Мария Петровых

Серебряный гром

Скрещенье участей

«Кто дает вам право спрашивать…»

Кто дает вам право спрашивать

Нужен Пушкин или нет?

Неужели сердца вашего

Недостаточен ответ?

Если ж скажете — распни его,

Дворянин и, значит, враг,

Если царствия Батыева

Хлынет снова душный мрак,

Не поверим, не послушаем,

Не разлюбим, не дадим —

Наше трепетное, лучшее,

Наше будущее с ним.

25. VIII-35

«Стихов ты хочешь? Вот тебе…»

Стихов ты хочешь? Вот тебе —

Прислушайся всерьез,

Как шепелявит оттепель

И как молчит мороз.

Как воробьи, чирикая,

Кропят следками снег

И как метель великая

Храпит в сугробном сне.

Белы надбровья веточек,

Как затвердевший свет…

Февраль маячит светочем

Предчувствий и примет.

Февраль! Скрещенье участей,

Каких разлук и встреч!

Что б ни было — отмучайся,

Но жизнь сумей сберечь.

Что б ни было — храни себя.

Мы здесь, а там — ни зги.

Моим зрачком пронизывай,

Моим пыланьем жги,

Живи двойною силою,

Безумствуй за двоих.

Целуй другую милую

Всем жаром губ моих.

1935

«Когда на небо синее…»

Когда на небо синее

Глаза поднять невмочь,

Тебе в ответ, уныние,

Возникнет слово: дочь.

О чудо светлолицее,

И нежен, и высок —

С какой сравнится птицею

Твой легкий голосок!

Клянусь — необозримое

Блаженство впереди,

Когда ты спишь, любимая,

Прильнув к моей груди.

Тебя держать, бесценная,

Так сладостно рукам.

Не комната — вселенная,

Иду — по облакам.

И сердце непомерное

Колышется во мне,

И мир со всею скверною

Остался где-то вне.

Мной ничего не сказано,

Я не сумела жить,

Но ты вдвойне обязана,

И ты должна свершить.

Быть может, мне заранее,

От самых первых дней,

Дано одно призвание —

Стать матерью твоей.

В тиши блаженства нашего

Кляну себя: не сглазь!

Мне счастье сгинуть заживо

И знать, что ты сбылась.

1937–1938

«Без оглядки не ступить ни шагу…»

Без оглядки не ступить ни шагу.

Хватит ли отваги на отвагу?

Диво ль, что не громки мы, не прытки,

Нас кругом подстерегали пытки.

Снится ворон с карканьем вороньим.

Диво ль, что словечка не пророним,

Диво ль, что на сердце стынет наледь

И ничем уж нас не опечалить.

А отрада лишь в небесной сини,

Да зимой на ветках белый иней,

Да зеленые весною листья…

Мы ль виновны в жалком бескорыстье!

Мы живем не мудрствуя лукаво,

И не так уж мы преступны, право…

Прокляты, не только что преступны!

Велика ли честь, что неподкупны.

Как бы ни страшились, ни дрожали —

Веки опустили, губы сжали

В грозовом молчании могильном,

Вековом, беспомощном, всесильном,

И ни нам, и ни от нас прощенья,

Только завещанье на отмщенье.

1939

«Вы — невидаль, вы — злое диво…»

Э. К.

Вы — невидаль, вы — злое диво.

Недаром избегают вас:

Так беспощадно, так правдиво

Бьет свет из ваших темных глаз,

Неустрашимо, через бездны

Наперерез обман разя…

Лукавить с вами бесполезно,

Глаза вам отвести нельзя, —

Ваш разум никому в угоду

Не даст налганное сберечь:

На чистую выводит воду

Презрительным движеньем плеч.

1940

«Когда я склонюсь над твоею кроваткой…»

Когда я склонюсь над твоею кроваткой,

Сердце так больно, так сладко растет,

Стою не дыша и смотрю украдкой

На руки твои, на их легкий взлет.

Я с горькой тоской спозналась глубоко,

В бессоннице я сгорела дотла,

Но ты, ты нежна и голубоока,

Подснежник мой, ты свежа и светла.

Мир твой не тронут горем и злобой,

Страху и зависти доступа нет.

Воздух тебя обнимает особый,

Как будто всегда над тобою рассвет.

Когда я склонюсь над кроваткой твоею,

Сердце растет в непосильной любви,

Смотрю на тебя и смотреть не смею,

И помню одно только слово: живи.

1940

«Ты думаешь, что силою созвучий…»

Ты думаешь, что силою созвучий

Как прежде жизнь моя напряжена.

Не думай так, не мучай так, не мучай —

Их нет во мне, я как в гробу одна.

Ты думаешь — в безвестности дремучей

Я заблужусь, отчаянья полна.

Не думай так, не мучай так, не мучай —

Звезда твоя, она и мне видна.

Ты думаешь: пустой, ничтожный случай

Соединяет наши имена.

Не думай так, не мучай так, не мучай —

Я — кровь твоя, и я тебе нужна.

Ты думаешь о горькой, неминучей,

Глухой судьбе, что мне предрешена.

Не думай так: мятется прах летучий,

Но глубь небес таинственно ясна.

1941

«Не взыщи, мои признанья грубы…»

Не взыщи, мои признанья грубы,

Ведь они под стать моей судьбе.

У меня пересыхают губы

От одной лишь мысли о тебе.

Воздаю тебе посильной данью —

Жизнью, воплощенною в мольбе,

У меня заходится дыханье

От одной лишь мысли о тебе.

Не беда, что сад мой смяли грозы,

Что живу — сама с собой в борьбе,

Но глаза мне застилают слезы

От одной лишь мысли о тебе.

1941

«Проснемся, уснем ли — война, война…»

Проснемся, уснем ли — война, война.

Ночью ли, днем ли — война, война.

Сжимает нам горло, лишает сна,

Путает имена.

О чем ни подумай — война, война.

Наш спутник угрюмый — она одна.

Чем дальше от битвы, тем сердцу тесней,

Тем горше с ней.

Восходы, закаты — все ты одна.

Какая тоска ты — война, война!

Мы знаем, что с нами

Рассветное знамя,

Но ты, ты, проклятье, — темным-темна.

Где павшие братья, война, война!

В безвестных могилах…

Мы взыщем за милых,

Но крови святой неоплатна цена.

Как солнце багрово! Все ты одна.

Какое ты слово: война, война…

Как будто на слове

Ни пятнышка крови,

А свет все багровей во тьме окна.

Тебе говорит моя страна:

«Мне трудно дышать, — говорит она, —

Но я распрямлюсь и на все времена

Тебя истреблю, война!»

1942

«Завтра день рожденья твоего…»

Завтра день рожденья твоего.

Друг мой, чем же я его отмечу?

Если бы поверить в нашу встречу!

Больше мне не надо ничего.

Ночью здесь такая тишина!

Звезды опускаются на крышу,

Но, как все, я здесь оглушена

Грохотом, которого не слышу.

Неужели ото всех смертей

Откупились мы любовью к детям?

Неужели Родине своей

За себя достойно не ответим?

Это вздор! Не время клевете

И не место ложному смиренью,

Но за что же мы уже не те?

Кто мы в этом диком измеренье?..

Завтра день рожденья твоего.

Друг мой, чем же я его отмечу?

Если бы поверить в нашу встречу!

Больше мне не надо ничего.

1942

«Есть очень много страшного на свете…»

Есть очень много страшного на свете,

Хотя бы сумасшедшие дома,

Хотя бы искалеченные дети,

Иль в города забредшая чума,

Иль деревень пустые закрома,

Но ужасы ты затмеваешь эти —

Проклятье родины моей — тюрьма.

О, как ее росли и крепли стены —

В саду времен чудовищный побег,

Какие жертвы призраку измены

Ты приносить решался, человек!..

И нет стекла, чтобы разрезать вены,

Ни бритвы, ни надежды на побег,

Ни веры — для того, кто верит слепо,

Упорствуя судьбе наперекор,

Кто счастлив тем, что за стенами склепа

Родной степной колышется простор,

Скупой водой, сухою коркой хлеба

Он счастлив — не убийца и не вор,

Он верит ласточкам, перечеркнувшим небо,

Оправдывая ложный приговор.

Конечно, страшны вопли дикой боли

Из окон госпиталя — день и ночь.

Конечно, страшны мертвецы на поле,

Их с поля битвы не уносят прочь.

Но ты страшней, безвинная неволя,

Тебя, как смерть, нет силы превозмочь.

А нас еще ведь спросят — как могли вы

Терпеть такое, как молчать могли?

Как смели немоты удел счастливый

Заранее похитить у земли?..

И даже в смерти нам откажут дети,

И нам еще придется быть в ответе.

1938–1942

Севастополь

Бело-синий город Севастополь,

Белокрылый город в синеве…

Моря ослепительная опыль

В скверах оседала на траве.

Город с морем сомкнуты в содружье,

Синей соли съедены пуды.

Дымной славой русского оружья,

Пушечным дымком несло с воды.

Белый камень в голубой оправе,

Ты у недруга в кольце тугом.

Город русской доблести, ты вправе

Горевать о времени другом.

Шрам широкий над крутою бровью

Ты через столетие пронес,

А теперь лежишь, залитый кровью,

И морских не осушаешь слез.

Слезы эти — зарева кровавей —

Отольются гибелью врагу…

Белый пепел в голубой оправе

На осиротевшем берегу!

Тяжко, Севастополь, о как тяжко!

Где ж прославленная на века

Белая матросская рубашка,

Праздничная синь воротника!

Плачь о тех, кто смертной мглой объяты,

Чьи могилы волнами кругом…

Ты еще начнешься, но себя ты

Не узнаешь в облике другом.

[1942][1]

«Ветер воет, ветер свищет…»

Ветер воет, ветер свищет —

Это ничего.

Поброди на пепелище

Сердца моего.

Ты любил под лунным светом

Побродить порой.

Ты недаром был поэтом,

Бедный мой герой.

Я глазам не верю — ты ли,

Погруженный в сон,

Преклонившийся к Далиле

Гибнущий Самсон.

То ль к Далиле, то ль к могиле,

Только не ко мне,

Не к моей невольной силе,

Выросшей в огне,

Взявшейся на пепелище

Сердца моего,

Там, где только ветер свищет,

Больше ничего.

1942

«Год, в разлуке прожитый…»

Год, в разлуке прожитый,

Близится к весне.

Что же ты, ах, что же ты

Не придешь ко мне!

Мне от боли старящей

Тесно и темно,

В злой беде товарища

Покидать грешно.

Приходи, не думая,

Просто приходи.

Что ж тоску угрюмую

Пестовать в груди!

Все обиды кровные

Замела пурга.

Видишь — поле ровное,

Белые снега.

1942

Апрель 1942 года

Свирепая была зима,

Полгода лютовал мороз.

Наш городок сходил с ума,

По грудь сугробами зарос.

Казалось, будет он сметен —

Здесь ветры с четырех сторон,

Сквозь город им привольно дуть,

Сшибаясь грудь о грудь.

Они продрогший городок

Давно бы сдули с ног,

Но разбивалась в прах пурга

О тяжкие снега.

И вот апрель в календаре,

Земля в прозрачном серебре,

Хрустящем на заре.

И солнце светит горячей,

И за ручьем бежит ручей.

Скворцы звенят наперебой,

И млеет воздух голубой.

И если б только не война,

Теперь была б весна.

1942

«Не плачь, не жалуйся, не надо…»

Не плачь, не жалуйся, не надо,

Слезами горю не помочь.

В рассвете кроется награда

За мученическую ночь.

Сбрось пламенное покрывало,

И платье наскоро надень,

И уходи куда попало

В разгорячающийся день.

Тобой овладевает солнце.

Его неодолимый жар

В зрачках блеснет на самом донце,

На сердце ляжет, как загар.

Когда в твоем сольется теле

Владычество его лучей,

Скажи по правде — неужели

Тебя ласкали горячей?

Поди к реке и кинься в воду,

И, если можешь, — поплыви.

Какую всколыхнешь свободу,

Какой доверишься любви!

Про горе вспомнишь ты едва ли,

И ты не назовешь — когда

Тебя нежнее целовали

И сладостнее, чем вода.

Ты вновь желанна и прекрасна,

И ты опомнишься не вдруг

От этих ласково и властно

Струящихся по телу рук.

А воздух? Он с тобой до гроба,

Суровый или голубой,

Вы счастливы на зависть оба —

Ты дышишь им, а он тобой.

И дождь придет к тебе по крыше,

Все то же вразнобой долбя.

Он сердцем всех прямей и выше,

Всю ночь он плачет про тебя.

Ты видишь — сил влюбленных много.

Ты их своими назови.

Неправда, ты не одинока

В твоей отвергнутой любви.

Не плачь, не жалуйся, не надо,

Слезами горю не помочь,

В рассвете кроется награда

За мученическую ночь.

1942

«Глубокий, будто темно-золотой…»

Глубокий, будто темно-золотой,

Похожий тоном на твои глаза,

Божественною жизнью налитой,

Прозрачный, точно детская слеза,

Огромный, как заоблаченный гром,

Непогрешимо ровный, как прибой,

Незапечатлеваемый пером —

Звук сердца, ставшего моей судьбой.

24/VIII-1942

«Лишь в буре — приют и спасение…»

Лишь в буре — приют и спасение,

Под нею ни ночи, ни дня.

Родимые ветры осенние,

Хоть вы не оставьте меня!

Вы пылью засыпьте глаза мои,

И я распознать не смогу,

Что улицы все те же самые

На том же крутом берегу,

Что город все тот же по имени,

Который нас видел вдвоем…

Хотя бы во сне — позови меня,

Дай свидеться в сердце твоем!

1942

«Я думала, что ненависть — огонь…»

Я думала, что ненависть — огонь,

Сухое, быстродышащее пламя,

И что промчит меня безумный конь

Почти летя, почти под облаками…

Но ненависть — пустыня. В душной, в ней

Иду, иду, и ни конца, ни края,

Ни ветра, ни воды, но столько дней

Одни пески, и я трудней, трудней

Иду, иду, и, может быть, вторая

Иль третья жизнь сменилась на ходу.

Конца не видно. Может быть, иду

Уже не я. Иду, не умирая…

29/XI-1942

«Мы смыслом юности влекомы…»

Мы смыслом юности влекомы

В простор надземной высоты —

С любой зарницею знакомы,

Со всеми звездами на «ты».

Земля нам кажется химерой

И родиною — небеса.

Доходит к сердцу полной мерой

Их запредельная краса.

Но нá сердце ложится время,

И каждый к тридцати годам

Не скажет ли: я это бремя

За бесконечность не отдам.

Мы узнаём как бы впервые

Леса, и реки, и поля,

Сквозь переливы луговые

Нам улыбается земля.

Она влечет неодолимо,

И с каждым годом все сильней.

Как женщина неутолима

В жестокой нежности своей.

И в ней мы любим что попало,

Забыв надземную страну, —

На море грохотанье шквала,

Лесов дремучих тишину,

Равно и грозы, и морозы,

Равно и розы, и шипы,

Весь шум разгоряченной прозы,

Разноголосый гул толпы.

Мы любим лето, осень, зиму,

Еще томительней — весну,

Затем, что с ней невыносимо

Земля влечет к себе, ко сну.

Она отяжеляет належь

Опавших на сердце годов

И успокоится тогда лишь

От обольщающих трудов,

Когда в себя возьмет всецело.

Пусть мертвыми — ей все равно.

Пускай не душу, только тело…

(Зачем душа, когда темно!)

И вот с единственною, с нею,

С землей, и только с ней вдвоем

Срастаться будем все теснее,

Пока травой не изойдем.

[1942]

«Мы смыслом юности влекомы…»

Не нынче ль на пороге,

От горя как в бреду,

Я почтальону в ноги

С мольбою упаду.

«Одно письмо средь прочих

У вас, наверно, есть.

Там на конверте почерк

Мужской, прямой, как честь.

Мой адрес на конверте,

Письмо мне из Москвы.

Поверьте мне, поверьте,

Его найдете вы!..»

Старик, с мальчишкой схожий,

Быть может, поворчит,

Но, человек хороший,

Он мне письмо вручит.

Любую запятую

Целуя без стыда,

В письме твоем прочту я,

Что любишь навсегда.

Ты пишешь: будь спокойна,

Клянешься, что придешь…

Презренно, недостойно,

Блаженно верю в ложь.

Возможно ль быть несчастней?

Я жду тебя весь год,

Как смертник перед казнью

Помилованья ждет.

Чистополь

Город Чистополь на Каме…

Нас дарил ты чем богат.

Золотыми облаками

Рдел за Камою закат.

Сквозь тебя четыре ветра

Насмерть бились день и ночь.

Нежный снег ложился щедро,

А сиял — глазам невмочь.

Сверхъестественная сила

Небу здешнему дана:

Прямо в душу мне светила

Чистопольская луна,

И казалось, в мире целом

Навсегда исчезла тьма.

Сердце становилось белым,

Сладостно сходя с ума.

Отчужденностью окраски

Живо все и все мертво —

Спит в непобедимой сказке

Город сердца моего.

Если б не росли могилы

В дальнем грохоте войны,

Как бы я тебя любила,

Город, поневоле милый,

Город грозной тишины!

Годы чудятся веками,

Но нельзя расстаться нам —

Дальний Чистополь на Каме,

На сердце горящий шрам.

1943, март

«У меня большое горе…»

У меня большое горе,

И плакать не могу.

Мне бы добрести до моря,

Упасть на берегу.

Не слезами ли, родное,

Плещешь через край?

Поделись хоть ты со мною,

Дай заплакать, дай!

Дай соленой, дай зеленой,

Золотой воды,

Синим солнцем прокаленной,

Горячéй моей беды.

Я на перекресток выйду,

На колени упаду.

Дайте слез омыть обиду,

Утолить беду!

О животворящем чуде

Умоляю вас:

Дайте мне, родные люди,

Выплакаться только раз!

Пусть мольба моя нелепа,

Лишь бы кто-нибудь принес, —

Не любви прошу, не хлеба, —

Горсточку горючих слез…

Я бы к сердцу их прижала,

Чтобы в кровь мою вошло

Обжигающее жало,

От которого светло.

Словно от вины тягчайшей,

Не могу поднять лица…

Дай же кто-нибудь, о, дай же

Выплакаться до конца,

До заветного начала,

До рассвета на лугу…

Слишком больно я молчала,

Больше не могу.

Июль 1943

«Мы начинали без заглавий…»

Мы начинали без заглавий,

Чтобы окончить без имен.

Нам даже разговор о славе

Казался жалок и смешон.

Я думаю о тех, которым

Раздоры ль вечные с собой

Иль нелюбовь к признаньям скорым

Мешали овладеть судьбой.

Не в расточительном ли детстве

Мы жили раньше? Не во сне ль?

Лишь в грозный год народных бедствий

Мы осознали нашу цель.

И можем быть сполна в ответе

За счастье встреч и боль потерь…

Мы тридцать лет росли как дети,

Но стали взрослыми теперь.

И яростную жажду славы

Всей жизнью утолить должны,

Когда Россия пишет главы

Освобождающей войны, —

Без колебаний, без помарок —

Страницы горя и побед,

А на полях широких ярок

Пожаров исступленный свет…

Живи же, сердце, полной мерой,

Не прячь на бедность ничего

И непоколебимо веруй

В звезду народа твоего.

Теперь спокойно и сурово

Ты можешь дать на все ответ,

И скажешь ты два кратких слова,

Два крайних слова: да и нет.

А я скажу: она со мною,

Свобода грозная моя!

Совсем моей, совсем иною

Жизнь начинается, друзья!

1943

«Любовь, о любовь, ты опять, опять!..»

Любовь, о любовь, ты опять, опять!

Следя за губами твоими,

Я против желанья начну повторять

Такое чужое имя.

О стыд! Мне бы надо глаза отвести

От пламени этих глаз

И — сил не хватило. Сердце, прости,

Жажда замучит нас.

Куда же мне деться, — скажи, научи,

Ответь — что же делать мне

В не знающей сна раскаленной ночи,

В не знающем радости дне?..

Уснуть бы, проснуться и — сняло рукой,

Снова родной покой.

Все это правда, все это ложь,

Но их ведь разберешь.

Я счастья хочу, и смеется оно:

Мол, я не тебе суждено,

А ты притворись, притворись навсегда,

Что ты холодна и горда.

Ты это умела? Сумей же и впредь

В притворстве прожить и во лжи умереть.

1943

Ночь на 6 августа

В каком неистовом молчанье

Ты замерла, притихла, ночь!..

Тебя ни днями, ни ночами

Не отдалить, не превозмочь.

Взволнованною тишиною

Объята из конца в конец,

Ты внемлешь надо всей страною

Биенью всех ее сердец.

О, как же им была близка ты,

Когда по небу и земле

Промчались первые раскаты

О Белгороде и Орле.

Все вдохновенней, все победней

Вставали громы в полный рост,

Пока двенадцатый, последний,

Не оказался светом звезд.

И чудилось, что слезы хлынут

Из самой трудной глубины, —

Они хоть на мгновенье вынут

Из сердца злую боль войны!

Но время это не настало,

Лишь близко-близко подошло.

Ты не впустую, ночь, блистала —

Нам от тебя и днем светло.

В нас тайный луч незатемнимый

Уже до дрожи напряжен.

Ты стала самою любимой,

Не подберешь тебе имен.

1943

Осенние леса

«Какое уж тут вдохновение — просто…»

Какое уж тут вдохновение — просто

Подходит тоска и за горло берет.

И сердце сгорает от быстрого роста,

И грозных минут наступает черед,

Решающих разом — петля или пуля,

Река или бритва, но наперекор

Неясное нечто, тебя карауля,

Приблизится произнести приговор.

Читает — то гневно, то нежно, то глухо,

То явственно, то пропуская слова,

И лишь при сплошном напряжении слуха

Ты их различаешь едва-едва.

Пером неумелым дословно, построчно,

Едва поспевая, ты запись ведешь,

Боясь пропустить иль запомнить неточно…

(Петля или пуля, река или нож?..)

И дальше ты пишешь, не слыша, не видя,

В блаженном бреду не страшась чепухи,

Не помня о боли, не веря обиде,

И вдруг понимаешь, что это стихи.

1943

«Хоть не лелей, хоть не голубь…»

Хоть не лелей, хоть не голубь,

Хоть позабудь о нем —

Оно пускает корни вглубь,

И это день за днем.

То, что запало нам в сердца,

Как хочешь назови,

Но только нет ему конца,

Оно у нас в крови.

Все больше мы боимся слов

И верим немоте.

И путь жесток, и век суров,

И все слова не те.

А то, о чем молчим вдвоем,

Дано лишь нам двоим.

Его никак не назовем,

Но неразлучны с ним.

«Говорят, от судьбы не уйдешь…»

Говорят, от судьбы не уйдешь.

Ты над этим смеешься? Ну что ж,

Покажи мне, любимый, звезду,

По которой тебя не найду,

Покажи мне, любимый, пути,

На которых тебя не найти,

Покажи мне, любимый, коня,

Которым объедешь меня.

1943

«Жил тигренок, числясь в нетях…»

Жил тигренок, числясь в нетях,

Это хитрому с руки,

Чтоб забыли: в лапках этих

Подрастают коготки.

Если будут люди трогать,

Мучить или целовать —

Покажи точеный коготь,

Раз и навсегда отвадь.

Пусть летит тебе вдогонку

Восхищенье и хула.

Выходить пора тигренку

На серьезные дела.

8 апр. 1943

«Но в сердце твоем я была ведь? — Была:…»

— Но в сердце твоем я была ведь? — Была:

Блаженный избыток, бесценный излишек…

— И ты меня вытоптал, вытравил, выжег?..

— Дотла, дорогая, дотла.

— Неправда. Нельзя истребить без следа.

Неясною тенью, но я же с тобою,

Сквозь горе любое и счастье любое

Невольно с тобою — всегда.

1943

«Молчи, я знаю, знаю, знаю…»

Молчи, я знаю, знаю, знаю.

Я точно, по календарю,

Припомню все, моя родная,

И за тебя договорю.

О скрытая моя соседка,

Бедой объятая душа!

Мы слишком часто, слишком редко

Встречаемся, всегда спеша.

Приди от горя отогреться.

Всем сердцем пристальным моим

Зову тебя: скорее встреться,

Мы и без слов поговорим.

Заплачь, заплачь! Ведь я-то знаю,

Как ночь бродить по пустырю.

До счастья выплачься, родная,

Я за тебя договорю.

1943

Поэту-горцу

К. К.

Когда ты стиснешь кулаки и зубы,

Склоняя голову, — ты так хорош!

Гляжу и повторяю: любо, любо!

(Ты тихих слов не разберешь.)

Когда ж ты руки распахнешь и ветром

Меня охлынет с горной высоты,

Таким широким, прямодушным, щедрым, —

О как тогда прекрасен ты!

1943

Осенние леса

1

Боже, как светло одеты,

В разном — в красном, в золотом!

На лесах сказалось лето

В пламени пережитом.

Солнце душу в них вложило —

Летней радуги красу.

Семицветное светило

Рдеет листьями в лесу.

Отрешившийся от зноя,

Воздух сразу стал чужим.

Отстранивший все земное,

Он высок и недвижим.

А в лесах — за дивом диво.

Им не надо никого,

Как молитва, молчаливо

Легких листьев торжество.

Что красе их вдохновенной

Близкий смертный снежный мрак…

До чего самозабвенны,

Как бесстрашны — мне бы так!

2

Грустила я за свежими бревенчатыми стенами,

Бродила опустевшими лесами несравненными,

И светлыми дубровами, и сумрачными чащами,

От пурпура — суровыми, от золота — молчащими.

Я увидала озими, как в раннем детстве, яркими, —

Великодушной осени весенними подарками.

В неполитом, в неполотом саду твоем

стояла я…

Пылают листья золотом, любой — как солнце малое:

Что видывали за лето от зноя неустанного —

По самый стебель налито и оживает заново.

Ни шелеста, ни шороха — пройди всю глушь

окрестную,

Лишь смутный запах пороха томит кору древесную.

Какими днями тяжкими нам эти чащи дороги!

За этими овражками стояли наши вороги.

Ломились в наши светлые заветные обители,

И воды ясной Сетуни их темный образ видели.

Настигнутые пулями, о вольной воле певшими,

В свой праздник не догулянный, детоубийцы, —

где ж они?..

Лишь смутный запах пороха хранит кора древесная.

Ни шелеста, ни шороха — тиха краса окрестная.

Как в утро это раннее, что разгорится досиня,

Мне по сердцу стояние самозабвенной осени!..

А ночь обступит звездами — дремучая, прозрачная.

Одно к другому созданы — и мрак, и свечи брачные…

Земля моя чудесная, что для тебя я сделаю,

Какой прославлю песнею все светлое, все смелое,

И тишину рассветную, и жизнь вот эту самую,

И вас, друзья заветные, заветные друзья мои!..

3

Не наглядеться, не налюбоваться

На эту пламенеющую тишь,

Столь властную, что некуда податься,

И вместе с ней стоишь, горишь, молчишь.

Как памятник, надгробье страстотерпцам,

Что отстояли этот день большой

Единственным неповторимым сердцем,

Таинственной единственной душой,

Как жертвенник, неистово горящий

Во имя тех, которых молим жить, —

Высокая и пламенная чаща,

Ее огня вовек не потушить.

Здесь прошлые, здесь будущие годы,

И чудится — впервые жизнь полна

Столь просветленным воздухом свободы

От звезд небесных до морского дна.

И беззаветно жить бы мне отныне,

Самозабвенным воздухом дыша,

Чтоб сердце стало крепче этой сини

И чище этой осени душа.

1943

«Знаю, что ко мне ты не придешь…»

Знаю, что ко мне ты не придешь,

Но поверь, не о тебе горюю:

От другого горя невтерпеж,

И о нем с тобою говорю я.

Милый, ты передо мной в долгу.

Вспомни, что осталось за тобою.

Ты мне должен — должен! — я не лгу —

Воздух, солнце, небо голубое,

Шум лесной, речную тишину —

Все, что до тебя со мною было.

Возврати друзей, веселье, силу,

И тогда уже — оставь одну.

5–6 авг. 1943

«Но разве счастье взять руками голыми?..»

Но разве счастье взять руками голыми? —

Оно сожжет.

Меня швыряло из огня да в полымя

И вновь — об лед.

И в кровь о камень сердца несравненного —

До забытья…

Тебя ль судить — бессмертного, мгновенного —

Судьба моя!

17. III.1945

«Что же это за игра такая?..»

Что же это за игра такая?..

Нет уже ни слов, ни слез, ни сил…

Можно разлюбить — я понимаю,

Но приди, скажи, что разлюбил.

Для чего же эти полувзгляды?

Нежности внезапной не пойму.

Отвергая, обнимать не надо.

Разве не обидно самому?

Я всегда дивлюсь тебе как чуду.

Не найти такого средь людей.

Я до самой смерти не забуду

Беспощадной жалости твоей…

1949

«Люби меня. Я тьма кромешная…»

Люби меня. Я тьма кромешная.

Слепая, путаная, грешная.

Но ведь кому, как не тебе,

Любить меня? Судьба к судьбе.

Гляди, как в темном небе звезды

Вдруг проступают. Так же просто

Люби меня, люби меня,

Как любит ночь сиянье дня.

Тебе и выбора-то нет:

Ведь я лишь тьма, а ты лишь свет.

«Весна и снег. И непробудный…»

Весна и снег. И непробудный

В лесу заснеженном покой.

Зиме с землей расстаться трудно,

Как мне с тобой, как мне с тобой.

Серебряный гром

«Назначь мне свиданье…»

Назначь мне свиданье

на этом свете.

Назначь мне свиданье

в двадцатом столетье.

Мне трудно дышать без твоей любви.

Вспомни меня, оглянись, позови!

Назначь мне свиданье

в том городе южном,

Где ветры гоняли

по взгорьям окружным,

Где море пленяло

волной семицветной,

Где сердце не знало

любви безответной.

Ты вспомни о первом свидании тайном,

Когда мы бродили вдвоем по окрайнам,

Меж домиков тесных,

по улочкам узким,

Где нам отвечали с акцентом нерусским.

Пейзажи и впрямь были бедны и жалки,

Но вспомни, что даже на мусорной свалке

Жестянки и склянки

сверканьем алмазным,

Казалось, мечтали о чем-то прекрасном.

Тропинка все выше кружила над бездной…

Ты помнишь ли тот поцелуй поднебесный?..

Числа я не знаю,

но с этого дня

Ты светом и воздухом стал для меня.

Пусть годы умчатся в круженье обратном

И встретимся мы в переулке Гранатном…

Назначь мне свиданье у нас на земле,

В твоем потаенном сердечном тепле.

Друг другу навстречу

по-прежнему выйдем,

Пока еще слышим,

Пока еще видим,

Пока еще дышим,

И я сквозь рыданья

Тебя заклинаю:

назначь мне свиданье!

Назначь мне свиданье,

хотя б на мгновенье,

На площади людной,

под бурей осенней,

Мне трудно дышать, я молю о спасенье…

Хотя бы в последний мой смертный час

Назначь мне свиданье у синих глаз.

1953, Дубулты

«Новый год тайком, украдкой…»

Новый год тайком, украдкой

Проскользнул в притихший дом,

Гостя с этакой повадкой

Узнаешь пока с трудом.

Мы сжились со старым годом,

Был он скромен, был он прост,

Был накоротке с народом,

Не хватая с неба звезд.

Понимал людские нужды,

Помнил давнюю беду.

И, придирчивости чуждый,

Помогал нам на ходу.

Правда, не был он поэтом,

И воображенья жар

Не пьянил его, но в этом

Был его особый дар…

Новый год явился тихо

И пока лишен примет,

Так неслышно входит лихо,

Так рождается рассвет.

Что ж теснишься в двери боком,

Как раскаянье иль ложь?

Ты сказал бы хоть намеком —

Что за пазухой несешь?

Хочешь с нас великой дани

Или малой будешь рад?

Покажи хоть очертанья

Новых бедствий и утрат!..

А быть может… ах, быть может,

Мученикам немоты —

Тем, чей век впустую прожит,

Обернешься счастьем ты.

С чистым сердцем в полный голос

Их заставишь говорить

И от правды ни на волос

Не дозволишь отступить…

1954/1955

«Зима установилась в марте…»

Зима установилась в марте

С морозами, с кипеньем вьюг,

В злорадном, яростном азарте

Бьет ветер с севера на юг.

Ни признака весны, и сердце

Достигнет роковой черты

Во власти гибельных инерций

Бесчувствия и немоты.

Кто речь вернет глухонемому?

Слепому — кто покажет свет?

И как найти дорогу к дому,

Которого на свете нет?

Март 1955

Сказка

Очарованье зимней ночи,

Воспоминанья детских лет…

Пожалуй, был бы путь короче

И замело бы санный след,

Но от заставы Ярославской

До Норской фабрики, до нас,

Двенадцать верст морозной сказкой

Под звездным небом в поздний час…

Субботним вечером за нами

Прислали тройку. Мы с сестрой

Садимся в сани. Над санями

Кружит снежинок легкий рой.

Вот от дверей начальной школы

Мы тронулись. На облучке —

Знакомый кучер в долгополой

Овчинной шубе, в башлыке.

И вот уже столбы заставы,

Ее двуглавые орлы.

Большой больничный сад направо…

Кусты черны, снега белы,

Пустырь кругом, строенья редки.

Темнее ночь, сильней мороз.

Чуть светятся седые ветки

Екатерининских берез.

А лошади рысцою рядом

Бегут… Почтенный коренник

Солидно вскидывает задом.

Он строг и честен, он старик.

Бежит, бряцая селезенкой.

Разумный конь, а с двух сторон

Шалят пристяжки, как девчонки,

Но их не замечает он.

Звенит бубенчик под дугою,

Поют полозья в тишине,

Но что-то грезится другое

В завороженном полусне.

На горизонте лес зубчатый,

Таинственный волшебный лес.

Там, в чаще, — угол непочатый

Видений, страхов и чудес.

Вот королевич серым волком

Подходит к замку на горе…

Неверный свет скользит по елкам,

По черным елкам в серебре.

Спит королевна непробудно,

И замок в чарах забытья.

Самой себе признаться трудно,

Что королевна — это я…

Настоян на морозе воздух

И крепок так, что не вздохнуть.

И небо — в нелюдимых звездах,

Чужая, нежилая жуть.

Все на земле роднее, ближе.

Вот телеграфные столбы

Гудят все то же, а поди же —

Ведь это песня ворожбы.

Неодолимая дремота

В том звуке, ровном и густом…

Но вот фабричные ворота,

Все ближе, ближе, ближе дом.

Перед крылечком санный полоз

Раскатывается, скользя,

И слышен из прихожей голос,

Который позабыть нельзя.

15 авг. 1955

«За окном шумит листва густая…»

За окном шумит листва густая —

И благоуханна, и легка, —

Трепеща, темнея и блистая

От прикосновенья ветерка.

И за нею — для меня незримы,

Рядом, но как будто вдалеке, —

Люди, что всегда проходят мимо,

Дети, что играют на песке.

И шоссе в движенье непрестанном,

И ваганьковская тишина.

Я от них волненьем и блистаньем,

Трепетом живым отрешена…

Вянет лето, превращаясь в осень.

Август отошел, и вот, спеша,

Ветер листья рвет, швыряет оземь,

Откровенным холодом дыша.

И в окне, наполнившемся светом, —

Все, что близко, все, что далеко,

Все как есть, что было скрыто летом,

Вдруг возникло четко и легко.

Если чудо — говори о чуде,

Сочетавшем радость и печаль.

Вот они — невидимые люди!

Вот она — неведомая даль!

20/VIII-55

«Что ж, если говорить без фальши…»

Что ж, если говорить без фальши,

Ты что ни день — отходишь дальше,

Я вижу по твоим глазам

И по уклончивой улыбке,

Я вижу, друг мой, без ошибки,

Что нет возврата к чудесам.

Прощай. Насильно мил не будешь,

Глухого сердца не разбудишь.

Я — камень на твоем пути.

Ты можешь камень обойти.

Но я сказать хочу другое:

Наверно, ты в горах бывал,

И камень под твоей ногою

Срывался, падая в провал.

1955

«Не беда, что жизнь ушла…»

Не беда, что жизнь ушла,

Не беда, что навсегда,

Будто я и не жила,

А беда, что без следа,

Как в песок вода.

1955, авг.

Надпись на портрете

(Мадригал)

Я вглядываюсь в ваш портрет

Настолько пристально и долго,

Что я, быть может, сбита с толку

И попросту впадаю в бред,

Но я клянусь: ваш правый глаз

Грустней, внимательнее, строже,

А левый — веселей, моложе

И больше выражает вас,

Но оба тем и хороши,

Что вы на мир глядите в оба,

И в их несхожести особой —

Таинственная жизнь души.

Они мне счастья не сулят,

А лишь волненье без названья,

Но нет сильней очарованья,

Чем ваш разноречивый взгляд.

1956

«Какой обильный снегопад в апреле…»

Какой обильный снегопад в апреле,

Как трудно землю покидать зиме!

И вновь зима справляет новоселье,

И вновь деревья в снежной бахроме.

Под ярким солнцем блещет снег весенний.

Взгляни, как четко разлинован лес:

Высоких сосен правильные тени

По белизне легли наперерез.

Безмолвие страницы разграфленной

Как бы неволит что-то написать,

Но от моей ли немоты бессонной

Ты слова ждешь, раскрытая тетрадь!

А под вечер предстал передо мною

Весь в перечёрках черновик живой,

Написанный осыпавшейся хвоей,

И веточками, и сухой листвой,

И шишками, и гарью паровозной,

Что ветром с полустанка нанесло,

А почерк — то веселый, то серьезный,

И подпись различаю, и число.

Не скрыть врожденный дар — он слишком ярок,

Я только позавидовать могу,

Как, не страшась ошибок и помарок,

Весна стихи писала на снегу.

1956

«Смертный страх перед бумагой белой…»

Смертный страх перед бумагой белой…

Как его рассеять, превозмочь?

Как же ты с душою оробелой

Безоглядно углубишься в ночь?

Ни дымка, ни звука — тьма и снег.

Только тьма и снег в степи бескрайней.

Ни звезды, ни вехи — только тайна,

Только ночь и только человек.

Он идет один, еще не зная,

Встретится ль в дороге огонек.

Впереди лишь белизна сплошная,

И сплошная тьма, и путь далек.

Он идет, перемогая вьюгу,

И безлюдье, и ночную жуть,

И нельзя пожаловаться другу,

И нельзя в пути передохнуть.

Впереди ночной простор широкий,

И пускай в снегах дороги нет,

Он идет сквозь вьюгу без дороги

И другому пролагает след.

Здесь, быть может, голову он сложит…

Может быть, идущий без пути,

Заплутает, сгинет, но не может,

Он уже не может не идти.

Где-то ждет его душа живая.

Чтоб ее от горя отогреть,

Он идет, себя позабывая…

Выйди на крыльцо и друга встреть.

1956

«Дни мелькают — чет и нечет…»

Дни мелькают — чет и нечет,

Жизнь осталась позади.

Что же сердце рвет и мечет,

Задыхается в груди?

Слышать слов моих не хочет, —

Будто в рану сыплю соль.

Днем и ночью сердце точит

Злая дума, злая боль.

Знает сердце о причине

Всех скорбей моих и бед,

О смиренье, о гордыне

И что мне спасенья нет.

Но оно по горло сыто

Ложью всяческих прикрас,

И оно со мной открыто

Говорит не в первый раз,

Чтобы я, ему доверясь,

Не страшилась жить в глуши

И смелей порола ересь,

Если ересь от души.

Говорит не рифмы ради,

Не для красного словца,

Говорит не на эстраде —

На исходе, у конца.

1956

«Бредешь в лесу, не думая, что вдруг…»

Бредешь в лесу, не думая, что вдруг

Ты станешь очевидцем некой тайны,

Но все открыл случайный взгляд вокруг —

Разоблачения всегда случайны.

В сосновой чаще плотный снег лежит —

Зима в лесу обосновалась прочно,

А рядом склон сухой листвой покрыт —

Здесь осени участок неурочный.

Шумят ручьи, бегут во все концы, —

Весна, весна! Но в синеве прогретой

Звенят в разлив не только что скворцы —

Малиновка, — уж это ли не лето!

Я видела и слышала сама,

Как в чаще растревоженного бора

Весна и лето, осень и зима

Секретные вели переговоры.

1956

«У твоей могилы вечный непокой…»

У твоей могилы вечный непокой,

Приглушенный говор суеты людской.

Что же мне осталось, ангел мой небесный!

Без тебя погибну в муке бесполезной.

Без тебя погибну в немоте железной.

Сердце истомилось смертною тоской.

Горе навалилось каменной доской.

1/VIII-56

«Мы рядом сидим…»

Мы рядом сидим.

Я лицо дорогое целую.

Я голову глажу седую.

Мне чудится возле

какая-то грозная тайна,

А ты говоришь мне,

что все в этой жизни случайно.

Смеясь, говоришь:

— Ну а как же? Конечно, случайно. —

Так было во вторник.

И вот подошло воскресенье.

Из сердца вовек не уйдет

этот холод весенний.

Тебя уже нет,

а со мною что сталось, мой милый…

Я склоняюсь над свежей твоею могилой.

Я не голову глажу седую —

Траву молодую.

Не лицо дорогое целую,

А землю сырую.

4/VIII-56

«Скажи — как жить мне, как мне жить…»

Скажи — как жить мне, как мне жить

На этом берегу?

Я не могу тебя забыть

И помнить не могу.

Я не могу тебя забыть,

Покуда вижу свет,

А там забуду, может быть,

А может быть, и нет.

А может быть, к душе душа

Приникнет в тишине,

И я воскресну не дыша,

Как вечный сон во сне.

На бездыханный берег твой

Возьми меня скорей

И красотою неживой

От жизни отогрей.

1957

«Скорей бы эти листья облетели!..»

Скорей бы эти листья облетели!

Ты видел детство их. Едва-едва,

Как будто в жизни не предвидя цели,

Приоткрывалась зябкая листва —

«Плиссе-гофре», как я тогда сказала

О листиках зубчатых, и в ответ

Смеялся ты, и вот тебя не стало.

Шумит листва, тебя на свете нет,

Тебя на свете нет, и это значит,

Что света нет… А я еще жива.

Раскрылись листья, подросла трава.

Наш долгий разговор едва лишь начат.

На мой вопрос ты должен дать ответ,

А ты молчишь. Тебя на свете нет.

9/VIII-56

Черта горизонта

Вот так и бывает: живешь — не живешь,

А годы уходят, друзья умирают,

И вдруг убедишься, что мир непохож

На прежний, и сердце твое догорает.

Вначале черта горизонта резка —

Прямая черта между жизнью и смертью,

А нынче так низко плывут облака,

И в этом, быть может, судьбы милосердье.

Тот возраст, который с собою принес

Утраты, прощанья, — наверное, он-то

И застил туманом непролитых слез

Прямую и резкую грань горизонта.

Так много любимых покинуло свет,

Но с ними беседуешь ты, как бывало,

Совсем забывая, что их уже нет…

Черта горизонта в тумане пропала.

Тем проще, тем легче ее перейти, —

Там эти же рощи и озими эти ж…

Ты просто ее не заметишь в пути,

В беседе с ушедшим — ее не заметишь.

1957

«Не за то ли, что только гроза…»

Не за то ли, что только гроза

Нам на мир открывает глаза,

И пред нами, хорош или плох,

Предстает он, застигнут врасплох,

Озарен то вверху, то внизу, —

Не за это ль мы любим грозу?

Что при свете дневном разберешь,

Примиряющем с правдою ложь?

Безучастный равно ко всему,

Он легко переходит во тьму.

Что увидишь во мраке ночном?

Он смешал, одурманенный сном,

Все, что живо, и все, что мертво,

Он не видит себя самого.

Но случится лишь ветру начать

Вековые деревья качать, —

Встрепенется, очнется листва,

Зашумит: я жива, я жива!

Редкий дождь пробежит вперебой

По траве, от зарниц голубой,

В чаще туч острие топора

Полыхнет белизной серебра,

Громыхающий рухнет удар

С поднебесья в глухой крутояр,

Взвоет ветер на все голоса,

Раскачаются шумно леса…

Не затем ли мы жаждем грозы,

Что гроза повторяет азы

Неоглядной свободы, и гром

Бескорыстным гремит серебром,

И, прозрачной прохладой дыша,

Оживает, мужает душа…

[1957]

«Как жить, когда владеют мной…»

Как жить, когда владеют мной

Три слова: я тебя убила.

О если бы весь шар земной

Я обошла, — найдется ль сила

Спасти меня, чтоб я забыла

Хоть на мгновенье, хоть во сне

О том, что кровь твоя на мне.

[1957]

«Не от жестокости, из милосердия…»

Не от жестокости, из милосердия

Ты за собой позвал меня в тот час.

В тот страшный час твоей,

нет, нашей смерти,

Соединившей, разлучившей нас.

«Ты не становишься воспоминаньем…»

Ты не становишься воспоминаньем.

Как десять лет назад, мы до сих пор

Ведем наш сокровенный разговор,

Встречаясь, будто на рассвете раннем.

Нам хорошо и молодо вдвоем,

И мы всегда идем, всегда идем,

Вверяясь недосказанным признаньям

И этой чуть раскрывшейся листве,

Пустому парку, резкой синеве

Холодных майских дней и полувзглядам,

Что сердцу говорят прямее слов

О радости, что мы, как прежде, рядом…

Минутами ты замкнут и суров.

Жестокой мысли оборвать не хочешь,

Но вот опять и шутишь, и хохочешь,

Самозабвенно радуясь всему —

И солнцу, и нехоженой дорожке,

И полусказочной лесной сторожке,

И тайному смятенью моему…

Мне верилось, что это лишь начало,

Что это лишь преддверие чудес,

Но всякий раз, когда тебя встречала,

Я словно сердцу шла наперерез…

И я еще живу, еще дышу,

Еще брожу одна по темным чащам,

И говорю с тобою, и пишу,

Прошедшее мешая с настоящим…

Минутами ты замкнут и суров.

А я была так близко, так далеко

С тобой, с твоей душою одинокой

И не могла, не находила слов —

Заговорить с тобой о самом главном,

Без переходов, сразу, напрямик…

Мой ангел, на пути моем бесславном

Зачем явился ты, зачем возник!

Ты был моей любовью многолетней,

А я — твоей надеждою последней,

И не нашла лишь слова одного,

А ты хотел его, ты ждал его,

Оно росло во мне, но я молчала,

Мне верилось, что это лишь начало.

Я шла, не видя и не понимая

Предсмертного страданья твоего.

Я чувствовала светлый холод мая,

И ты со мной, и больше ничего…

О, как тебя я трепетно касалась!

Но счастье длилось до того лишь дня,

Пока ты жил, пока не оказалось,

Что даже смерть желаннее меня.

15/VIII-57

«Пылает отсвет красноватый…»

Пылает отсвет красноватый

На летней пашне в час заката.

До фиолетового цвета

Земля засохшая прогрета.

Здесь каждый пласт огнем окован —

Лиловым, розовым, багровым,

И этот крепкий цвет не сразу

Становится привычен глазу,

Но приглядишься понемногу,

На алый пласт поставишь ногу,

И с каждым шагом все бесстрашней

Идешь малиновою пашней.

22/VIII-57

«Кузнечики… А кто они такие?..»

Кузнечики… А кто они такие?

Заглядывал ли ты в их мастерские?

Ты, видно, думал — это кузнецы

И в кузнях маленьких поодиночке

О наковаленки бьют молоточки,

А звон от них летит во все концы?

Но это заблужденье. Ты не прав.

Не кузница в траве, а телеграф,

Где точки и тире, тире и точки

Бегут вплотную по звенящей строчке

И наспех сообщают обо всем,

Что в поле и в лесу творилось днем.

Авг. 1957

Сон на рассвете

Какие-то ходы и переходы,

И тягостное чувство несвободы,

И деревянный низенький помост.

Как на погосте, он открыт и прост,

Но это — стол, на нем вино и свечи,

А за столом — мои отец и мать.

Их нет в живых. Я рада этой встрече,

Я их прошу меня с собою взять

Или побыть со мною хоть недолго,

Чтоб Новый год мы встретили втроем.

Я что-то им толкую втихомолку,

Они молчат. Мы пьем. Нет, мы не пьем.

Вино как кровь. Нетронуты бокалы.

А у моих родимых небывалый —

Такой недвижный и спокойный взгляд.

Да полно, на меня ль они глядят?

Нет, сквозь меня. О нет, куда-то мимо.

А может статься, я для них незрима?

И что это? Настал ли Новый год,

И при свечах втроем его встречаем,

Иль только близится его приход, —

Так незаметен, так необычаен?..

Отец и мать. И между ними — я.

Где ночью ты была, душа моя?

И Новый год — был или не был встречен?

Что спрашивать, когда ответить нечем!

Я помню только свечи и вино,

И стол в дверях, и что кругом темно,

И что со мной — восставшие из праха.

Я их люблю без трепета, без страха,

Но мне тревожно. Кто меня зовет?..

О лишь бы знать — настал ли Новый год?

27 дек. 1957 г.

Размолвка

«Даже в дорогой моей обители…»

Всеобщее

Даже в дорогой моей обители

За стеной живут… иные жители.

Тише, тише, милые друзья!

В нашей не участвуя беседе,

Любознательнейшие соседи

Слушают, дыханье затая…

Хоть бы раз промолвить слово резкое,

Хоть бы знать — робею или брезгую?

Страшно или мерзко тронуть грязь?

Но обходишь эту слякоть липкую

С жалкою прощающей улыбкою,

Сердцем негодующим крепясь.

«О глупомудрый, змеиногубый!..»

О глупомудрый, змеиногубый!

В стихах ни строчки прямой и грубой.

Ты затаился, ты не сказался,

К запретным темам не прикасался.

Всю жизнь решалась одна задача,

Чтоб неизменной была удача,

И неизбежно придет возмездье —

Исчезнет слава с тобою вместе.

50-е годы

Размолвка

Один неверный звук,

Но и его довольно:

С пути собьешься вдруг

Нечаянно, невольно,

И вот пошла плутать

Сквозь клятвы и зароки,

Искать, и ждать, и звать,

И знать, что вышли сроки.

Подумай, лишь одно

Беспамятное слово —

И вдруг темным-темно

И не было былого,

А только черный стыд

Да оклик без ответа,

И ночь не говорит

О радости рассвета.

«За что же изничтожено…»

За что же изничтожено,

Убито сердце верное?

Откройся мне: за что ж оно

Дымится гарью серною?

За что же смрадной скверною

В терзаньях задыхается?

За что же сердце верное

Как в преисподней мается?

На что ему отчаянье

Полуночного бдения

В предсмертном одичании,

В последнем отчуждении?..

Ты все отдашь задешево,

Чем сердце это грезило,

Сторонкой обойдешь его,

Вздохнешь легко и весело…

50-е годы

«Развратник, лицемер, ханжа…»

Развратник, лицемер, ханжа…

От оскорбления дрожа,

Тебя кляну и обличаю.

В овечьей шкуре лютый зверь,

Предатель подлый, верь не верь,

Но я в тебе души не чаю.

«Ты что ни скажешь, то солжешь…»

Ты что ни скажешь, то солжешь,

Но не твоя вина:

Ты просто в грех не ставишь ложь,

Твоя душа ясна.

И мне ты предлагаешь лгать:

Должна я делать вид,

Что между нами тишь да гладь,

Ни боли, ни обид.

О доброте твоей звонят

Во все колокола…

Нет, ты ни в чем не виноват,

Я клевещу со зла.

Да разве ты повинен в том,

Что я хочу сберечь

Мученье о пережитом

Блаженстве первых встреч.

Я не права — ты верный друг,

О нет, я не права,

Тебе лишь вспомнить недосуг,

Что я еще жива.

«Ты отнял у меня и свет, и воздух…»

Ты отнял у меня и свет, и воздух,

И хочешь знать — где силы я беру,

Чтобы дышать, чтоб видеть небо в звездах,

Чтоб за работу браться поутру.

Ну что же, я тебе отвечу, милый:

Растоптанные заживо сердца

Отчаянье вдруг наполняет силой,

Отчаянье без края, без конца.

1958

«Я равна для тебя нулю…»

Я равна для тебя нулю.

Что о том толковать, уж ладно,

Все равно я тебя люблю

Восхищенно и беспощадно,

И слоняюсь, как во хмелю,

По аллее неосвещенной,

И твержу, что тебя люблю

Беспощадно и восхищенно.

Прикосновение к бумаге

«Постылых „ни гугу“…»

…И опять весь год ни гугу.

Ахматова

Постылых «ни гугу»

Я слышать не могу —

Я до смерти устала,

Во мне души не стало,

Я больше не могу.

Простите, кредиторы.

Да, я кругом в долгу

И опускаю шторы.

Конец, конец всему —

Надеждам и мученью,

Я так и не пойму

Свое предназначенье.

В минуту отчаянья

Весь век лишь слова ищешь ты,

Единственного слова.

Оно блеснет из темноты

И вдруг погаснет снова.

Ты не найдешь путей к нему

И не жалей об этом:

Оно не пересилит тьму,

Оно не станет светом.

Так позабудь о нем, пойми,

Что поиски напрасны,

Что все равно людей с людьми

Оно сроднить не властно.

Зачем весь век в борьбе с собой

Ты расточаешь силы,

Когда смолкает звук любой

Пред немотой могилы.

7. VIII-58

«Что ж ты молчишь из года в год?..»

— Что ж ты молчишь из года в год?

Сказать, как видно, нечего?

— О нет, меня тоска гнетет

От горя человечьего.

Во мне живого места нет,

И все дороги пройдены,

И я молчу десятки лет

Молчаньем горькой родины.

Моя душа была в аду.

Найду ли слово громкое!

Любую смертную беду

Я обходила кромкою.

До срока лучшие из нас

В молчанье смерти выбыли.

И никого никто не спас

От неминучей гибели.

Когда б сказать об этом вслух!

Но вновь захватывает дух…

Решись, решись отчаянно.

Скажись хотя б нечаянно!

Тогда не страшно умереть

И жить не страшно. Кто ни встреть —

Всех озаришь победою.

Но промолчу весь жалкий век,

Урод, калека из калек.

Зачем жила — не ведаю.

«Ты думаешь — правда проста?..»

Ты думаешь — правда проста?

Попробуй, скажи.

И вдруг онемеют уста,

Тоскуя о лжи.

Какая во лжи простота,

Как с нею легко,

А правда совсем не проста,

Она далеко.

Ее ведь не проще достать,

Чем жемчуг со дна.

Она никому не под стать,

Любому трудна.

Ее неподатливый нрав

Пойми, улови.

Попробуй хоть раз, не солгав,

Сказать о любви.

Как будто дознался, достиг,

Добился, и что ж? —

Опять говоришь напрямик

Привычную ложь.

Тоскуешь до старости лет,

Терзаясь, горя…

А может быть, правды и нет —

И мучишься зря?

Дождешься ль ее благостынь?

Природа ль не лжет?

Ты вспомни миражи пустынь,

Коварство болот,

Где травы над гиблой водой

Густы и свежи…

Как справиться с горькой бедой

Без сладостной лжи?

Но бьешься не день и не час,

Твердыни круша,

И значит, таится же в нас

Живая душа.

То выхода ищет она,

То прячется вглубь.

Но чашу осушишь до дна,

Лишь только пригубь.

Доколе живешь ты, дотоль

Мятешься в борьбе,

И только вседневная боль

Наградой тебе.

Бескрайна душа и страшна,

Как эхо в горах.

Чуть ближе подступит она,

Ты чувствуешь страх.

Когда же настанет черед

Ей выйти на свет,

Не выдержит сердце — умрет, —

Тебя уже нет.

Но заживо слышал ты весть

Из тайной глуши,

И значит, воистину есть

Бессмертье души.

17. VIII-58

«К твоей могиле подойду…»

К твоей могиле подойду,

К плите гранитной припаду.

Здесь кончился твой путь земной,

Здесь ты со мной, ты здесь со мной.

Но неужели только здесь?

А я? А мир окрестный весь?

А небо синее? А снег?

А синева ручьев и рек?

А в синем небе облака?

А смертная моя тоска?

А на лугах седой туман?..

Не сон и не самообман:

Когда заговорит гроза,

Вблизи блеснут твои глаза —

Их синих молний острия…

И это вижу только я.

17. VIII-1959

Дальнее дерево

От зноя воздух недвижим,

Деревья как во сне.

Но что же с деревом одним

Творится в тишине?

Когда в саду ни ветерка,

Оно дрожмя дрожит…

Что это — страх или тоска,

Тревога или стыд?

Что с ним случилось? Что могло б

Случиться? Посмотри,

Как пробивается озноб

Наружу изнутри.

Там сходит дерево с ума,

Не знаю почему.

Там сходит дерево с ума,

А что с ним — не пойму.

Иль хочет что-то позабыть

И память гонит прочь?

Иль что-то вспомнить, может быть,

Но вспоминать невмочь?

Трепещет, как под топором,

Ветвям невмоготу —

Их лихорадит серебром,

Их клонит в темноту.

Не в силах дерево сдержать

Дрожащие листки.

Оно бы радо убежать,

Да корни глубоки.

Там сходит дерево с ума

При полной тишине.

Не более, чем я сама,

Оно понятно мне.

1959

«Если говорить всерьез…»

Если говорить всерьез,

Лишь одно мне в жизни мило —

Коль мороз, так уж мороз,

Чтобы дух перехватило.

Я люблю вершины гор,

Оттого, что одиноки,

Я люблю степной простор

За его размах широкий.

Если зной — чтоб тишь да гладь,

Если ветер — чтоб такой уж —

На ногах не устоять…

Ты меня не успокоишь,

Не утешишь, не уймешь

Ласковым полунамеком.

Не свидетельствует ложь

О высоком, о глубоком.

Ни со степью, ни с горой

Не сравню твоей повадки,

Ты весь век живешь игрой

В кошки-мышки, в жмурки, в прятки.

А по мне, чтоб было так:

Счастье — счастьем, горе — горем.

Чтобы свет и чтобы мрак.

Впрочем, мы еще поспорим.

22/VIII-1959

«О чем же, о чем, если мир необъятен?..»

О чем же, о чем, если мир необъятен?..

Я поздно очнулась, кругом ни души.

О чем же? О снеге? О солнце без пятен?

А если и пятна на нем хороши?..

О людях? Но либо молчание, либо

Лишь правда, а мне до нее не дойти.

О жизни?.. Любовь моя, свет мой, — спасибо.

О смерти?.. Любовь моя, свет мой, — прости.

8. X-1960

Плач китежанки

Боже правый, ты видишь

Эту злую невзгоду.

Ненаглядный мой Китеж

Погружается в воду.

Затонул, златоглавый,

От судьбы подневольной.

Давней силой и славой —

Дальний звон колокольный.

Затонул, белостенный,

Лишь волна задрожала

И жемчужная пена

К берегам отбежала.

Затонул, мой великий.

Стало оглядь безмолвно,

Только жаркие блики

Набегают на волны…

[Начало 60-х годов]

«Телу невесело без души…»

Телу невесело без души,

Каменней с каждым днем.

Кто-то еще говорит: пиши.

А что мне писать? О чем?

Писать без чернил, без карандаша

На воздухе, на воде —

Это легко, была бы душа.

А где она? Видно, нигде.

Ушла волною в сухой песок

Навеки и без следа,

А тело ждет гробовых досок

И стынет в тоске стыда,

И крепнет сиротство день ото дня,

И легче, что могут забыть —

Не видеть меня, не слышать меня,

Меня не должно быть.

«Сквозь сон рванешься ты помериться с судьбою…»

Сквозь сон рванешься ты помериться с судьбою

И подчинить ее движению строки —

И отступаешь вдруг сама перед собою,

В бессильной ярости сжимая кулаки.

Строка зовет на бой, и ты готова к бою,

Всем унижениям и страхам вопреки,

И отступаешь вдруг сама перед собою,

В бессильной ярости сжимая кулаки.

Твоя душа мертва. Смятенье бесполезно.

Зачем проснулась ты? Твоя душа мертва.

Смирись перед немой, перед последней бездной,—

Для сердца легче смерть, чем мертвые слова.

Утешься — над твоей могилою безвестной

И ветер будет петь, и шелестеть трава.

1964

«День изо дня и год из года…»

Анне Ахматовой

День изо дня и год из года

Твоя жестокая судьба

Была судьбой всего народа.

Твой дивный дар, твоя волшба

Бессильны были бы иначе.

Но ты и слышащей, и зрячей

Прошла сквозь чащу мертвых лир,

И Тютчев говорит впервые:

Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые.

1962, Комарово

«Ахматовой и Пастернака…»

Ахматовой и Пастернака,

Цветаевой и Мандельштама

Неразлучимы имена.

Четыре путеводных знака —

Их горний свет горит упрямо,

Их связь таинственно ясна.

Неугасимое созвездье!

Навеки врозь, навеки вместе.

Звезда в ответе за звезду.

Для нас четырехзначность эта —

Как бы четыре края света,

Четыре времени в году.

Их правотой наш век отмечен.

Здесь крыть, как говорится, нечем

Вам, нагоняющие страх.

Здесь просто замкнутость квадрата,

Семья, где две сестры, два брата,

Изба о четырех углах…

19 августа 62 г.

Комарово

«Нет, мне уже не страшно быть одной…»

Нет, мне уже не страшно быть одной.

Пусть ночь темна, дорога незнакома.

Ты далеко и все-таки со мной.

И мне спокойно, мне легко, я дома.

Какие чары в голосе родном!

Я сокрушаюсь только об одном —

О том, что жизнь прошла с тобою розно,

О том, что ты позвал меня так поздно.

Но даже эта скорбь не тяжела.

От унижений, ужасов, увечий

Я не погибла, нет, я дожила,

Дожаждалась, дошла до нашей встречи.

Твоя немыслимая чистота —

Мое могущество, моя свобода,

Мое дыханье: я с тобою та,

Какой меня задумала природа.

Я не погибла, нет, я спасена.

Гляди, гляди — жива и невредима.

И даже больше — я тебе нужна.

Нет, больше, больше — я необходима.

21 авг. 1962

«Но только и было что взгляд издалёка…»

Но только и было что взгляд издалёка,

Горячий, сияющий взгляд на ходу.

В тот день облака проплывали высоко

И астры цвели в подмосковном саду.

Послушай, в каком это было году?..

С тех пор повторяю: а помнишь, а знаешь?

И нечего ждать мне, и все-таки жду.

Я помню, я знаю, что ты вспоминаешь

И сад подмосковный, и взгляд на ходу.

31 авг. 1962

«Ты сама себе держава…»

Анне Ахматовой

Ты сама себе держава,

Ты сама себе закон,

Ты на все имеешь право,

Ни за кем нейдешь вдогон.

Прозорлива и горда

И чужда любых иллюзий…

Лишь твоей могучей музе

По плечу твоя беда,

И — наследственный гербовник —

Царскосельский твой шиповник

Не увянет никогда.

1963

«Куда, коварная строка?..»

Куда, коварная строка?

Ты льстишься на приманку рифмы?

Ты хочешь, чтобы вкось и вкривь мы

Плутали? Бей наверняка,

Бей в душу, иль тебя осилят

Созвучья, рвущиеся врозь.

Коль ты стрела — лети навылет,

Коль ты огонь — свети насквозь.

1 авг. 1963

«Не отчаивайся никогда…»

Не отчаивайся никогда,

Даже в лапах роковой болезни,

Даже пред лицом сочтенных дней.

Ничего на свете нет скучней,

И бессмысленней, и бесполезней,

Чем стенать, что зря прошли года.

Ты еще жива. Начни сначала.

Нет, не поздно: ты еще жива.

Я не раз тебя изобличала,

И опять ключами ты бренчала

У дверей в тайницу волшебства.

1964, январь

Горе

Уехать, уехать, уехать,

Исчезнуть немедля, тотчас,

По мне, хоть навечно, по мне, хоть

В ничто, только скрыться бы с глаз,

Мне лишь бы не слышать, не видеть,

Не знать никого, ничего,

Не мыслю живущих обидеть,

Но как здесь темно и мертво!

Иль попросту жить я устала —

И ждать, и любить не любя…

Все кончено. В мире не стало —

Подумай — не стало тебя.

13.7.64

Армения

На свете лишь одна Армения,

Она у каждого — своя.

От робости, от неумения

Ее не воспевала я.

Но как же я себя обидела —

Я двадцать лет тебя не видела,

Моя далекая, желанная,

Моя земля обетованная!

Поверь, любовь моя подспудная,

Что ты — мой заповедный клад,

Любовь моя — немая, трудная,

Любое слово ей не в лад.

Со мною только дни осенние

И та далекая гора,

Что высится гербом Армении

В снегах литого серебра.

Та величавая двуглавая

Родная дальняя гора,

Что блещет вековечной славою,

Как мироздание стара.

И тайна острова севанского,

Где словно дань векам седым —

И своды храма христианского,

И жертвоприношений дым.

Орлы Звартноца в камень врублены,

Их оперенье — ржавый мох…

О край далекий, край возлюбленный,

Мой краткий сон, мой долгий вздох.

1966

«После долгих лет разлуки…»

После долгих лет разлуки

В летний лес вхожу с тревогой.

Тот же гул тысячезвукий,

Тот же хвойный сумрак строгий,

Тот же трепет и мерцанье,

Те же тени и просветы,

Те же птичьи восклицанья

И вопросы и ответы.

Глубока была отвычка,

Но невольно сердце вняло,

Как кому-то где-то птичка

Что-то звонко объясняла.

Здравствуй, лес! К тебе пришла я

С безутешною утратой.

О любовь моя былая,

Приголубь меня, порадуй!

1967

«Давно я не верю надземным широтам…»

Давно я не верю надземным широтам,

Я жду тебя здесь за любым поворотом, —

Я верю, душа остается близ тела

На этом же свете, где счастья хотела,

На этом, где все для нее миновалось,

На этом, на этом, где с телом рассталась,

На этом, на этом, другого не зная,

И жизнь бесконечна — родная, земная…

1961

«Ужаснусь, опомнившись едва…»

Ужаснусь, опомнившись едва, —

Но ведь я же родилась когда-то.

А потом? А где другая дата?

Значит, я жива еще? Жива?

Как же это я в живых осталась?

Господи, но что со мною сталось?

Господи, но где же я была?

Господи, как долго я спала.

Господи, как страшно пробужденье,

И такое позднее — зачем?

Меж чужих людей как привиденье

Я брожу, не узнана никем.

Никого не узнаю. Исчез он,

Мир, где жили милые мои.

Только лес еще остался лесом,

Только небо, облака, ручьи.

Господи, коль мне еще ты внемлешь,

Сохрани хоть эту благодать.

Может, и очнулась я затем лишь,

Чтоб ее впервые увидать.

1967

«Тихие воды, глубокие воды…»

Тихие воды, глубокие воды,

Самозащита немой свободы…

Хуже ли те, что бесстрашно мчатся,

Смеют начаться, смеют кончаться,

Память несут о далеком истоке.

Вы же молчите, недвижны, глубоки, —

Не о чем вспомнить, не о чем грезить…

Вам повидать бы Арагву иль Бесядь —

Их обреченность, самозабвенье,

Самоубийство, саморожденье…

Вашей судьбою, стоячие воды,

Только глухие, незрячие годы,

Намертво сомкнутые уста,

Холод, и темень, и немота.

1967

«Прикосновение к бумаге…»

Прикосновение к бумаге

Карандаша — и сразу

Мы будто боги или маги

В иную входим фазу.

И сразу станет все понятно,

И все нестрашно сразу,

Лишь не кидайтесь на попятный,

Не обрывайте фразу,

И за строкой строка — толпою,

Как будто по приказу…

Лишь ты, доверие слепое,

Не подвело ни разу.

[1961]

Средневековье

(Читая армянскую лирику)

Я человек средневековья,

Я рыцарь, я монах;

Пылаю гневом и любовью

В молитвах и в боях.

Цвет белый не смешаю с черным.

Задуй мою свечу —

Я взором жарким и упорным

Их всюду различу.

И я потребую отмщенья

За то, что здесь темно.

Да, я монах, но всепрощенье

Мне чуждо и смешно.

Я пред крестом творю молитву

В мерцании свечи

И на коне кидаюсь в битву

С врагом скрестить мечи.

1967

«Оглянусь — окаменею…»

Оглянусь — окаменею.

Жизнь осталась позади.

Ночь длиннее, день темнее.

То ли будет, погоди.

У других — пути-дороги,

У других — плоды труда,

У меня — пустые строки,

Горечь тайного стыда.

Вот уж правда: что посеешь…

Поговорочка под стать.

Наверстай-ка, что сумеешь,

Что успеешь наверстать!

Может быть, перед могилой

Узнаем в последний миг

Все, что будет, все, что было…

О, немой предсмертный крик!

Ни пощады, ни отсрочки

От беззвучной темноты…

Так не ставь последней точки

И не подводи черты.

1967

«Подумай, разве в этом дело…»

Подумай, разве в этом дело,

Что ты судьбы не одолела,

Не воплотилась до конца.

Иль будто и не воплотилась,

Звездой падучею скатилась,

Пропав без вести, без венца?

Не верь, что ты в служенье щедром

Развеялась, как пыль под ветром.

Не пыль — цветочная пыльца!

Не зря, недаром все прошло.

Не зря, недаром ты сгорела,

Коль сердца твоего тепло

Чужую боль превозмогло,

Чужое сердце отогрело.

Вообрази — тебя уж нет,

Как бы и вовсе не бывало,

Но светится твой тайный след

В иных сердцах… Иль это мало —

В живых сердцах оставить свет?

1967

«Черный ворон, черный вран…»

— Черный ворон, черный вран,

Был ты вором иль не крал?

— Крал, крал.

Я белее был, чем снег,

Я украл ваш краткий век.

Сколько вас пошло травой,

Я один за всех живой.

— Черный ворон, черный вран,

Был ты вором иль ты врал?

— Врал, врал.

1967

«Судьба за мной присматривала в оба…»

Судьба за мной присматривала в оба,

Чтоб вдруг не обошла меня утрата.

Я потеряла друга, мужа, брата,

Я получала письма из-за гроба.

Она ко мне внимательна особо

И на немые муки торовата.

А счастье исчезало без возврата…

За что, я не пойму, такая злоба?

И все исподтишка, все шито-крыто.

И вот сидит на краешке порога

Старуха у разбитого корыта.

— А что? — сказала б ты. — И впрямь старуха.

Ни памяти, ни зрения, ни слуха.

Сидит, бормочет про судьбу, про Бога…

1967

«О какие мне снились моря!..»

О какие мне снились моря!

Шелестели полынью предгория.

Полно, друг. Ты об этом зря,

Это все реквизит, бутафория.

Но ведь снились! И я не пойму —

Почему они что-то значили?

Полно, друг. Это все ни к чему.

Мироздание переиначили.

Эта сказочка стала стара,

Потускнели виденья ранние,

И давно уж настала пора

Зренья, слуха и понимания.

1967

«Что делать! Душа у меня обнищала…»

Что делать! Душа у меня обнищала

И прочь ускользнула.

Я что-то кому-то наобещала

И всех обманула.

Но я не нарочно, а так уж случилось,

И жизнь на исходе.

Что делать! Душа от меня отлучилась

Гулять на свободе.

И где она бродит? Кого повстречала?

Чему удивилась?..

А мне без нее не припомнить начала,

Начало забылось.

1967

«Пожалейте пропавший ручей!..»

Пожалейте пропавший ручей!

Он иссох, как душа иссыхает.

Не о нем ли средь душных ночей

Эта ива сухая вздыхает!

Здесь когда-то блестела вода,

Убегала безвольно, беспечно.

В жаркий полдень поила стада

И не знала, что жить ей не вечно,

И не знала, что где-то вдали

Неприметно иссякли истоки,

А дожди этим летом не шли,

Только зной распалялся жестокий.

Не пробиться далекой струе

Из заваленных наглухо скважин…

Только ива грустит о ручье,

Только мох на камнях еще влажен.

1967

«Что толковать! Остался краткий срок…»

Что толковать! Остался краткий срок,

Но как бы ни был он обидно краток,

Отчаянье пошло мне, видно, впрок

И не растрачу дней моих остаток.

Я понимаю, что кругом в долгу

Пред самым давним и пред самым новым.

И будь я проклята, когда солгу

Хотя бы раз, хотя б единым словом.

Нет, если я смогу преодолеть

Молчание, пока еще не поздно, —

Не будет слово ни чадить, ни тлеть —

Костер, пылающий в ночи морозной.

«Одна на свете благодать…»

Одна на свете благодать —

Отдать себя, забыть, отдать

И уничтожиться бесследно.

Один на свете путь победный —

Жить как бегущая вода:

Светла, беспечна, молода, —

Она теснит волну волною

И пребывает без труда

Все той же и всегда иною,

Животворящею всегда.

1967

«Сердцу ненавидеть непривычно…»

Сердцу ненавидеть непривычно,

Сердцу ненавидеть несподручно,

Ненависть глуха, косноязычна.

До чего с тобой, старуха, скучно!

Видишь зорко, да ведь мало толку

В этом зренье хищном и подробном.

В стоге сена выглядишь иголку,

Стены размыкаешь взором злобным.

Ты права, во всем права, но этой

Правотой меня уж не обманешь —

С ней глаза отвадятся от света,

С ней сама вот-вот старухой станешь.

Надоела. Ох, как надоела!

Колоти хоть в колокол набатный —

Не услышу. Сердце отболело,

Не проймешь. Отчаливай обратно.

Тот, кто подослал тебя, старуху…

Чтоб о нем ни слова, ни полслова,

Чтоб о нем ни слуху и ни духу.

Знать не знаю. Не было такого.

Не было, и нету, и не будет

Ныне, и по всякий день, и присно.

Даже ненавидеть не принудит,

Даже ненавидеть ненавистно.

1967

«Пусть будет близким не в упрек…»

Пусть будет близким не в упрек

Их вечный недосуг.

Со мной мой верный огонек,

Со мной надежный друг.

Не надо что-то объяснять,

О чем-то говорить —

Он сразу сможет все понять,

Лишь стоит закурить.

Он скажет: «Ладно, ничего» —

Свеченьем золотым,

И смута сердца моего

Рассеется как дым.

«Я все же искорка тепла, —

Он скажет мне без слов, —

Я за тебя сгореть дотла,

Я умереть готов.

Всем существом моим владей,

Доколе ты жива…»

Не часто слышим от людей

Подобные слова.

1967

«Ни ахматовской кротости…»

Ни ахматовской кротости,

Ни цветаевской ярости —

Поначалу от робости,

А позднее от старости.

Не напрасно ли прожито

Столько лет в этой местности?

Кто же все-таки, кто же ты?

Отзовись из безвестности!..

О как сердце отравлено

Немотой многолетнею!

Что же будет оставлено

В ту минуту последнюю?

Лишь начало мелодии,

Лишь мотив обещания,

Лишь мученье бесплодия,

Лишь позор обнищания.

Лишь тростник заколышется

Тем напевом, чуть начатым…

Пусть кому-то послышится,

Как поет он, как плачет он.

1967

«Никто не поможет, никто не поможет…»

Никто не поможет, никто не поможет,

Метанья твои никого не тревожат;

В себе отыщи непонятную силу,

Как скрытую золотоносную жилу.

Она затаилась под грохот обвала,

Поверь, о поверь, что она не пропала,

Найди, раскопай, обрети эту силу

Иль знай, что себе ты копаешь могилу.

Пока еще дышишь — работай, не сетуй,

Не жди, не зови — не услышишь ответа,

Кричишь ли, молчишь — никого не тревожит,

Никто не поможет, никто не поможет…

Жестоки, неправедны жалобы эти,

Жестоки, неправедны эти упреки —

Все люди несчастны и все одиноки,

Как ты, одиноки все люди на свете.

1967–1968

«Немого учат говорить…»

Немого учат говорить.

Он видит чьих-то губ движенье

И хочет слово повторить

В беззвучных муках униженья.

Ты замолчишь — он замычит,

Пугающие звуки грубы,

Но счастлив он, что не молчит,

Когда чужие сжаты губы.

А что ему в мычанье том!

То заревет, то смолкнет снова.

С нечеловеческим трудом

Он хочет выговорить слово.

Он мучится не день, не год,

За звук живой — костьми поляжет.

Он речь не скоро обретет,

Но он свое когда-то скажет.

[1961–1968]

«О ветром зыблемая тень…»

О ветром зыблемая тень —

Не верьте лести.

Покуда вы — лишь дальний день,

Лишь весть о вести.

Вы тщитесь — как бы почудней,

В угоду моде.

Вас нет. Вы нищенки бедней.

Вы — нечто вроде.

Все про себя: судьба, судьбе,

Судьбы, судьбою…

Нет, вы забудьте о себе,

Чтоб стать собою.

Иначе будет все не впрок,

И зря, и втуне.

Покуда блеск натужных строк —

Лишь блеск латуни.

Ваш стих — сердец не веселит,

Не жжет, не мучит.

Как серый цвет могильных плит,

Он им наскучит.

Вам надо все перечеркнуть,

Начать с начала.

Отправьтесь в путь, в нелегкий путь,

В путь — от причала.

«А ритмы, а рифмы невемо откуда…»

А ритмы, а рифмы невемо откуда

Мне под руку лезут, и нету отбоя.

Звенит в голове от шмелиного гуда.

Как спьяну могу говорить про любое.

О чем же? О жизни, что длилась напрасно?

Не надо. Об этом уже надоело.

Уже надоело? Ну вот и прекрасно,

Я тоже о ней говорить не хотела.

И все же, и все-таки длится дорога,

О нет, не дорога — глухая тревога,

Смятенье, прислушиванье, озиранье,

О чем-то пытаешься вспомнить заране,

Терзается память и все же не может

Прорваться куда-то, покуда не дожит

Мой день…

«Осень сорок четвертого года…»

Осень сорок четвертого года.

День за днем убывающий зной.

Ереванская синь небосвода

Затуманена дымкой сквозной.

Сокровенной счастливою тайной

Для меня эта осень жива.

Не случайно, о нет, не случайно

Я с трудом поднимаю слова,

Будто воду из глуби колодца,

Чтоб увидеть сквозь годы утрат

Допотопное небо Звартноца,

Обнимающее Арарат.

1968

«Есть художник неподкупный…»

Есть художник неподкупный —

Так распишет, что ой-ой.

Он любой душе преступной

Воздавать привык с лихвой.

Тот ваятель не согласен

Утаить хоть что-нибудь.

Лепкой брыльев и подглазин

Он расскажет злую суть.

По одной кривой улыбке

Он движеньями резца

Год из году без ошибки

Обличает подлеца.

Сеть морщинок расположит

Так, что скрыть уже нельзя:

Этот век позорно прожит —

Вниз и вниз вела стезя…

Тут уж верьте ли, не верьте —

Весь рисунок неспроста…

Но останется до смерти

Красотою красота.

1968

«О сердце человечье, ты все в кровоподтеках…»

О сердце человечье, ты все в кровоподтеках,

Не мучься, не терзайся, отдохни!

Ты свыкнешься с увечьем, все дело только в сроках,

А как тепло на солнце и как легко в тени!

Не мучься, не терзайся, родное, дорогое,

Не мучься, не терзайся, отдохни!

Увечья не излечит мгновение покоя,

Но как тепло на солнце и как легко в тени!

1968

«Сверчок поет, запрятавшись во тьму…»

Сверчок поет, запрятавшись во тьму,

И песенка его не пустословье, —

Не зря сверчит, дай бог ему здоровья,

И я не зря завидую ему.

Я говорю: невидимый, прости,

Меня сковало смертной немотою,

Одно твое звучание простое

Могло б меня от гибели спасти —

Лишь песенку твою, где нет потерь,

Где непрерывностью речитатива

И прошлое и будущее живо, —

Лишь эту песню мне передоверь!

1969, сент.

Переделкино

«Легко ль понять через десятки лет…»

Легко ль понять через десятки лет —

Здесь нет меня, ну просто нет и нет.

Я не запомнила земные дни.

Растенью и тому, наверно, внятно

Теченье дней, а для меня они —

Как на луне смутнеющие пятна.

1969

«Я живу, озираясь…»

Я живу, озираясь,

Что-то вспомнить стараюсь

И невмочь, как во сне.

Эта злая работа

До холодного пота,

Видно, впрямь не по мне.

Но пора ведь, пора ведь

Что-то разом исправить,

Распрямить, разогнуть…

Голос тихий и грозный

Отвечает мне: поздно,

Никого не вернуть.

Я живу, озираясь,

Я припомнить стараюсь

Мой неведомый век.

Все забыла, что было,

Может, я и любила

Только лес, только снег.

Снег — за таинство света

И за то, что безгласен

И со мною согласен

Тишиною пути,

Ну а лес — не за это:

За смятенье, за гомон

И за то, что кругом он, —

Стоит в чащу войти…

1969

Молитва лесу

Средь многих земных чудес

Есть и такое —

Листья кружат на ветру,

Преображается лес,

Нет в нем покоя.

Это не страшно, это не навсегда,

Настанет покой снежный,

А там, глядишь, и весне подойдет чреда

В срок неизбежный.

У нас похуже, но мы молчим.

Ты, лес, посочувствуй.

Весна — это юность,

а старость — не множество зим,

Минует одна, и место пусто.

Сомкнется воздух на месте том,

Где мы стоим, где мы идем.

Но и это не страшно, коль ты пособишь

И в нашу подземную тишь

Врастет деревцо корнями живыми.

Пожалей нас во имя

Пожизненной верности нашей

Ветвям, и листве, и хвое,

Оставь нам дыханье твое живое —

Пусть растет деревцо

Все ветвистей, все краше!..

1969

«Я здесь любила все как есть…»

Я здесь любила все как есть,

Не рассказать, не перечесть —

Весну любила за весну,

А зимушку за белизну,

А лето за угрюмый зной,

А осень… у нее со мной

Был уговор особый,

Узнать его не пробуй.

Она ведет меня тайком,

И всякий раз впервые,

Звеня ключами и замком,

В такие кладовые,

Где впрямь захватывает дух

От багреца и злата,

А голос — и глубок и глух —

Мне говорит неспешно вслух

Все, что сказал когда-то.

1969

«Нас предрассветная заря…»

Нас предрассветная заря

Надеждой радует не зря,

И неспроста пугает нас

Тревожный сумеречный час.

Лишается земля примет,

Когда над ней исчезнет свет,

Все дело в свете, но и он

Лишь темнотой на свет рожден.

«Нет, не поеду я туда…»

Нет, не поеду я туда.

Давно уже зарок положен.

Я знала Коктебель тогда,

Когда еще в нем жил Волошин.

А что там было? Синь, полынь

Да море. Небо и пустыня.

Там и теперь все та же синь,

Но нет пустыни, нет полыни.

Стеклом блистают корпуса,

Тесня волошинскую дачу,

И первобытная краса

Исчезла. Все теперь иначе.

Туда на бархатный сезон

Литературная элита

Съезжается, держа фасон…

Исчез мой давний дивный сон,

Но все, что было, не забыто.

«Народ — непонятное слово…»

Народ — непонятное слово

И зря введено в оборот, —

Гляжу на того, на другого

И вижу людей, не народ.

Несхожие, разные люди —

И праведник тут, и злодей,

И я не по праздной причуде

Людьми называю людей.

1969

Четверостишия

* * *

Душа объята сном

Иль мечется в смятенье.

А под твоим окном

Растет стихотворенье.

* * *

Страшно тебе довериться, слово,

Страшно, а должно.

Будь слишком старо, будь слишком ново,

Только не ложно.

* * *

У человечества одышка

От спешки яростной, как будто —

Последний день, а завтра — крышка

И мрак последнего уюта.

1969

* * *

На столе бумажный ворох

Удалось бы разгрести, —

И тогда на всех просторах

Мне открыты все пути!

* * *

Наглядеться б на чудо!

Но усталость с утра —

Это знак, что отсюда

Убираться пора.

* * *

Как были эти годы хороши,

Когда и я стихи писать умела.

Невзрачные, они росли несмело,

И все-таки — из сердца, из души.

1974

* * *

И лишь в редчайшие мгновенья

Вдруг заглядишься в синеву

И повторяешь в изумленье:

Я существую, я живу.

* * *

Как победить, преодолеть тревогу?

Где скрыться от смятенья моего?

Бог милостив — и больше ничего

Не скажешь. Все, как есть, вверяю Богу.

Эскиз к портрету

Ты живешь смиренницей прекрасною.

Всю себя лишь для себя храня.

Доцветаешь красотой напрасною,

Прелестью, лишенною огня.

Стройностью твоей, твоей походкою

Восхитится каждый, кто ни глянь.

Красоте зеленых глаз с обводкою

Позавидовать могла бы лань.

Алощекая и темнобровая,

Ты и впрямь на диво хороша…

Гордая, холодная, суровая,

Самопоглощенная душа.

Мраморная прелесть безупречная,

Совершенства образец живой…

Самоотречение беспечное,

Безоглядное — удел не твой.

Есть возможное и невозможное,

Ты меж них границу провела

И живешь с оглядкой осторожною,

Ни добра не делая, ни зла.

«Слова пустые лежат, не дышат…»

Слова пустые лежат, не дышат,

Слова не знают — зачем их пишут.

Слова без смысла, слова без цели,

Они озябших не отогрели,

Они голодных не накормили —

Слова бездушья, слова бессилья!

Они робеют, они не смеют,

Они не светят, они не греют

И лишь немеют в тоске сиротства,

Не сознавая свое уродство.

[70-е годы]

«Ты говоришь: „Я не творила зла…“»

Ты говоришь: «Я не творила зла…»

Но разве ты кого-нибудь спасла?

А ведь, кого-то за руку схватив,

Могла бы удержать, он был бы жив.

Но даже тот неискупленный грех,

И он не самый тяжкий изо всех,

Ты за него страдаешь столько лет…

Есть грех другой, ему прощенья нет,

Ты спряталась в глухую скорлупу,

Ты замешалась в зыбкую толпу,

Вошла в нее не как рассветный луч —

Ты стала тучей в веренице туч.

Где слово, что тебе я в руки дал,

Чтоб добрый ликовал, а злой страдал?

Скажи мне — как распорядилась им,

Бесценным достоянием моим?

Не прозвучало на земле оно,

Не сказано, не произнесено.

Уйди во мрак, не ведающий дна,

Пускай тебя приимет сатана.

А тот вопит: «Не вем ее, не вем,

Она при жизни не была ничем,

Она моей при жизни не была,

Она и вправду не творила зла.

За что ее карать, за что казнить?

Возьмешь ее на небо, может быть?..»

И я услышу скорбный стон небес,

И как внизу расхохотался бес,

И только в том спасение мое,

Что сгину — провалюсь в небытие.

«Взгляни — два дерева растут…»

Д. С.

Взгляни — два дерева растут

Из корня одного.

Судьба ль, случайность ли, но тут

И без родства — родство.

Когда зимой шумит метель,

Когда мороз суров, —

Березу охраняет ель

От гибельных ветров.

А в зной, когда трава горит

И хвое впору тлеть, —

Береза тенью одарит,

Поможет уцелеть.

Некровные растут не врозь,

Их близость — навсегда,

А у людей — все вкривь да вкось,

И горько от стыда.

«По мне лишь так: когда беда настанет…»

По мне лишь так: когда беда настанет,

Тогда и плачь. «Покуда гром не грянет,

Мужик не перекрестится». Таков

Обычай прадедов спокон веков.

Он у меня в крови. Я не умею

Терзаться впрок. Глупее иль умнее

Обычай мой, чем вечное нытье, —

Он исстари, он существо мое.

[70-е годы]

Мгновенное лето

Болезнь

О как хорошо, как тихо,

Как славно, что я одна.

И шум, и неразбериха

Ушли, и пришла тишина.

Но в сердце виденья теснятся,

И надобно в них разобраться

Теперь, до последнего сна.

Я знаю, что не успеть.

Я знаю — напрасно стараться

Сказать обо всем даже вкратце,

Но душу мне некуда деть.

Нет сил. Я больна. Я в жару.

Как знать, может, нынче умру…

Одно мне успеть, одно бы —

Без этого как умереть? —

Об Анне… Но жар, но ознобы,

И поздно. Прости меня. Встреть.

1970

«К своей заветной цели…»

К своей заветной цели

Я так и не пришла.

О ней мне птицы пели,

О ней весна цвела.

Всей силою расцвета

О ней шумело лето,

Про это лишь, про это

Осенний ветер пел,

И снег молчал про это,

Искрился и белел.

Бесценный дар поэта

Зарыла в землю я.

Велению не внемля,

Свой дар зарыла в землю.

Для этого ль, затем ли

Я здесь была, друзья!

О рыбах

Не однажды реку вспять

Поворачивали силой,

Только это не к добру —

Даже рыбам негде было

В нужный срок метать икру,

И снуют, снуют в смятенье…

Загляни-ка в глубину —

Там мелькают рыбьи тени,

Прибиваются ко дну.

Но от дикой передряги

И на дне весь мир иной:

Где приютные коряги

С потаенной тишиной,

Темных водорослей чащи,

Золотой подводный хвощ?..

Нету зыблющихся рощ,

Нету жизни настоящей.

Рыбам слезы б источать!

Если голос обрели бы, —

На крик закричали б рыбы,

Нет, не стали бы молчать,

Завопили б, сознавая,

Что беду зовут бедой

И что их вода живая

Стала мертвою водой.

1970, сент.

«Когда слагать стихи таланта нет…»

Когда слагать стихи таланта нет,

Не чувствуя ни радости, ни боли,

Хоть рифмами побаловаться, что ли,

Хоть насвистать какой-нибудь сонет,

Хоть эхо разбудить… Но мне в ответ

Не откликаются ни лес, ни поле.

Расслышать не в моей, как видно, воле

Те голоса, что знала с малых лет.

Не медли, смерть. Не медли, погляди,

Как тяжело неслышащей, незрячей,

Пустой душе. Зову тебя — приди!

О счастье! От одной мольбы горячей

Вдруг что-то дрогнуло в немой груди.

Помедли, смерть, помедли, подожди!..

Окт. 1971

Из стихотворения «Завещание»

1

…Не ведайте, поэты,

Ни лжи, ни клеветы.

О нет, покуда живы,

Запечатлеть должны вы

Грядущего приметы,

Минувшего черты —

Невиданной эпохи

Невиданный размах,

Ее ночные вздохи

И застарелый страх,

Приподнятые речи,

Ссутуленные плечи —

Примеры недалече,

Живете не впотьмах, —

И громкие дерзанья,

И тайные терзанья,

И слезы на глазах.

Пускай душа забита,

А все-таки жива.

Пусть правда позабыта —

Она одна права.

Напоминать про это —

Священный долг поэта,

Священные права.

2

…И вы уж мне поверьте,

Что жизнь у нас одна,

А слава после смерти

Лишь сильным суждена.

Не та пустая слава

Газетного листка,

А сладостное право

Опережать века.

…Не шум газетной оды,

Журнальной болтовни, —

Лишь тишина свободы

Прославит наши дни…

Один лишь труд безвестный

За совесть, не за страх,

Лишь подвиг безвозмездный

Не обратится в прах…

70-е годы

«Пустыня… Замело следы…»

Непоправимо белая страница…

Анна Ахматова

Пустыня… Замело следы

Кружение песка.

Предсмертный хрип: «Воды, воды…»

И — ни глотка.

В степных снегах буран завыл,

Летит со всех сторон.

Предсмертный хрип: «Не стало сил…» —

Пургою заметен.

Пустыни зной, метели свист,

И вдруг — жилье во мгле.

Но вот смертельно белый лист

На письменном столе…

30 ноября <19>71

«Одно мне хочется сказать поэтам…»

Одно мне хочется сказать поэтам:

Умейте домолчаться до стихов.

Не пишется? Подумайте об этом,

Без оправданий, без обиняков.

Но, дознаваясь до жестокой сути

Жестокого молчанья своего,

О прямодушии не позабудьте,

И главное — не бойтесь ничего.

1971

Рылеев

Безумье, видимо… Гляди-ка,

Как мысли повернули дико!

Сначала вспомнилось о том,

Как, в форточку влетев, синички

Сухарь клюют… Кормитесь, птички,

У вас нахальство не в привычке,

Ведь голод и мороз притом;

Кто доживет до переклички

Перед рождественским постом!

Сперва — о птицах. А потом —

Что их воротничок высокий

Белеет, закрывая щеки…

Рылеев… Господи, прости!

Сознанья темные пути

И вправду неисповедимы.

Синиц высокий воротник

Мелькнул, исчез, и вдруг возник

Тот образ, юный, невредимый,

И воротник тугой высок,

Белеющий у смуглых щек,

Как заклинанье о спасенье

От злых предчувствий… Сколь жесток

Тот век, тот царь. Хотя б глоток,

Мгновенье воздуха, мгновенье!..

Ноябрь 1971

«Идешь и думаешь так громко…»

Идешь и думаешь так громко,

Что и оглянешься не раз,

И — молча: «Это не для вас,

А для далекого потомка,

Не бойтесь, это не сейчас».

И — молча: «Неужели слышно?»

Давно бы надо запретить,

Столь громко думая, ходить.

Живем не по доходам пышно,

Ходящих время усадить

Иль уложить, поя снотворным, —

Пусть в омуте утонут черном,

В глухом беспамятном бреду,

Назло их мыслям непокорным.

Но я пока еще иду.

1971

Тревога

Мне слышится — кто-то у самого края

Зовет меня. Кто-то зовет, умирая,

А кто — я не знаю, не знаю, куда

Бежать мне, но с кем-то, но где-то беда,

И надо туда, и скорее, скорее —

Быть может, спасу, унесу, отогрею,

Быть может, успею, а ноги дрожат,

И сердце мертвеет, и ужасом сжат

Весь мир, где недвижно стою, озираясь,

И вслушиваюсь, и постигнуть стараюсь —

Чей голос?.. И, сжата тревожной тоской,

Сама призываю последний покой.

Ноябрь 1971

«На миру, на юру…»

И. Л.

На миру, на юру

Неприютно мне и одиноко.

Мне б забиться в нору,

Затаиться далеко-далеко.

Чтоб никто, никогда,

Ни за что, никуда, ниоткуда.

Лишь корма, и вода.

И созвездий полночное чудо.

Только плеск за бортом —

Равнозвучное напоминанье

Все о том да о том,

Что забрезжило в юности ранней,

А потом за бортом

Потерялось в ненастном тумане.

30 ноября 1971

«Сказать бы, слов своих не слыша…»

Сказать бы, слов своих не слыша,

Дыханья, дуновенья тише,

Беззвучно, как дымок над крышей

Иль тень его (по снегу тень

Скользит, но спящий снег не будит),

Сказать тебе, что счастье — будет,

Сказать в безмолвствующий день.

Декабрь 1971

Летень

Повеял летний ветерок;

Не дуновенье — легкий вздох,

Блаженный вздох отдохновенья.

Вздохнул, и лег вдали дорог

На травы, на древесный мох,

И вновь повеет на мгновенье.

Не слишком наша речь бедна,

В ней все имеет имена,

Да не одно: и «лед» и «ледень»,

А ветерок, что в летний час

Дыханьем юга нежит нас,

Когда-то назывался «летень».

Декабрь 1971

Превращения

1

Поутру нынешней весной,

С окна отдернув занавески,

Я ахнула: передо мной

Толпятся в двухсотлетнем блеске —

В кудрявых белых париках,

В зеленых шелковых камзолах

Вельможи… (Заблудясь в веках,

Искали, видно, дней веселых

И не туда пришли впотьмах.)

Им что ни скажешь — все не то,

И я поэтому молчала.

Хоть не узнал бы их никто!

Роскошество их обличало —

Их пудреные парики,

Темно-зеленые камзолы,

Всему на свете вопреки,

Как возле царского престола,

Красуются перед окном,

И думать ни о чем ином

Я не могу. На миг забуду,

И снова погляжу в окно,

И снова изумляюсь чуду,

Но вот в окне уже темно.

2

В новолунье, в полнолунье

Правит миром ночь-колдунья.

Утром все в окне иное,

Нет чудес вчерашних там,

Но распахнут предо мною

Монастырский древний храм,

Не разбитый, не спаленный.

На стене густо-зеленой

Мутно-белых свеч ряды.

(Чье раденье? Чьи труды?)

Отступаю в тайном страхе —

За окном стоят монахи.

Видно, служба отошла:

Ни одной свечи зажженной,

Не звонят колокола,

Слышен шепот приглушенный:

«Вседержителю хвала».

3

И вновь превращенья свершаются ночью.

А утром прибой темно-белые клочья

Швыряет мне с моря, стоящего дыбом,

Дрожащего каждым зеленым изгибом.

Влетает в окошко тенистая пена

И вот затихает в углах постепенно

Густой пеленой тополиного пуха —

В нем плоти, пожалуй, не больше, чем духа.

1912

Польские поэты

Лесьмян — он по вертикали —

В глубь земли и в глубь небес,

А Тувим — в долины, в дали,

Где на горизонте — лес.

А Галчинский?.. Разве просто

Обозреть его добро:

Зелень, серебро и звезды,

Звезды, зелень, серебро.

3 авг. 1974

«Мой сын, дитя мое родное…»

Мой сын, дитя мое родное, —

Чьей мы разлучены виною?

Никто, мой друг, не виноват.

Мой сын, мое дитя, мой брат,

Мое сокровище, мой враг,

Мое ничто, мой светлый мрак…

Как странно, как бесчеловечно,

Что ты в душе моей навечно.

«И ты бессилен, как бессилен каждый…»

В. А.

И ты бессилен, как бессилен каждый

Ей возвратить земное бытие,

Но доброе вмешательство ее

Почувствуешь, узнаешь не однажды:

То отвратит грозящую беду,

То одарит нежданною отрадой,

То вдруг свернешь с дороги на ходу,

Поверив ей, что, значит, так и надо.

[1974]

«У меня к тебе двойственное отношение…»

«У меня к тебе двойственное отношение…»

В этих словах, что сказала мне ты, —

Мой конец, ибо в них от тебя отрешенье

И последнее чувство слепой пустоты.

Я грешна пред тобой. Если можешь — прости.

Я молюсь за тебя, чтобы стала счастливой,

Чтоб надежды сбылись… ну а след мой найти

Не пытайся. Прощай. Разминулись пути.

Буду замертво жить. Буду жить терпеливо.

1974

Голицыно

Редактор

Такое дело: либо — либо…

Здесь ни подлогов, ни подмен…

И вряд ли скажут мне спасибо

За мой редакторский рентген.

Борюсь с карандашом в руке.

Пусть чья-то речь в живом движенье

Вдруг зазвучит без искаженья

На чужеродном языке.

«Разбила речка поутру…»

Разбила речка поутру

Холодное зерцало.

Не верь, что это не к добру,

А верь, что замерцала

В осколках ледяных весна;

На волю вырвалась волна

И радость прорицала.

1975

«Неужели вот так до конца…»

Неужели вот так до конца

Будем жить мы, друг другу чужие?

Иль в беспамятстве наши сердца?

Все-то думается: не скажи я

Слов каких-то (не знаю каких!) —

Не постигло бы нас наважденье,

Этот холод и мрак отчужденья,

Твердый холод, объявший двоих.

1975

Весна в детстве

Вешний грач по свежей пашне

Ходит с важностью всегдашней,

Ходит чинно взад-вперед.

Нету птицы богомольней,

Звон услышав колокольный,

Не спеша поклоны бьет.

Строгий звон великопостный

Понимает грач серьезный,

Первым встретил ледоход,

Первым видел половодье,

Пост великий на исходе,

Все меняется в природе,

И всему свой черед…

В самый светлый день весенний,

В день Христова Воскресенья,

С церкви зимнего Николы

Разольется звон веселый,

И с пяти церквей в ответ

То ли звон, то ли свет.

Старший колокол — для фона:

Звук тяжелый и густой

В день веселый, в день святой

Оттеняет перезвоны

Молодых колоколов.

Солнце синий воздух плавит,

Жарким блеском праздник славит

На крестах куполов.

И щебечут в поднебесье

Малые колокола:

Светлый день! Христос Воскресе!

Всемогущему хвала!

То в распеве всей гурьбой,

То вразброд, наперебой —

Славят первый день пасхальный,

Бестревожный, беспечальный.

Этот день впереди,

А пока погляди,

Как под звон великопостный

Ходит пашней грач серьезный,

Ходит чинно взад-вперед,

Не спеша поклоны бьет.

1975

О птицах

И вдруг перестаешь страдать.

Откуда эта благодать?

Ты птиц не любишь в руки брать,

Но песни, песни!..

Воистину — глагол небес:

«Найдись, очнись, ты не исчез,

Воспрянь, воскресни!»

Об этом в чаще — соловей,

А жаворонок — в поле,

В полете, не в сетях ветвей,

Один на вольной воле.

Но он поет лишь на лету

И, вмиг теряя высоту,

Впадает где-то в немоту,

Скользнув на землю.

Не сетуй, если он затих.

Послушай песни птиц лесных,

Им чутко внемля.

Когда в сплетении ветвей

Поет, как хочет, соловей —

Не всем ли дышится живей,

Вольней — не всем ли?

Поет, не улетая ввысь.

У птиц лесных и ты учись,

Доверие душе своей

От них приемли.

1975

О собаках

Собака… Ну что же? Ну — пес, ну — собака.

Забот, что ли, нету иных?

Собака собакой. С чего же, однако,

Так много присловий о них?

«Промерз как собака», «устал как собака»,

«А ну тебя вовсе ко псу!»

Собак в поговорках и этак и всяко,

Как шишек в еловом лесу.

(Коль жизнь обойдется со мною жестоко,

Невольно вздохну: «Я как пес одинока.

О холод собачий…» Зачем я про это?

Но лучше оставить вопрос без ответа.)

Для пса человек — будто солнце из мрака —

Молитва, мечта, божество,

Бесстрашно его охраняет собака,

Спасет и умрет за него.

Что ж душу собачью калечат и мучат?

Собаки смирятся, смолчат.

Внушают им злобу, свирепости учат…

Волчат обучайте, волчат!

Отбилась от темы. Вначале — присловья,

А дальше совсем не о том.

Но псам на любовь отвечайте любовью,

А про поговорки — потом.

1975

«Не знаю, бьют ли там старух…»

Не знаю, бьют ли там старух,

В домах для престарелых,

Но знаю — говорят им вслух,

Что подошел предел их,

Что помирать давно пора,

Что зажились старухи…

О нет, все это не вчера

И нынче в том же духе.

«Уж лучше бы мне череп раскроили…»

Уж лучше бы мне череп раскроили,

Как той старухе, — в кухне, топором,

Или ножом пырнули, или, или…

А этих мук не описать пером.

Я замерла, сама с собой в разлуке,

Тоска молчит, тоска мычит без слов.

За что мне, господи, такие муки?

Убил бы сразу, только и делов.

О Господи, мой Боже, не напрасно

Правдивой создал ты меня и ясной

И с детства научил меня слагать

Слова… Какую даровал усладу!

И вот с немой тоскою нету сладу.

Ты прав. Я за грехи достойна аду,

Но смилуйся, верни мне благодать!

1976

«Красотка, перед зеркалом вертясь…»

Красотка, перед зеркалом вертясь,

С гримаскою горбунье говорила:

«Нельзя сказать, что выгляжу я мило.

Ей-богу, сложена я как горилла».

И предлагает, ласкою светясь:

«Не прогуляетесь ли вы со мною?»

И эта, с перекошенной спиною,

Вздыхая, за красавицей плелась.

Вот тебе на! Никак, ты пишешь басни?

Да и плохие, что всего ужасней.

Ложись-ка спать, скорее свет гаси.

Уж коль беда с тобою приключилась,

Уж коль стихи писать ты разучилась,

Без тайной зависти свой крест неси,

А басни, притчи… Боже упаси!

1975

«Озираясь, в дверь пролез…»

Озираясь, в дверь пролез.

Не красавец, не урод,

Но из комнаты исчез,

Испарился кислород.

Этот гость лишен примет,

Но дышать невмоготу.

От него сойдешь на нет,

Превратишься в пустоту.

Озирается, как вор.

Он хвастун и жалкий враль.

Примиряться с ним — позор,

Расплеваться с ним не жаль.

1975

«Когда молчанье перешло предел…»

Когда молчанье перешло предел —

Кто гибели моей не захотел?..

Подходит и трясет меня за плечи:

«Опамятуйся, пробудись, очнись,

Верни себе свой облик человечий,

Почувствуй глубину свою и высь,

Верни себе великое наследство,

Сознание твоих врожденных прав,

И безоглядное любвеобилье детства,

И юности непримиримый нрав».

1975

Бессонница

Всю ночь — страданье раскаленное,

О совесть, память, жаркий стыд!..

Чуть голубое, чуть зеленое,

Тот жар лишь небо остудит.

И ни к чему глотать снотворные,

От горькой одури слабеть…

Смирись, покуда небо черное

Не станет тихо голубеть.

1975

«Что печального в лете?..»

Что печального в лете?

Лето в полном расцвете.

Мучит малая малость —

В листьях будто усталость,

Будто скрытость недуга

В этих листьях зеленых,

И морозом, и вьюгой

С первых дней опаленных.

Трудно было не сжаться,

От смертей удержаться —

То тепло, то остуда, —

Нынче вёсны коварны…

На листву, как на чудо,

Я гляжу благодарно.

1975

«Не приголубили, не отогрели…»

Памяти М. Ц.

Не приголубили, не отогрели,

Гибель твою отвратить не сумели,

Неискупаемый смертный грех

Так и остался на всех, на всех.

Господи, как ты была одинока!

Приноровлялась к жизни жестокой…

Даже твой сын в свой недолгий срок —

Как беспощадно он был жесток!

Сил не хватает помнить про это.

Вечно в работе, всегда в нищете,

Вечно в полете… О, путь поэта!

Время не то и люди не те.

1975

«Боже, какое мгновенное лето…»

Боже, какое мгновенное лето,

Лето не долее двух недель,

Да и тревожное знаменье это —

Грозы иные, чем были досель.

Не было молнии, брошенной вниз,

Но полосою горизонтальной

Свет протекал над землею недальней,

Медленный гром на мгновенье навис

Бледному свету вослед и обвалом

Рушился с грохотом небывалым,

Падал сквозь землю, гудел под ней.

Лето промчалось за десять дней.

«Я ненавижу смерть…»

Я ее ненавижу.

М. Булгаков

Я ненавижу смерть.

Я ненавижу смерть.

Любимейшего я уж не услышу…

Мне было б за него и день и ночь молиться:

О жизнь бесценная, умилосердь

Неведомое, чтобы вечно длиться!

Я ненавижу смерть.

1976

«И вдруг возникает какой-то напев…»

И вдруг возникает какой-то напев,

Как шмель неотвязный гудит, ошалев,

Как хмель оплетает, нет сил разорвать,

И волей-неволей откроешь тетрадь.

От счастья внезапного похолодею.

Кто понял, что белым стихом не владею?

Кто бросил мне этот спасательный круг?

Откуда-то рифмы сбегаются вдруг.

Их зря обесславил писатель великий

За то, что бедны, холодны, однолики,

Напрасно охаял и «кровь и любовь»,

И «пламень и камень», и вечное «вновь».

Не эти ль созвучья исполнены смысла,

Как некие сакраментальные числа?

А сколько других, что поддержат их честь!

Он, к счастью, ошибся — созвучий не счесть.

1976

«Нет несчастней того…»

Нет несчастней того,

Кто себя самого испугался,

Кто бежал от себя,

Как бегут из горящего дома.

Нет несчастней того,

Кто при жизни с душою расстался,

А кругом — все чужое,

А кругом ему все незнакомо.

Он идет как слепой,

Прежней местности не узнавая.

Он смешался с толпой,

Но страшит суета неживая,

И не те голоса,

Все чужое, чужое, чужое,

Лишь зари полоса

Показалась вечерней душою…

1976

Встреча (из ранних стихов)

«Полдневное солнце дрожа растеклось…»

Полдневное солнце дрожа растеклось,

И пламень был слизан голодной луною,

Она, оголтелая, выползла вкось,

До скул налакавшись зенитного зною.

Себя всенебесной владычицей мня,

Она завывала багровою пастью…

В ту ночь подошло, чтоб ударить меня,

Суровое, бронзоволикое счастье.

1929

Ночь

Ночь нависает стынущей, стонущей,

Натуго кутая темнотой.

Ласковый облик, в истоме тонущий,

Манит, обманывая тобой.

Искрами злыми снега исколоты.

Скрип и гуденье в себе таят.

Даль недолётна. Лишь слышно: от холода

Звезд голубые хрящи хрустят.

21/XI-21

Звезда

Когда настанет мой черед,

И кровь зеленая замрет,

И затуманятся лучи —

Я прочеркну себя в ночи.

Спугнув молчанье сонных стран,

Я кану в жадный океан.

Он брызнет в небо и опять

Сомкнется, новой жертвы ждать.

О звездах память коротка:

Лишь чья-то крестится рука,

Да в небе след крутой дуги,

Да на воде дрожат круги.

А я, крутясь, прильну ко дну,

Соленой смерти отхлебну.

Но есть исход еще другой:

Не хватит сил лететь дугой,

Сорвусь и — оземь. В пышный снег.

И там раздавит человек.

Он не услышит тонкий стон,

Как песнь мою не слышал он.

Я кровь последнюю плесну

И, почерневшая, усну.

И не услышу ни толчков,

Ни человечьих страшных слов,

(А утром скажут про меня:

— Откуда эта головня?)

Но, может быть, еще одно

(О если б это суждено):

Дрожать, сиять и петь всегда

Тебя, тебя, моя звезда!

29/XI-27

«Весна так чувственна. Прикосновенье ветра…»

Весна так чувственна. Прикосновенье ветра

Томит листву, и грешная дрожит.

Не выдержит? И этой самой ночью…

Пахучая испарина ползет

И обволакивает. Мягко

Колышутся и ветви клена,

И чьи-то волосы, и чей-то взгляд.

Все — обреченное. И я обречена

Под кожу втягивать прохладную звезду,

И душный пот земли, и желтый мир заката…

Но по железу ёрзнула пила,

И кислое осело на зубах.

1927, весна

Встреча

«Смерть…» — рассыпающийся звук.

Иль дроби молоточка вроде?

Не все ль равно: смешно. И вдруг

Лицом к лицу на повороте.

Но только вздрогнула слегка.

Но только откачнула тело…

«Я думала, ты далека.

Тебя я встретить не хотела.

Твою поспешность извиня,

Я ухожу. — Следят за нами…»

Она смотрела на меня

Совсем прозрачными глазами.

Переливали тихий свет

Две голубеющие раны…

«Мне только восемнадцать лет.

Послушай! Это слишком рано.

Приди потом. Лишь горсть себя

В твои века позволь забросить.

Ты видишь: горький след скрепя,

Поэт не требует, а просит».

И я ждала, что вспыхнет в ней

Еще не виданное благо.

Печальнее и холодней

Сквозила голубая влага.

И кто-то ей еще сказал:

«Пусти меня. Другое имя —

Девятый вал, десятый вал —

С глазами справится твоими.

Их захлестнет, затопит их…»

Но этот голос дрогнул странно

И, коченеющий, затих,

И повалился бездыханный…

Она прошла. Ушла совсем.

Лишь холодком в лицо пахнуло.

Рванулась я навстречу всем,

Со всеми вместе повернула.

И снова день скользит за днем.

И снова я скольжу за днями.

Мы никогда не отдохнем,

Пока не поскользнемся к яме.

Я уважаю смерть и чту

Ее бессмертные владенья.

Но я забыла встречу ту

С прозрачной голубою тенью.

А люди от меня бегут…

Бегущим от меня не верьте,

Что у меня в глазах, вот тут,

Запечатлелся облик смерти.

И что мой голос обожгло

Ее дыханье ледяное…

Я знаю, людям тяжело,

Им тяжело дышать со мною…

И мне как будто бы опять,

Мне тоже начало казаться…

…Немного страшно засыпать

И очень страшно… просыпаться.

27/I-1927

Отрывок

В движенье хаоса немом,

В безмолвном волн соревнованье —

Сперва расплывчатым пятном

Скользнуло первое сознанье.

Уж волны тяжкие сошлись

Втоптать в себя чужую силу.

Но хаос молнией пронзила

Никем не сказанная мысль.

И побежденный — коченел.

Громады волн (громады тел!)

Покрылись немотою плотной,

Землей, в зачатьях многоплодной:

Начала не было. Поверь

Грядущему — конца не будет.

Но по ночам голодный зверь

Нам чудится в подземном гуде.

Когда дерзали — на века

Терзать непрожитые дали,

Он выползал издалека,

И в жерлах гор его видали.

Он все подслушал. Он отмстить

Горячим клокотом поклялся.

Кто ныне смеет вопросить —

Умолк? Умаялся? Умялся?

В ком страха нет? Прильни, внемли,

Вмолчись в таинственное лоно

И сквозь дыхание земли

Прослышь ворчание и стоны.

Там тугосжатые дрожат.

Сквозь плен (сквозь тлен!) внемли очами

Самосжиранию громад

Безумных волн, голодных нами.

1928

Ранняя утрата

Стоногий стон бредет за колесницей —

Стоногое чудовище с лицом

Заплаканным… Так, горе. Это — ты.

Тяжкоступающее, я тебя узнала.

Куда идем? На кладбище свернули.

Тебе другой дороги нет, о скорбь!

Чудовище стоногое, с душой

Единой и растерзанной на части.

Ты разбредешься множеством страданий,

Как только мы опустим в землю гроб.

Которое — куда: одно должно

Приказывать, другое — подчиняться.

Но я останусь тут. Я с другом встречу

Ночь первую. Коль мертв — я помолчу.

Но если б жив!.. Мы стали б говорить

Так откровенно, как не говорили.

Низверглась тьма, и прорастает мрамор.

Рыдающие ангелы. Пускай.

Они не помешают нам — никто

Тревожить нас, любимый мой, не в силах.

К тебе под землю, верно, проникает

Особая — ночная — темнота?

Качаются железные венки.

Ты, верно, слышишь, как они скрежещут

Раскаяньем?.. Заржавленные звезды

Под тем же ветром жалобно дрожат…

Ты слышишь? Иль не слышишь ничего?

Иль ты другое слышишь, мой любимый?..

1929

«За одиночество, за ночь…»

Приходил по ночам.

Пастернак

За одиночество, за ночь,

Простертую во днях,

За то, что ты не смог помочь

За то, что я лишь прах,

За то, что ты не смог любить,

За грохот пустоты…

Довольно! Этому не быть.

За все ответишь ты.

Ты мне являлся по ночам,

Мгновенно озарив.

Ты был началом всех начал,

Звучаньем первых рифм.

Являлся, чтоб дрожала мгла

Световращеньем строф,

Чтоб насмерть я изнемогла

От щедрости даров.

Ты был безгласен, и незрим,

И полон тайных сил,

Как темнокрылый серафим,

Что бога оскорбил.

Ты кровь мою наполнил тьмой,

Гуденьем диких сфер,

Любовью (ты был только мой!),

Любовью свыше мер.

Ты позабыл меня давно,

Но я тебя найду.

Не знаю где. Не знаю. Но

В полуночном бреду

Возможно все…

По склонам скал

Наверх (а эхо — вниз).

Ты здесь, наверно, тосковал —

Здесь мрак плотней навис,

Здесь бесноватых молний пляс,

И треск сухих комет,

И близость беззакатных глаз,

Дающих тьму и свет.

Ты близок. Путь смертельных круч

Окончен. Вперебой

Толкутся звезды. Залежь туч.

И бредится тобой.

Ты здесь. Но звездная стена

Увидеть не дает.

Я прошибаю брешь. Она

Надтреснута, и вот

Я в брызгах радости, в лучах,

В лохмотьях темноты,

И, распростертая во прах,

Смотреть не смею: Ты!

Клубится мгла твоих волос,

И мрачен мрамор лба.

Твои глаза — предвестье гроз,

Мой рок, моя судьба…

Глаза! — Разросшаяся ночь,

Хранилище зарниц…

Ветрищу двигаться невмочь

Сквозь душный шум ресниц.

За одиночество… Не верь!

О, мне ли мстить — зови…

Иду, мой демон, — в счастье, в смерть —

В предел земной любви.

1929

Последнее о звездах

Не бойся — шатается балка.

Смотри: окончанья видны

Парадного неба. И свалка

Светил и обрезков луны.

Не бойся: мы слишком высоко.

Уже не можем упасть.

Ты чуешь движение тока

Под нами? Он тверд. Ступай.

Мы встали на путь дрожащий.

Мы движемся вместе с ним.

Нам тучи встречаются чаще,

Нам весело здесь одним.

Медузы морей незримых,

Колышутся звезды тут,

Слепые, нелепые, мимо

Иль сладко на кожу льнут.

Не снять их. Они беспощадны.

Принять их себя готовь.

Они проникают жадно

В тревожную нашу кровь.

И вот по орбитам артерий

Привычный свершают круг.

Засмейся над страшной потерей:

Над кровью, исчезнувшей вдруг.

Они за одной другая

Сквозь сердце стремят прыжок.

Ударами содрогая,

Качая, сшибая с ног.

Покинем, о друг, скорее

Небесные пустыри.

Обратно под нами реет

Ток воздуха. Балка! Смотри!

Спускайся, держась за бревна.

О запах сырых борозд,

О шелест, сухой и ровный,

Спасите от смертных звезд.

Земля! Обуянным гордыней,

Познавшим бескровный край —

Прости нашу гордость ныне

И жизнью, и смертью карай.

1929

Море

Тебя, двуполое, таким —

Люблю. Как воздух твой прозрачен!

Но долгий сон невыносим —

Твой норов требует: иначе!

Наскучил сизый, и любой

Рождаешь ты из мглы глубокой —

Лиловый, или голубой,

Или зеленый с поволокой.

Днем — солнце плавает по дну,

Пугая встречного дельфина.

Разрезать крепкую волну —

В ней солнечная сердцевина!

Но отступают от скалы,

Почуя тишину ночную,

Темно-зеленые валы

И замыкаются вплотную.

И поднимается луна

Над горизонтом напряженным,

Сквозь море спящее она

Проходит трепетом бессонным.

Одной на свете жить нельзя:

В воде дрожит луна другая,

А волны блещут, голося,

О черный берег ударяя…

Один, второй, мильонный вал,

А человек смятенья полон:

Он вспомнил и затосковал

О безначальном, о двуполом.

1929, Гурзуф

История одного знакомства

Памяти Ю. К. Звонникова[2]

Возник из тьмы,

Бледнел и близился почти неслышно —

Обломок льда чудесных очертаний,

Совсем как человек. В твоей груди

Дремало пламя. Тихо пробуждаясь,

Вытягивалось, трогало гортань.

И голос твой,

Тяжелое тепло прияв, густея,

Размеренно над нами колыхался,

То удлиняясь, то сжимаясь в стих.

Суровым словом вызванные к жизни,

Ворчали и ворочались века.

И чудилось:

Стихи свои приносишь ты из края,

Где звезды негоревшие томятся,

Где сказки нерассказанные ждут,

Где чьи-то крылья бьются о решетку

И смерть сидит, зевая на луну.

Ты уходил,

На звезды мертвые легко ступая.

С бесплатным приложением событий,

Опять по росту строятся века.

Похрустывали под ногами звезды.

О как ты не поранил нежных ног!

Ты врос во тьму.

Тебя не ждали и не вспоминали.

Но дивное свершилось превращенье —

Ты к нам пришел как смертный человек.

(Иль пламя затаенное проснулось

И разбудило стынущую плоть?)

Не ведаю.

Но помню я, что встретились мы в полдень,

Мы встретились на пыльном тротуаре,

Ты еле нес тяжелый чемодан.

(Наверно, звезды, сказки, перстень смерти,

Зуб колдуна, живой змеиный глаз…)

И стал как все.

Ты служишь к Сельхозгизе,

Обедаешь в общественной столовой,

И в комнате есть у тебя постель

Для страсти, сна, бессонницы и смерти.

Но ты поэт и, значит, — чародей.

Твоя душа

Колышется неслышным опахалом,

Сокровищем загробного Египта,

И поверяет в алчущую ночь

О небе, где одно сплошное солнце,

И о земле, затерянной в песках.

Соловей

Там, где хвои да листвы

Изобилие слепое,

Соловей плескал во рвы

Серебром… От перепоя

Папоротник изнемог,

Он к земле приник, дрожащий…

Зря крадется ветерок

В разгремевшиеся чащи.

Он — к своим. Но где свои?

Я молчу, спастись не чая:

Беспощадны соловьи,

Пламень сердца расточая.

Прерывающийся плач

Оскорбленной насмерть страсти

Так беспомощно горяч

И невольной полон власти.

Он взмывает, он парит,

А потом одно и то же:

Заикающийся ритм,

Пробегающий по коже…

В заколдованную сеть

Соловей скликает звезды,

Чтобы лучше рассмотреть,

Чтоб друзьям дарить под гнезда.

То ли праздная игра,

То ли это труд бессонный —

Трепетанье серебра,

Вопли, выплески и стоны,

Ночь с надклеванной луной,

Бор, что стал внезапно молод,

И, просвистанный, сквозной,

Надо всем царящий — холод.

1929

«А на чердак — попытайся один!..»

А на чердак — попытайся один!

Здесь тишина всеобъемлющей пыли,

Сумрак, осевший среди паутин,

Там, где когда-то его позабыли.

От раскаленных горячечных крыш

Сладко и тошно душе до отказа.

Спит на стропилах летучая мышь,

Дремлет средь хлама садовая ваза.

Ваза разбита: но вижу на ней,

Не отводя восхищенного взгляда,

Шествие полуодетых людей

С тяжкими гроздьями винограда.

Дальше — слежавшаяся темнота,

Ужасы, что накоплялись годами,

Дрема, и та, без названия, — та,

Что отовсюду следила за нами.

Нет, я туда подойти не смогу.

Кто-то оттуда крадется по стенке,

Прыгнул!.. Но я далеко — я бегу,

Падаю и расшибаю коленки…

Помню и лес, и заросший овраг —

Было куда изумлению деться.

Все — незабвенно, но ты, чердак,

Самый любимый свидетель детства.

… … … … … … … … … … … …

1929

Старость

Смысл старости печален и суров:

За радость покарать, унизить наказаньем…

Так, вместо возбуждающих смешков —

Разбухшие мешочки под глазами.

Нет на ладонях ласк. Ослабли пульсы зла.

Любимый отошел — не вскрикнула от боли…

Так ревность ревматизмом заросла

В суставах, не сгибающихся боле.

И вместо властных слов — нелепый лепет льнет

К обрюзгшим деснам… Смрад оплывшему огарку

Прощаешь, мимо чашки каплешь йод

И желчью харкаешь на старую кухарку.

На столике — и пластырь, и псалтырь…

(Твоей ли пластике рукоплескали?..)

За окнами — постылое: пустырь,

Да ночь насмешливые звезды скалит…

1929

Сон

Кате

Да, все реже и уже с трудом

Я припоминаю старый дом

И шиповником заросший сад —

Сон, что снился много лет назад.

А ведь стоит только повернуть,

Только превозмочь привычный путь —

И дорога наша вновь легка,

Невесомы наши облака…

Побежим с тобой вперегонки

По крутому берегу реки.

Дом встречает окнами в упор.

Полутемный манит коридор…

Дай мне руки, трепетанье рук…

О, какая родина вокруг!

В нашу детскую не смеет злость.

Меж игрушек солнце обжилось.

Днем — зайчата скачут по стенам,

Ночью — карлик торкается к нам,

Это солнце из-за темных гор,

Чтобы месяцу наперекор.

В спальне — строгий воздух тишины,

Сумрак, превращающийся в сны,

Блеклые обои, как тогда,

И в графине мертвая вода.

Грустно здесь, закроем эту дверь,

За живой водой пойдем теперь.

В кухню принесем ведро невзгод

На расправу под водопровод,

В дно ударит, обожжет края

Трезвая, упрямая струя,

А вокруг в ответ на светлый плеск —

Алюминиевый лютый блеск.

В зал — он весь неверию ответ,

Здесь корректно радостен паркет,

Здесь внезапные, из-за угла,

Подтверждающие зеркала.

Поглядись, а я пока пойду

На секретный разговор в саду.

Преклоню колени у скамьи:

Ветры, покровители мои!

Долго вы дремали по углам,

Равнодушно обвевали хлам.

О воспряньте, авторы тревог,

Дряхлые блюстители дорог,

Вздуйтесь гневом, взвейтесь на дыбы,

Дряхлые блюстители судьбы!..

Допотопный топот мне вослед

Пышет ликованьем бывших лет

Это ветры! Судорга погонь

Иль пощечин сладостный огонь.

На балконе смех порхает твой.

Ты зачем качаешь головой?

Думаешь, наверно, что, любя,

Утешаю сказками тебя.

Детство что! И начинаешь ты

Милые, печальные мечты.

Мы с тобою настрадались всласть.

Видно, молодость не удалась,

Если в 22 и 25

Стали мы о старости мечтать.

В темной глубине зрачков твоих

Горечи хватает на двоих,

Но засмейся, вспомни старый сад…

Это было жизнь тому назад.

1930

Рьявол

В. Д.

О рьяный дьявол, черт морской…

Дремучий Рьявол, спящий в туче

Младой воды, на дне…

Ногой,

Обутой камнем, и онучей

Небрежно скрученной волны

Качаешь ты морскую чащу

Нечаянно…

Ты видишь сны…

Волну взъяренну и кричащу

С хрипеньем выдыхаешь ты

На боль предельной высоты.

Несчастный черт, безвестный бог!

Стихия стихла в нем, и разом

Он синей мукой изнемог,

До пены гневался…

Что разум,

Когда в тоске душа и плоть!

И чтобы чрево проколоть,

Бог жрал кораллы.

Бедный черт!

Грозноголосый Рьявол, где ты?

Ты пьяно спишь, полуодетый,

Не накренишь рукою борт

Плавучей дряни…

Смело воры

Кромсают колесом волну.

Ты их не позовешь ко дну,

Не вступишь с ними в разговоры

Неравные…

Пускай враги

Плывут спокойно над тобою…

Во сне ты чувствуешь круги

Воды испуганной, но к бою,

Но к штормам с шрамами на дне,

Но к буре с пеной на спине —

Влеченья нет…

Несчастный Рьявол!

С какой волной ушла душа?

Ты море Черное исплавал,

Захлебываясь и спеша,

Но волны — все одни и те же.

Ты ослабел и стал все реже

Метаться. Ты залег на дно.

Ни слез, ни гнева — все равно.

Но отзовись мне, бог безвестный!

Проснись хоть раз, одетый бездной,

Безумный бог!

И я живу,

Темнея от бессильной жажды,

Как жаждет пробужденья каждый,

Кто заколдован наяву.

1930

Восточный Крым

(Отрывок)

…Но я вернусь к твоим просторам,

И ты печаль мою рассей,

Суровый берег, на котором

Бродил усталый Одиссей.

Тогда воительницы милость

Он верным сердцем призывал,

И дева светлая спустилась

На голубые глыбы скал.

Она отплыть ему велела,

Враждебный ветер укротив,

И парус он направил смело

В послушно голубой залив.

Она стояла здесь, блистая

Бессмертьем юной красоты.

Кустов испуганная стая

Металась у ее пяты.

Змеенышем обвивши чресла,

Подъяв копье, щитом звеня,

Вдруг белым облаком исчезла,

Растаяла в сиянье дня…

Неукротимы, непрестанны, —

Шел, видно, родовой раздор,—

Врубались в землю ураганы

И там остались до сих пор.

В ее расщелинах застыла

Тень от побоища богов.

Ее таинственная сила

Похожа на беззвучный зов…

Но мне родней родного — море,

Когда мирьядами сердец

Дрожит, само с собою споря,

Швыряя берегу венец…

1930

Муза

Когда я ошибкой перо окуну,

Минуя чернильницу, рядом, в луну —

В ползучее озеро черных ночей,

В заросший мечтой соловьиный ручей, —

Иные созвучья стремятся с пера,

На них изумленный налет серебра,

Они словно птицы, мне страшно их брать,

Но строки, теснясь, заполняют тетрадь.

Встречаю тебя, одичалая ночь,

И участь у нас, и начало точь-в-точь —

Мы обе темны для неверящих глаз,

Одна и бессмертна отчизна у нас.

Я помню, как день тебя превозмогал,

Ты помнишь, как я откололась от скал,

Ты вечно сбиваешься с млечных дорог,

Ты любишь скрываться в расселинах строк.

Исчадье мечты, черновик соловья,

Читатель единственный, муза моя,

Тебя провожу, не поблагодарив,

Но с пеной восторга, бегущей от рифм.

1930

Болдинская осень

Что может быть грустней и проще

Обобранной ветрами рощи,

Исхлестанных дождем осин…

Ты оставался здесь один

И слушал стонущие скрипы

Помешанной столетней липы.

Осенний лед, сковавший лужи,

Так ослепительно сверкал

Зарей вечернею… Бокал —

Огонь внутри и лед снаружи —

Ты вспомнил… (Он последним был,

Соединившим хлад и пыл.)

Той рощи нет. Она едва

Успела подружиться с тенью,

И та училась вдохновенью,

Сгубили рощу на дрова.

Для радости чужих дорог

Три дерева Господь сберег,

Их память крепко заросла

Корой, дремотой и годами,

Но в гулкой глубине дупла

Таят, не понимая сами,

Свет глаз твоих, тепло руки

И слов неясных ветерки.

Несчастные! Какая участь!

Но пред тобой не утаю:

Завидую, ревную, мучусь…

Я отдала бы жизнь мою,

Чтоб только слышать под корой

Неповторимый голос твой.

Летучим шагом Аполлона

Подходит вечер. Он вчерне

Луну, светящую влюбленно,

Уже наметил — быть луне

Под легкой дымкою тумана

Печальной, как твоя Татьяна.

Дорогой наизусть одной

Ты возвращаешься домой.

Поля пустынны и туманны,

И воздух как дыханье Анны,

Но вспыхнул ветер сквозь туман —

Бессмертно дерзкий Дон Жуан.

В бревенчатой теплыни дома

Тебя обволокла истома

Усталости… Но вносят свет,

Вино, дымящийся обед.

Огнем наполнили камин,

Прибрали стол, и ты — один.

Ты в плотном облаке халата,

Но проникает сквозь халат —

Тяжелый холод ржавых лат

И жар, струящийся от злата…

Ты снова грезишь наяву,

А надо бы писать в Москву.

На сколько душу ни двои, —

Что письма нежные твои,

Прелестные пустые вести,

И что — влечение к невесте,

И это ль властвует тобой,

Твоей душой, твоей судьбой!..

Во влажном серебре стволов

Троились отраженья слов,

Еще не виданных доныне,

И вот в разгневанном камине —

Внутри огня — ты видишь их

И пламя воплощаешь в стих.

С тех пор сто лет прошло. Никто

Тебе откликнуться не в силах…

1930

«В угоду гордости моей…»

В угоду гордости моей

Отвергнула друзей,

Но этих — ветер, ночь, перрон —

Не вымарать пером.

Они дрожат в сияньи слез,

А плачут оттого,

Что слышат возгласы колес

Из сердца моего.

Но током грозной тишины

Меня пронзает вдруг,

И тело — первый звук струны,

А мысль — ответный звук.

Я узнаю мой давний мир —

Младенчество земли,

И рёбра, струны диких лир,

Звучанье обрели.

Певуче движется душа

Сплетениями вен,

И пульсы плещут не спеша

Пленительный рефрен.

Во тьме растет неясный гуд,

Во тьме растут слова,

И лгут они или не лгут,

Но я опять жива.

И вновь иду с мечтою в рост,

В созвучиях по грудь.

Заливистая свора звезд

Указывает путь.

1931

Из ненаписанной поэмы

Когда из рук моих весло

Волною выбило, меня

Крутило, мучило, несло

Безумие водоогня.

Я душу предала волнам,

Я сил небесных не звала,

Не знаю, как возникли там —

Вздымая небо — два крыла.

По волнам тени пронеслись,

И замер разъяренный хор…

Очнулась я.

Медузья слизь,

Песок да пена… До сих пор

Я в жизнь поверить не могу,

В моей груди кипела смерть,

И вдруг на тихом берегу

Я пробудилась, чтоб узреть

Черты пленительной земли,

Залив, объятый тишиной,

Одни гробницы гор вдали

Напоминали край иной.

Направо — мыс: глубоко врыт

В золото-серые пески

Священный ящер, будто скрыт

От тягостной людской тоски.

То — пращур тишины земной,

Прищуренных на небо глаз.

Он как бы вымолвит: «За мной

Я уведу обратно вас!»

Солнцебиенье синих волн,

Хоть на мгновение остынь,

Чтоб мир был тишиною полн

И жил движением пустынь.

Долина далее… Такой

Я не видала никогда —

Здесь в еле зыблемый покой

Переплавляются года,

И времени над нею нет,

Лишь небо древней синевы

Да золотой веселый свет

В косматой седине травы…

1931

Карадаг

(Поэма)

Сюда, рыдая, он сбежал

С обрыва. На нетленном теле

Багровой кровью пламенели

Ожоги разъяренных жал

Опалы божьей.

Даже море

Сужалось в ужасе пред ним

И зябло, отразясь во взоре

Зрачков огромных.

Недвижим

Стоял он. Тягостные крылья

Не слушались, и он поник

На камни и в тоске бессилья

Оцепенел, но в тот же миг

Воспрянул он и заломил

Свои израненные руки,

И вырвал крылья, и без сил

На камни рухнул вновь…

Сквозь муки

Два пламени взметнулись врозь

Взамен двух крыльев и впервые

Земли коснулись…

Словно лось,

Огонь с трудом ворочал выей,

Качая красные рога.

Они, багровы и ветвисты,

Росли, вытягиваясь в свисты,

Нерадостные для врага.

Изгнанник встал и посмотрел

На всплески пламени, на племя

Огней. Не по-земному смел

Был взгляд его.

В тяжелом шлеме

Златых волос его глава

Являла новое светило.

Он прыгнул в пламя — это было

Жестоким жестом торжества.

Огонь, кормивший корни крыл,

На волю выпущен отныне,

Затем, чтоб навсегда сокрыл

Тирана райского, в гордыне

Тучноскучающего.

Месть

Отрадней жизни для изгоя.

Качаясь в пламени, он весь

Был полон музыкой покоя

Иль вдохновением: он — Бог,

Он — гибнет, но и ТОТ ведь тоже!

— Ты будешь уничтожен, Боже,

Презренный райский лежебок,

Творец раскаявшийся!.. — Так

Кричал он, облаченный в пламя,

Как в плащ дымящийся. Но враг

Не отвечал.

Огонь волнами

Валил к луне, огонь простер

Последний взлет, и вдруг разжалась

Твердь,

И разгневанный костер

Ворвался внутрь…

— Какую малость

Я отдал, чтоб изъять тебя, —

Вопило пламя, —

Как просторно

Жить, униженье истребя!..

Но вспыхнул блеск зарницы черной

Из пустоты,

И пламя вдруг

Окаменело, а кричащий —

Без головы, без ног, без рук —

Обрубком вырвался из чащи

Рыданий каменных, и ветр

Вознес его на горб вершины,

И там он врос в гранит…

Из недр

К нему вздымаются руины

Пожарища, к нему толпой

Стремятся каменные копья

И в реве замерший прибой —

Окаменевшее подобье

Былого пламени…

Кругом,

Как яростные изуверы,

Ощерившиеся пещеры,

Не дрогнув, принимают гром.

Костер, что здесь торжествовал,

Застыл на вечное увечье,

Здесь камни и обломки скал —

Подобие нечеловечьей

Могучей гибели…

Лишь мох

Краями хладного обвала

Струится, словно жаркий вздох

Души, что здесь отбушевала.

1931

Тешково

Акварели Волошина

О, как молодо водам под кистью твоей,

Как прохладно луне под спокойной рукой!..

Осиянный серебряной сенью кудрей,

Возникал в акварелях бессмертный покой.

Я всем телом хотела б впитаться туда,

Я забыла б свой облик за блик на песке.

Легкий след акварели, сухая вода,

Я пила бы на этом бумажном листке.

И влюбленно следя за движением век,

Озаренная ласковым холодом глаз,

Поняла б наконец, что любой человек

Этот призрачный мир где-то видел хоть раз.

Но когда? Я не знаю, и вспомнить не мне.

Это было в заоблачной жизни души,

А теперь — еле брезжит, чуть мнится во сне…

Ты, бесстрашно прозревший, свой подвиг сверши.

Воплоти, что в мечтаньях Господь созерцал:

Бурногорье, похожее на Карадаг,

Где вода словно слиток бездонных зерцал,

Где луна лишь слегка золотит полумрак.

Ты заблудшую душу отчизне верни,

Дай мне воздухом ясным проникнуть везде.

Я забуду земные недолгие дни,

Я узнаю бессмертье на легком листе.

11 авг. 1932

Звенигород

«Мне вспоминается Бахчисарай…»

Мне вспоминается Бахчисарай…

На синем море — полумесяц Крыма.

И Карадаг… Самозабвенный край,

В котором все, как молодость, любимо.

Долины сребролунная полынь,

Неостывающее бурногорье,

Медлительная тишина пустынь —

Завершены глухим аккордом моря.

И только ветер здесь неукротим:

Повсюду рыщет да чего-то ищет…

Лишь море может сговориться с ним

На языке глубоковерстой тьмищи.

Здесь очевиднее и свет, и мрак,

И то, что спор их вечный не напрасен.

Расколотый на скалы Карадаг

Все так же неразгаданно прекрасен…

Сказочка

Наверху — дремучий рев,

Но мятели я не внемлю, —

Сладко спится под землей.

Дрёма бродит меж дерев,

Да постукивает землю

Промороженной змеей.

Зиму — пролежу молчком,

Летом — прогляну в бурьяне,

Ни о чем не вспомню я.

Раздвоенным язычком

Темно-синее сиянье

Выжгла на сердце змея.

И не с этой ли змеей

Дрема бродит надо мной?

«Неукротимою тревогой…»

Неукротимою тревогой

Переполняется душа.

Тетради жаждущей не трогай,

Но вслушивайся не дыша:

Тебя заставит чья-то воля

Ходить от стула до стены,

Ты будешь чувствовать до боли

Пятно в луне и плеск волны,

Ты будешь любоваться тенью,

Отброшенною от стихов, —

Не человек и не смятенье:

Бог, повергающий богов.

Но за величие такое,

За счастье музыкою быть,

Ты не найдешь себе покоя,

Не сможешь ничего любить,—

Ладони взвешивали слово,

Глаза следили смену строк…

С отчаяньем ты ждешь былого

В негаданный, нежданный срок,

А новый день беззвучен будет —

Для сердца чужд, постыл для глаз,

И ночь наставшая забудет,

Что говорила в прошлый раз.

1931

Воронеж

Лесное дно

О чаща трепещущей чешуи,

Мильоннозеленое шелестенье,

Мне в сердце — сребристые бризы твои,

В лицо мне — твои беспокойные тени.

Я зыбко иду под крылатой водой,

Едва колыхаюсь волнами прохлады.

Мне сел на ладонь соловей молодой,

И дрожью откликнулись в листьях рулады.

Я вижу сосны неподвижный коралл,

Увенчанный темноигольчатой тучей…

Кто мутным огнем этот ствол покрывал?

Кто сучья одел в этот сумрак колючий?

Я знаю, под грубой корою берез

Сокрыта прозрачнейшая сердцевина.

Их ветви склонило обилие слез,

Зеленых, как листья, дрожащих невинно.

И памяти черные шрамы свежи

На белых стволах… Это — летопись леса.

Прочесть лишь начало — и схлынет с души

Невидимая вековая завеса.

И вдруг засветился мгновенным дождем

Весь лес, затененный дремучими снами…

Как горько мы жаждем, как жадно мы ждем

Того, что всегда и везде перед нами!

1932

Конец года

Не до смеха, не до шуток —

Для меня всего страшней

Этот узкий промежуток

В плотной толще зимних дней.

Та же кружит непогода,

В тех же звездах мерзнет свет,

Но умолкло сердце года,

И другого сердца нет.

Триста шестьдесят биений,

И впоследки — шесть иль пять,

А потом — в метельной пене

Задыхаться, умирать.

Это вздор. А кроме шуток,

Страшен так, что нету сил,

Напряженный промежуток

От рождений до могил.

1932/1933

«Воротись! Еще рельсы остыть не успели…»

Воротись! Еще рельсы остыть не успели

От горячего речитатива колес,

Еще свищут вагонам вдогонку метели,

Поезд мчится сквозь толщу нельющихся слез.

Подожди! тяжело мне бежать по сугробам,

Погружаясь по горло, нащупывать наст

И — рвануться, и снова под знойным ознобом…

Клёкт колес точно в сердце отчетлив и част.

Я бегу задыхаясь… все чаще и чаще

Металлический плёскот мерцает в мозгу.

Вижу ужас по рельсам безудержно мчащий,

Вижу, вижу тебя, но бежать не могу.

Рухнув трупом, лежу, цепенея в бессильи,

И тебя провожает мертвеющий взор,

Но внезапно в спине разверзаются крылья

И взмывают, и рвут, и колышут простор.

То летит, не касаясь багрового снега

Орошенная жгучими звездами ночь,

Это крылья, раздуты дыханием бега,

Задевают о звезды и гонят их прочь.

Это ветер с трубою небесных пыланий,

Завывают трущобы загробной трубой.

Видишь труп на кружащейся вьюжной поляне?..

Я целую тебя, облекаюсь тобой.

[1933(?)]

К жизни моей

О, задержись, окажи мне милость!

Помнят же звери путаный след.

Дай мне понять, когда же ты сбилась,

Как ты, плутая, сошла на нет?

Детство?.. Но лишь отрешенным вниманьем

Разнилась я, да разве лишь тем

Гневом бессильным при каждом обмане,

Леностью в играх, скучною всем,

Медленным шагом, взором серьезным…

Мало ль таких, и чуднее, чем я.

О, задержись, быть может, не поздно!

Где заблудились мы, жизнь моя?

Как ты пленилась тропинкой окольной?

Может, припомнишь гибельный миг?..

Вот я, как все, за партою школьной,

Только веселья чужда… Из книг

В сердце ворвался, огнем отрясаясь,

Темный, страстями мерцающий мир.

Бледная, в длинных одеждах, босая,

Девушка клонится к волнам…

Шекспир,

Ты не Офелией, не Дездемоной,

Ричардом Третьим и Макбетом ты,

Грозными кознями окровавленной,

Дикой луною будил мечты…

Кончена школа — разверзлась бездна.

Что ужасало тогда — не пойму.

Слишком уж ты была неизвестна,

Слишком была неподвластна уму…

Жизнь моя, где же наша дорога?

Ты не из тех, что идут наизусть.

Знаешь, затворница, недотрога,

Есть ведь такое, чем я горжусь.

Да, я горжусь, что могла ни на волос

Не покривить ни единой строкой,

Не напрягала глухой мой голос,

Не вымогала судьбы другой.

1932/1936

Примечания

1

Даты в квадратных скобках указаны составителем.

2

Посвящение было сделано в 1960-е годы. Ю. К. Звонников скончался в середине 1940-х годов.

Content

Мария Петровых
Серебряный гром

Скрещенье участей

«Кто дает вам право спрашивать…»

«Стихов ты хочешь? Вот тебе…»

«Когда на небо синее…»

«Без оглядки не ступить ни шагу…»

«Вы — невидаль, вы — злое диво…»

«Когда я склонюсь над твоею кроваткой…»

«Ты думаешь, что силою созвучий…»

«Не взыщи, мои признанья грубы…»

«Проснемся, уснем ли — война, война…»

«Завтра день рожденья твоего…»

«Есть очень много страшного на свете…»

Севастополь

«Ветер воет, ветер свищет…»

«Год, в разлуке прожитый…»

Апрель 1942 года

«Не плачь, не жалуйся, не надо…»

«Глубокий, будто темно-золотой…»

«Лишь в буре — приют и спасение…»

«Я думала, что ненависть — огонь…»

«Мы смыслом юности влекомы…»

«Мы смыслом юности влекомы…»

Чистополь

«У меня большое горе…»

«Мы начинали без заглавий…»

«Любовь, о любовь, ты опять, опять!..»

Ночь на 6 августа

Осенние леса

«Какое уж тут вдохновение — просто…»

«Хоть не лелей, хоть не голубь…»

«Говорят, от судьбы не уйдешь…»

«Жил тигренок, числясь в нетях…»

«Но в сердце твоем я была ведь? — Была:…»

«Молчи, я знаю, знаю, знаю…»

Поэту-горцу

Осенние леса

«Знаю, что ко мне ты не придешь…»

«Но разве счастье взять руками голыми?..»

«Что же это за игра такая?..»

«Люби меня. Я тьма кромешная…»

«Весна и снег. И непробудный…»

Серебряный гром

«Назначь мне свиданье…»

«Новый год тайком, украдкой…»

«Зима установилась в марте…»

Сказка

«За окном шумит листва густая…»

«Что ж, если говорить без фальши…»

«Не беда, что жизнь ушла…»

Надпись на портрете

«Какой обильный снегопад в апреле…»

«Смертный страх перед бумагой белой…»

«Дни мелькают — чет и нечет…»

«Бредешь в лесу, не думая, что вдруг…»

«У твоей могилы вечный непокой…»

«Мы рядом сидим…»

«Скажи — как жить мне, как мне жить…»

«Скорей бы эти листья облетели!..»

Черта горизонта

«Не за то ли, что только гроза…»

«Как жить, когда владеют мной…»

«Не от жестокости, из милосердия…»

«Ты не становишься воспоминаньем…»

«Пылает отсвет красноватый…»

«Кузнечики… А кто они такие?..»

Сон на рассвете

Размолвка

«Даже в дорогой моей обители…»

«О глупомудрый, змеиногубый!..»

Размолвка

«За что же изничтожено…»

«Развратник, лицемер, ханжа…»

«Ты что ни скажешь, то солжешь…»

«Ты отнял у меня и свет, и воздух…»

«Я равна для тебя нулю…»

Прикосновение к бумаге

«Постылых „ни гугу“…»

В минуту отчаянья

«Что ж ты молчишь из года в год?..»

«Ты думаешь — правда проста?..»

«К твоей могиле подойду…»

Дальнее дерево

«Если говорить всерьез…»

«О чем же, о чем, если мир необъятен?..»

Плач китежанки

«Телу невесело без души…»

«Сквозь сон рванешься ты помериться с судьбою…»

«День изо дня и год из года…»

«Ахматовой и Пастернака…»

«Нет, мне уже не страшно быть одной…»

«Но только и было что взгляд издалёка…»

«Ты сама себе держава…»

«Куда, коварная строка?..»

«Не отчаивайся никогда…»

Горе

Армения

«После долгих лет разлуки…»

«Давно я не верю надземным широтам…»

«Ужаснусь, опомнившись едва…»

«Тихие воды, глубокие воды…»

«Прикосновение к бумаге…»

Средневековье

«Оглянусь — окаменею…»

«Подумай, разве в этом дело…»

«Черный ворон, черный вран…»

«Судьба за мной присматривала в оба…»

«О какие мне снились моря!..»

«Что делать! Душа у меня обнищала…»

«Пожалейте пропавший ручей!..»

«Что толковать! Остался краткий срок…»

«Одна на свете благодать…»

«Сердцу ненавидеть непривычно…»

«Пусть будет близким не в упрек…»

«Ни ахматовской кротости…»

«Никто не поможет, никто не поможет…»

«Немого учат говорить…»

«О ветром зыблемая тень…»

«А ритмы, а рифмы невемо откуда…»

«Осень сорок четвертого года…»

«Есть художник неподкупный…»

«О сердце человечье, ты все в кровоподтеках…»

«Сверчок поет, запрятавшись во тьму…»

«Легко ль понять через десятки лет…»

«Я живу, озираясь…»

Молитва лесу

«Я здесь любила все как есть…»

«Нас предрассветная заря…»

«Нет, не поеду я туда…»

«Народ — непонятное слово…»

Четверостишия

Эскиз к портрету

«Слова пустые лежат, не дышат…»

«Ты говоришь: „Я не творила зла…“»

«Взгляни — два дерева растут…»

«По мне лишь так: когда беда настанет…»

Мгновенное лето

Болезнь

«К своей заветной цели…»

О рыбах

«Когда слагать стихи таланта нет…»

Из стихотворения «Завещание»

«Пустыня… Замело следы…»

«Одно мне хочется сказать поэтам…»

Рылеев

«Идешь и думаешь так громко…»

Тревога

«На миру, на юру…»

«Сказать бы, слов своих не слыша…»

Летень

Превращения

Польские поэты

«Мой сын, дитя мое родное…»

«И ты бессилен, как бессилен каждый…»

«У меня к тебе двойственное отношение…»

Редактор

«Разбила речка поутру…»

«Неужели вот так до конца…»

Весна в детстве

О птицах

О собаках

«Не знаю, бьют ли там старух…»

«Уж лучше бы мне череп раскроили…»

«Красотка, перед зеркалом вертясь…»

«Озираясь, в дверь пролез…»

«Когда молчанье перешло предел…»

Бессонница

«Что печального в лете?..»

«Не приголубили, не отогрели…»

«Боже, какое мгновенное лето…»

«Я ненавижу смерть…»

«И вдруг возникает какой-то напев…»

«Нет несчастней того…»

Встреча (из ранних стихов)

«Полдневное солнце дрожа растеклось…»

Ночь

Звезда

«Весна так чувственна. Прикосновенье ветра…»

Встреча

Отрывок

Ранняя утрата

«За одиночество, за ночь…»

Последнее о звездах

Море

История одного знакомства

Соловей

«А на чердак — попытайся один!..»

Старость

Сон

Рьявол

Восточный Крым

Муза

Болдинская осень

«В угоду гордости моей…»

Из ненаписанной поэмы

Карадаг

Акварели Волошина

«Мне вспоминается Бахчисарай…»

Сказочка

«Неукротимою тревогой…»

Лесное дно

Конец года

«Воротись! Еще рельсы остыть не успели…»

К жизни моей

Примечания