартира № 15

Я пролез в дырку и затаился в ветвях. На всякий случай. Мало ли, куда меня занесло? Благо, крона у моего каштана была раскидистая. Вернее, развесистая — кругом висели аппетитного вида каштаны и молча мне улыбались. Я хотел у них спросить, чему они улыбаются (мне лично после всей этой катавасии с Синими было не до улыбок). Но каштаны улыбались так тихо и счастливо, что я не решился их беспокоить.

Я высунулся из кроны.

Вокруг меня была довольно уютная комната — вся в английских обоях в полосочку и со старомодным комодом в углу. У комода стояло кресло-качалка. В нем сидела сухонькая старушонка с пяльцами для вышивания на коленках.

Еще на коленках у старушки лежал клетчатый шотландский плед, а на голове — рыжий сиамский кот.

Вы скажете, что рыжих сиамских котов не бывает. Но кот был, и я его видел своими глазами.

Я стал разглядывать дальше. Кроме старушки и кота, в комнате было из живых существ еще двое. Одно сидело в клетке, подвешенной на цепочке к потолку, и было рыбой с крыльями. Второе плавало на комоде, в аквариуме, и было птицей с плавниками.

Все четверо занимались каждый своим делом: Старушка вышивала, кот мурлыкал, а птица с рыбой ели сухой корм. Время от времени они переглядывались и нежно улыбались друг другу. У них в комнате царил уют домашнего очага. Это произвело на меня очень хорошее впечатление, и я тоже, незаметно для себя, тихонько стал улыбаться.

— Простите, куда я попал? — с обворожительной улыбкой спросил я, высовываясь из каштана.

— Это, смотря куда тебе нужно? — вопросом на вопрос ответила Старушка, не отрываясь от вышивания.

— Мне нужно в пятнадцатую квартиру.

— Значит, это пятнадцатая.

— А если мне надо в тридцать девятую? — на всякий случай переспросил я.

— Тогда бы ты вылез в тридцать девятую.

— Вылез? Откуда?

— Это, смотря куда ты сначала залез, — ответила Старушка. — Если ты залез в, допустим, банку с вареньем, то и вылезешь, соответственно, из банки. Но уже без варенья, потому что по пути ты его, разумеется, съешь. А если ты залез, например, пальцем в нос, то и вылезешь из носа, но уже пальцем.

— А если в «Синий дилижанс», то из «Синего дилижанса»? — усмехнулся я.

— А если в «Синий дилижанс», то из «Синего дилижанса», — подтвердила Старушка.

Это была какая-то демагогия, а демагогию я не любил. Поэтому я спросил прямо:

— Я ищу хомяка. Рыжего, с прокушенным ухом. Видели вы его или нет?

— Или нет, — сказала Старушка.

Какая все-таки противная старушка!

— Вы, уважаемая Старушка, пожалуйста, не увиливайте, — попросил я.

— А я не увиливаю. Вилли, ты не видела Фому Фомича? — обратилась Старушка к птице с плавниками.

— Ка-а-ар-р-р! — сказала птица.

— А ты, Тилли? — спросила она у рыбы с крыльями.

— Буль-буль, — ответила рыба.

— Тогда, может быть, ты, Билли, видел с прокушенным ухом хомяка?

— Все может быть, — мяукнул кот, запуская когти в старушкину прическу.

А прическа у нее, надо сказать, была выдающаяся. Это была даже не прическа, а какой-то дом. Кошачий дом из волос, с верандой и дымоходом.

— Мы никого такого не видели, — ответила за всех Старушка.

— А откуда тогда вы знаете, что он Фома Фомич?

Старушкины глаза забегали. Один побежал к аквариуму, а другой полез в птичью клетку.

— Лови их! — крикнула коту Старушка.

Кот спрыгнул с головы и бросился, куда глаза глядят. Поймав беглецов без особых усилий, он вернул их хозяйке.

— Про то, что хомяка зовут Фомой Фомичом, нам ничего неизвестно, — сказала Старушка. — А то немногое ничего, что нам известно, известно нам от тебя. Ведь ты же первый про него рассказал, не так ли?

Старушенция оказалась хитрющая. Она совсем меня запутала, эта пожилая женщина. Но я решил, что без боя не сдамся.

— Какой у вас хорошенький комод, — сказал я невинным голосом. — А у вас там что?

— Сказки! — Старушка заметно оживилась.

— Неужели? Вы только подумайте! — я всплеснул руками.

— А ты что, любишь сказки?

Кот у нее на голове затеребил лапами и заразмахивал хвостом. Даже птица с рыбой перестали жевать и уставились на меня.

— Я сказки просто обожаю! — как в театре воскликнул я. — Умоляю вас, расскажите! Заклинаю вас!

— Ну, слушай, — заулыбалась Старушка и полезла в комод.

Сказка старушки из квартиры № 15

(с котом на голове)

Жила-была на свете, вернее, в океане, одна маленькая рыбка. Звали ее Тилли. И вот однажды рыбка Тилли потеряла…

— Зонтик! — воскликнул я и тут же понял, что сказал какую-то ерунду.

— Зачем рыбе зонтик? — мурлыкнул кот.

— Затем же, что и перчатки, — для красоты, — ответила Старушка. — Ведь Тилли была истинной леди и всегда носила с собой зонтик, перчатки и ридикюль. Но их она никогда не теряла. В тот день Тилли потеряла улыбку, представляете? Только вышла за порог — глядит, а улыбку как ветром сдуло!

— А разве под водой дуют ветра? — усомнился я.

— Еще как! Там такие ветра, что тебе и не снилось! Особенно по четвергам, после обеда.

Я пожал плечами, но спорить со Старушкой не стал. У меня не было на это времени, и потом я уважаю ее возраст.

— И вот наша бедненькая Тилли отправилась на поиски улыбки, — продолжала Старушка. — Причем в прескверном настроении. Еще бы! Посмотрела бы я на тебя, когда с тебя сдует улыбку! А еще хуже, когда кто-нибудь ее украдет! Тут уж, знаешь ли, будет не до улыбочек. Так вот, о чем это я… Ах да! В поисках улыбки наша Тилли провела три долгих года. А если точнее, то четыре. Она обшарила весь океан, а потом перебралась в следующий.

На своем пути Тилли встречала много разных рыб, а также зверей, птиц и даже одного моряка. Но никто, ни единая душа, не знал, куда же все-таки запропастилась Тиллина улыбка.

Тилли страдала: она осунулась, помрачнела и даже сменила окрас. Из красивой желто-сиреневой рыбки она превратилась в серую.

Однажды ее чуть не слопала акула, а ведь она питалась исключительно селедкой!

В поисках улыбки Тилли побывала в самых странных и опасных местах. Она заглядывала в сундуки с сокровищами — их было много в затонувших кораблях. Искала в коралловых рифах, а ведь в них живут ужасные морские ежи! Тилли даже научилась летать — у одной летучей рыбы, чтобы проверить, а вдруг улыбку стащили чайки? Но нет. Чаек больше интересовало, какая Тилли на вкус, а совсем не ее пропавшая улыбка.

А однажды Тилли проникла в пасть к самому кашалоту! Ты не представляешь, как это опасно! Ведь оттуда нет обратного пути. Но Тилли и тут не растерялась: проверив все улицы и закоулки в зубах у кашалота, она выбралась наружу в фонтане! Кашалоты пускают их в небо, когда дышат, чтобы ты знал.

За четыре года Тилли побывала в четырех океанах: Северном Ледовитом, Атлантическом, Индийском и Тихом. Но все тщетно. Улыбка так и не нашлась.

Уставшая и несчастная Тилли отправилась в долгий путь домой. Она ужасно соскучилась по маме!

— А что, у Тилли была мама? — спросил я. Честно, меня очень трогала история маленькой отважной рыбки, ведь я тоже ужасно скучал по маме… У нас вообще с Тилли было много общего.

— А как же? У всех живых существ на Земле есть мамы! — воскликнула Старушка. — И вот, когда повзрослевшая и помудревшая Тилли приплыла домой (приключения взрослят нас гораздо сильней, чем седина в волосах), на пороге ее встречала мама.

Мама стояла с поварешкой в плавнике и улыбалась. Она только что сварила суп из морских водорослей и была очень рада видеть свою блудную дочь живой и невредимой.

— Мамочка! — воскликнула Тилли, и на ее лице засияла… ответная улыбка.

Не скрою, история Тилли растрогала меня до глубины души!

— Вот так она и нашлась, — подытожила Старушка. Тиллина улыбка. — Еще одну хочешь?

— Чего? — сразу не понял я.

— Еще хочешь сказку, говорю?

— Хочу.

Просто мне было неудобно отказываться. Да и сказки я, признаться, люблю. Хотя мне уже одиннадцать с половиной.

— Ну, тогда слушай.

Еще одна сказка старушки из квартиры № 15

(с котом на голове)

— Знаешь ли ты, о Мальчик, что были на земле времена, когда птицы не умели летать?

— Серьезно? — удивился я. — У них что же, не было крыльев?

— У тебя что же, двойка по биологии? — передразнила меня Старушка. — Какие же это птицы — без крыльев? Птицы без крыльев — это звери. Конечно, у них были крылья, просто они не умели ими пользоваться. Птицы думали, что крылья у них растут для красоты.

И вот, в те стародавние времена в одном городском парке культуры и отдыха жила маленькая птичка. И звали ее…

— Вилли! — не удержался я.

— Не перебивай! — рассердилась Старушка. — И звали ее Вилли. Она была очень любопытной и наблюдательной рыбкой…

— Вы хотели сказать «птичкой», — поправил я.

— Именно так я и сказала, — отрезала Старушка. — Ты перестанешь перебивать или нет?

Я покрутил возле рта невидимым ключиком и выкинул его в окно.

— Вилли была очень наблюдательной птичкой. Больше всего на свете она любила сидеть в кустах снежной ягоды и наблюдать за людьми.

В городской парк приходило много людей — больших и маленьких. Маленькие люди были, с точки зрения Вилли, наиболее интересными.

В то время как большие люди чинно прохаживались по парку или благородно восседали на лавочках, маленькие люди бедокурили.

Они бегали, орали, прыгали, плевались, катались на каруселях, дрались, ели сладкую вату на палочке, кидались друг в друга мороженым, стреляли в тире по плюшевым медведям и иногда из рогатки. Не по птицам, нет! По консервным банкам из-под томатов в собственном соку.

Хотя птиц было кругом превеликое множество. Они сидели в кустах, гуляли по тропинкам, клевали что-то возле урн, бегали по газонам и то и дело попадались людям под ноги. Люди, конечно, терпели и старались на птиц ногами не наступать. Поэтому они часто падали и разбивали себе носы об асфальт, а потом плакали.

Конечно, ни птиц, ни людей такое плачевное положение вещей не устраивало. Но как с ним бороться, они не знали.

Поэтому все новые разбитые носы и слезы продолжали появляться и проливаться изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. До тех пор, пока однажды…

Однажды Вилли, как обычно, сидела в кустах снежной ягоды и наблюдала за маленькими людьми.

Их было двое — мальчик и девочка. Они покупали воздушные шарики у продавца воздушных шариков.

— Я хочу красный! — кричала девочка.

— А я хочу черный! — кричал мальчик.

— Это не черный, а синий, бестолочь! — кричала девочка.

Она была намного выше и толще мальчика, поэтому не стеснялась в выражениях.

— Сама ты синяя! — орал мальчик.

— А ну, закрыли рты! — сказал большой человек в коричневой шляпе.

Это был несчастный папа маленьких людей, и только он один знал, как нужно с ними обращаться. Этого не знала даже их мама.

— Мы покупаем все ваши шарики, — сказал папа продавцу шариков.

Продавец ужасно обрадовался. Он попытался разделить шарики на две равные связки, но у него не получилось. Тогда один шарик он оставил себе, а остальные вручил мальчику и девочке.

И как только шарики оказались у них в руках, маленькие люди взмыли вверх!

В небо!

— Ничего себе! — присвистнула Вилли, ведь ничего подобного она еще в жизни не видела.

Девочка и мальчик летели по небу, и со стороны это выглядело очень красиво. Они улетали все дальше и все выше, а их счастливый папа стоял на газоне и махал им вслед коричневой шляпой.

И тут наша Вилли сделала вот что. Она выскочила из кустов, подбежала к продавцу шариков и выхватила у него последний шарик. Он как раз был серенький, как сама Вилли.

И после этого Вилли, разумеется, тоже взлетела. Ведь она же была маленькой птичкой. А маленьким птичкам, чтобы взлететь, нужно гораздо меньше шариков, чем маленьким людям. Вилли хватило одного.

Она парила под облаками, держа в клюве ниточку от шарика, и размахивала крыльями. Она хотела привлечь к себе побольше внимания со стороны птиц, которые гуляли по земле.

Наконец птицы ее заметили.

Задрав головы вверх, они смотрели на небо и на летящую по нему Вилли.

Ей стало очень весело от этого и радостно. Ведь она была вверху и летела, а те, внизу, все как один стояли и, кажется, ею восхищались.

— Я так счастлива! — крикнула Вилли, и естественно…

И естественно, шарик взмыл вверх. Но уже без Вилли. Ведь закричав, она выпустила изо рта ниточку.

— А-а-а-ах-х-х-х, — прокатилось по земле.

Это ахнули от страха птицы.

Вилли стала камнем падать вниз. Но при этом она судорожно размахивала крыльями. Еще судорожнее, чем она размахивала, когда привлекала к себе внимание.

И вдруг Вилли опять взлетела. Но уже безо всякого шарика!

Да, Вилли летела сама по себе!

Она вдруг ясно поняла, что крылья у нее — не для красоты, а для того, чтобы летать!

— Летите сюда! — крикнула она тем, кто остался внизу.

— Но мы не можем! — ответили птицы.

— Можете-можете!

Птицы начали махать закостенелыми и задеревенелыми крыльями, но у них ничего не получалось. Ведь они раньше никогда еще ими не пользовались.

Но вот, одна за другой, они стали тоже взлетать. Вскоре все небо покрылось птицами — летающими птицами!

И среди них самой летающей и самой смелой была маленькая рыбка по имени Вилли.

На этот раз я не стал поправлять Старушку. Ведь, в сущности, какая разница: рыба, птица, кот или маленький человек? Главное, что все мы сможем, только если сильно захотим.

Глава 22

Там же (в квартире № 15)

Надо сказать, что, пока Старушка доставала из комода сказки, я тоже времени даром не терял. Исподтишка я изучил всю комнату, миллиметр за миллиметром, но следов Фомы Фомича не обнаружил. Его здесь попросту не было.

Никогда.

Что ж, отсутствие результата — тоже результат. Остается всего одна квартира — четырнадцатая. Значит, Флорентийский там. Иначе быть не должно. Хотя кто его знает, как оно должно быть в Иначе.

Но только я решил поблагодарить хозяйку за комод, гостеприимство и попрощаться, рыжий сиамский кот у нее на голове зашевелился (все это время он дремал, изредка вскрикивая во сне) и сказал:

— Ты, кажется, собрался уходить?

— Да, пора, — сказал я и добавил: — К глубокому моему сожалению.

— Глубокие свои сожаления приносят на похоронах, — мяукнул кот. — А у нас, кажется, пока никто не умер.

Мне не понравилось, как прозвучало это его «пока», но я не подал виду.

— Послушаешь мою сказку, и можешь быть свободен, — мурлыкнул кот угрожающе.

А сейчас я что, несвободен?

Я стал бочком, бочком двигаться к выходу. Но кот меня раскусил. Он спрыгнул со Старушкиной головы и встал между мной и ВЫходной дверью. Вернее, даже не встал, а утвердился. Всеми четырьмя лапами — вонзив когти в дощатый пол.

И мне пришлось сдаться.

— Хорошо, — сказал я. — Я весь внимание.

Кот самодовольно улыбнулся, вспрыгнул обратно на Старушку и повел свой рассказ.

Сказка рыжего сиамского кота из квартиры № 15

(со старушкой под животом)

В одной алтайской деревне жили три фермера: Козлов, Баранов и Котович.

«Что? Опять Котович?» — я был неприятно удивлен.

— Все трое выращивали пшеницу. Или кукурузу?.. — кот задумался.

— Пшеницу, пшеницу, — шепотом подсказала Старушка.

— Ага, значит, пшеницу, — следом повторил кот. — У них были большие и красивые пшеничные поля, и каждый из фермеров (Козлов, Баранов и Котович) считал, что его поле — самое большое и красивое.

— Мое поле — самое большое! — восклицал Козлов.

— А мое — самое красивое! — вторил Баранов.

А умный Котович ничего не восклицал. Он просто знал себе потихоньку, что у него — самое большое и красивое, и помалкивал.

Но вот однажды утром, позавтракав бутербродом с маслом, Козлов, Баранов и Котович вышли в поля и увидели…

Тут кот перестал рассказывать и полез в комод. Достав коробочку с детским молоком, он проткнул ее трубочкой и попил.

Попив, он продолжил:

— Козлов, Баранов и Котович увидели, что их большие и красивые поля поели мыши! И еще потоптали!

При слове «мыши» кот облизнулся и сглотнул.

— Какой кошмар! — заорал Козлов.

— Противные мыши! — заорал Баранов.

А Котович ничего не заорал. Он окинул грустным взглядом свое поле и ушел домой.

Козлов с Барановым не спали всю ночь. Они думали, что делать с противными мышами.

И придумали.

На следующее утро они сели на маршрутный автобус и поехали в Барнаул, на рынок. Там они купили вскладчину восемьдесят мышеловок: сорок — Козлову и сорок — Баранову.

А Котовичу они ничего не купили.

Довольные, они вернулись в деревню и, дождавшись ночи, расставили по полям мышеловки: сорок — на поле Козлова и сорок — на Барановском.

Шли дни, а мыши продолжали зверствовать. Они поели почти всю пшеницу у Козлова и почти всю у Баранова. Но ни одна мышь не угодила в мышеловку!

А у Котовича тем временем, вот странное дело, пшеница продолжала колоситься и наливаться природными соками.

— Ничего не понимаю, — сказал Козлов.

— И я, — сказал Баранов.

Тогда они взяли бинокль с подзорной трубой и пошли. Они спрятались в кустах и стали наблюдать за полем хитрого Котовича.

Но ничего такого, кроме толстой серой кошки, Козлов и Баранов на поле Котовича не увидели.

Тогда они поняли! У Котовича есть сверхсекретное противомышиное оружие, и его надо украсть!

Под покровом ночи они поползли на поле Котовича.

Это на Козлова и Баранова сработали мышеловки, которые они ставили на мышей.

От криков проснулся Котович. Он вышел на улицу с электрическим фонариком и увидел Козлова и Баранова. На носу у Козлова висела мышеловка, а у Баранова — на подбородке и мочке левого уха.

— Что вы тут делаете, — удивился Котович, — под покровом ночи?

— Ищем твое сверхсекретное оружие против мышей, — сознались Козлов с Барановым.

— Вот это? — улыбнулся Котович, доставая из-за пазухи худую серую кошку.

И тут Козлов и Баранов все поняли!

Лучшего оружия против мышей, чем кошка, еще не придумано!

— Но это не та кошка! — сказал Козлов.

— Та была толстая, — подтвердил Баранов.

— Это она раньше была толстая, а теперь — опять худая, — рассмеялся Котович, доставая из-за пазухи двух котят — серого и рыжего.

С тех пор на полях Козлова, Баранова и Котовича мыши больше не живут. Там живут толстые кошки — две серых и одна рыжая, — закончил рыжий сиамский кот сказку и зевнул.

Я понял, что с минуты на минуту котяра опять уснет, и тогда я смогу незаметненько улизнуть. Старушка, прикованная к креслу-качалке, и рыбы-птицы меня не волновали.

А зря.

Как только кот задремал, я снова попятился к двери, но не тут-то было. Рыба с крыльями и птица с плавниками заговорили вдруг человеческим голосом. Причем заговорили между собой так, как будто меня вообще не было в комнате.

А это, согласитесь, не очень вежливо.

— Он, кажется, куда-то собрался, мэм? — спросила птица с плавниками у рыбы с крыльями.

— Вы абсолютно справедливо это заметили, мэм, — ответила рыба с крыльями птице с плавниками.

— Но он еще не выслушал историю о Старушке, мэм, — сказала птица с плавниками рыбе с крыльями.

— Вы совершенно правы, мэм, — ответила рыба с крыльями птице с плавниками. — Сейчас ему придется ее выслушать, мэм.

И, продолжая разговор подобным образом, эти двое (Тилли и Вилли) поведали мне следующую историю (которая, признаюсь, необычайно меня взволновала):

История, рассказанная рыбой с крыльями и птицей с плавниками из квартиры № 15

— О даме почтенной мы будем сейчас

Рассказывать сказку, а может, рассказ.

Поможете, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Начните с конца, я продолжу затем.

— С конца? Ну, тогда надо вспомнить о том,

Как дама гуляла в саду под зонтом.

И, видно, в ударе в тот вечер была —

Коллайдер адронный вдруг изобрела.

Вы помните, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Хочу рассказать я о цирке меж тем.

О цирке, который зовут «Дю Солей».

По мне, так на свете нет цирка милей.

И дама работала клоуном там,

Хоть эта работа совсем не для дам.

Согласны вы, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Ведь это не дамское дело совсем.

Однако историю помню одну,

Как летом летала она на Луну.

Нил Армстронг как раз вместе с нею летал

И много чудесного там повидал.

Вы слышали, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Со слухом пока не имела проблем.

А я вспоминаю красоты тех мест,

Где дамою был покорен Эверест.

Да, путь на вершину ужасно тернист,

Но дама взошла, как лихой альпинист.

Вы видели, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Вот только зачем это даме, зачем?

— Так жить интересней, когда есть задор.

А помните, дама затеяла спор?

С Альбертом Эйнштейном про антитела,

Полемика жаркой, поверьте, была.

Вы верите, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

А что с ней случилось ещё перед тем?

— Ещё перед тем? Было ей мало лет.

Она побежала за кроликом вслед,

За белым таким, и свалилась в нору.

Летела полдня. Я нисколько не вру.

Когда же упала на пол в глубине,

Тогда очутилась в чудесной стране.

Читали вы, мэм?

— Ну, конечно же, мэм!

Известна история эта всем-всем.

О даме почтенной закончим сейчас

Чудесный и сказочный этот рассказ.

Мы сказкам не верим, ты тоже не верь,

Но сказка ли это, подумай теперь.

Глава 23

Реликтовый лес

Неожиданно кто-то схватил меня за руку и куда-то потащил.

Это случилось так быстро, что я даже не успел попрощаться со Старушкой и ее домочадцами: Тилли, Вилли и Билли. Да что там!

Я даже не успел разглядеть, кто, собственно, этот кто-то и куда он меня тащит!

Кругом мелькали какие-то окна, хлопали какие-то двери и вереницы комнат сменяли друг друга. Мы то оказывались в огромных залах с нарядной публикой, то в пустых комнатенках. Потолки в них были такие низкие, что мне приходилось сгибаться в три погибели.

Мы бежали и падали, падали и бежали, без остановки и перерыва на обед. Мне казалось, что мы бежим уже целую вечность. Что мы, наверное, уже добежали до железнодорожного вокзала (он от нас в четырех автобусных остановках), и я уже как будто слышал стук колес и громкий голос радиопередатчика:

Но я ошибся. Это был никакой не поезд, а лодка.

Маленькая лодка, в которую мы прыгнули и в которой потом долго куда-то плыли в потемках. Над нашими головами (хотя я не был уверен, что у моего попутчика была голова) картавыми голосами кричали большие птицы. Мне то и дело приходилось выпутываться из каких-то лиан, в которых то и дело мелькали человекообразные обезьяны. Или обезьянообразные люди, этого я не знал.

Я не мог разглядеть. В этой темнотище я не мог разглядеть даже лица моего молчаливого попутчика (или провожатого?)…

А было ли у него лицо?

— Простите, вы, собственно, кто? — наконец осмелился спросить я.

Я сидел на корме и пытался разглядеть того, кто был на веслах.

— Сейчас не подходящее время для знакомства, — ответил мой попутчик. — Нам надо спешить.

— Но почему мы так ужасно спешим?

— Почему?! — взвизгнул он.

От этого визга из прибрежных реликтовых зарослей (мне почему-то казалось, что мы в реликтовом лесу, хотя я не был в этом уверен)… Из прибрежных зарослей вспорхнула стайка светлячков. На короткий миг они осветили лодку. Передо мной сидели штаны.

Детские штаны на лямках, их еще называют песочниками. Они были желтого цвета и яростно налегали на весла.

— Мы так ужасно спешим, потому что мы ужасно опаздываем! — Песочники вынули из кармана часы и сунули мне под нос:

— 20:21!

Я с удивлением заметил, что это мои часы.

Те самые — с Микки-Маусом.

— Они не работают, — сказал я. — Если я не ошибаюсь, они остановились… гм-гм… несколько часов назад.

— Часов? — язвительно переспросили Песочники.

— Неужели месяцев?! — ужаснулся я.

— А лет не хочешь?

Лет?

Лет?!

ЛЕТ?!!

Они, наверное, смеются надо мной, — мелькнула радостная догадка.

— Хе-хе, — выдавил я. — Вообще-то, это не очень смешно.

— Это совсем не смешно! — отрезали Песочники.

— Вы серьезно? Я что, в Иначе уже несколько лет?!

— Вот именно.

У меня внутри все оборвалось.

— А сколько именно? — упавшим голосом спросил я.

Если года полтора-два, то это еще нормально. Школу я нагоню. А если двадцать? А если тридцать? Или тридцать пять?

Нет-нет! Этого не может быть! Это уже тогда не несколько лет получается, а несколько десятков лет…

— Триста.

— Простите?

— В Иначе ты уже без малого триста лет, — безжалостно сказали Песочники.

— Это, наверное, какая-то ошибка…

— Все твое появление здесь, все твое здесь существование — это одна сплошная ошибка!

А самая главная ошибка — это ты сам! Шутки он с Колесом Пространства и Времени задумал шутить! С этим нельзя шутить, понял? А если уже пошутил, то будь готов к последствиям. Тебе было дано достаточно времени, чтобы их расхлебать, но ты потратил его впустую! Вместо того чтобы искать Стража, ты прохлаждался! Ходил по гостям, по ресторанам сидел, сказочки из комода слушал…

— Я по ресторанам не сидел, — пискнул я.

— Сидел-сидел! — рявкнули Песочники.

Я был раздавлен.

Я был раздавлен и раздавлен.

Еще никогда в жизни я не чувствовал себя таким маленьким и ничтожным.

Да, точно, я — это уже не я. Я — это маленькое ничтожество. У меня совсем не оста лось сил. У меня совсем не осталось времени. А теперь у меня совсем не осталось надежды. Триста лет — вы только вслушайтесь:

Я вдруг вспомнил о маме с папой.

А потом — об Аделаиде.

И о Бабаке.

Значит, их больше нет.

Значит, даже если я и вернусь назад, в Так, мне достанутся только их дальние родственники (и это только в том случае, если они не переехали на другую квартиру). А я не хочу дальних, я хочу к маме с папой! Я к Бабаке хочу!

— Ну, допустим, надежды тебя еще никто не лишал, — вдруг сказали Песочники.

— Но вы же сами только что сказали…

— Мало ли что я сказал. Подумаешь! Неужели ты еще не понял, что в Иначе слова ничего не значат?

— Ничего?..

— То есть абсолютно. Кстати, у тебя в запасе целая секунда.

— Секунда?! Что я успею за какую-то там секунду?!

— За одну секунду иногда можно очень многое успеть, — сказали Песочники уже помягче. — Но только, если поторопиться.

Лодка ткнулась носом в берег.

Песочники опять дернули меня за руку, и мы очутились у подножия горы.

Это я понял на ощупь. Вокруг все еще было темно.

Мы стали карабкаться вверх.

Земля была мягкой и жирной, ноги то и дело соскальзывали, и я рисковал свалиться вниз.

От страха я хватался руками за пучки мокрой травы и за какие-то кустики. Из-под Песочников, которые лезли в гору впереди меня, летели комки грязи. Они окончательно залепили мне глаза, и я в буквальном смысле ослеп. Вдобавок ко всему хлынул дождь. Он был очень холодный, просто ледяной, и ужасно сильный. Как будто мне за шиворот, ушат за ушатом, лили воду из проруби.

Наконец мы вскарабкались на вершину.

Наверное, на меня было жалко смотреть.

Я весь изгваздался в грязи, исцарапался и промок до нитки. Песочники же, напротив, были как парниковые огурцы — даже не испачкались.

— Ну, очухался? — спросили они.

Я кивнул, хотя ни капельки не очухался.

— Тогда прыгаем на счет три!

— Куда прыгаем? — не понял я.

— С горы, естественно.

— Зачем же мы на нее лезли?

— Это было тебе испытание.

— Какое опять испытание? — я чуть не заплакал. — Неужели на мою долю за триста лет выпало недостаточно испытаний, чтобы мне подсовывать новое?

— То были другие испытания: на смекалку там, на отзывчивость и всякие еще… А это — на прочность. Раз, два, три! — скомандовали Песочники и прыгнули в темноту.

Я прыгнул за ними.

И только тут я вспомнил, что это были мои собственные песочники, которые я носил в детстве.

Без малого триста лет назад.

Глава 24

Квартира № 14

Мы оказались в квартире № 14. В последней (или в первой, смотря с какого конца считать) квартире нашего подъезда, на первом этаже.

В предвкушении встречи с Фомой Фомичом у меня трепетало сердце (я весь дрожал от холода, потому что был мокрый).

Ведь ясное дело, что Фома Фомич тут.

Иначе зачем Песочникам сюда так спешить, ведь так? Или иначе?..

Интересно, моя секунда еще не истекла?

Я огляделся.

Это была абсолютно пустая комната: голые стены, голый пол. Только посередине комнаты стоял невзрачный деревянный стул. Он был похож на венский, с той разницей, что у него было три ножки.

Я глянул вверх. На потолке ничего особенного тоже не было, кроме лампочки.

Но где же Фома Фомич?

А где Песочники?

— А ты думал, я тебя так сразу к Фоме и привел, да? — ухмыльнулись Песочники.

Они расхаживали туда-сюда по стене и не падали.

— Это ловушка! — понял я вдруг. — Мои собственные Песочники, которые я не раз надевал на улицу и дома, заманили меня в ловушку!

Как это низко! Как это подло с их стороны!

— Мне больше делать нечего, как тебя в ловушку заманивать, — укоризненно сказали Песочники.

Это не ловушка, дорогой мой, а обыкновенная комната желаний.

— Чего-чего? — переспросил я.

— Желаний.

Садись на треног и желай.

— В смысле желание загадывать?

— Ну конечно! — воскликнули Песочники. Кажется, я их начинал раздражать. Они разгуливали по стенке какими-то семимильными шагами и дергались.

Я сел.

— Одно? — на всякий случай уточнил я.

— Одно. Самое заветное. У тебя такое есть:

— Конечно! — засмеялся я от радости.

— Дай подумаю: вернуться в Так, ведь так?

Я кивнул с улыбкой до ушей.

Неужели это конец всему? Конец моим страданиям и хождениям по мукам? Вернее, по соседям. Неужели через какую-то долю секунды я окажусь дома?

С родителями и с Бабакой? В триста лет назад? Ведь именно это я сейчас и загадаю. Именно это мое самое заветное же…

— Можешь даже не мечтать, — сказали Песочники.

— Почему? — я весь похолодел.

— В Так ты можешь вернуться только при помощи Стража. Забыл, что тебе Морковка рассказывала?

— Но это нечестно! — закричал я. — Ведь вернуться домой — мое самое-пресамое заветное желание!

— Ты, пожалуйста, тут не скандаль. Скажи спасибо, что я вообще согласился тебя сюда привести.

— Спасибо, — я шмыгнул носом. — Но вообще-то я вас не просил.

— За тебя другие попросили. Пожалуйста, — Песочники уже разгуливали по потолку. — И, пожалуйста, давай побыстрее. Твоя секунда, в конце концов, не резиновая.

— Хорошо, — я начал яростно соображать. — Значит, попасть домой через комнату желаний у меня не получится. Тогда все это теряет смысл, ведь желать-то мне больше нечего!

Но желать надо!

Что же пожелать, ума не приложу. Голова у меня была совершенно пустая.

Я сидел на треноге и никак не мог сосредоточиться и решить, чего бы мне такого пожелать. Вдобавок у меня над головой расхаживали Песочники, и это отвлекало от правильных мыслей. Лишь только я нащупывал одну, нужную, она хихикала и убегала в неизвестном направлении.

Я сидел на треноге и разглядывал свои руки. Свои светло-синие руки…

Точно!

Как же я раньше об этом не подумал!

Принцесса сказала, что это теперь навсегда. Даже если я найду Стража и уговорю его вернуться домой, все равно все останется по-прежнему, на своих местах. И как же мне будет житься дома — таким синим снаружи и, главное, изнутри?

Очень плохо будет житься — вот как!

— Ты пожелал или нет? — нетерпеливо спросили Песочники из-под потолка.

— Пожелал! — выпалил я.

— Отлично. Сейчас я прочитаю заклЭнание, а потом ты озвучивай. Только громко и без запинки. А то мало ли что…

— Что?

— Да мало ли… — уклончиво ответили Песочники и стали читать заклЭнание:

Мубара и Арабум —

Тишина и громкий шум.

Арабум и Мубара —

Столб высокий и нора.

Мубара и Арабум —

Напряги немного ум.

Арабум и Мубара —

Все! Загадывай! Пора!

— Желаю, — крикнул я во все горло, — чтобы Мерзавчики стали обратно Принцами!

Я ужасно хотел стать снова розовым. Ужасно. Но ведь Принцам там, в морковном бассейне, было еще ужаснее, а желание было одно.

И только я так крикнул, все вокруг поплыло, закружилось и меня вместе с треногом подхватило волной и куда-то понесло.

Последнее, что я увидел, были мои Песочники.

Обмякшие, они валялись на полу и с гордостью мне улыбались.

И эта гордость, кажется, была за меня.

Глава 25

Квартира № 27 (моя)

Несло меня долго. Наверное, целую вечность, хотя я затрудняюсь сказать наверняка. Возможно, меня несло всего какую-то долю секунды. Но за эту долю — тут Песочники оказались правы — я успел о многом подумать.

Я думал, например, о том, какая красивая у меня мама и как сильно я ее люблю. Не за то, что она такая красивая, конечно. А за то, что… За то, что…

Да просто за то, что она мама моя. И даже теперь, спустя триста лет, она останется моей мамой, и мы еще с ней увидимся.

Может быть, не в Так и, может быть, не в Иначе, а в каком-нибудь другом месте. Но все равно я уверен, что мы с ней увидимся.

И тогда мы пойдем с ней гулять. Мы будем долго гулять по нашей аллее на проспекте Ленина и разговаривать.

Или нет. Лучше мы сядем пить чай. Точно!

На кухне! Все вместе!

Мама заварит не очень крепкий чай, как любим я и папа, застелет наш круглый стол белой скатертью, поставит вазочку с вареньем (которое она сама покупала), а еще — тарелку с пирожными картошка (или что-нибудь подобное, но только обязательно очень вкусное), и мы позовем папу.

И он, конечно, сразу прибежит, хлопнет в ладоши и скажет:

— Ну что? По чайку сбацаем?

И на это его «сбацаем» из комнаты придет Аделаида в песочниках и скажет что-нибудь, типа:

— Сладкое детям до года есть вредно!

Дайте мне лучше протертый суп с фрикадельками!

Но потом она все равно сядет с нами и станет есть сладкое — варенье, картошку — вместе со всеми. А Бабака (да, она тоже будет здесь)… А Бабака станет подливать нам в чашки горячий чай и рассказывать смешные истории про японскую контрразведку.

И мы все будем смеяться и держаться за руки, потому что мы всегда так делаем, когда сидим за нашим круглым столом. И пусть со стороны это покажется «ужасно мило», а нам плевать, и мы все равно будем делать, как захотим. Ведь мы же семья, и даже когда мы ссоримся или уезжаем в отпуск не всей семьей, то мы все равно — семья. Даже когда между нами триста лет, все равно!

Все равно!

Все равно!

— Все равно он опоздает, вот увидите! — я услышал папин голос.

Я так обрадовался!

Господи, как же я обрадовался!

Но это был не папин голос. Точнее, это был папин голос, но не моего папы. Это был голос папы Кирпичева.

Сам папа Кирпичев, живой и невредимый, стоял в каких-то рыжих кустиках в окружении своего живого и невредимого семейства — матери и дочери Кирпичевых (причем не в виде пижам, а в своем естественном, натуральном виде). Он стоял посреди моей (!) комнаты в черном смокинге и в бакенбардах.

«Когда он их успел отрастить? — подумал я. — И что это за кустики кругом?»

В руке папа Кирпичев держал бокал с шампанским. Это в одной. А в другой — какое-то колесо. По-моему, это даже было то самое…

Но это было еще не самое удивительное.

Когда я огляделся, то понял, что это была не моя комната.

С одной стороны, конечно, она была моя, а с другой — совершенно не моя, а чужая. По ней, увеличенной раз, наверное, в 20–21, разгуливали совершенно чужие и посторонние мне люди.

Все они были в черных смокингах и в бальных платьях, и все как один с бокальчиками в руках.

Да, неплохо они тут без меня устроились!

Эти уважаемые дамы и господа (не знаю даже, как их по-другому назвать) фланировали туда-сюда по моей комнате (За триста лет в ней произошли колоссальные перемены. Кто-то настелил на пол дворцовый, не побоюсь этого слова, паркет, развесил по стенам парадные портреты, а к потолку приделал люстру на тысячу свечей.) Так вот, фланировали они по моей комнате, попивали шампанское и негромко переговаривались. Все это происходило на фоне нежной фортепианной музыки и шелеста дамских вееров.

А за роялем, между прочим, сидел не кто иной, как мерзавец Котович.

Он играл в четыре руки с каким-то громилой в фиалковом фраке.

Я подошел к ним поближе.

— A-а! Костя! — обрадовался мне Котович. — Знакомься, Костя, это мой коллега по цеху и сердечный друг Собакевич. Гениальный, конгениальный пианист! Очень, очень рекомендую!

Я был немного удивлен такой перемене в их отношениях.

Собакевич между тем мне мило улыбнулся (у него оказались желтые собачьи клыки, а у Котовича — усы, как у кошки), и они заиграли дальше. Я хотел спросить у Котовича про синий чай и зачем он так со мной поступил, но тут меня кто-то стукнул по плечу.

Во все стороны полетели перья.

— Костя! Как же я рад тебя видеть, старина!

— Господин Гусь? Вы?! Но…

— Да, Костя, да! Они выросли! — Гусь, весь в пуху и перьях, просто светился от счастья. — Теперь я даже не знаю, куда их девать. Каждый день набиваю подушки, перьевики шью — открыл небольшой комбинат — а они все лезут и лезут! — Гусь счастливо рассмеялся. — Представляешь, лезут и лезут!

— Вам перья очень к лицу, — я был искренне рад за птицу.

— Спасибо! Спасибо тебе, сынок!

— А мне-то за что? — удивился я.

— Ба! Костя! Сколько лет, сколько зим! Передо мной стояли молодожены Альпенгольдовы и ласково держались за руки. Оба были, в отличие от меня, розовые. Натурального телесного цвета.

— Ну, как ты? Еще не забыл наши пальцы? — подмигнул мне Альпенгольдов. — Фондюшница-то у нас сломалась, так мы барбекюшницу прикупили! Шашлычки, сосиски-гриль жарим — объедение! Ты заглядывай к нам почаще!

— Непременно, — пообещал я, ныряя от них в толпу.

Мне показалось, что у жены Альпенгольдова опять не хватает двух пальцев. Бр-р-р-р!

— Куда же ты, Костя!

А пирожка? Отведай моего пирожка! — кто-то сунул мне в рот кусок пирога с грибами.

Или с ягодами — я проглотил, не распробовав.

Это был уже не Альпенгольдов, а Пампасов — тоже в смокинге и с деревянным ружьем наперевес. Руки, ноги и голова у него были теперь на месте.

— Я, ты знаешь, бросил охоту, — доверительно затараторил Григорий Христофорович, хватая меня за руки (тут я заметил, что у него на запястье поверх старой татуировки «Всем покажу!» было написано «Все в лес!»). — Я сейчас все больше по грибы и по ягоды хожу. В Черницкий район езжу на маршрутке, за кладбищем — сразу налево. Ох, и богатые там места, доложу я тебе!

— Да что вы своими грибами ребенку голову морочите! — вклинился в наш разговор какой-то румяный и пышущий здоровьем хряк. — Ему в консерваторию, между прочим, надо поступать, на хоровое отделение! У него, между прочим, талант!

— Хавроний? — удивился я.

В последний раз, когда я его видел (он же был и первый), Хавроний был жареный, с печеным яблоком во рту.

— Я самый! — на Хаврония было любо-дорого посмотреть. — Смотался на недельку в отпуск, отдохнул, искупнулся — теперь как новенький!

— Понятно.

— Ты вот что, послезавтра мне позвони. У меня местечко в ансамбле освободилось. Я попридержу его для тебя. Заметано? — он подмигнул мне бесцветным глазом.

— Заметано, — пообещал я, вырываясь из его объятий и ввинчиваясь в толпу.

— Костя! Как хорошо, что я тебя наконец нашла!

Опять двадцать пять! Ну, кто там еще?

— Это МЫ его нашли, а не ВЫ, дорогая Маман!

Передо мной посреди рыжих кустов стояли Маман и башенка из мальчиков. Точно такая же, как в двадцатой квартире, с той разницей, что теперь их было не семеро, а девять. Двое новорожденных сидели у башенки на макушке и улыбались мне беззубыми ртами:

— Па-па! Па-па!

Я поспешил ретироваться. Но многодетная мать бросилась за мной. Ей явно чего-то от меня было надо. Уж не самого ли меня? — ужаснулся я, скрываясь за дверьми туалета для мальчиков.

Странно, раньше в нашей квартире был совмещенный санузел.

В туалете было пусто и пахло лавандовым освежителем воздуха. Я облегченно вздохнул, открывая кран и подставляя руки под теплую воду. Мои синие руки, мои синие…

— Не переживай так, Костя, — услышал я и вздрогнул.

Я почему-то решил, что в туалете никого, кроме меня, больше не было.

Я огляделся — точно: никого больше не было.

— Ты в зеркало посмотри.

Я посмотрел. В зеркале был Фома Фомич.

— Нет-нет, я Зазеркальский, — сконфузился Зазеркальский в зеркале.

— А-а-а… — я не стал скрывать разочарования.

— У тебя все нормально?

— Да, вроде бы… — мне не хотелось вдаваться в подробности с отражением Фомы Фомича.

— Ну, я тогда пошел? А то извиняющимся тоном сказал Зазеркальский.

— Стой! Раз ты здесь, знач и Фома Фомич тоже?

— Был. По маленькой нужде. Но сейчас он ушел к гостям. Ты извини, мне тоже туда надо. Не обижайся, ладно?

— Ну, о чем ты, — ответил я, закручивая кран.

Выходит, Фома все-таки здесь!

Выходит, что я его все-таки нашел?

Нашел, да не совсем!

Я бросился к выходу, за Зазеркальским, но дорогу мне преградили Головорезы Зайцевы.

Я это сразу понял — по запаху, хотя так бы их не узнал.

Головорезы выглядели… гм-гм… как бы это точнее выразиться? Совсем не по-головорезовски. Напомаженные усики, набриолиненные проборчики, наутюженные костюмы. Не Головорезы, а картинка!

— Вы что, тоже теперь больше не Головорезы? — спросил я.

— Тоже! Тоже! — радостно закивали Зайцевы.

— Я так и знал.

Казалось, что все соседи, которые самым возмутительным образом собрались в моей квартире и что-то там непонятное праздновали, ступили в одночасье на путь истинный и были теперь абсолютно счастливы! Абсолютно — вы только подумайте!

Все, кроме меня. Я чувствовал себя лишним на этом празднике жизни, в своей собственной квартире.

— Только вы уж, пожалуйста, — попросил я Зайцевых, — на старую дорожку не ступайте.

— Мы не ступим! — стали заверять меня Зайцевы. — Не ступим! Нет!

— Ну и молодцы, — я по-отечески похлопал бывших головорезов по плечу и вышел из туалета.

По коридору шли парами Синие.

Правда, они были уже не совсем синие — я был гораздо синее их. Они дружески мне улыбнулись и прошли мимо.

— Вы что же, больше не Синие? — уточнил я, заранее зная ответ.

— Нет.

— Ясно.

— А мы тоже больше сатирических куплетов не поем, — сказали Пончик и Горячий Шоколад, которые бежали вприпрыжку следом за Синими. — Мы завязали.

— А что вы теперь поете?

— Ничего. Мы завязали.

— Правильно, — согласился я.

Их пение мне никогда не нравилось.

Я решил вернуться в свою комнату, то есть в бальный зал. Фома Фомич наверняка там.

По пути мне встретилась старуха Буренкина. На поводке она вела корову, которая, в свою очередь, на поводке вела собаку породы сеттер, которая, в свою очередь, на поводке вела хомяка неизвестной породы. Все четверо радужно улыбались и были, казалось, тоже безмерно счастливы.

Потом я встретил семью Коли Полтергейстова, вокруг которой больше не было рамы. Без рамы вели себя непринужденно: кусали друг друга за фруктовые носы, щипали за яблочные щеки и тоже казались ужасно веселыми. Я даже им чуть-чуть позавидовал.

Следующим мне повстречался господин Вонючка, которого я сразу не узнал.

Он был совсем не таким противным, как представлялся из мусоропровода и каким я сам себе его представлял. Мы перекинулись парой дружеских фраз и расстались приятелями. Он пообещал мне никого не надувать в города, а я снова пообещал раз в неделю приносить ему голубцы.

Уже на пороге зала мне встретился Человек-Кактус под руку со Старушкой. На ней было элегантное белое платье, которое чертовски ее молодило, а на голове — рыжий сиамский кот. Мы обменялись светскими любезностями, а после Человек-Кактус долго благодарил меня за то, что он больше не одинок.

— В апреле у нас с Алисой свадьба, — краснея, сказал Человек-Кактус.

— Примите мои искренние поздравления, — я был очень рад за этого, в общем-то, неплохого кактусообразного человека.

Я поспешил дальше.

Но чем больше я спешил, тем сильнее опаздывал. Когда я спрашивал у своих незваных гостей, не видели ли они Фому Фомича, мне неизменно отвечали:

— Он только что был здесь.

Или:

— Он на минуточку отлучился.

И еще такое:

— Через мгновение он будет перед вами.

Я бродил по переполненному залу — кругами, квадратами, прямоугольниками. Я прочесал его вдоль и поперек. Я шел в поисках Фомы Фомича, и мне казалось, что я иду уже даже не триста лет, а всю тысячу или пятьсот тысяч лет.

За эти годы Фома Фомич Флорентийский, мой Страж и горе мое луковое, стал для меня уже не рыжим хомяком с прокушенным ухом и родинкой на носу, а Птицей Счастья Завтрашнего Дня — как в старой-престарой песне. Птицей Счастья, на погоню за которой я растратил такую короткую и такую длинную-длинную-длинную жизнь.

У меня болела и кружилась голова. Фигуры и лица вокруг слились в большую лепешку, и эта лепешка кружилась вместе с моей головой в каком-то глупом танце. Она глупо улыбалась и глупым голосом говорила:

— А у нас теперь все хорошо, спасибо! У нас все очень хорошо, спасибо! Все просто замечательно, спасибо! Великолепно, спасибо!

— Тик-так, тик-так, — тикали рядом с ухом невидимые часы. — Тик-так, тик-так…

Тик-так, тик-так — часы идут,

Спешат куда-то вечно.

И хоть секунда — много тут,

Но и она конечна.

Твоя секунда истекла,

Ещё чуть-чуть осталось.

Она тянулась, как могла,

Но все ж секунда — малость.

Тик-так — стучится в голове.

Как будто вторит кто-то,

Что ровно в 20:22

Закроет Страж ворота.

Ворота из Иначе в Так

Захлопнет безвозвратно,

Тогда пути тебе никак

Уж не найти обратно.

Забудешь дом родной тогда,

А город свой тем паче.

Ведь ты навечно, навсегда

Останешься в Иначе.

Они тикали громче и громче, они заглушили музыку Собакевича и Котовича, заглушили голоса Альпенгольдовых и Полтергейстовых, смех Человека-Кактуса и господина Гуся, топот танцующих ног Маман и ее девятерых детей…

— Торопись! — сказал у меня в голове голос, похожий на голос Песочников. — Твоя секунда на исходе!

Я судорожно заозирался в надежде увидеть наконец Фому Фомича, но лепешка из соседей плотнее и плотнее сжималась вокруг меня:

— Спасибо! — шептали они, и их горячее дыхание обжигало мне лицо.

— Спасибо! — говорили они, и их голоса впивались мне в уши.

— Спасибо! — кричали они, и…

— ПОЖАЛУЙСТА! — изо всех сил заорал я. — Фома Фомич, ну, ПОЖАЛУЙСТА!

И вдруг лепешка вокруг меня, плотная лепешка из соседей, разломилась пополам, и в ее серединке я увидел Фому Фомича.

Глава 26

Или

И как я раньше его не увидел? Я был изумлен. Потому что не увидеть его раньше было просто невозможно.

Фома Фомич, мой маленький домашний грызун, был огромнейшим.

Его туловище уходило под потолок, а, учитывая то, что высота потолка в моей бывшей комнате тоже была ненормальной, учитывая это, голову Фомы Фомича я смог разглядеть только в подзорную трубу. Она как раз валялась тут, в кустиках.

Кустики, кстати, оказались частью Фомы Фомича. Точнее, его мехом (он рос у него на задних лапах и хвосте).

Удостоверившись в трубу, что это тот, кто мне нужен, я крикнул:

— Фома Фомич, милый, это я!

— Громче кричи, — посоветовала мне Принцесса Морковка крошечным ртом.

Она стояла рядышком в окружении незнакомых мне мальчиков.

— На вот, залезь, — она придвинула к боку Фомы Фомича лестницу, увитую плющом.

Я залез на нее и опять крикнул:

— Фома Фомич! Ты меня слышишь?

— БО-БО-БА-БУ-БА! — прогремело под потолком.

Прогремело так, что я кубарем скатился с лестницы.

— Не понял! Что?

— БО-БО-БА-БУ-БА!

Ну что ты будешь с ним делать? Он так ТОЛСТО говорит своим БОЛЬШИМ голосом, что я ничегошеньки не слышу!

— Ничего не слышу, — пожаловался я Принцессе, но она только дернула плечиками.

— Фома! Говори, пожалуйста, тише! Я тебя не слышу! — снова заорал я во все горло.

— БЫ-БО! — громыхнуло из-под потолка. Так совершенно невозможно разговаривать!

Может, собрать гостей и организовать живую пирамиду? Я бы залез наверх — все было бы повыше.

Я огляделся — но вокруг никого не было.

Все гости куда-то делись.

— А где все? — спросил я у Принцессы.

— Где-где — в Караганде!

— Правда, что ли?

— Нет, конечно. Все в Иначе.

— А мы тогда где? — я даже растерялся. Неужели я уже в Так? Неужели все позади? Сердце у меня защекотало, как будто по нему прополз жук.

— Мы в Или.

— В иле?

— Не в иле, а в Или — между Так или Иначе.

Ужас. Час от часу не легче.

— Это ты Песочникам спасибо скажи. Это они тебе секунду растянули, чтобы ты успел хотя бы сюда.

— А если бы не успел, то что?

— То все.

— Ясно. Что мне все-таки с Фомой Фомичом делать? Он вообще меня не слышит.

— А я понятия не имею. Сам думай.

— Я думаю.

— Вот и думай.

— А я и думаю.

Я снова посмотрел в трубу. Фома Фомич меня явно видел. Я это видел по его глазам и по общему выражению морды. Оно было сострадательное. А может…

А может, он меня слышит?

— Ты меня слышишь? — крикнул я и быстренько глянул в трубу.

Фома кивнул.

Ура! Он слышит!

А я нет.

«Имеющий Ухо да услышит», — вдруг вспомнил я пророческие слова Буренкиных.

Я судорожно зашарил по карманам. Где же оно? Ну, где?

Вот оно!

Я вынул из кармана куртки вафельное ухо Альпенгольдова и стал крутить его в руках.

Я не знал, что с ним делать. Может, съесть?

Я сунул ухо в рот.

— Ты сбрендил? А ну, выплюнь сейчас же! — гаркнула на меня Принцесса, и ее спутники посмотрели на меня осуждающе.

— К уху приставь, дуралей!

Я сделал, как она сказала, и ухо стало как мое собственное. Во дела! Я зыркнул в трубу:

— Теперь слышишь? — спросил Фома Фомич своим обычным приятным голосом.

Хотя «обычным» — это я неправильно выразился. С Фомой Фомичом мне раньше разговаривать никогда не доводилось — мы все больше помалкивали. Я его кормил горохом и подорожником, а он ел, и мы помалкивали.

Но именно так я себе его голос и представлял.

— Прекрасно тебя слышу!

— Ну и? — спросил Фома Фомич.

— Чего? — я немножко растерялся.

Я так долго его искал и так часто себе представлял, как начну этот непростой разговор… Но сейчас, в этот решительный момент, я был растерян. Смятен и растерян. И я сказал как-то по-дурацки:

— Я колесо ломать не хотел, прости…

То есть, простите, господин Страж…

— Да прощаю! Простил уже давно! Ты мне лучше скажи, — Фома Фомич поморщился, — ты научился трем важным BE?

То есть, он простил?

То есть, я прощен?!

Вот так просто?

Вот так вот просто так?!

— Чего? — я не расслышал последнего вопроса.

— Чего ты чегокаешь? — рассердился Фома Фомич. — Научился ты или нет, я тебя спрашиваю?

— Кажется, да.

— Кажется?

— Точно — да.

— Великолепно! — Фома Фомич радостно засучил лапами. — Давай, скорее рассказывай!

— Ну… — я не знал, с чего начать. — Первая вещь — это ухо.

— Ухо? — переспросил Фома Фомич. — Вот это вот? — он ткнул гигантской лапой мне в ухо, вернее, в ухо Альпенгольдова.

— Да.

— И что в нем такого важного? — нахмурился Фома Фомич.

Кажется, он мне не доверял. То есть, по-моему, он в меня не верил.

— Я им теперь слышу.

— А-а-а! Ну, тогда другое дело, — Фома Фомич, кажется, остался мною доволен. — Дальше.

— Дальше я высиживал яйца.

— Высидел? — опять не поверил Фома.

— Да. Двух мальчиков.

— Грандиозно! Высиживать мальчиков — редкий талант! Обычно мальчики им не обладают. Ты умница! Что еще?

— Гм-гм… — я судорожно соображал. — Это, наверное, все.

— Как все? — воскликнул Фома Фомич. — Этого не может быть!

Я подавленно разглядывал щелочку в паркете.

— Ты триста лет путешествовал по Иначе и даже трем важным ВЕ не научился? Это немыслимо! — бушевал под потолком Фома Фомич, и его меховые кусты ходили ходуном. — Ты понимаешь, что без трех важных ВЕ я не смогу вернуть тебя обратно?

— Почему?

— Ворота не откроются — вот почему!

— И что же теперь — все пропало? — я чуть не плакал.

— Ничего не пропало! — сказала Принцесса Морковка, выталкивая вперед своих застенчивых спутников. — Вот!

— Что — вот? — хором спросили мы с Фомой Фомичом.

— Их Высочества Наследные Принцы Морковляндские! — торжественно объявила Морковка, а Принцы стали расшаркиваться.

Фома продолжал хмуриться.

— Они раньше были Мерзавчиками. Ну, вспомнил? Дуга, тыры-пыры?..

— Что-то припоминаю, — сказал Фома Фомич.

— Ну вот. А о Мальчик вместо того, чтобы сам — обратно розовым, их — обратно Принцами, — сумбурно пояснила Принцесса.

— Это правда? — строго спросил меня Фома.

Я скромненько кивнул голубой головой.

— Это гениально! Значит, у нас в арсенале три важные BE: слышать, высиживать и думать.

— Думать?

Что же я раньше, что ли, думать не умел?

— Вот именно: думать. Сначала о других, а потом — о себе. Давай, залазь на меня — сейчас будем выломляться.

— В Так?!

— Ну а куда же еще? Залазь мне на шею, говорю. И держись покрепче. В районе Ворот свирепствует турбулентность.

Я сделал, как он меня попросил, и поглядел вниз.

Там стояли Принцесса и Принцы.

Они махали руками.

Мне стало немножко грустно. Все-таки триста лет в Иначе — это вам не шуточки. Все-таки, как ни крути, а я успел к ним привязаться. И к Морковляндским, и к Альпенгольдовым, и к господину Гусю, и даже к мерзавцу Котовичу почему-то. Я почему-то совсем на них больше не злился, наоборот. Мне было грустно с ними расставаться сейчас.

А все-таки радостно мне было гораздо больше, чем грустно!

— Пристегнулся? — спросил Фома, с воем отрываясь от паркета.

— А чем? — я огляделся в поисках ремня безопасности.

— Ладно, только смотри не свались.

— Хорошо! — пообещал я, махая рукой Принцессе с Принцами.

Они стали крошечными, такими крошечными, что я больше не видел их одинаковые крошечные рты.

Они были уже сами как крошечки. А потом они превратились в точечки.

А потом они исчезли.

Глава 27

Эпилог

Я заглянул под диван — Фомы Фомича там тоже не было.

— Фома Фомич, родненький! — позвал я тихонько. — Куда ты подевался-то? Бабака мне за тебя голову откусит…

Бабака Косточкина, моя говорящая собака, подарила мне Фому Фомича перед самым отъездом в Абхазию. На отдых решили рвануть всей семьей — мама, папа, Бабака и сестра Аделаида. Меня оставили присматривать за хозяйством.

— Если кто из бандитов сунется ночью, — сказала Бабака, — ты пой басом. У тебя теперь как раз ломается голос, — и подарила мне Фому Фомича.

В дверь позвонили.

Я машинально посмотрел на часы с Микки-Маусом: 20:22.

И кого это несет на ночь глядя?

На всякий случай я решил не открывать — мало ли? А вдруг и правда бандиты? Или убийцы. Такие случаи со мной уже бывали.

И Бабака, помню, рассказывала всякие страсти про одиноких мальчиков.

— У одного мальчика, — рассказывала Бабака, — однажды родители уехали на дачу. Он лег спать, а ночью проснулся. Глядь — а в окне черная рука. На следующий день у него у самого почернела рука. В другую ночь мальчик увидел в окне черную ногу, и наутро у него почернела нога. Потом у него почернели голова и туловище.

— А потом? — спрашивал я.

— А потом мальчик исчез. И никто долго не знал, где он. И только через тринадцать лет в городе Рубцовске Алтайского края одна женщина нашла на помойке его фотокарточку. На этой карточке мальчик был весь черный и СТАРЫЙ. Я любил, когда Бабака рассказывала что-нибудь страшненькое. Особенно на ночь. Особенно, когда папа в зале, а мама на кухне жарит омлет.

Но когда я в квартире один, таких историй не люблю.

Я услышал из прихожей подозрительный звук.

Кто-то возился в дверном замке.

Я затаился.

А вдруг правда убийцы?

Или даже тот старый мальчик с фотокарточки? Неужели придется петь басом?

Скрипнула дверь.

— Эй, дома кто есть? — спросили из прихожей.

Что такое?

Я не поверил своим ушам и выглянул из комнаты.

На пороге в неярком свете ночника стояла Бабака.

Рядом с ней стояли мама, папа и Аделаида с чемоданами.

Все четверо улыбались.

— Что, не ждал? — спросила Бабака.

— Нет, — признался я. — Вы же через неделю должны были приехать.

— Да ну ее, эту Пицунду! — махнул папа.

— Мы соскучились! — сказала мама.

— Такое ощущение, что лет триста не виделись! — добавила Аделаида. — У тебя к чаю что?

— Да! Так ужасно чаю хочется! — мама убежала на кухню, а мы с Бабакой уединились в детской.

— У тебя тут все нормально? — спросила она, кладя на кровать чемодан.

— Вроде все, — вздохнул я и добавил: — Вот только Фома сбежал.

— Очень смешно, — Бабака вынула из коробки из-под телевизора рыжего хомяка с прокушенным ухом. — Слушай, а он вроде подрос.

— Может, самую капельку.

Фома Фомич неподвижно сидел в Бабакиной лапе и держал за щеками горох.

— Слушай, а ты часом не заболел? — Бабака подозрительно оглядела меня с ног до головы. — Что-то лицо у тебя какое-то синеватое, — она подошла поближе.

СИНЕВАТОЕ?!

— Ты где так в чернилах изгваздался? Опять ручку сосал? — Бабака послюнила платочек. — Дай ототру, горе ты мое луковое.

Я подставил ей щеку и поморщился. Чернила оттирались с трудом.

— Пойдемте пить чай! — послышался с кухни радостный мамин голос.

— Ну пошли, — Бабака сунула Фому Фомича за пазуху.

И мы пошли.

Мы пошли на кухню пить чай и держаться за руки. Вернее, за ноги. Это Бабаке так захотелось — для разнообразия в жизни.

Старичок один выл на луну,

Чем замучил Бабаку к утру.

И она закричала:

«Начинайте сначала,

Не фальшивьте! Я вам помогу!»

Кто же эта прекрасная незнакомка? Да это же Анна Никольская — мама Бабаки Косточкиной! И кем только она не была — переводчиком, секретарем диссертационного совета (!), менеджером среднего звена, графическим дизайнером и дизайнером интерьера и даже прорабом успела побывать! Теперь же Аня растит дочку Алису, чистокровную дворнягу Василису, ведет колонку о детском чтении на сайте Letidor (под псевдонимом Бабака Косточкина) и пишет увлекательные детские книжки.

Девиз писательницы Ани: «Чем абсурдней — тем прекрасней!»

А это — Настя Мошина, жизнерадостная и энергичная художница, благодаря которой, дорогой читатель, ты узнал, как на самом деле выглядит наша Бабака Косточкина!

Настя живет в Санкт-Петербурге, обожает живопись, графику (куда же без этого настоящему художнику), и еще она страстный читатель и киноман! А также ей интересно как сварить пельмени 346 способами и как сделать ремонт в квартире, потратив 3 копейки.

Девиз художницы Насти: «Чем кривее и проще — тем лучше!»

Примечания

1

Чтобы быть со мной одного роста.

Content

Анна Никольская
Про Бабаку Косточкину-2
Стихи Владимира Бредихина

О книге

Глава 1 Квартира № 27

Глава 2 Квартира № 28

Глава 3 Квартира № 26

Глава 4 Квартира № 24

Глава 5 Квартира № 23. Синева

Глава 6 Квартира № 25

Глава 7 Дворец

Глава 8 Квартира № 22

Глава 9 Квартира № 21

Глава 10 Квартира № 20

Глава 11 Опять квартира № 20

Глава 12 Все еще квартира № 20

Глава 13 Подъезд

Глава 14 Квартира № 19

Глава 15 Квартира № 18

Глава 16 Квартира № 17

Глава 17 Плен (все еще квартира № 17)

Глава 18 Квартира № 16

Глава 19 Бистро «Синий дилижанс»

Глава 20 опять «Синий дилижанс», или Что посеешь и пожнешь

Глава 21 Квартира № 15

Глава 22 Там же (в квартире № 15)

Глава 23 Реликтовый лес

Глава 24 Квартира № 14

Глава 25 Квартира № 27 (моя)

Глава 26 Или

Глава 27 Эпилог

Примечания