Михаил Яснов

Путешествие в чудетство. Книга о детях, детской поэзии и детских поэтах

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Санкт-Петербурга

© М. Яснов, текст 2014

© Д. Пласкин, оформление 2014

* * *

Автор благодарит Андрея Русакова, Михаила Эпштейна и редакцию газеты «Детский сад со всех сторон» за помощь в работе над этой книгой.

«Не стой под грузом!», или Из чего состоит эта книга

Однажды я услышал замечательный пример некоего детского речения. Ребёнка спросили:

— Для чего тебе две руки?

Взрослые, наверное, думали, что ребёнок ответит примерно так: чтобы что-нибудь построить из кубиков, слепить из пластилина, то есть сделать нечто познавательное, а то и необходимое для своего детского хозяйства. Но тот ответил:

— Одна рука нужна, чтобы держать маму, а другая — папу!

А вот ещё один пример — уже из литературы.

Полвека назад Виктор Голявкин написал рассказ «Все куда-нибудь идут», который, на мой взгляд, должен входить во все хрестоматии, — с него, может быть, началась в нашей детской литературе негероическая, неброская, но особая, индивидуальная (и семейная!) судьба маленького ребёнка:

«После лета все во дворе собрались.

Петя сказал:

— Я иду в первый класс.

Вова сказал:

— Я во второй класс иду.

Маша сказала:

— Я в третий класс иду.

— А я? — спросил маленький Боба. — Выходит, я никуда не иду? — И заплакал.

Но тут Бобу позвала мама. И он перестал плакать.

— Я к маме иду! — сказал Боба.

И он пошёл к маме».

Оба эти примера представляются мне сегодня развёрнутой метафорой того, что представляет из себя детская поэзия, стихи для малышей. Это — семейное тепло, внимание взрослых и решающая поддержка ребёнка в его мире.

Педагоги, работающие со старшими детьми и, особенно, с подростками, сетуют на то, что ценности современных детей не связаны с нематериальными понятиями. Чтобы вернуть подростку духовность, мы должны, прежде всего, одарить ею малыша. Детская поэзия — это не только игра; это воспитание сострадания, сочувствия и умения эстетически воспринимать жизнь.

Как-то раз мне пришло в голову такое начало стихотворения:

Прошла пора пурги и стужи,

Сегодня —

День рожденья лужи!

Раз день рожденья — нужны подарки. Какие подарки можно сделать луже? После некоторых размышлений появилось продолжение:

И ветер стих,

И полдень ярок,

И в сердце лужи всё светлей.

А небо сделало подарок

И подарило тучку ей.

Здесь моё воображение забуксовало: мне надо было «живьём» увидеть эту тучку, висящую над лужей, и, хотя зима кончалась, наше петербуржское небо было сплошь покрыто облаками, и никакого праздника не получалось. Пришлось отложить стихотворение до весны. Но однажды я всё-таки подстерёг тот миг, когда над примеченной мной лужей повисла в чистом небе настоящая «подарочная» тучка. И вот что меня поразило: снизу тучка была освещена солнцем — получалось, что у неё розовое брюшко, но у отражения в луже было всё наоборот, у тучки в луже была розовая спинка! И я понял, что такое «визуальное» открытие и есть лучший подарок маленькому читателю:

У тучки

Розовое брюшко,

Она лежит в воде, как хрюшка…

Нет, в луже — всё наоборот:

У тучки

Розовая спинка,

Она лежит в воде, как свинка,

А может быть, как бегемот.

Но как её ни назови,

Лежит и тает —

От любви!

Одно из предназначений поэзии для детей — создавать атмосферу сотворчества, вызывать ребёнка на поэтическое соревнование и, самое главное, раскрепощать его в отношениях с языком, то есть с миром.

Помню небольшой рассказ Бориса Владимировича Заходера: «У меня на глазах, — вспоминал поэт, — прошла история одной прелестной девочки, дочери наших близких друзей. До сих пор — уже добрых двадцать лет! — у нас хранятся её рисунки школьной поры — смелые выразительные рисунки настоящего художника. Она обещала стать блестящим графиком-иллюстратором. Родители — разумеется, из лучших побуждений! — решили подготовить её в соответствующее учебное заведение. Наняли репетиторов. И — на третий, помнится, год — те научили её писать шрифты и рисовать плакаты точь-в-точь так, как требовали условия приёма. Её приняли. Она окончила институт. И так и пишет шрифты: “Не стой под грузом”».

Эта книга состоит из нескольких разделов и нескольких отступлений: надеюсь, читатель найдёт ключики к тем и к другим. Это вовсе не страницы истории нашей детской поэзии (поэтому все разделы — по выбору автора — начинаются с «Из…»). Это небольшой опыт чтения детских стихов, краткие эпизоды из общения с детскими поэтами и исследователями детской поэзии и, конечно, с нашими юными читателями.

Я бы очень хотел, чтобы мои заметки помогли оградить ребёнка и родителей от таких репетиторов и учителей, о которых упомянул Борис Заходер. Давайте читать стихи, играть в стихи и размышлять о тех, кто пишет для детей. Очень надеюсь, что среди моих многочисленных героев найдутся те, кто смогут стать поэтическими друзьями ваших чад. Они писали и пишут стихи, а не шрифты.

Из давнего

Начнём с отступления

У каждой биографии есть своё предисловие — им-то я и воспользуюсь

Я родился в Советском Союзе, в Ленинграде, в тысяча девятьсот сорок шестом году, в обычной семье, в достаточной бедности. Эти пять «в» могли особым образом определить дальнейшую судьбу. В чём-то и определили.

Родиться в России середины XX века — тот ещё жребий. Может быть, его скрашивает рождение во второй столице, а не в провинции. Вопреки устойчивому в европейской культуре мифу, рождаться в провинции малоперспективно. В русской — тем более. Если не считаться с вынужденным или генетически заложенным желанием рано или поздно эмигрировать.

Время для рождения оказалось символическим: через полгода после моего появления началась пресловутая ждановская компания. В свои полгода я уже стал свидетелем расправы над литературой. Потом известная борьба с космополитами, «дело врачей». Атмосфера тайной вражды и нетерпимости ощущалась даже в детском саду. После ареста отца и изгнания в коммуналку наша бедность плавно переросла в нищету.

Вопреки расхожему мнению, мы приобщаемся к предкам не тогда, когда умираем, а когда рождаемся. Тут-то они и оказываются за нашей спиной — все эти многочисленные и неведомые родственники, выходцы из разных уголков страны, с провинциальными судьбами, перелопаченными жизнями.

Наконец, вопреки распространённым представлениям о родственной взаимопомощи, мы всегда были почти одни. Родичи страшились помогать друг другу, резко отказывались от случайно эмигрировавших отщепенцев, с твёрдостью отворачивались от репрессированных, старались по возможности слиться со средой.

В детстве моя среда — люди в ватниках, очереди в магазинах, на перекрёстках — инвалиды без рук, без ног, просящие милостыню; серый фабричный двор с кучами металлической стружки, пьяницы, продолженные в их детях, подступающие к горлу запахи детского сада.

Больше всего в факте рождения меня интересуют предки, предшественники. Именно рождение потомка вызывает их из небытия. У каждого человека своё особое отдалённое прошлое.

Мы родились в один день с сестрой — только я на четырнадцать лет позже: я был подарком на её день рождения. У нас с сестрой совершенно разные предки.

У неё — это люди, которые существовали сами по себе, отдельные имена, лица, тени, когда-то промелькнувшие в жизни. Худо ли, хорошо ли, они воспитали множество детей, что-то зарабатывали, что-то теряли, болели определёнными болезнями, умирали от конкретных причин (моя сестра была врачом). Это тёплое слово «родственники». Это — «Ася из Нижнего Новгорода», «Борис из Москвы», «Митя из Казани», «Лёва из Минска». Между Асей и Лёвой может быть расстояние в семьдесят, а то и в сто лет.

Для меня — это люди, которые существовали не сами по себе, а в своих подробностях. Сами по себе они мне чужие и чуждые. Неведомые личности. Холодные слова. Не столь важно, когда они жили. Важно другое: как дедушка выпивал перед каждой едой стопку водки и как ставил её, пустую, на столе перед собой — всегда на одно и то же место. Важны подробности, с которыми моего юного дядю в двадцать втором году скинули с поезда — за то, что большевик и студент. Важно, как у тёти Наты выпирали из туфель толстые ноги.

Ноги тёти Наты выпирали из туфель, как тесто из кастрюли. Как выпирает тесто, я знал с младенчества: мама всегда готовила, я всегда был рядом, на кухне. Плита, дрова, уголь в ведре, кастрюли с кипятком, жгуты мокрого белья — мир моего детства. На кухне меня мыли в корыте. На отогнутом краю жестяного корыта была дырка для гвоздя. Мама тёрла мне волосы отвратительным вонючим мылом, которое нещадно щипало глаза, я засовывал палец в эту дырочку — она отвлекала. Однажды палец застрял, было страшно больно, мама кричала.

Когда я был совсем маленький, мама на меня покрикивала. Это сейчас я могу понять — атмосфера жизни была такова, что только криком можно было заглушить боль. У нас жил огромный — как мне тогда казалось — кот Васька. Васька нас воспитывал. Стоило ему услышать какой-то чрезмерный шум, он бросался к источнику этого шума и впивался в него когтями. Если мама увеличивала громкость радио — большой тарелки, висящей у дверей, — Васька бросался по косяку вверх и пытался разодрать её когтями.

Я боялся реветь — Васька не раз цапал и меня. Потом он исчез, но уроки его остались.

Несколько лет мы жили на казённой квартире, на территории мебельной фабрики: отец после войны был определён туда главным инженером. До войны папа много учился: в Минском сельхозинституте, потом в Казанском, на лесотехническом отделении, потом в Ленинградском Инженерно-педагогическом институте, потом на курсах Лесотехнической академии… Его отец, мой дедушка, до революции был лесопромышленником, занимался продажей леса. Папа пошёл по его следам. При сталинском режиме прошлое рухнуло, и следы эти в конце концов привели в крохотную, полупустую квартирку, которую тут же отобрали, едва репрессивная машина коснулась нашей семьи.

Территория моего младшего детства — кухня и две смежные комнаты этой квартиры, двор при фабрике, закрытый для посторонних, грузовики, на которые я со страхом забирался, многочисленные деревянные кубики и «строительный материал», — льстивые подарки папиных подчинённых. Мне под страхом смерти было запрещено появляться в цехах фабрики, но иногда я увязывался за папой, и, пока он с кем-нибудь разговаривал, крепко держа меня за руку, я с вожделением рассматривал станки: на них с бешеной скоростью крутились деревянные болванки, превращаясь под инструментом токаря в ручки от шкафов, ножки этажерок, круглые подлокотники будущих кресел.

Запах стружки, краски, лака, металла, машинного масла — это существенная часть моего детства. Обоняние и тактильность стали затем существенной частью и всей жизни.

Иногда папа брал меня в кабинет, я устраивался под его рабочим столом и играл в кубики. Меня там никто не видел, и я предавался своим детским мечтам. Однажды к папе заглянул неизвестный человек, увидел, что в кабинете, кроме папы, никого нет, странно сложил пальцы обеих рук так, что получилась решётка, улыбнулся и вышел.

Много позже, уже после возвращения из лагеря, папа расшифровал мне этот жест и этот эпизод. Нанятый органами, никому не знакомый, тот человек ходил по фабрике и терроризировал сотрудников, показывая своим жестом, что их всех арестуют. Так оно и вышло.

В 1951 году папа был репрессирован, якобы за растрату фабричного спирта, получил пятнадцать лет, провёл в лагерях три с половиной года, в пятьдесят шестом был реабилитирован. Мы легко отделались, хотя после войны и лагеря папа уже не восстановился. В молодости он был чемпионом Минска по тяжёлой атлетике.

Я всю жизнь невольно смотрю на руки собеседника. С ногами — другая история.

Всё те же, почему-то так запомнившиеся, ноги тёти Наты… В старости она совсем не сможет ходить и превратится в рыхлую, прокисшую и прокуренную горбушку.

У дяди Зямы жали башмаки — сняв их, он шевелил пальцами в чёрных носках. Я дёргал за один из пальцев, пытался напугать, — через четверть века в ранку на этом пальце попадёт инфекция, дяде Зяме отрежут палец, потом ступню. Он умрёт во время операции, когда ему будут отнимать ногу.

У двоюродной сестры Нины были красивенькие ножки в мягких меховых тапочках. Улучив секунду, я, как щенок, цапал тапок и уносил с собой. Это был трофей, это была сублимация любви.

Добрую часть детства я провёл под столом. Подстолье было миром, из которого я родился. Возможно, у каждого есть ощущение и память такого второго физического рождения. Никто не помнит, как он явился на свет из материнской утробы. В первопамяти её заменяет другой объект: пелёнки, колыбель, кроватка, распашонка, что-то ещё. Для меня явление в мир началось из-под стола.

В доме так тесно, что малыш уползает под стол. С подстольем связан разнообразный мир моего детства: ноги, чулки, носки, брюки, туфли, тапки, игры, уловки, испуги, потешки. Здесь могли начаться комплексы.

Позже один литератор написал: «Писателя кормят ноги». Я могу добавить: «…и память о них».

Моей маме запретили рожать. Я был поздним ребёнком. За спиной отца была война и контузия. За спиной матери — эвакуация и голод. Когда маме было восемнадцать, она попала под лошадь и всю последующую жизнь ходила в корсете. В молодости она закончила курсы медсестёр — это было её единственное образование.

Нас оказалось много, родившихся в сорок пятом, в сорок шестом. Мы дети войны.

Мама рассказывала, что я родился синим, полумёртвым. Правым глазом я почти не вижу с самого рождения. Я вообще левша, только переученный. Всю жизнь нас переучивали, перелицовывали.

Что я увидел левым глазом, когда явился в мир? Мир этот был перевёрнут, я, естественно, не знал, что вскоре он обретёт свои реальные очертания. На самом деле, я, как большинство советских детей, так и остался жить в перевёрнутом мире. За что и приходится ныне расплачиваться.

Ещё одно из самых ранних воспоминаний: сижу на высоком деревянном стульчике перед столом. На груди повязан слюнявчик. На столе передо мной стоит тарелка с отвратительной кашей. Вижу, как алюминиевая ложка зачерпывает кашу и плывёт к моему рту. И слышу мамин голос:

Ехали медведи

На…

— ложка отправляется в рот –

…велосипеде.

А за ним кот

Задом на…

— вторая ложка отправляется туда же –

…перёд!

Так уже в младенчестве в меня входило рифменное ожидание, и связано оно было чуть ли не с физиологией: ложка каши проглатывалась «под рифму». Потом я понял, что именно так образуются в душе зачатки вкуса, меры и такта, что воспитанная подобным образом любовь к поэзии подразумевает (по крайней мере, должна подразумевать) богатство чувств. И это главное, к чему может привести поэтическое воспитание, о котором ныне снова так часто приходится говорить.

Советское детство, по крайней мере, в тех реалиях, с которыми сталкивался я, маленький, — это чувство постоянной и невыносимой тоски. Тоскливый двор-колодец. Тоскливый булыжник улицы Дзержинского. Тоскливый детский сад с резким запахом манной каши. Тоскливое ожидание важных сообщений по радио. Для меня голос Левитана не был голосом войны и победы — это был голос решений и постановлений, враждебных и непонятных слов. Ещё одно тоскливое воспоминание: огромное кирпичное здание: мы с мамой стоим во дворе, перед нами стена и множество окон с решётками. Там, за решётками, бесконечное количество лиц. «Вон папа!» — говорит мама и показывает куда-то наверх. Я ничего не вижу, кроме рук, вытянутых в проёмы окон. Пересыльная тюрьма.

Через три года папу вернули в Ленинград из сибирского лагеря: нужны были специалисты на строительстве сталинских домов. Однажды мы его навестили, и во время свидания папа передал маме что-то завёрнутое в тряпку: это был подарок на мой только что прошедший день рождения. Подарком оказалась гипсовая голова собаки, которую по папиной просьбе вылепил для меня один из его сокамерников.

Эта гипсовая голова долго лежала в ящике с моими игрушками, потом перекочевала куда-то на антресоли, потом во время переездов затерялась среди домашнего скарба, и воспоминание о ней выветрилось из моей головы, занятой уже совсем другими проблемами.

Десятилетия спустя на другой день рождения — двенадцатилетие моего сына — мы купили маленького таксика. Таксик подрастал, и, глядя на него, я всё больше понимал, что именно эта порода генетически заложена в той области моего сознания, где формируется любовь к животным. И вдруг при очередной уборке мне в руки вновь попалась вынырнувшая из небытия гипсовая голова той тюремной собаки. Это была точная копия нашего пса. Оказывается, таксики, которые вошли в мою жизнь, были со мной всегда. И не случайно последний из них, Берримоша, стал моим многолетним соавтором — мы написали с ним немало стихов, в том числе популярную «Щенячью азбуку». В конце концов я решил, что его можно принять в Союз писателей — я внимательно изучил устав Союза: в нём нигде не написано, что писателем должен быть человек.

Детский сад — особая азбука моего детства, она так и просится на бумагу. В детском саду я научился рисовать, ругаться, я столкнулся с детской и взрослой подлостью, ненавистью, трусостью, но также с добротой, пониманием и нежностью.

Самой большой ценностью в детском саду были чернильные карандаши. Я их обожал. Я ходил с синими губами, я слюнявил грифель и однажды нарисовал на лбах моих приятелей большие чернильные звёзды. «Ну вот, — сказала воспитательница. — Теперь мы знаем, кто разрисовал стены в уборной!» И несколько дней подряд я отмывал стены в уборной детского садика, разрисованные не известными мне мальчишками.

Так я впервые столкнулся с тем, что роль карандаша в жизни может таить неведомые опасности. Через много лет мне попался в руки рассказ такого же, каким я тогда был, четырёхлетки. Рассказ такой: «Жил-был писатель. У него не было карандаша. Поэтому он не пил, не ел, не спал, не писал и не какал».

Всё изменилось в жизни, когда у меня появились цветные карандаши. Я утаскивал с книжной полки учебники моей сестры, которая в те годы училась в Педиатрическом институте, и перерисовывал иллюстрации: мышцы, кровеносную систему, но больше всего я полюбил рисовать человеческий мозг. Родители одобряли мои рисовальные штудии, как впоследствии с не меньшим убеждением стали поощрять моё детское стихописание.

Хотя однажды мне сильно влетело. Одной из моих любимых книжек в раннем детстве была тоненькая брошюрка Владимира Маяковского «Это книжечка моя про моря и про маяк». Её страницы я разрисовывал цветными карандашами — не только потому, что любил рисовать: в те послевоенные годы книжки издавались скромно, с чёрно-белыми картинками, а мне хотелось солнца, моря, света, «цветного» звука, которым переполнены стихи.

И ещё мне хотелось, чтобы буквы в книге были большими — такими, как на театральных тумбах, они стали моим алфавитом. Мама уходила в магазин за продуктами, а меня — чтобы не затолкали в толпе — оставляла на видном месте, около такой тумбы, и, пока она стояла в очередях, я водил пальцем по наклеенным афишам и учился читать. Так что первыми прочитанными мною словами были имена драматургов, актёров и названия пьес.

Когда я стал писать для детей, эти ранние воспоминания оказались очень важными. Я понял, что в детских стихах не обойтись без цветных звуков и больших букв. И теперь я стараюсь, чтобы в каждой моей новой книжке они встречались как можно чаще. И ещё одну вещь я понял довольно рано: каждая прочитанная книга (особенно — для меня — книга стихов), если она была «моей», становилась частичкой и моей биографии. С этой точки зрения та книга, которую вы сейчас читаете, насквозь биографична.

Солнца, моря и света мне хотелось с тех пор, когда, ещё совсем маленького, родители отвезли меня единственный раз в моём детстве «на море» — в Лиепаю; было это, кажется, в 1949 году, летом. Я очень любил танцевать под оркестр — помню пустой зал, деревянный настил, музыкантов, барабанщика, он давал мне свои палочки, а я пробовал бить по тарелкам и большому барабану. Так вот, когда я кружился под оркестр на пустом настиле танцевального зала, совершенно завороженный звуками живой музыки, возможно, впервые тогда мною слышанной, а оркестр вдруг умолкал, я не выдерживал этой внезапной тишины и вопил: «Играй! Играй!»…

Этот эпизод я вспомнил много лет спустя, когда прочитал воспоминания Маршака о его детстве: «Нас повели в городской сад, где в круглой беседке играли военные музыканты. У меня дух захватило, когда я впервые услышал медные и серебряные голоса оркестра… Ноги мои не стояли на месте, руки рубили воздух.

Мне казалось, что эта музыка никогда не оборвётся…

Но вдруг оркестр умолк, сад опять заполнился будничным шумом, всё вокруг потускнело — будто солнце зашло за облака. Не помня себя от волнения, я взбежал по ступенькам беседки и крикнул громко — на весь городской сад: “Музыка, играй!”»

Видимо, память детства способна запускать механизмы, работающие в одном направлении. Впоследствии, оказываясь в пространстве между музыкой и литературой, я вспоминал формулу моего маленького сына — когда его спросили, в чём разница между прозой и поэзией, он ответил: «Проза ласковая, а стихи твёрдо-ударные».

Первыми стихами, которые я самостоятельно прочитал, были стихи Самуила Маршака, две его азбуки — «Живые буквы» и «Про всё на свете». Чуть позже пришли другие стихи — Чуковский, Маяковский, Барто… Азбуки Маршака остались в памяти именно как первое чтение. И даже не столько чтение, сколько разглядывание: рисунки В. Лебедева и В. Конашевича завораживали не меньше, чем маршаковские строки.

Когда я сегодня смотрю на эти картинки, мне становится «мучительно больно» за себя маленького. Теперь я понимаю, чем меня чаровали, например, герои Лебедева, — это было зеркало, это был я сам, это были живые ребята, каждым из которых я хотел стать: «Боря-барабанщик», марширующий в такт ударам своих палочек, «Глеб-гранатомётчик» в широких трусах, со спортивной гранатой в руке, «Павел-пограничник» в военной фуражке и с собакой… Всё это были клише:

Цезарь вам картинки вытравит на цинке,

Цинковые доски передаст в печать.

Эти — с сегодняшней точки зрения — неуклюжие, некрасиво одетые, заранее оболваненные дети — это живые образы моего детства, и деться от них некуда.

Маршак — загадочный поэт. Он сам неоднократно подчёркивал свою идеологическую ангажированность — и при этом создал выдающуюся школу детской поэзии, именно ангажированности и не терпящей. Создал — вопреки политическим и своим собственным штампам, поскольку его писательский дар оказался куда богаче и глубже потребы дня. Из этой школы вышли многие наши замечательные детские поэты, например Валентин Берестов, который сохранил и передал одно из завещаний Маршака: «держать звук». Для детского стиха нет, быть может, более важного правила, чем чистота, глубина и искренность звучания. Из него рождается афоризм, уходящий в фольклор.

В течение всей жизни я слышу вокруг себя цитаты из Маршака. «Ты не в Чикаго, моя дорогая!..» — «Это уже просто фольклор, классика!» — восклицал Юрий Карабчиевский в известной статье о Маршаке, опубликованной уже после смерти автора на страницах «Нового мира», статье пронзительно умной и несправедливо жёсткой. Но и Карабчиевскому деваться было некуда: «детям важен в книге предмет разговора и совершенно не важен автор», — замечает он. Верно, не важен, — дети читают стихи, как фольклор, и запоминают лучшие из них, как фольклор. И если взрослые цитируют детского Маршака, — значит, в них сохраняется частичка детства и ещё не всё потеряно. Спросим у любого, кто написал эти строки:

Ослик был сегодня зол —

Он узнал, что он осёл,

— и каждый ответит: Маршак!

Ещё один давний живой образ — патефон. У нас был большой набор пластинок: речи Сталина и довоенная танцевальная музыка. Внушительная стопка пластинок с речами Сталина пролежала неиспользованной до конца шестидесятых: родители не решались от них избавиться: «Выкинешь, а потом соседи донесут!» Зато «Рио-Риту» я слушал ежедневно, утром, вечером, это был мой праздник: я с трудом затаскивал громоздкий патефон на обеденный стол, сам заводил ручку и разве что просил маму вставить новую иглу — заезженная пластинка громко шипела, но божественная музыка уносила меня в иной мир и порою была куда важнее сказок, которые мне иногда читали на ночь.

В мирное время, до ареста отца, вся наша семья — мама, папа, сестра, я и кот Васька — собиралась на кухне вокруг большого обеденного стола, и мы читали по кругу какую-нибудь книжку. Мне больше всего запомнились тоненькие детиздатовские сборнички «Некрасовской библиотеки», ещё довоенные, в жёлто-коричневых переплётах с профилем Некрасова на обложке. Родители знали на память кое-какие фрагменты некрасовских стихов, я не раз слышал, как мама повторяла, стоя у плиты:

Эй, Федорушки! Варварушки!

Отпирайте сундуки!

Выходите к нам, сударушки,

Выносите пятаки!

В три года я уже сносно читал и больше всего любил читать именно стихи, далеко не всегда понимая их смысл, но зато веселясь при точной рифме:

Вздрогнет встречный мужичок,

Жутко станет бабе,

Как мохнатый седачок

Рявкнет на ухабе…

До сих пор помню, как по спине бегали мурашки от этих чудных звуков.

Мужички и бабы вокруг меня были совсем иного свойства. Уличная толпа, крикливые очереди, фабричные пьяницы, дворовая шпана, — впоследствии для всего этого нашлось определение: слободка. Слободка, зона — география и идеология моего детства, до сих пор не исчезнувшие и не избытые.

Им противостояли география и идеология другого мира — книжного. Дома были старые, дореволюционные, побитые временем тома Лермонтова и Шекспира с завораживающими гравюрами. Я доставал любимую бумагу моего детства — кальку, накладывал её на эти гравюры и перерисовывал всё, что попадалось под карандаш. Потом долгие годы находил заложенные в какие-то папки копии красавцев и красавиц, пейзажей и интерьеров — они уже жили своей жизнью и по-своему иллюстрировали то, что оставалось в памяти после чтения. Может быть, тогда был запущен другой механизм — поэтического перевода, которым я со временем стал заниматься.

Лермонтов ещё держался, но Шекспир рассыпался при каждом прикосновении. Корешок отлетал, вытарчивали нитки, которыми были сшиты листы. У меня была своя банка с клеем и кисточка, её приходилось отмачивать в горячей воде.

Запах бумаги и клея — ещё один атрибут моего детства. По инвалидности мама была надомницей — она устроилась в типографию, фальцевала и клеила дома конверты, в которых потом продавали женские чулки. Я ей помогал, а заодно подклеивал свои ветхие книги. Выручала всё та же калька, я научился склеивать ею надорванные страницы.

В то время мне редко попадали в руки новые книжки, в основном, я питался из чужих рук, книги были читанные-перечитанные, так что моя работа книжного доктора растянулась на годы. Правда, таким образом тогда была перепробована вся детская классика — от «Чука и Гека» Гайдара до «Пятнадцатилетнего капитана» Жюля Верна; позже я уже не возвращался к книгам, которые, вообще-то, следует открывать в отрочестве, а сразу же перешёл к взрослому чтению.

На последней странице детских книг, как правило, была надпись, приглашавшая «юного читателя» написать в издательство и поделиться своими впечатлениями о книге. Я писал — но ни разу не получил ответа. Много лет спустя в газете «Ленинские искры», в журнале «Костёр», в издательстве «Детская литература» я время от времени отвечал на письма читателей и старался делать это с неукоснительной точностью: я накрепко запомнил, что мне не отвечали.

А письма попадались замечательные! Одна девочка написала так: «Я хочу обозваться на эту книгу». Вторая написала так: «От этой книги я не смогла отравиться». А третья — так: «Я на эту книгу никакого впечатления не произвела». А один юный любитель природы поделился своим впечатлением: «Я прочитал книгу “Необыкновенный махаон” и теперь знаю, как ловить бабочек, морить их, и наконец сушить».

В раннем детстве, когда ты так близок к земле, мир насекомых входит существенной частью в твою Вселенную. У меня была большая ценность — сачок, но я не столько его использовал по назначению, сколько ходил с ним как со знаменем во главе своего летнего войска: изо дня в день я следил за мощным переселением народов — ползли огромные гусеницы и дождевые черви, копошились в земле жуки, просвистывали стрекозы, с цветами сливались многоцветные бабочки, и все эти личинки, куколки, надкрылья, лапки заполняли детские сны и продлевали лето. Летнее детство огорожено заборами. А там — вожделенное царство, в чужом саду пошмелье, звуки, которые потом переходили в строчки.

Я начал писать довольно рано — в шесть-семь лет. В десять завёл большую амбарную книгу, в которую записывал стихи, а летом закладывал между её страниц листья гербария. Я и сам незаметно превратился в заложника этой книги, она всегда лежала рядом со мной на столе, я брал её на дачу, а потом даже начал таскать её в школу. Но до этого ещё надо было дожить.

До школы я уже хорошо читал и писал, что же до моего детского словаря, то он, в основном, расширялся за счёт, как сегодня бы сказали, обсценной лексики. Мат на мебельной фабрике стоял феерический, грузчики во дворе матерились не меньше, однажды я пришёл из детского сада, залез под свой любимый стол и, по воспоминаниям родителей, стал нещадно браниться. Они разумно отмолчались, и поскольку в семье я ничего подобного не слышал, то осталась эта лексика в глубоком подсознании, и всякий раз, когда попадала в зону слуха, была напоминанием о той, другой зоне, — пролетарско-лагерной.

Не так давно, прочитав антологию современной поэзии, я был в очередной раз удручён обилием бессмысленного мата. И поделился своей печалью с одной знакомой. Она же рассказала: «Когда я была маленькая, мы гуляли с бабушкой в Летнем саду. Однажды на нашу скамейку сели мальчишки и стали материться. Тогда бабушка сказала: “Вот когда я была маленькая и гуляла со своей бабушкой в Летнем саду, такие мальчики были по ту сторону решётки”».

Решётка Летнего сада была границей моего дошкольного заповедника. От дома до Летнего было четыре остановки на трамвае, но каждая поездка туда превращалась в длительный праздник и затягивалась на целый день.

Летний сад очень любила мама. Летний сад был источником тишины и красоты, которые почти не существовали в быту. В Летнем саду был памятник Крылову, почему-то наполнявший меня восторгом: басни Крылова стали ещё одним завораживающим дошкольным чтением.

Вокруг Летнего сада был другой город, другие дома. Но когда я ходил с мамой к её редким подругам, попадал в чужие парадные и чужие дворы, я уже стал понимать разницу между красочным фасадом и нищей коммуналкой, между остатками витражей в богатом подъезде и выбитыми стёклами в комнатах дворовых друзей. Возможно, тогда зарождалась в душе эстетика несовместимости высокой культуры и советской зоны, та, что потом резко аукнулась в отрочестве и юности.

В сентябре 1953 года я пошёл в школу.

Это другая биография, но ниточки её тянутся туда, в дошкольное детство, и всё, что я потом написал, перевёл, придумал и передумал, на что стал опираться и ориентироваться, конечно, пришло оттуда, где на заре цветидесятых я скакал на деревянной лошадке в окружении своих многочисленных друзей — зверей и насекомых, ещё не зная, что уже началась эпоха вымирания бабочек.

Уроки детской поэзии

Эти заметки я начал писать четверть века назад, когда в «Библиотеке поэта» появилась антология «Русская поэзия детям»[1]. Потом вернулся к ним через восемь лет, когда в той же «Библиотеке поэта» вышел уже двухтомник под тем же названием[2]. И вот — ещё годы и годы перерыва (между изданиями, но не в работе составителя), и перед нами уже огромный трёхтомный труд «Четыре века русской поэзии детям»[3], подводящий определённые итоги, но отнюдь не ставящий точку. Работа Евгении Оскаровны Путиловой принципиально ограничивается 2000 годом — а мы живём дальше.

Те, кто любит стихи для детей, читает их, работает с ними, не так уж часто оказываются без дела: и книг, и подборок публикуется у нас немало. Иной разговор — поэтическое совершенство многих таких стихов. Но вот мы получили уникальный сплав «количества» и «качества», удивительный по отбору, объёму, богатству поэтический «текст» — целую антологию русской детской поэзии, охватывающую, помимо фольклора, огромную эпоху отечественной литературы — с 30-х годов XVII века, от «Букваря» Василия Бурцева до детских стихов наших современников, многие из которых вошли в литературу в последней четверти предыдущего столетия.

Впервые собрано воедино столько стихов, предназначенных разновозрастной детской аудитории. Впервые представлены отдельные произведения, не переиздававшиеся после первой публикации, а некоторые — и вообще ещё не добиравшиеся до печатного станка. Впервые в литературный обиход введены имена не известных нам или полуизвестных авторов, писавших специально для детей. Впервые не по разным сборникам, не по разношёрстным журнальным публикациям, а в одном вычлененном из общего русла поэтическом потоке перед нами предстаёт перспектива и традиция русской детской поэзии. Впервые даны (найдены, открыты, прокомментированы) неведомые прежде биографии или важные эпизоды из жизни тех или иных поэтов, писавших для детей, или из бытования некоторых стихотворений, — и также впервые представлено такое количество автобиографий живых или недавно ушедших от нас авторов…

Одних этих «впервые» достаточно, чтобы говорить не просто о конкретном издании, но скорее о представленных благодаря ему основных проблемах детской лирики, которые проясняются при таком в высшей степени интересном и поучительном чтении.

«Четыре века русской поэзии детям» — по большей части антология знакомой многим поэтической классики. Возможно, неожиданным окажется ракурс: выясняется, как много выдающихся поэтов писали и посвящали стихи детям.

Привычное и удобное мышление школьными «обоймами» оставляет за границами обыденного сознания целые пласты культуры. Детская поэзия — при великой и пристрастной любви к ней разных читательских поколений — долгое время жила сегодняшним днём, сегодняшним «набором авторов», привечаемых официальной критикой (а из поэзии XIX века эта критика в полном согласии с партийными решениями вычленяла в стихах «взрослых» поэтов-классиков только те — общеизвестные — мотивы, которые вписывались в советскую воспитательную систему). И вдруг оказывается: какое богатство оставалось нам неведомо — не столько потому, что от многого отреклись, а кое-что было и под запретом, но ещё и потому что руки не доходили. Понадобился подвижнический труд Евгении Оскаровны Путиловой, дабы мы смогли подступиться к тому, чтобы во всей полноте понять и оценить свою традицию.

Читая стихи для детей вековой, даже двухвековой давности, видишь, сколько ценностей уже в наше время было растеряно, забыто, упущено, какие нравственные идеалы, какая поэтическая педагогика, какие глубокие милосердие и сострадание были принесены в жертву социальной назидательности и пионерскому оптимизму. Один из главных уроков чтения антологии — духовное открытие детской поэтической классики.

Мы чаще всего отталкиваемся от ближайшего, более-менее знакомого прошлого, не всегда зная, что было раньше.

С лёгкой руки Евгении Оскаровны, я нередко задаю моей аудитории вопрос: «А когда, собственно, было опубликовано в России первое стихотворение, обращённое к детям?». И многих поражает эта дата — 1634 год, «Букварь» Василия Бурцева. Оказывается, нашей детской поэзии действительно почти четыре века, и собрание столь давних и столь разновременных стихов для детей позволяет выйти за рамки узких профессиональных интересов.

В общих чертах антология «Четыре века русской поэзии детям» демонстрирует, как менялись представления о детстве, как изменялся сам ребёнок, наконец, как менялась поэзия по отношению к ребёнку. И — что, возможно, особенно показательно — как «взрослело» сознание самой детской поэзии.

Этому способствует и позиция составителя: в книгу отбирались не просто стихи, вошедшие в детское чтение, а только те произведения, которые самим автором адресовались детям. Такое принципиальное соображение сформировало структуру антологии. С одной стороны, в неё вошло, прежде всего, всё лучшее, что на протяжении четырёх веков предназначалось для поэтического воспитания ребёнка, — именно лучшее, поскольку обогащение традиции идёт, как правило, «по вершинам». С другой — в антологию не вошла устоявшаяся, с нашей точки зрения, классика, кажется, навсегда ставшая достоянием читателя-ребёнка, но не предназначавшаяся ему изначально. Поэтому тщетно искать на страницах книги, предположим, сказки Пушкина. Зато — сколько забытых стихов, воскрешающих в подробностях жизнь детства и жизнь поэзии!

Чтение «насквозь» даёт возможность не только увидеть корни и ростки будущих откровений детской поэзии, но и выделить целые эпохи штампов, усреднённости, своего рода кича. В самом деле, в антологии встречаются и мёртворождённые куплеты на потребу дня, и зарифмованные назидания, и образцы банального сюсюканья… И это вполне естественно: важна не лакировка, а объективная правда литературы. А что до традиции, то и здесь нужно знать, откуда ведут свою родословную всем известные «как бы» детские стихи, написанные лукавыми взрослыми: все эти «встречалки» и «речёвки» на праздниках, «поздравилки» партийным функционерам, пустопорожние славословия труду, миру, любви и счастью, доморощенные «вирши на воспитание» и прочие произведения детской массовой культуры советского да и постсоветского времени.

Узнавая и постигая такую традицию, узнаёшь и открываешь то, что ей противостояло: стихи А. Шишкова и А. Пчельниковой, Л. Модзалевского и Д. Минаева, К. Льдова и М. Моравской (хотя бы авторов только из первого тома!) — поэтов, не входящих ныне в обязательный круг чтения детской аудитории. Возвращение читателю этих имён — безусловная заслуга составителя и комментатора антологии.

В октябре 2006 года я познакомился с Игорем Семёновичем Коном. Это произошло в Париже — мы оказались за соседними столами в библиотеке «Дома наук о человеке».

Позже Игорь Семёнович прислал мне электронный набор своей уникальной автобиографии «Эпоху не выбирают» (кажется, в бумажном виде эта книга так и не появилась). Я же по горячим следам от этого примечательного для меня знакомства перечитал книгу Кона об этнографии детства «Ребёнок и общество» — в своё время она вышла да и попала мне в руки почти одновременно с первым изданием путиловской антологии.

В этой монографии целый раздел посвящён эволюции понятия и образа детства, истории «осознания детства как особого социокультурного явления»[4]. Кратко характеризуя изменение отношения к ребёнку, учёный отмечает, что именно в XVII и XVIII веках произошло открытие «образа детства», признание за детством самостоятельной ценности. Если в эпоху классицизма, пишет он, ребёнок был ещё на периферии внимания, а в литературе просветительства был всего лишь объектом воспитания, то у романтиков «отношение переворачивается». Раскрывая этот тезис, И. Кон цитирует Н. Берковского: «…романтизм установил культ ребёнка и культ детства. XVIII век до них понимал ребёнка как взрослого маленького формата… С романтиков начинаются детские дети, и их ценят самих по себе, а не в качестве кандидатов в будущие взрослые»[5].

«Усложнение и обогащение граней детских образов, — подчёркивает Игорь Семёнович, — можно считать открытиями художественного познания: раньше таких проблем и свойств либо не знали, либо не умели или не смели изображать, а теперь это делают, и нам ясно, что это правда, так оно и есть, странно, что раньше над этим почему-то не задумывались»[6].

Антология «Четыре века русской поэзии детям» может считаться образцовым свидетельством в пользу размышлений этих учёных. К тому же она располагает к диахроническому чтению, при котором нас поджидают сопоставления и открытия.

Признаться, меня необыкновенно удивило то обстоятельство, что, оказывается (и по текстам, представленным в антологии это отчётливо видно), долгие годы, целые десятилетия детская поэзия, как ни странно, не знала «малого» ребёнка. Первые русские поэты, писавшие для детей, разговаривали с «отроком», поскольку понятие поэтического воспитания входило в жизнь, как мы сейчас понимаем, постепенно, лишь в процессе церковного и светского обучения. «Благоумное отроча», «младый отроче» — так обращается Василий Бурцев к читателям своего «Букваря»:

Сия зримая малая книжица,

По реченному алфавитница,

Напечатана бысть по царскому велению

Вам, младым детем, к научению.

Ты же, благоумное отроча, сему внимай,

От нижния степени на вышнюю восступай…

Слово «дети», произнесённое в самом начале «Букваря», выглядит символически: едва появившись в стихах, обращённых именно к «младым детям», оно тут же уступает место «благоумным отрокам» и появится в детской поэзии куда позднее, на границе XVIII и XIX веков. Утверждение детства не только как социокультурного понятия, утверждение самого по себе ребёнка не только как равноправного члена общества, но как создателя и потребителя художественного слова, — эту роль взяла на себя детская литература. Е. Путилова рассказывает и показывает, как, в частности, детская поэзия становится феноменом русской культуры.

«Для отроков и отроковиц» пишет лицевой, то есть иллюстрированный, букварь Карион Истомин. Его знаменитый «Домострой» посвящён непосредственно ученику, подростку. Если в стихах и встречается определение «малый», то разве что как антоним «большого». Французский историк Филипп Арьес, с которого, как замечает И. Кон, начинается современная история детства, определяет это явление, по сути дела, средневековым сознанием, когда слово и само понятие «ребёнок» «не имело в языке своего современного ограничительного смысла; люди употребляли его так же широко, как мы сегодня пользуемся словом “парень”»[7].

На протяжении XVII–XVIII, да и первой половины XIX века основные потребности малых детей в поэтическом слове удовлетворял только фольклор — как взрослый, обращённый к ребёнку (например, колыбельные или всевозможная поэзия пестования), так и собственно детский, игровой. Причём, естественно, в своём устном бытовании. Первые публикации детского фольклора начали появляться, как известно, только в 30-е годы XIX столетия. Лучшие, наиболее художественные образцы такого фольклора, представленные в книге «Четыре века русской поэзии детям», дают возможность увидеть и оценить истоки авторской детской поэзии.

Между тем «поиск ребёнка» в ней шёл хотя и медленно, но поступательно, следуя за открытиями всей литературы. Подростки, юноши наделялись всё более конкретными человеческими качествами. Если в XVII веке поэты уже обрели, по формуле Монтеня, «способность снизойти до влечений ребёнка»[8], то в следующем столетии детская поэзия делает решительный шаг в сторону «дитяти» и «начинает приближаться к быту ребёнка, к его играм, развлечениям, взаимоотношениям с родителями»[9]. На смену анонимному отроку приходит реальный (часто с именем) герой детской поэзии.

В «Письме к девицам г-же Нелидовой и г-же Борщовой» А. Сумарокова (1774) — обращение к конкретным воспитанницам Смольного института. В «Послании к детям Николушке и Грушеньке» Г. Хованского (1795), в «Хоре детей маленькой Наташе» А. Мерзлякова (1811) наконец появляются малые дети. «Дитя», «младенчик» становятся персонажами стихов М. Хераскова, Н. Смирнова, П. Голенищева-Кутузова, И. Дмитриева. Ровесники и погодки, молодые люди, пронизанные пафосом педагогического преобразования общества, они буквально внесли на своих руках в поэзию XIX века нового персонажа — живого, думающего, переживающего ребёнка.

Но, на мой взгляд, может быть, первым настоящим детским поэтом стал Александр Семёнович Шишков, вошедший в историю литературы разнообразными своими деяниями, однако в качестве автора, писавшего для детей, известный разве что специалистам. Песенки, сценки, монологи из шишковского переложения «Детской библиотеки» немецкого педагога Иоахима Генриха Кампе, и сегодня поражающие блестящей формой, живостью, экспрессией свидетельствуют о том, что с Шишкова начался в русской детской поэзии взгляд изнутри детского сознания. Написанные от лица ребёнка, стихи не только умелы, но и психологически точны:

По самые груди

Иду в глубину.

Эй, добрые люди,

Прощайте: нырну.

Какое приволье

Купаться в реке!

Раздолье, раздолье

В таком холодке.

Смотрите, Петруша

Плывёт на спине;

А там вон Андрюша

Верхом на бревне.

Эй, брат, не свалися

С коня своего;

Держися, держися,

Приляг на него…

Песенка на купанье. <1773>

Трудно себе представить, что этим крепким, «заводным», живым по интонации стихам уже два с лишним столетия! «Понятно, — замечает современный исследователь, — что “переводчик” от души добавлял в книгу своих оригинальных сочинений. Но дело не только в этом. Ведь переводил-то он на язык, которого ещё не существовало! Только по ходу дела Шишков и создавал язык русской литературы для детей: он вырабатывал в ней простой, почти “простонародный” слог — а в то же время слог чуткий и возвышенный; энергичный, задорный — но вместе с тем сердечный, трогательный; слог шутливый, озорной — и, одновременно, полный важных мыслей и серьёзных размышлений. ‹…›

Шишков в “Детской библиотеке” впервые показал те благородные возможности живого народного языка, который через двадцать лет доведёт до совершенства в своих баснях Иван Крылов (не случайно Крылов станет со временем одним из ближайших товарищей и союзников Шишкова), а ещё через двадцать лет — подхватит Александр Пушкин»[10].

Хочу привести ещё одно переложение Шишкова из Кампе; эта «Песенка при спеленании дитяти» — чуть ли не единственный образец подобного жанра в нашей детской классической традиции. Е. Путилова «Песенку» в свою антологию не отобрала, а жаль — вот откуда растут ноги и сегодняшних попыток сочинять авторскую поэзию пестования!

Хоть матушка тебя,

Анюта, пеленает,

Не плачь, она любя

Добра тебе желает.

Пелёнка хоть и жмёт,

Как быть, она полезна,

Покой твой бережёт,

Анютушка любезна.

В дни зрелой красоты

Уже не пеленою

Хранима будешь ты,

Но матерней рукою.

Не сетуй, коль она

Покажется сурова:

То также пелена

Для сердца молодова.

В течение XIX века русская поэзия отрабатывала самые разные приёмы, образы, характеры персонажей, оставаясь верной общегуманистическим представлениям о пороках, добродетелях, идеалах. В рамках этих представлений утверждался положительный герой детской поэзии.

Если сейчас мы больше «отталкиваемся от противного», создаём, по привычке разрушая, то полтора-два века назад главным пафосом детской поэзии, как показывает антология, было дидактическое воспитание христианской нравственности, в крайних своих проявлениях пытавшееся создать незыблемые стереотипы зарифмованной морали. Правда, именно эти «расплодившиеся» крайности привели к тому, что, например, позднее А. Блок, чуткий ко многим поэтическим явлениям, считал «большинство детских книг в стихах» «дилетантскими стихотворными упражнениями»[11].

Но наряду с ними существовала и развивалась подлинная поэзия. Более того: с середины века начинают возникать стихи, которые остаются детским чтением на долгие годы, для многих поколений, некоторые — вплоть до наших дней. Детская поэзия становится популярной. Можно сказать, что её современная история и начинается с возникновения хрестоматийности. «Котик и козлик» Жуковского, «Сиротка» Петерсона, «Раз-два-три-четыре-пять» Миллера, «Приглашение в школу» Модзалевского, многочисленные «Птички» — Туманского, Элизы Эльген, Жуковского, Пчельниковой… Эти стихи, считает Е. Путилова, «первыми ответили потребности ребёнка услышать и сказать о себе… Стихи легко запоминались, их перекладывали на музыку, они переходили в детскую игру»[12]. К этому следует добавить, что, читая антологию, начинаешь понимать «механизм» возникновения популярности детского стиха. Безусловно, должна быть стопроцентная психологическая точность, простота и ясность, но ещё — своевременность появления, созвучие детской и — что немаловажно — родительской среде.

«Птичка» Ф. Туманского, опубликованная в 1827 году и воспевавшая свободу в противовес «темнице», конечно же, воспринималась на фоне постдекабристских умонастроений (внимательный читатель антологии может проследить «птичий сюжет» в русской детской поэзии вплоть до знаменитой «Птицы в клетке» Олега Григорьева). Так же как популярнейшая «Нива» Ю. Жадовской, появившаяся в канун крестьянской реформы, или «Приглашение в школу» Л. Модзалевского, приравнивавшее труд школьника к труду взрослого в духе идеалов 60-х годов, импонировали родителям и наверняка рекомендовались ими детям.

Эти произведения на долгие годы определили «фонд» детской поэзии, но поистине всенародными стали стихи, обращённые к самому юному читателю-слушателю и наделённые всеми чертами и признаками подлинного фольклора. Такие стихи быстро теряли авторство, становились анонимными, как народная поэзия. И если, благодаря многочисленным публикациям, современные родители могут вспомнить, что строки:

Там котик усатый

По садику бродит,

А козлик рогатый

За котиком ходит… —

принадлежат перу Василия Жуковского, а современные дети, внимательно читающие всё ещё популярные «Весёлые картинки», могут знать, что слова самой известной детской песни «В лесу родилась ёлочка» принадлежат Раисе Кудашевой, то, скорее всего, ни родители, ни дети не скажут, что стихи «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…» написал известный в прошлом переводчик и поэт Фёдор Миллер.

Вообще следует отметить значительную частотность крылатых строк русской поэзии, собранных под обложкой антологии. Книга «сопрягает» известные строки с известными и забытыми именами, показывает, какое богатство хранится в детской комнате нашей поэзии.

Ещё один немаловажный урок этого чтения — научиться находить тропинки и дороги, которые ведут во внутренний мир ребёнка. Детская литература знает два пути: «туризм в детство», окрашенный разнообразными чувствами личных воспоминаний, и непосредственное соучастие, слияние автора и его маленького героя. Антология даёт возможность в равной степени оценить оба пути. На мой взгляд, труднее, но короче и богаче оказывается второй.

С точки зрения выросшего взрослого, «детство сияет, как радуга в небе» (И. Никитин). Во многих стихах такого ностальгического характера детский мир — это волшебные грёзы, эфемерные дворцы, готовые рухнуть под натиском суровой действительности. Взрослый делится с ребёнком своим, в основном, не очень-то весёлым опытом. Как же тут не возникнуть последовательной назидательности, незатейливой прямолинейности, которые были свойственны многим произведениям демократического толка. Как правило, это не столько стихи для детей, сколько о них:

Детский мир — великий горн природы…

В нём сердца куёт за веком век;

Из него на труд, на битву с тьмою

В путь идёт грядущий человек!..

А. Фёдоров. Детский мир. 1909

Такой взгляд не «изнутри», а «сверху» или «со стороны» был характерен для многих серьёзных лириков XIX — начала XX столетия, обращавшихся к детям редко и мало, — например, для С. Надсона, Д. Мережковского, В. Пяста, А. Белого. Тем не менее их стихи важны в общем контексте интереса взрослой литературы к детству. Куда оригинальнее выглядят попытки авторов встать на сторону ребёнка, взглянуть на мир его глазами, печалиться и радоваться вместе с ним.

С расцветом детской журналистики происходило интенсивное освоение поэтами детского сознания. И мне кажется в связи с этим, что существенно важными для развития и запечатления «детского сознания» в поэзии стали постепенно вошедшие в традицию публикации, изучение (и семейное собирание) детских речений — совсем скоро это отразится в одной из гениальных книг нашего детства, «От двух до пяти» Чуковского. Сегодня эти речения стали важным объектом научных исследований в лингвистике и культуре детства (особенно плодотворных, когда речь заходит о различиях между нормативной и детской грамматиками) — вот ещё один повод порадоваться и поработать детским писателям![13]

Поэты учились устами ребёнка говорить об окружающем его обществе взрослых и детей, о природе, о жизни. В самой поэзии стало последовательно проводиться разграничение стихов для маленьких и для более старшего возраста, чувство «своей» аудитории становится ценным свойством настоящего детского писателя.

Поэты некрасовской школы открыли и опоэтизировали мир крестьянского ребёнка; поэты других убеждений и направлений, от К. Льдова до Саши Чёрного, очертили куда менее гармоничный и прекраснодушный круг интересов городских детей. Ребёнок не просто восхищается или ужасается, любит или ненавидит — лучшие поэты наделяют его целой гаммой тонких переживаний:

Уж рамы вставили, и вязкой

По всем щелям, со всех сторон

Мы их обмазали замазкой,

И сразу смолк из церкви звон.

Все звуки как-то вдруг застыли,

И стало тихо так у нас,

Как будто мы сидим в бутыли,

Как будто вдруг наш слух погас.

В этих блистательных строчках М. П. Чехова, брата Антона Павловича Чехова (они опубликованы под псевдонимом «Кузнечик», но, судя по всему, принадлежат именно М. П. Чехову), открывается чуткая детская душа, способная на образное постижение ординарной бытовой ситуации.

Стихи для малышей Д. Минаева, П. Соловьевой, М. Пожаровой всё шире и шире раздвигали границы детского сознания, обогащая его новыми предметами реального быта, — в то время как А. Коринфский, К. Бальмонт, С. Городецкий возвращали его в стихию народной жизни, имитируя, иногда весьма удачно, разнообразные формы фольклорного стиха.

Подобная «насыщенность» детской поэзии волей-неволей приводила к появлению в её сообществе подлинных талантов. Антология дарит нам, среди прочих, несправедливо забытое имя поэтессы Марии Моравской, писавшей для детей стихи и прозу в 10-е годы прошлого столетия. Темы, интонация, чистота и звук слова — всё ставит её на почётное место серьёзного предшественника многих открытий советской детской поэзии.

Темы Моравской разными, а подчас и схожими с ней путями развиваются до сих пор. Это и всякого рода, грустный и весёлый, бестиарий, зверинец и животные на свободе, и всевозможные истории с детьми, в частности, популярный мотив бегства, одиночества маленького героя, обиженного взрослыми. При этом, пожалуй, впервые в детских стихах была так последовательно озвучена мягкая, ненавязчивая ирония, оживляющая и чувства, и ситуации:

В блаженном июне, закончив труды,

Мы скинем тяжёлые ранцы

И будем свободны, смелы и горды,

Как в древности были германцы.

Стихами М. Моравской, Саши Чёрного, А. Блока детская поэзия была выведена на уровень лучших поэтических достижений предреволюционной поры. Чего, например, стоит один «Сусальный ангел» Блока, — взрослый читатель к тому же может здесь, как в своё время предположил комментатор Блока Вл. Орлов, проследить за аллюзиями на Андерсена («Стойкий оловянный солдатик») и Леонида Андреева («Ангелочек»); стихотворение тем самым вписывается в главную — гуманистическую — традицию детской литературы:

На разукрашенную ёлку

И на играющих детей

Сусальный ангел смотрит в щёлку

Закрытых наглухо дверей.

А няня топит печку в детской,

Огонь трещит, горит светло…

Но ангел тает. Он — немецкий.

Ему не больно и тепло.

Сначала тают крылья крошки,

Головка падает назад,

Сломались сахарные ножки

И в сладкой лужице лежат…

Потом и лужица засохла.

Хозяйка ищет — нет его…

А няня старая оглохла,

Ворчит, не помнит ничего…

1909

Можно сказать, что детство не только как понятие и объект изучения, но и как непосредственный «герой» лирики повлияло на поэзию символистов — в ней появился взгляд «с высоты» ребёнка, появились мелкие детали и предметы, увиденные его глазами.

Лирика великих поэтов насыщена связями с предшественниками и современниками. Александр Кушнер в стихотворении 2001 года «Современники» замечательно показал, как в «Двенадцати» того же Блока «аукнулся» «Крокодил» Чуковского. Кушнер написал: стихи Блока «подсознательно помнят» Чуковского — и выстроил такую цепочку совпадений:

Гуляет ветер. Порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Через болота и пески

Идут звериные полки.

И счастлив Ваня, что пред ним

Враги рассеялись, как дым.

Пиф-паф! — и буйвол наутёк.

За ним в испуге носорог.

Пиф-паф! — и сам гиппопотам

Бежит за ними по пятам.

Трах-тах-тах! — И только эхо

Откликается в домах.

Но где же Ляля? Ляли нет!

От девочки пропал и след.

А Катька где? — Мертва, мертва!

Простреленная голова!

Помогите! Спасите! Помилуйте!

Ах ты, Катя, моя Катя Толстоморденькая…

Крокодилам тут гулять воспрещается.

Закрывайте окна, закрывайте двери!

Запирайте етажи,

Нынче будут грабежи!

И больше нет городового.

И вот живой

Городовой

Явился вмиг перед толпой.

Ай, ай!

Тяни, подымай![14]

Очередной урок чтения нашей антологии — понимание всей силы и глубины традиции, подхваченной затем советскими детскими поэтами.

Мы уже привыкли к сетованиям на отсутствие во многих детских стихах сюжетности. Изобретать сюжет, писать повествовательное стихотворение по разным причинам стало сложно. Детский поэт перестаёт быть рассказчиком. Акцент сместился в сторону лирической миниатюры, бытовой зарисовки, басни, азбуки, скороговорки, загадки, словесной игры, анекдота.

Но стоит нам втянуться в историю детской поэзии, как мы сталкиваемся прежде всего и именно с сюжетом. На протяжении двух веков русские стихи для детей в основном рассказывались: сказки, баллады, повести в стихах, житейские истории, иллюстрации к Библии, к святым заповедям составляли суть детской поэзии. Н. Некрасов и его последователи обогатили поэтический опыт ребёнка, введя его в круг тем и сюжетов большой поэмы.

«Четыре века русской поэзии детям» заставляют и нас по-новому оценить значение стихотворного повествования в кругу детского чтения. Более того: мы можем вычленить целый ряд особых сюжетов, в разных вариациях проходящих через всю историю детской поэзии (наподобие уже упоминавшегося «сюжета о птичке»), — от самых узких до всеобъемлющих («сюжет» доброты, милосердия, социальной справедливости). Чтение антологии по таким «сюжетам» систематизирует картину мира детской поэзии, наполняет её гармонией, заставляет сравнивать день нынешний и день минувший, извлекая из прошлого нужное и важное для сегодняшней жизни.

Попробуем выбрать из всего многообразия хотя бы два сюжета, наиболее ярко вписывающихся в мир классической детской поэзии, и проследим — пускай бегло и схематично — за их движением, за развитием детской души. Ограничиваюсь первым томом — с этой точки зрения наиболее благодатным для читателя.

Несомненно, самый главный, обширный и богатый сюжет — природа глазами ребёнка. Разумеется, эта огромная тема — и можно разве только коснуться того, как пейзажи, картины, явления живой природы отображали развитие детского сознания.

Почитаем нашу антологию — на первых порах природы как таковой ещё практически нет в авторской детской поэзии. Как в своё время братья Лимбурги «открыли» существование тени и сделали её предметом живописи — так и в детской поэзии ещё предстояло открыть смену времён года, растения, животных. Если в стихах и мелькало нечто «природное», то всего лишь как понятное отроку сравнение, необходимая параллель к нравоучению:

Древо старое трудно пересаждати,

такожде нравы старых изменяти.

Симеон Полоцкий

В литературе классицизма поэт, пишущий для детей, оперировал общими представлениями о природе, свойственными эпохе. По выражению Я. Княжнина, поэт был искусным «списателем естества»: холст, мрамор казались воспитателю куда важнее, чем общение ребёнка с самой природой. «Терны» и «оливы» у М. Хераскова — символы жизненного пути, а не сама жизнь; «небеса лазурны» и «ветры бурны» — антитезы поэзии, а не живое наблюдение. Даже в весьма «сердечной» по тем временам песенке Н. Смирнова «Покинутое дитя» природа всего лишь символический соучастник несчастья:

И солнышко теперь луч светлый скрыло свой,

По маменьке грустит природа вся со мной…

У Н. М. Карамзина в стихах, опубликованных в первом русском журнале для детей «Детское чтение для сердца и разума», зримо расцвели «перси нежныя Природы». Юные чувства становятся сопричастны её миру:

В лугах печаль со мною бродит.

Смотря в ручей, я слёзы лью;

Слезами воду возмущаю,

Волную вздохами её.

С детской поэзии сентиментализма и раннего романтизма природа овладевает сердцами молодых читателей, обретает разнообразные, порой акварельные оттенки, появляется тонко увиденная подробность. Правда, это ещё не ребёнок смотрит — это поэт повествует о вполне взрослых вещах, но внятных и детям. Отсюда и пошла богатейшая лирика природы, составившая славу нашей детской классики.

По-разному шло накопление поэтического опыта. Например, в стихах Л. Модзалевского представители животного мира становятся равноправными участниками детской жизни. Мотылёк, рыбка, жаворонок, соловей, воробьи — у каждого появилось «своё лицо». Но интересно сравнить эти стихи с чуть ранее написанными стихами А. Фета на ту же тему — «Рыбка», «Мотылёк мальчику»: видишь, что Модзалевский, в соответствии со своими педагогическими представлениями, буквально адаптирует Фета, приспосабливает его к более юному возрасту.

А вот в стихах Аполлона Майкова появляются образы, словно открытые самими детьми:

Только жучка удалая

В рыхлом сене, как в волнах,

То взлетая, то ныряя,

Скачет, лая впопыхах.

Это многократно повторенное «ая» оглашает звонким лаем всю строфу — эталонную для детской поэзии.

О Некрасове, Полонском, Плещееве, Сурикове, о Бунине, о Есенине столько уже написано в связи с их детской лирикой природы, что грешно повторяться. Хочу только вслед за Е. Путиловой привести отрывок из письма Плещеева Сурикову, в котором сформулирована общая идея таких стихов, что «по содержанию своему могли быть напечатаны в журнале для детей, т. е. чтобы мотив был взят из природы или чтобы они были сказочного содержания, но с какой-нибудь мыслью, имеющей воспитательное значение»[15]. Несколько позднее о том же писал большой знаток и «подражатель» детской народной поэзии А. Коринфский, утверждавший, что вхождение в мир природы — главная задача поэта, «желающего говорить с будущими людьми»[16]. Этими соображениями и были проникнуты многочисленные описания детскими поэтами родной природы — и в лучших, и в весьма посредственных произведениях.

История детской поэзии убеждает, как легко в стихах о природе клишировать буквально всё, — особенно об этом свидетельствует конец XIX века. Будь это «ясная лазурь», «солнышко-краса», «птичек хоры», «блеск красоты» у Д. Садовникова и А. Боровиковского или — с противоположным знаком — «мертвенный покой», «вой метели», «зловещие тучи» у А. Михайлова.

И всё же юный читатель и его родители или наставники могли искать и выбирать — в зависимости от развития и потребности — незатейливый, но чёткий рисунок С. Дрожжина, его своеобразные стихи-картинки, или эмоционально-философские пейзажи И. Бунина, или, наконец, проникнутые метафорическим мышлением стихи К. Случевского… Сюжет «природа глазами ребёнка» требовал присутствия всех трёх составляющих — не только «природы» и «ребёнка», но и внимательного «глаза». Остроту взгляда, поэтического видения, удивление и восхищение открытым в природе и передают нам детские поэты-классики. Учиться не вредно.

Из конкретных же сюжетов наиболее показателен для традиционной детской поэзии сюжет сиротства. Подробно развитый в XIX столетии, он практически забылся в советскую эпоху. Сиротство отнюдь не ушло из жизни, но долгие годы вытравлялось простое человеческое сострадание; милосердие становилось неудобным для упоминания в печати делом, государственная идеология воспитывала качества, далёкие от сочувствия. Тем полезнее проследить, как детские поэты прошлого отзывались на эту и в наши дни столь злободневную и даже политизированную тему.

Мотив сиротства начинался со слёз и сантиментов. «Покинутое дитя» Н. Смирнова (1795) — «песенка» ребёнка об умершей матери, жалостливый плач, взывающий не столько к сочувствию, сколько к умилению перед благостным и беззащитным детским сердцем. Не избежал нарочитости и столь близкий моему сердцу А. Шишков, попробовав в стихотворении «Нищенькая» (1827) изобразить горе шестилетней девочки, просящей подаяние. Написанное от лица ребёнка, говорящего «взрослым» языком автора, это стихотворение вряд ли претендовало на художественное совершенство.

Поэтически-безыскусным и примитивным выглядит и стихотворение «Сиротка» К. Петерсона. Однако простота и искренность чувства, «жуткая» картина замерзающего зимой бездомного малыша и в то же время милосердие, вроде бы идущее к человеку от божественного устройства мира, — всё щемило сердце читателя:

Вечер был; сверкали звёзды;

На дворе мороз трещал;

Шёл по улице малютка,

Посинел и весь дрожал.

‹…›

Бог и птичку в поле кормит,

И кропит росой цветок,

Бесприютного сиротку

Также не оставит Бог!

Стоило обнажиться состраданию, стоило «выявить проблему», и стихотворение на долгие годы стало одним из популярных, его знали и взрослые, и дети России.

Здесь я позволю себе сделать отступление и передать слово Евгении Оскаровне.

И во вступительных статьях к каждому тому, и в комментариях и примечаниях к текстам она нередко прибегает к чуть ли не детективным рассказам — так возникают в антологии загадочные биографии Р. Кудашевой и М. Пожаровой, или таинственная история М. П. Чехова, как мы теперь знаем, издателя и, возможно, единственного автора журнала «Золотое детство». «Двойной» детектив оказался связан с историей жизни автора «Сиротки» Карла Петерсона и с историей самого стихотворения. «Раскопав» биографию поэта, Путилова показала, как может жить в литературе популярное стихотворение, с его подчас непредвиденным влиянием на реальные судьбы людей:

«Особенный успех, — пишет Евгения Оскаровна, — сопутствовал стихотворению “Сиротка” (1843), оно сразу же приобрело огромную популярность и вплоть до 1917 года, безымянным, оно переходило от поколения к поколению, из уст в уста, трогая сердца людей тем, что взывало к милосердию, к доброте. К нему обращались писатели в разные времена, и оно выявляло разные представления о морали. Так, в повести Помяловского “Очерки бурсы”, написанной через двадцать лет в 1863 году (потрясающей своей человечностью и глубокими размышлениями о детской душе, которая гибнет не только от физических истязаний, но и истязаний моральных), есть эпизод, впрямую связанный со стихотворением Петерсона. В главе “Бегуны” Помяловский описывает приключения семилетнего деревенского мальчика, Фортунка, задумавшего бежать из бурсы. Он решился на такой шаг, не ведая, где найдёт приют, не имея ни копейки денег. Но в сознании его жила песенка, в ней говорилось, как однажды шёл бедный малютка, он был голоден, весь дрожал, но навстречу малютке шла старушка, которая приютила сироту у себя. Полагаясь на такой же случай, маленький беглец отправился в путь, всей душой веря в спасенье, в то, что кто-то добрый тут же протянет ему руку, и сразу же был схвачен солдатом-сторожем. Но сторож этот, который чаще всего был груб и жесток и знал, что за попытку к бегству следовало страшное наказание, по отношению к семилетнему ребёнку неожиданно проявил доброту и не потащил его, как полагалось, к инспектору, а повёл в свою каморку, накормил его, ласково поговорил с ним и мальчик заснул сном птички Божьей. Слышал ли сторож про “Сиротку” или нет, но так или иначе, он проявил себя в духе этого стихотворения.

Минули многие десятилетия, шёл военный 1918 год, и в одном из номеров “Нового сатирикона” под общим названием “Газетная идиллия” появился фельетон Тэффи, “Добрый красногвардеец”. В своём фельетоне журналистка приводила текст из свежего номера газеты, где один из народных комиссаров высоко оценивает доблесть красногвардейцев, и как высший пример этой доблести приводит случай, “когда красногвардеец встретил в лесу старушку и не обидел её”. В поисках оценки этого текста Тэффи обращается к ещё памятному большинству её читателей доброму детскому стишку и создаёт, используя текст “Сиротки”, пародию на ту современную мораль и действительность, которая звучит в словах народного комиссара.

Вечер был, сверкали звёзды,

На дворе мороз трещал.

Тихо лесом шла старушка

Пробираясь на вокзал.

Жутко бедной! Кто жалеет

Старость, слабость, нищету?

Всяк зарежет и ограбит

Боже правый, сироту.

Мимо шёл красногвардеец

«Что тут бродишь, женский пол?»

Но вглянулся и не тронул,

Только плюнул и пошёл.

А старушка в умиленьи

Поплелася на вокзал…

Эту сказку папа-Ленин

Добрым деткам рассказал.

Два эпизода, связанные со стихотворением “Сиротка”, отразили две разные эпохи, два разных мировоззрения, разные представления о морали».[17]

В 60–70-е годы XIX в. тема сиротства входит в круг основных тем демократической поэзии. В стихах А. Плещеева «Нищие», «Детство», «Зимний вечер» вместе с сочувствием звучит призыв помогать сиротам. В стихотворении И. Сурикова «Зимой» ребёнок, потерявший мать, старается утешить в горе отца непреклонным желанием устроить жизнь своими руками, своим трудом: «Зачем мне собою отца тяготить / Кормиться я буду своими трудами…»

Одиночество детства всё чаще переплетается с одиночеством старости. Милосердия требует и сирота-ребёнок, и сирота-старик. Поэты варьируют точки зрения. В стихотворении А. Майкова «Мать и дети» (1884) тема потери и сострадания подана по-новому: не ребёнок оплакивает мать, а мать плачет по потерянной дочери. Религиозные мотивы сопрягаются с простой человеческой скорбью и болью: каково «взятому на небо» дитяти без живой матери?

Ах, у бедной нет там мамы,

Кто смотрел бы из окна.

Как с цветами, с мотыльками

В поле резвится она!..

Об ином повествует Д. Минаев. Герой стихотворения «В детском кругу» (1885) рассказывает про отца, погибшего на войне, и заставляет чванливых богатых сверстников устыдиться. Автор описывает маленького сироту, вкладывая в его уста свою «программу». А в стихотворении «Дайте нам дорогу!» (1887) уже сам юный рыцарь делится своими мальчишескими планами:

Стану заступаться

Я за всех сирот,

Защищая слабых,

Словно Дон Кихот.

Особый идеологический оттенок вносит в эту тему А. Коринфский. Воспоминания о сиротском детстве («Моя мать», 1910) нужны ему, чтобы тривиально соединить слова «мать» и «земля»:

Хоть нянины слова ребёнку странны были,

Но знал я, что в земле — моя родная мать;

И, землю полюбив, я с ней связал понятье,

Что мать она моя…

«Мать-земля» в духе почвеннических устремлений автора становилась символом преодоления несчастной судьбы, сиротства. В те же годы у М. Пожаровой, открывшей огромный мир в маленькой детской, «сиротинкой» становится игрушка, которая просит о внимании, ласке и заботе, как живое существо. Кстати, именно этот мотив был впоследствии растиражирован в советской поэзии, в которой игрушка стала чуть ли не главным персонажем, подменившим человека как объект милосердия.

Сейчас, когда проблема одиночества вновь заявляет о себе во весь голос, опыт детской лирики, посвятившей несколько проникновенных страниц маленькому сироте, становится для нас особенно ценен и поучителен. Мы видим, что детская поэзия, как ничто другое, способна отразить состояние общества, особенно когда нравственность и политика оказываются по разные стороны баррикад.

Фактически весь второй том антологии, посвящённый детской поэзии 20–30-х гг. прошлого века, это описывает и подтверждает. В истории русской культуры детская поэзия и политика — при их внешней отдалённости и кажущейся несовместимости — явления, достаточно друг с другом связанные. Зависимость взрослой поэзии от государства — вопреки ряду категорических деклараций — не подлежит сомнению. Отечественная детская поэзия вписывается в эту зависимость ещё ярче: можно с уверенностью говорить, что её бытование определяется и регламентируется политическим состоянием общества.

Детская субкультура всегда отличалась тем, что в ней «оседали» уже отработанные во взрослой культуре обычаи и представления. В XIX веке детская поэзия шла вослед взрослой, повторяя и множа её художественные достижения и этические установки; в XX столетии её место резко изменилось — она стала «полигоном» для многих поэтов, лишённых возможности реализоваться в тоталитарном обществе. Разного рода запреты начали вытеснять в детскую литературу таланты, стремившиеся сохранить свою индивидуальность и присутствие в культуре (нечто подобное происходило и в советском художественном переводе).

В то время как культура, следуя известному исследованию Й. Хейзинги «в целом становится всё более серьёзной»[18], в детской поэзии главным остаётся примат игры, и детский поэт берёт на себя важную роль проводника и хранителя игровой традиции. Для него очень важен «импринтинг», первичное запечатление, которое впоследствии отражается на всём развитии человека. Писатель, пишущий для маленьких детей, вольно или невольно заполняет эти первые чистые страницы юного сознания. Понятно, что в условиях тоталитаризма детские писатели, которые в игре и сквозь игру говорят о нравственности, занимаются антигосударственным делом. В противовес такой литературе тоталитарное государство «придумывает» и пестует свою детскую литературу, иногда — как показывает история — весьма талантливую.

А талант нередко начинается с пародии, с отталкивания от недавнего прошлого или обрыдлого настоящего. И, возможно, не случайно наша современная детская поэзия начиналась с «передразнивания», пародирования взрослых голосов русских поэтов. Так был задуман знаменитый «Крокодил» Корнея Чуковского — об этом пишет, в частности, М. Петровский: «Система отзвуков превращает «Крокодила» в предварительный, вводный курс русской поэзии. Чужие ритмы и лексика намекают на образ стихотворения, с которым сказочник хочет познакомить маленького читателя»[19]. Тот же исследователь показал, что известные каждому стихи из «Золотого ключика» А. Толстого — тонкая пародия на лирику А. Блока[20].

Однако уже в этих произведениях пародируются не только литературные штампы, но и штампы поведения, а главное — мышления. Не случайно традиция прочтения сказок Чуковского как политического памфлета родилась параллельно с созданием автором своих произведений[21]. Именно такая пародия становится чуть ли не главным творческим методом — у Чуковского и Вольфа Эрлиха, в ранних стихах Маршака и у обэриутов. Нетрудно протянуть ниточку и к нашим дням — к Г. Сапгиру и Э. Успенскому, О. Григорьеву и Тиму Собакину…

Начиная с 20-х годов прошлого века одним из героев детской поэзии (в противовес «героям дня») становится «человек рассеянный», чудак, прежде всего в своём бытовом поведении противопоставленный обществу, существующий сам по себе, по своим, казалось бы, странным законам, — однако при ближайшем рассмотрении эти странности оказывались вполне естественными и человеческими на фоне античеловеческой действительности.

Из более поздних произведений можно назвать написанную в том же духе «Сказку про доброго Носорога» Б. Заходера, где герой стихотворения — «тонкокожий» в противовес своим собратьям, стремящимся всех «раздавить в лепёшку», — так и назван: чудаком. Вспомним, что это стихотворение было опубликовано в начале 60-х, в то же время, когда в наше сознание «вломился» «Носорог» Эжена Ионеско — знаменитая антифашистская пьеса, исследовавшая психологию насилия и подчинения.

Детская поэзия 20–30-х гг. точно зафиксировала значительное общественное явление — чудачество, как форму социальной, внутренней эмиграции. И — противопоставленную ей форму политического и нравственного приспособленчества, особенно внедрявшегося в сознание подрастающего поколения апологетами системы.

Здесь самое время упомянуть «главного детского поэта» советской эпохи Сергея Михалкова. Этому «званию» способствовала и многообразная его общественная деятельность, и то высокое положение, которое он занимал в литературной иерархии, особенно после того как стал автором Государственного гимна СССР. Драматургия и сатира во взрослой литературе, поэтическая публицистика в детской — всё служило режиму в разные его эпохи и при разных обстоятельствах. И часто заслоняло то, что писал молодой талантливый Михалков, которого любили и привечали Маршак и Чуковский. А писал он замечательные стихи — «Песенка друзей», «А что у вас?», «Мы с приятелем», «Одна рифма», «Фома», «Щенок»… Эти стихи вошли в круг любимого малышового чтения, их читали, пели, представляли на сцене, да и сегодня заражаешься их ритмикой и оптимизмом.

В стихах для маленьких Михалков старается говорить очень просто об очень сложном. Это редкий дар, стихи запоминаются, а отдельные строчки становятся своего рода сигналами для обозначения настроения или поступка, свойства характера или определённого события: «Мы едем, едем, едем…», «Я поведу тебя в музей…», «Мамы разные нужны…», «Мы такие с ним друзья — куда он, туда и я…».

За этими строчками — жизнь уже не одного поколения, стихи помимо нашей воли становятся точными знаками времени. Разными знаками. «Стихотворение “Шпион”, — пишет Е. Путилова, разбирая творчество С. Михалкова, — хотел того автор или нет, передаёт характерный для тех лет комплекс: можно было знать, любить человека, дружить с ним чуть ли не всю жизнь, но так же легко можно было принять версию о том, что человек этот враг и шпион и поэтому репрессия его оправдана. Сейчас это звучит особенно трагически, заставляя вспоминать тысячи выдающихся и просто обыкновенных хороших людей, в вину которых автор так легко и бездумно предлагал верить своему читателю»[22].

Знаменитые партийные кампании по переименованию улиц и городов привели к принципиальным неупоминаниям в альтернативной детской поэзии реальных топонимов (при сохранении микротопонимов — Садовая, Сенная, и т. п., — в разное время переименованных) и придумыванием игровых — особенно в поэзии 60-70-х годов, избранно, но широко представленной в третьем томе антологии («Цыплёнок шёл в Куд-кудаки» Эммы Мошковской, «Моя Вообразилия» Бориса Заходера, «Страна Дельфиния» Новеллы Матвеевой, «Вымышляндия» эстонской поэтессы Эллен Нийт в переводе Юнны Мориц — примеров множество!). Юмор переместился в наиболее защищённое место — в язык, в каламбур.

Впрочем «тотальной» пародией на общество в детской поэзии может стать и целое направление в творчестве поэта (например, «Вредные советы» Г. Остера), и — в общих чертах — сам авторский стиль, творческий метод, как это произошло с Олегом Григорьевым. Фактически всё его творчество — это пародия на нравственные установки социалистической действительности. Утрирование, доведение до абсурда реального мира становится формой защиты сознания, прежде всего, детского, от хаоса, алогичности жизни.

Подчас трудно провести границу между детскостью и суровой взрослостью в стихах О. Григорьева. Дети у него — это окарикатуренные взрослые, с замашками записных обывателей. Взрослые же — этакие остановившиеся в своём развитии, невежественные, примитивные «дети». Надевая ту или иную маску, пародируя само сознание такого усреднённого «типа», поэт даёт возможность читателю поиронизировать и над своими собственными недостатками — по крайней мере, открыто их предъявляет:

— Что ты хочешь —

Ватрушку, сыра, мёда

Или лимонада?

— Что вы! Что вы!

Мне так много не надо.

Я только ватрушку макну в мёд,

Положу сверху сыр

И всё запью лимонадом.

Смеховая культура, вобравшая в себя множество традиций от ярмарочного театра до школы Хармса, цементирует книги Григорьева. Вместе с персонажами мы попадаем в нелепейшие комедии положений, которые на самом деле есть наш детский и взрослый быт. Из столкновения нелепости и сермяжности рождается юмор. Жить становится не легче, но веселей.

Вернусь к Игорю Семёновичу Кону. В его упомянутой книге «Эпоху не выбирают» я нашёл такой «воспоминательный» пассаж: «В тоталитарном обществе юноша утрачивает интеллектуальную и нравственную невинность гораздо раньше, чем становится способным к самостоятельному выбору. Коллективизм-конформизм и крайне идеологизированное воспитание развращали нас с детства, официальные нормы и стиль поведения воспринимались как нечто естественное, единственно возможное, а интеллектуальные сомнения и нравственная рефлексия приходили, если вообще приходили, много времени спустя».

В XX столетии детская поэзия больше всего заговорила о свободе и несвободе. Часто — эзоповым языком. Из той же книги Кона: «Подцензурная печать порождала свою особую стилистику и эстетику соотношения текста и подтекста. Расшифровка эзопова языка создавала у автора и читателя чувство особой общности, приобщённости к некоторой тайне. Люди не надеялись на реальные социальные перемены, но сама возможность подумать создавала принципиально иной стиль жизни».

Детская поэзия чутко реагировала на импульсы, порождённые политическим состоянием общества, — и в своих популярных формулах снова становилась достоянием политики. Вспомним, например, как ещё совсем недавно, в 90-е годы, строчки детских стихотворений использовались в газетных заголовках для «разоблачения» взрослой жизни: «Неужели в самом деле мы достаточно поели?», «А у нас гранатомёт. Вот», «Я на Язова не зол, потому что он козёл», «А из вашего окна площадь Красная видна… А из нашего окошка только Ленсовет немножко», «Я бы в брокеры пошёл — пусть меня научат» и т. д. А ведущий телевизионной программы «Вести» так комментировал один из сюжетов: «Завтра, завтра, не сегодня! — депутаты говорят…», перефразируя популярное ещё с 30-х годов XIX века «подражание немецкому» Б. Фёдорова: «Завтра! завтра! не сегодня — / Так ленивцы говорят…».

В недавнем прошлом «жертвами» подобного газетного цитирования чаще всего становились популярные детские песни, ставшие носителями массовой культуры тоталитаризма как культуры подростковости, незрелости. Не случайно в новейшей детской поэзии (равно как в «иронической» взрослой) так широко используются центоны, обыгрываются литературные штампы, «идеологизмы», которые превращаются в детские ужастики и доводят политизированный мир до абсурда.

Детская поэзия 20–30-х годов «зависала» между взрослой идеологией и детским бытом. Первая надзирала и подчиняла, второй использовал малейшую возможность «прорваться» и явиться миру во всей своей звучащей радости, неистребимом удивлении и почтении к ещё оставшимся традициям семейного воспитания.

Во вступительной статье к тому Е. Путилова подробно описала основные направления детской поэзии эпохи — со своими любимыми героями (Чуковским, Маршаком, Мандельштамом, Хармсом, Шварцем) и главными сюжетами (городским бытом, деревенским укладом, праздниками, игрушками, бестиариями, транспортом[23], «ремейками» фольклора).

Особое пристрастие составителя — творчество О. Мандельштама, представленное в антологии значительной по объёму подборкой стихотворений. Известно, что Мандельштам обратился к стихам для детей, скорее, по необходимости, нежели из-за душевной потребности. Но детские стихи обладают уникальным свойством заражать игрой не только читателей, но и самих авторов. Поэтому оставшиеся свидетельства того, что Осип Эмильевич относился к этой стороне своего творчества с энтузиазмом (и даже написал статью о детской литературе) — тому подтверждение.

Если не ошибаюсь, впервые после долгого забвения стихи для детей Мандельштама представила именно Е. Путилова в сборнике «Оркестр», вышедшем в издательстве «Детская литература» в 1983 году и собравшем под одной обложкой «взрослых» поэтов XX столетия, писавших для детей, — от Александра Блока до Юнны Мориц. Отсюда — кругами по воде — стихи Мандельштама стали расходиться по периодике, и то, что имя поэта вошло в репертуар современного детского чтения, подтверждают и произведения, опубликованные в антологии.

Стихи Мандельштама типичны прежде всего характерным для эпохи обращением к «простым предметам» и «вещному миру». Сегодня эти стихи читать, быть может, даже более любопытно, чем некогда:

Чтобы вылечить и вымыть

Старый примус золотой,

У него головку снимут

И нальют его водой.

Медник, доктор примусиный,

Примус вылечит больной:

Кормит свежим керосином,

Чистит тонкою иглой.

А чего стоит эта по-детски подсмотренная картинка завораживающих любого ребёнка «внутренностей» рояля:

Мы сегодня увидали

Городок внутри рояля.

Целый город костяной,

Молотки стоят горой.

Блещут струны жаром солнца,

Всюду мягкие суконца,

Что ни улица — струна

В этом городе видна.

Эти «простые вещи», по замечания Е. Путиловой, «заговорили на все голоса» — «благословенным, наполненным простыми радостями, уютом, теплом» предстал домашний мир. «Все, как будто такие обыкновенные и так примелькавшиеся, предметы приобрели свой темперамент, особую характерность»[24]. Мандельштам писал стихи для детей небольшой период в двадцатые годы — все его детские книги вышли в 1925–1926 годах. И тот «ретро-дух», которые мы сегодня можем уловить и которым некоторые — с понятной ностальгией — могут насладиться, передан именно в этих, «вещных» стихах.

Можно заметить ещё одну существенную особенность: детская поэзия первой половины XX столетия — это, в основном, поэзия крупных форм, почти исчезнувших к концу века. Это стихотворные сказки, поэмы, истории и рассказы в стихах; даже если писались и публиковались короткие стихи, то они складывались в циклы, а циклы — в книги. Не знаю, как переваривались юными читателями длиннющие повествования, вроде «Необычайных приключений товарища Чумички» Р. Волженина, — многое, конечно, определялось талантом автора.

Кажется, в тогдашней детской поэзии всё должно было быть большим: размер и длина стихов, чувства и события, идеи и фантазии — всё укрупнялось согласно регламенту, когда из маленького читателя как можно скорее стремились слепить Большого Гражданина. Законотворцем здесь явно выступал Маршак — но выступал по-своему: «Маршак любил сочинять для маленького читателя большие стихотворения. Абсолютная их доступность и лёгкая моментальная запоминаемость достигались, прежде всего, чёткой, прозрачной композицией. Отталкиваясь в чём-то от кумулятивной сказки, где один эпизод тянет за собой другой и присоединяется к предыдущему, Маршак придал известному приёму больше движения и действия»[25]. Даже обэриуты с их эстетикой минимализма писали «длинные» стихи. С «Игрушек» А. Барто, с малышовых стихов Е. Благининой стала всё чаще и чаще заглядывать в нашу детскую комнату лирическая миниатюра, постепенно отвоевавшая себе значительное место в душах поэтов.

При всей, казалось бы, незыблемости детской возрастной психологии, атрибутика детства меняется и взгляд ребёнка на окружающий мир оказывается в сильнейшей зависимости от современных, куда более агрессивных взрослых стереотипов.

Вместе с этим взглядом меняется и восприятие традиционной детской поэзии. Ко всеобщей радости, вовсю продолжают печатать наших детских поэтов-классиков, но многое уже становится не данью детству, а данью памяти о детстве. Насколько по-прежнему прекрасна дошкольная Барто, настолько же её школьная лирика постепенно, увы, утрачивает поэтическую злободневность: уже нет той школы, о которой так замечательно в своё время писала Агния Львовна, а значит, и нет потребности воспринимать проблемы этой школы через поэзию. Стихи Сергея Михалкова становятся предметом взрослых пародий чаще, чем попадают в поле зрения юного читателя. Становится литературным памятником мой любимый Маршак. Читаю малышам:

Дети нашего двора,

Вы — его хозяева.

На дворе идёт игра

В конницу Чапаева.

………………………

Дети нашего двора,

Чкаловского дома,

Улетали вы вчера

Вдаль с аэродрома.

Тут же вопросы:

— А что такое конница?

— А что такое конница Чапаева?

— А что такое Чкаловский дом?

И самый печальный вопрос:

— А что такое хозяева двора?

(Однажды меня спросили: «А дети, хозяева двора, — это дети местных бандитов?»)

Первоклашки уже ничего не знают и не воспринимают — даже понятие обычного городского детского двора им неведомо.

История советской поэзии уникальна не только великими достижениями, но и многозначительными уроками: в стихах перестаёт «работать» идеология и созданный ей на потребу мир реалий. Но те стихи (в основном — малышовые), в которых живут душа и сердце автора, ближнее окружение ребёнка, незыблемые семейные ценности, а главное — родной язык, остаются по-прежнему нашим действительно золотым фондом.

Не рискую говорить подробно о третьем томе антологии, — будучи участником самого процесса, запечатлённого в этом томе, я лишён возможности оценить перспективу, разве что могу выделить самое для меня существенное: Е. Путиловой удалось отыскать и собрать, возможно, самое значимое, из того, что было написано в стихах для детей во вторую половину прошлого века, вынужденно оставив за пределами книги либо тех поэтов, кто ещё не успел раскрыться по-настоящему, либо тех, кто на время «выпал» из читательского (а главное — издательского!) восприятия. Уже после завершения работы над этим томом в 2000 году, за последние полтора десятка лет, в нашей детской поэзии появились новые имена, каждое из которых заслуживает отдельного разговора. Он и происходит.

Что до самого тома, то мне представляется очень важным «антологическое» возвращение в нашу детскую литературу подростковых стихов Марка Вейцмана, уникального «детского» собрания Иосифа Бродского, лирики Екатерины Серовой или «песенной» классики для детей Новеллы Матвеевой. Любопытно, что в пределах этого тома оказалась собрана (и подтверждены её творческая самобытность и состоятельность) «ленинградская школа» взрослых лириков, в 60–80-е годы серьёзно работавших в детской поэзии (Г. Горбовский, И. Бродский, А. Крестинский, Н. Слепакова, М. Борисова, А. Кушнер; я прибавил бы ещё и детские стихи В. Сосноры и Л. Аронзона, которые в своё время не были опубликованы, но «ходили по рукам»). Процитирую только одно стихотворение — «Дворнягу» Нонны Слепаковой (из её книги «Весеннее воскресенье», 1982), которое я запомнил в чтении автора:

Вышла дворняга

Под дождь из сарая.

Стала дворняга

Сырая-сырая.

Долго дворняга

Сушилась, вздыхая.

Стала дворняга

Сухая-сухая.

Вышла дворняга

Опять из сарая —

Снова дворняга

Сырая-сырая…

И тяжело

Рассказать на бумаге,

Как не везло

Этой бедной дворняге…

Особенностью и несомненным достоинством третьего тома стали автобиографии поэтов, присланные по просьбе составителя, некоторые — уникальные (вроде автобиографии Генриха Сапгира, которую Евгения Оскаровна получила буквально за день до кончины автора); или эссе поэтов о поэтах, например, А. Крестинского о Шибаеве, Л. Мочалова о Слепаковой, В Левина об Орлове; или очередные маленькие исследования, написанные самой Путиловой, — история детских публикаций Глеба Горбовского или воссозданная по переписке биография Ирины Пивоваровой…

Надеюсь, не менее интересно проследить за тем, что происходит в современной детской поэзии с языком, речью персонажей (включённых в тот «карнавал смеха», о котором подробно пишет Путилова), с поэтикой, ритмическим репертуаром, с изменением графики — «формальный» образ детского стиха становится существенной частью его современного восприятия. А сколько подражаний, невольных заимствований, перекличек! Живой поэтический процесс погружает внимательного читателя в море открытий и радости — нисколько в этом не сомневаюсь!

Заканчивая в 2000 году работу над антологией, Е. Путилова отмечала:

«Современная литература последнего шестидесятилетия сделала очень много. Она раскрепостила Слово: оно стало главным героем любого сюжета. Она открыла право на фантазию и приблизила к человеку мир природы и мир животных. Она открыла ребёнку возможность весёлой карнавальной игры, она отдала детству много таланта и любви.

Тем не менее, иногда кажется, что её энергия иссякает, её непосредственная связь с детьми всё больше сходит на нет. Шестьдесят лет — слишком большой срок для единства литературного процесса. Естественно, новые веяния в детской поэзии особенно характерны для последнего десятилетия. Но именно в этот период и стали обнаруживаться “энергетические провалы”. Из детской поэзии активно вытесняются большие литературные формы. Песня, в том числе детская, в том числе бардовская, воспитавшая не одно поколение слушателей и читателей, уже не играет прежней роли. Но, пожалуй, главные процессы произошли на рынке детской книги. Остались в прошлом многомиллионные тиражи сравнительно дешёвых изданий, которые были доступны каждому. Поэтому, увы, остаётся в прошлом то, что объединяло разные поколения: знание детской поэзии, её цитатность, узнаваемость её персонажей. ‹…›

Возможно, XX век в поэзии для детей кончился раньше, чем он кончился хронологически. Возникла пауза. Но история не повторяется. Можно ли найти новое объяснение новой паузе? Можно ли ответить на все возникающие сегодня вопросы, сомнения, недоумения? Вряд ли, должно пройти лет десять-пятнадцать и тогда состояние сегодняшней поэзии можно будет понять и оценить»[26].

Собственно, эти «лет десять-пятнадцать» уже и прошли. Так что слово — за нами. Как бы там ни было, детская поэзия — дело штучное, вот она и пытается противостоять серийному производству культуры, поскольку занимается воспитанием гармонии через образ и слово.

Урок чтения антологии ещё и в том — и это отчётливо показано комментатором, — что включение в круг детского чтения «само собой» происходит не столь уж часто, что, как правило, нужна борьба или настоятельная упорная работа по вовлечению в этот круг лучших стихов. Трёхтомник «Четыре века русской поэзии детям» и проделывает эту гигантскую работу — расширяет, обогащает, а во многом и открывает круг подлинного детского чтения. Надеюсь, безусловная — выдающаяся! — роль антологии в окончательном утверждении поэзии для детей как значительного явления русской литературы и культуры в целом.

Отступление второе

Шарль Бодлер однажды сказал: «Гений — это чётко сформулированное детство»

Лидия Корнеевна Чуковская в своих «Записках об Анне Ахматовой» вспоминает такой занятный эпизод: дети, которым Осип Эмильевич Мандельштам подарил свою детскую книжку, попросили его:

— Дядя Ося, а нельзя ли эту книжечку перерисовать на «Муху-Цокотуху»?

В этом вопросе сформулирована одна из главных особенностей детского восприятия: я люблю то, что знаю, и всегда хочу иметь при себе то, что знаю и люблю.

Маленькие дети — и это всем известно — удивительные консерваторы: они с радостным визгом открывают мир и тут же вычленяют из него всё полюбившееся, стараясь его, как игрушку, никому не отдать.

Это особенно относится к стихам, если, конечно, стихи сопутствуют воспитанию. Кто из нас не был свидетелем того, как маленький любитель поэзии запоем читает какое-нибудь стихотворение — отрывок из той же «Мухи-Цокотухи», или Маршака, или Барто, или Пушкина, — а на вопрос, кто эти стихи написал, гордо отвечает: «Это я придумал!» Или: «Это я сочинил!»

Лет тридцать назад два бельгийца — поэт Пьер Коран и педагог Робер Кюсс выпустили книгу «Рожок для муз», в которой собрали ответы детей на вопросы: «Что такое поэзия?» и «Кто такой поэт?». Отвечали младшие лицеисты, но в их ответах ещё много отзвуков ранних, первых впечатлений от стихов.

Поэзия… «это песня без музыки», — сказала маленькая Коринна; «это история, которая поёт», — сказала Софи; «это словно мячик катится по земле», — ответил десятилетний Жан-Мари; «это радость жизни, которая заключена в тексте», — заметил умудрённый жизнью Марсель; «это утешение, когда я одинока», — вздохнула чувствительная Ширли… «Если не будет поэзии, что нам останется?» — подытожила уже взрослая, двенадцатилетняя Соня.

А кто же такой поэт?

«У поэта длинные волосы и широкие штаны» (Филипп, 10 лет). «Я его представляю красивым, любезным, усатым, высоким, пожилым. Он крепко держится на ногах, а они у него длинные» (Жерар, 11 лет). «Это холостой мужчина, умный, он труженик, он всех любит и часто у него не хватает времени, чтобы выспаться» (Анри, 11 лет). «Поэт красивый. Это мальчик с каштановыми волосами и голубыми глазами» (Анни, 10 лет). «Он размышляет с утра до вечера. Он мало спит и встаёт по ночам, чтобы писать стихи. У него чёрная борода. Поэт любит детей и с нежностью относится к своей жене» (Жоэль, 11 лет). «Поэт?.. Пожалуйста: это Виктор Гюго, он написал все басни Лафонтена!» (Жоан, 10 лет).

На основе этих и многих других ответов авторы книги создали особый «фоторобот» поэта — каким его видят дети (прочитав «Рожок для муз», я часто задаю подобные вопросы и нашим дошкольникам и младшим школьникам и получаю очень схожие ответы). А что сами дети, — скажем, те, что пишут стихи? Каковы они? Кто они — на фоне современной «взрослой» поэзии?

Европейская — в том числе, наша, отечественная, — поэтическая традиция всегда с уважением и любовью относилась к пишущему ребёнку. И сегодня поэзия детей остаётся включённой в общий процесс. На моей памяти, за прошедшие, скажем, полвека только в нашем городе, Ленинграде-Петербурге, вышло несколько больших сборников детского поэтического творчества, всякий раз они оказывались зеркалом, точно фиксирующим духовное состояние общества, — от барачного оптимизма шестидесятых до печального экзистенциализма девяностых. Однако пишущий ребёнок — при всей его индивидуальности — мало чем отличается от «параметров» ребёнка не пишущего: оба требуют словесного — и нередко стихового — общения.

В одной из лекций Зигмунда Фрейда есть показательный пример изначальной установки ребёнка «на голос». «Я слышал, — пишет учёный, — как ребёнок, который боялся темноты, кричал в соседнюю комнату: «…тётя, говори со мной — я боюсь». — «Но что тебе от этого? Ведь ты меня не видишь!» — «Когда кто-то говорит, становится светлее».

Даже не в столь экстремальной ситуации нормальные дети требуют постоянного общения, разговора. Понятно, что любое юное существо, обладающее хотя бы зачатками разума, сориентировано на звук, на голос. Помню, когда у нас тяжело болел маленький таксик, ветеринар, помимо необходимых лечебных процедур, «прописал» неустанное общение со щенком. Это тетёшканье, отвлечение на интонацию было не менее важным лекарством, чем уколы и таблетки. Ребёнок, естественно, не щенок, и разговор с ним — дело непростое, особенно разговор стихотворный, ведущийся посредством поэтического слова, текста, книги.

Конечно, существуют разные дети, по-разному воспринимающие стих как таковой. Опыт показывает, что привлечь ребёнка к стихотворной речи — занятие не такое уж лёгкое, как это поначалу кажется. Для того, чтобы он заинтересовался стихами, нужно, чтобы сработало несколько условий, и одно из существенных — сама поэтическая книга, её устройство, её оригинальность.

Всё-таки наша цивилизация — пока ещё цивилизация чтения, а стихи в нашем семейном воспитании всегда занимали серьёзное место.

Любовь к поэзии подразумевает богатство чувств. И это главное, к чему может привести поэтическое воспитание. К приведённым выше словам Шарля Бодлера, сформулировавшего «детскую основу» гениальности, можно ностальгически добавить слова другого великого француза, Сен-Жон Перса: «Если бы не детство, что бы ещё было, чего больше нет?».

От Робина-Бобина до малыша Русселя

О ленинградских переводчиках и стихотворных книжках

[27]

Однажды французский писатель Роже Кайуа увидел на улице нищего, который просил милостыню.

На шею нищего была надета картонка с надписью: «Слепой от рождения». Роже Кайуа поинтересовался, много ли денег собирает нищий. Ответ был неутешительный.

— Разрешите написать на вашей картонке несколько слов, — предложил писатель. — Может быть, они вам помогут.

Нищий согласился, а когда через пару дней Кайуа снова его встретил, тот бросился ему на шею.

— Что вы написали? — воскликнул слепец. — Мне стали подавать намного больше, чем раньше!

— У вас было написано: «Слепой от рождения», — ответил Кайуа, — а я перевернул вашу картонку и на обороте написал:

«Скоро весна, но я её не увижу».

Эту трогательную историю очень любят рассказывать переводчики поэзии, намекая на то, что одно и то же можно высказать совершенно по-разному и что даже в весьма затруднительных обстоятельствах поэзия может творить чудеса.

Наша детская переводная поэзия — тоже в некотором роде чудо, и, хотя она уже давным-давно вошла в обиход, но ведь ещё столетие назад её практически не существовало. Мы знаем, что сам по себе литературный перевод бытовал в России с XVII века, однако детскому чтению, связанному со стиховым воспитанием, было в нём отведено весьма незначительное место.

Как и детская поэзия, стихотворные переводы для детей долгое время были крошками с барского стола литературы для взрослых.

Понадобилась социальная, эстетическая, языковая революция, переместившая перевод с маргинальных окраин литературы к её центру. Понадобилось, увы, пришествие советской власти со всеми её идеологическими запретами, чтобы детские (и взрослые!) поэты оказались вытесненными в перевод и привели его подспудные силы в мощное движение.

Большое внимание, которое стало уделять правительство Советской России переводной литературе, в том числе фольклору, зарубежным поэтам-классикам, но прежде всего поэтам многочисленных «народов СССР» было неслучайным: «Их имена служили своеобразной идеологической легитимацией режима, который с самого начала объявил себя наследником всей культуры человечества»[28].

Переводчики XIX века методом проб и ошибок нащупывали дорогу к тем принципам художественного перевода, которые были сформулированы только в XX.

Корней Чуковский одним из первых обратил внимание на главную беду переводчиков прошлого: «Начиная с двадцатых годов минувшего века, делом перевода завладели журналы, причём редакторы считали себя вправе кромсать переводы как вздумается». Журналы стали плодить «плеяду равнодушных ремесленников, которые переводили спустя рукава одинаково суконным языком (лишь бы успеть к сроку!) ‹…› Они-то и выработали тот серый переводческий жаргон, который был истинным проклятием нашей словесности семидесятых, восьмидесятых, девяностых годов»[29].

Как повелось, пока взрослые решали свои великие проблемы, дети пребывали в полном пренебрежении.

Им преподносился суррогат. Беспомощные адаптации. Переделки. Перелицовки. Переводы с переводов. В лучшем случае — пересказы фольклористов.

Эпос переводился прозой.

Иногда писалось и нечто поэтическое — «про» и «на» сюжеты популярных западных сказок: «Девочка со спичками» Л. Трефолева или «Песня Золушки» Г. Галиной. Редкими удачами могли стать подражания — вроде уже упоминавшегося «подражания немецкому» Б. Фёдорова «Завтра» («Завтра! завтра! не сегодня — / Так ленивцы говорят…»).

В идеальном случае зарубежная поэзия входила в отроческое чтение через оригинальные стихи выдающихся поэтов — такова судьба некоторых баллад В. Жуковского.

Кажется, на весь XIX век приходится чуть ли не одно детское произведение, переведённое стихами и ставшее популярным для многих поколений юных читателей, — «Стёпка-Растрёпка» немца Генриха Гофмана. Анонимный перевод, появившийся в 1849 году, стал по-настоящему «народным», благодаря приёму, узаконенному впоследствии советской игровой поэзией и школьным фольклором: не страшно, потому что смешно.

Кстати, это отмечал ещё Александр Блок, обративший внимание на схожесть Стёпки и народного Петрушки и предположившего, что «сравнение с Петрушкой совершенно доказывает невинность всех кровопролитий, пожаров и прочих ужасов “Стёпки-Растрепки”»[30]. Блок восхищался «Стёпкой», а ведь прошло три четверти века после его появления в русской детской литературе: вот завидная судьба перевода!

В конце столетия ещё одну попытку популяризировать немецкие стихи предпринял Константин Льдов, переведя книжку Вильгельма Буша «Весёлые рассказы про шутки и проказы»; впоследствии она издавалась и в других переводах, но потребовалось ещё почти пятьдесят лет, чтобы за Буша взялся Хармс и сделал из перевода с немецкого маленький шедевр под названием «Плих и Плюх».

Для этого нужна была школа.

Школа отечественного поэтического перевода «для взрослых» идёт от Н. Гумилева и М. Лозинского, для детей — от С. Маршака и К. Чуковского.

Волею судьбы и истории, образцово-показательная роль для переводчиков детских стихов была отведена английской поэзии.

Уже на исходе жизни С. Маршак, опираясь на свой богатейший переводческий опыт, сформулировал несколько принципиальных положений, относящихся к искусству поэтического перевода. Сегодня они кажутся безусловными — и столь же безусловно нарушаются. Поэтому нелишне перечесть их заново:

«Надо так глубоко чувствовать природу родного языка, чтобы не поддаться чужому, не попасть к нему в рабство. И в то же время русский перевод с французского языка должен заметно отличаться стилем и колоритом от русского перевода с английского, эстонского или китайского.

При переводе стихов надо знать, чем жертвовать, если слова чужого языка окажутся короче слов своего.

Иначе приходится сжимать и калечить фразу ‹…›

Нужен простор, чтобы слова не комкались, не слипались, нарушая благозвучие и здравый смысл, чтобы не терялась живая и естественная интонация и чтобы в строчках оставалось место даже для пауз, столь необходимых лирическим стихам, да и нашему дыханию.

Но дело не только в технике перевода.

Высокая традиция русского переводческого искусства всегда была чужда сухого и педантичного буквализма ‹…›

Ведь стихи выдающихся поэтов переводятся для того, чтобы читатели не только познакомились с приблизительным содержанием их поэзии, но и надолго по-настоящему полюбили её.

Переведённые с английского, французского, немецкого или итальянского языка стихи должны быть настолько хороши, чтобы войти в русскую поэзию ‹…›

Точность получается не в результате слепого, механического воспроизведения оригинала. Поэтическая точность даётся только смелому воображению, основанному на глубоком и пристрастном знании предмета»[31].

Рядом с этими тезисами Маршака легко размещаются знаменитые «заповеди» Чуковского детским поэтам, которые читаются и как заповеди переводчикам детской поэзии. Оба классика ратуют за воссоздание на русском языке звучных, чистых, легко запоминающихся стихов, оба предпочитают буквальному переводу свободный пересказ, оба настаивают на эквивалентной замене образов, на подчинении ритмов и словесной игры задачам, свойственным оригинальной поэзии.

Английские стихи в переводах С. Маршака и К. Чуковского такая же виртуозная обработка стихотворных текстов для детей, какой подверглась зарубежная проза в «Золотом ключике», «Волшебнике Изумрудного города» или «Винни-Пухе», когда вместе с К. Коллоди, Л. Ф. Баумом и А. А. Милном авторство на равных разделяют их русские переводчики и пересказыватели А. Толстой, А. Волков и Б. Заходер.

Позднее Борис Заходер в свойственной ему иронической манере сформулировал подобное отношение к переводу:

Конечно,

Это вольный перевод!

Поэзия

В неволе не живёт…

Загадку великой победы Маршака разгадал Чуковский: «…Маршак потому-то и одержал такую блистательную победу над английским фольклором, что верным оружием в этой, казалось бы, неравной борьбе послужил ему, как это ни странно звучит, наш русский — тульский, рязанский, московский — фольклор. Сохраняя в неприкосновенности английские краски, Маршак, так сказать, проецировал в своих переводах наши русские считалки, загадки, перевёртыши, потешки, дразнилки»[32].

О том же говорит Б. Я. Бухштаб — автор одной из самых ранних статей (1929), посвящённых творчеству Маршака: «Если он сходен с английскими детскими поэтами в склонности к шутке, присловью, присказке, народной песенке, то естественно, что ориентируется он на ту шутку, присказку и песенку, которая бытует в русской устной поэзии»[33].

Ориентация на фольклор в равной степени характерна для переводческой практики и Маршака, и Чуковского. Да Чуковский и сам это неоднократно подчёркивал, защищая свои переводы от ретивой и неосведомлённой критики: «Взрослые, кажется, никогда не поймут, чем привлекательны для малых ребят такие, например, незатейливые деформации слов, которые я позаимствовал в английском фольклоре:

Жила-была мышка Мауси

И вдруг увидала Котауси.

У Котауси злые глазауси

И злые-презлые зубауси ‹…›

Дети именно потому и смеются, что правильные формы этих слов уже успели утвердиться в их сознании.

Мою песенку очень бранили в печати за “коверкание родного языка”. Критики предпочитали не знать, что такое “коверкание” с незапамятных времён практикуется русским фольклором и узаконено народной педагогикой»[34].

И всё же между «английскими» стихами Маршака и Чуковского, естественно, есть разница.

Не только в свойственной каждому как оригинальному поэту собственной интонации или стилистической предпочтительности, что само собой разумеется, но прежде всего в выборе вида и жанра перевода. Маршак большинство своих английских переложений действительно приближает к песенке или к юмористическому стихотворению с почти обязательным эпиграмматическим пуантом в его конце. Чуковскому ближе живой, говорной стих с плясовыми ритмами, раёк, а то и тактовик.

Разные переводческие задачи особенно видны, если сравнить подходы Маршака и Чуковского к одному и тому же английскому оригиналу. Хочу воспользоваться случаем и привести цитату из книги Е. Г. Эткинда «Поэзия и перевод» — тем более, что книга эта вышла более полувека назад и с тех пор не переиздавалась. И попутно отмечу, что первоначально портрет Маршака-переводчика был опубликован Эткиндом в ленинградском сборнике статей «О литературе для детей», так что и он — «из Детгиза»[35].

Вот перевод С. Маршака «Робин-Бобин» (или, как писал переводчик, — с двумя «б»: «Робин-Боббин»):

Робин-Боббин

Кое-как

Подкрепился Натощак:

Съел телёнка утром рано,

Двух овечек и барана,

Съел корову целиком

И прилавок с мясником,

Сотню жаворонков в тесте

И коня с телегой вместе,

Пять церквей и колоколен —

Да ещё и недоволен!

«По-английски всё немного иначе, — пишет Е. Эткинд, — начиная от размера: в оригинале преобладает четырехстопный ямб. К тому же Робин-Бобин съедает совсем не то, что у Маршака, — корову, телёнка, полтора мясника, церковь с колокольней, священника и всех прихожан:

He ate a cow, he ate a calf,

He ate a butcher and a half,

He ate a church, he ate a steeple,

He ate the priest and all the people.

В русском переводе ритм задан хореическим именем «Робин-Боббин». Пожертвовав смешной игрой «a butcher and a half» — «мясник с половиной», которая имеет смысл только благодаря комичной рифме «a calf» (телёнок) — «a half» (половина), переводчик без колебаний присочинил к мяснику — прилавок, да ещё «сотню жаворонков в тесте», да ещё коня с телегой, увеличил число церквей и колоколен до пяти, а главное, придумал последнюю строчку — «да ещё и недоволен», которой нет в оригинале. В английской песенке есть забавные повторения, весёлые рифмы: теперь, с прибавленной последней строкой, они возмещены в переводе…» Перевод К. Чуковского — «Барабек (Как нужно дразнить обжору)»:

Робин-Бобин Барабек

Скушал сорок человек,

И корову, и быка,

И кривого мясника

И телегу, и дугу

И метлу, и кочергу,

Скушал церковь, скушал дом

И кузницу с кузнецом,

А потом и говорит:

— У меня живот болит!

Дочитаем Эткинда: «Имя “Барабек” прибавлено не случайно, и не только для рифмы. Оно напоминает читателю не то о страшном злодее Карабасе-Барабасе, не то о ещё более страшном людоеде Бармалее. С. Маршак, воспроизведя ироническую интонацию подлинника, несколько преобразовал героя песни, который стал просто великаном-обжорой, чем-то вроде Гаргантюа. Вариант С. Маршака добродушный — у него Робин-Бобин проглотил много всякой живности, да ещё и пять церквей с колокольнями, но ведь он не людоед ‹…› Маршак намеренно игнорировал последнюю строку оригинала, где Робин-Бобин становится чудищем: “He ate the priest and all the people” (Он съел попа и всех прихожан)»[36].

Итак, одно и то же стихотворение у Маршака приобретает вид потешки-песенки, а у Чуковского — дразнилки.

Маршак в свойственной ему манере смягчает, сглаживает резкости оригинала, замены реалий множат элементы комического и всё стихотворение превращается в комедию положений; в конце переводчик употребляет тот самый пуант («Да ещё и недоволен!»), который приближает считалку к эпиграмме, сближает фольклор и литературу.

Чуковский, наоборот, «опускает» перевод до низового жанра уличной дразнилки, литературное «съел» — до просторечного «скушал»; разными способами подчёркивает «припевочность» текста: то внутренней рифмой (корову — кривого), то звуковым повтором (телегУ, дУгУ, метлУ. кочергУ), то примечательным сбивом ритма («И кузницу с кузнецом»). И наконец находит более близкую к оригиналу бытовую концовку: «And yet he complained that his stomach wasn’t full» (И жаловался, что живот недостаточно полон) — «У меня живот болит!»

С точки зрения психологии чтения Маршак апеллирует к более взрослому сознанию — Чуковский к совсем малышовому, сознанию ещё не читателя, а слушателя. Возможно, поэтому строчки Чуковского остаются в памяти практически всех, кто узнал его в младенчестве; Маршак же нередко по-настоящему воспринимается, когда в читателе пробуждается эстетическое чувство. И тоже остаётся с нами навсегда. Не случайно Маршак стал чуть ли не чемпионом по «взрослому» цитированию детских стихов и строчек.

Ни в коей мере не противореча друг другу, оба наши классика показали, что такое перевод для малышей во всём его объёме, во всём разнообразии подходов и интерпретаций иноязычного текста. Их творчество стало уроком для последующих переводчиков детской поэзии — в том числе, ленинградских, и в том числе, детгизовских.

Ленинградским испытательным полем для детских переводов послужили страницы «Чижа» и «Ежа».

Годы их издания отнюдь не были эпохой, подходящей для знакомства маленьких советских читателей с зарубежной детской поэзией. Ещё хорошо, что шло знакомство с прозой, — с новыми пересказами фольклора и произведений классической литературы. Особую роль при этом сыграли А. Введенский и Н. Заболоцкий — первый, самый популярный автор «Чижа», своими переработками немецких сказок, второй — пересказами европейской классики: «Гаргантюа и Пантагрюэля», «Гулливера», «Тиля Улен шпигеля».

В насквозь идеологизированные 30-е годы переводная детская поэзия вынужденно обратилась к поэзии «братских народов» — вот, скажем, в «Чиже» и печатались то «Ивасик-танкист» Н. Забилы в переводе А. Введенского, то «анонимная» колыбельная песня Джамбула с её популярным в своё время зачином: «Чтобы ты, малыш, уснул, / На домбре звенит Джамбул…» Безусловным открытием Маршака стало детское творчество Льва Квитко — его стихи чаще всего появлялись на страницах «Чижа», прежде всего, в переводах самого Маршака, затем С. Михалкова, Е. Благининой, даже Д. Хармса.

Малоизвестный ныне перевод Хармса — речь идёт о стихотворении Л. Квитко «Танкист» — хорош тем, что, нисколько не изменяя духу и букве своих оригинальных стихов, Хармс-переводчик и в этом конкретном случае превращает советскую «детскую» идеологию в абсурд, бесконечными повторами (которые сегодня читаются как издевательские) «заговаривая» патриотическую риторику, доводя её чуть ли не до идиотизма. Вряд ли эти черты были свойственны оригиналу, но перевод читается именно так:

Сын сказал: «Послушай, мама,

Я танкистом стать хочу.

Я тогда фашистов, мама,

В пух и прах расколочу».

— Да, сынок, — сказала мать, —

Ты танкистом должен стать. —

Сын сказал: «Конечно, мама,

Я танкистом должен стать.

Я ведь знаю, что фашисты

Лезут к нам со всех боков —

Дай им то, подай им это…

Вот бы дать им тумаков».

— Да, дружок, — сказала мать,

Тумаков им надо дать.

Сын ответил: «Верно, мама

Тумаков им надо дать…»

И т. д.

Свойственную Квитко фольклорную основу стиха — «симметрически распределённые строфы, заполненные одним и тем же словесным узором»[37] — переводчик легким смещением акцентов и интонации превращает в лишённую домашних, семейных обертонов заученную речь, словно доносящуюся из громкоговорителя:

«…Знаешь, мама, бить фашистов

Я всегда, всегда готов».

Мать сказала: — Бить врагов

Будь, сынок, всегда готов. —

Сын сказал: «Конечно, мама,

Я всегда, всегда готов».

Такой барабанной дроби противостоит другой перевод из Льва Квитко, опубликованный в «Чиже» и принадлежащий Н. Заболоцкому.

Это стихотворение «Скрипка», написанное в 1928 году; на мой взгляд — одно из лучших лирических стихотворений для детей, напечатанных в журнале за десятилетие его существования. Вот где действительно народные интонации, характерные, в данном случае, для поэзии на языке идиш, нашли в переводе адекватное выражение! Свойственное Заболоцкому безупречное чувство гармонии передаётся средствами, внятными и близкими одновременно и ребёнку, и взрослому, — черта, которая превратила Квитко в выдающегося поэта. Насколько мне известно, с тех пор этот перевод — по крайней мере, для детей — не переиздавался, поэтому приведу его полностью:

Картонная коробочка,

Три ниточки на ней.

Построю себе скрипочку,

Чтоб было веселей.

На тоненькую палочку

Прилажу волосок.

Играет моя скрипочка,

Пиликает смычок!

Приходит кошка — слушает,

И пчёлка не жужжит,

Лошадка вдоль по улице

Торопится, бежит.

Заботливая курица

Забыла про цыплят.

Беги к цыплятам, курица, —

В жаркое угодят!

Играет моя скрипочка —

Трай-ли, трай-ли, трай-ли!

Воробышки на дереве

Чирикают вдали.

Воробышки на вишенке

Уселись и сидят.

Заденут ветку хвостиком —

И ягодки летят.

И смотрят все на скрипочку

Чудесную мою.

Недурно бы на скрипочке

Сыграть и воробью!

Тра-ляй-ляй, моя скрипочка,

Тра-ляй-ляй, мой смычок!

Бежит к цыплятам курица,

И кошка — наутёк!

Н. Заболоцкий был чутким и совестливым переводчиком[38] — вот и здесь он не только сохраняет все восемь строф оригинала, не только следует «малышовому» духу стихотворения, но даже появление и реакция персонажей необыкновенно точно, как в зеркале, повторены в переводе. Редкая удача! Известно, что Заболоцкий, по словам К. Чуковского, «обещал перевести» и другие стихи Л. Квитко для его книги «В гости», которая вышла в Детиздате в 1937 году, но работа эта, судя по всему, осталась неосуществлённой[39].

Впечатляет сравнение «Скрипки» в переводе Н. Заболоцкого с переводом М. Светлова, вошедшим, благодаря переизданиям, в литературный обиход. Светлов (а уж он-то знал язык оригинала!) куда свободнее интерпретирует текст Квитко, вплоть до того, что приписывает ему восемь собственных строчек в конце стихотворения — строчки замечательные, но они превращают эту чуть ли не фольклорную песенку в детскую философскую лирику:

Не сломал, не выпачкал,

Бережно несу,

Маленькую скрипочку

Спрячу я в лесу.

На высоком дереве,

Посреди ветвей

Тихо дремлет музыка

В скрипочке моей.[40]

Во всяком случае, те, давние, «чижовские» переводы Хармса и Заболоцкого из Льва Квитко заслуживают того, чтобы и сегодня их помнили и издавали в детских сборниках.

И позднее традиции, заложенные Маршаком и Чуковским, были подхвачены ленинградскими переводчиками детской поэзии. Начиная с 50-х годов (в середине которых в Детгизе была создана специальная редакция иностранной литературы), стала расширяться и география переводов, и репертуар произведений, а ряды детских переводчиков пополнились новыми именами.

Особую ленинградскую страницу английской поэзии для детей представляют имена Игнатия Ивановского и Нонны Слепаковой.

«Баллады о Робин Гуде» (1963), «Три лесных стрелка» (1972), «Дерево свободы» (1976) — английские и шотландские народные баллады вошли в детское чтение с лёгкой — действительно, лёгкой, то есть искусной и точной, — руки Игнатия Михайловича Ивановского.

Игнатий Ивановский не изобретал велосипедов, но преумножал традицию.

Мы знаем, что любое поэтическое явление становится школой и методом отношений с миром только при многократном повторении сформулированных приёмов; школа — это множественность. Как переводчик англоязычной поэзии Ивановский, конечно же, из маршаковской плеяды — и тем значительней его работа: он довёл до совершенства перевод английского балладного стиха не единичными, пусть и весьма удачными, пробами, но работая над целыми книгами.

Собранные впоследствии в образцовом томе («Воды Клайда», 1987), эти переводы дают представление не только о сюжетах, но о самом строе народных баллад, о той специфической, «романтизированной» речи героев, которая (и это в своё время показал и доказал Маршак) как с молоком матери впитывается с естественным, правильно артикулированным, живым стихом:

— Скажи, Рейнольд Зелёный Лист,

Что делал ты в лесу? —

Искал тебя, мой господин,

Я весть тебе несу.

Там, за ручьём, олень-вожак,

Невиданный олень —

Зелёный с ног до головы,

Как роща в майский день!

— Клянусь душой, — сказал шериф, —

Оленя погляжу.

— А я, — сказал Малютка Джон, —

Дорогу покажу.

«Робин Гуд угощает шерифа»

Лёгкость балладного стиха оттого и лёгкость, что в нём в удивительном сплаве соединены литературный сюжет и просторечный говорок, краткость описаний и богатство возможных ассоциаций. При переводе всё это представляет многократно умноженные трудности, из которых не так-то просто выйти с честью и «поэтическим» достоинством.

Баллады в переводах Игнатия Ивановского дают нам возможность говорить о свежем поэтическом впечатлении, которое остаётся в душе юного читателя. Я познакомился с этими стихами в юности и хорошо помню собственное «отроческое ликование», вызванное пружинистыми, афористичными строками:

Пустился Робин наутёк

И видит ветхий дом,

А в нём старуха у окна

Сидит с веретеном.

— Откуда взялся ты, стрелок,

И как тебя зовут?

— Моё жильё — Шервудский лес.

А имя — Робин Гуд.

Епископ гонится за мной,

Мы старые враги.

Помочь не можешь, так прощай,

А можешь — помоги.

Старуха Робину в ответ:

— Коль ты и вправду ты,

Прими подмогу, Робин Гуд,

От нашей нищеты…

«Робин Гуд, старуха и епископ»

Несколько позже, в середине 80-х годов, я услышал переводы стихов Алана Александра Милна — поэт Нонна Слепакова читала их на одном из собраний детской секции в нашем Доме писателя. С тех пор ушли от нас и тот давний Дом писателя, сгоревший в одночасье два десятилетия назад, и Нонна Слепакова, а её переводы остались — прежде всего потому, что была в своё время, в 1987 году, выпущена издательством «Детская литература» превосходная книга с прекрасными рисунками Б. Калаушина. Называлась она «Я был однажды в доме», и в неё вошло немало поэтических переложений из Милна, с любовью и талантом собранных и переведённых Слепаковой:

Джон носит

Боль-шущий

Прорезиненный

Портфель,

Джон носит

Боль-шущий

Прорезиненный

Колпак,

Джон ходит

В боль-шущем

Прорезиненном Плаще.

«Так вот, —

Молвил Джонни, —

Вот так

И вообще!»

В этих переложениях очень важны скрытые ремарки переводчика — нам всё время подсказывают, как следует читать стихи: где сделать паузу, где разбить слово пополам, где, как по ступенькам, съехать вниз по строчкам, а где с особым ударением прочитать выделенные большими буквами слова и фразы:

Посередине лестницы,

Посередине ровно,

Ступенька есть волшебная,

Ступенька зачарованная.

Посередине лестницы

Я сяду на ступеньку,

И думать про ступеньку

Начну я помаленьку:

«Я

на полпути

до верха!

Я

на полдороге

вниз!

Ни на улице — ни дома,

Словно в воздухе повис!

Не могу найти ответа —

Помогите мне в беде!

ГДЕ ЖЕ Я?

Наверно, ГДЕ-ТО?

Или ГДЕ-НИБУДЬ НИГДЕ?»

Стихи Милна не раз переводились (вспомним, например, и Бориса Заходера, и появившиеся впоследствии блестящие переводы Марины Бородицкой и Григория Кружкова), но работа Нонны Слепаковой занимает, как мне кажется, особое место в этой «милниане». Мы угадываем и знакомую ритмику английского стиха, и поэтические аллюзии на весёлые и остроумные народные песенки, — и в то же время собственный авторский голос Н. Слепаковой присутствует в этих строчках на равных с голосом английского поэта.

Как всегда, всё дело в таланте.

Нонна Слепакова была наделена замечательным чувством слова и одаривала этим чувством своих взрослых и детских читателей.

Сегодня этот дар воспринимается с особой благодарностью.

Маршак, как мы помним, писал, что «русский перевод с французского языка должен заметно отличаться стилем и колоритом от русского перевода с английского…»

Я втайне завидую переводчикам англоязычной детской поэзии — завидую той бездне юмора, с которой им приходится встречаться (и справляться!), завидую многообразию и в то же время узнаваемости интонаций, завидую традиции и школе.

С французскими детскими стихами всё далеко не так: и переводов кот наплакал, и традиции, собственно, никакой не сложилось, да и поэзия для детей как таковая по большому счёту возникла во Франции разве что в середине XX века. Наши дети, точно их французские сверстники, до сих пор, в основном, читают взрослые стихи французских лириков, вошедшие в круг детского чтения.

Исключение составляет разве что до сих пор признанный первым (да и хронологически чуть ли не первый) профессиональный детский поэт, писавший на французском языке, — Морис Карем. Снимем шляпу перед Валентином Берестовым, по-настоящему открывшим Карема нашим детям.

Вот и издательства, и «Детская литература» в том числе, когда дело доходило до французской малышовой литературы, ограничивались, в основном, публикацией фольклора: многочисленных сказок и очень редких стихов. Из последних в моей памяти остались два примечательных сборника, выпущенных в Ленинграде, — «Галльский петух рассказывает» (1978) и «Малыш Руссель и другие» (1984).

Из давних детиздатовских лет долетел до наших дней только маленький сборник песенок, считалок и небылиц «Сюзон и мотылёк», который перевели Н. Гернет и С. Гиппиус. Но вспоминают о нём не столько тогда, когда речь заходит о текстах, сколько в связи с иллюстрациями В. Конашевича.

Хотя переводчики, вроде, нащупали мягкую игровую интонацию, присущую именно французскому фольклору:

— Который час?

— Двенадцать бьёт.

— Кто вам сказал?

— Знакомый кот.

— А мышка где?

— В своём гнезде.

— Чем занята?

— Штанишки шьёт.

— Кому?

— Супругу своему.

— А кто её супруг?

— Барон Кукарекук!

Вместе с тем французский фольклор — и тут я сошлюсь на мнение специалиста — «давно присутствует в нашем духовном мире, в нашем сознании. Трудно сосчитать, сколько поколений российских детей выросли, сочувствуя Красной Шапочке. И песенку про чудака Каде Русселя мы знали с детства, а потом с удовольствием узнавали её в чарующей музыке балета П. И. Чайковского «Щелкунчик»… А канон «Братец Яков» давно бродит по России, переходя из уст в уста»[41].

Во Франции всё начинается и кончается песнями. Естественно, что и основной корпус французского детского фольклора — песенный. А переводить песни — дело для переводчика самоубийственное. Вот тут и открывается школа кройки и шитья с поисками той меры допустимого, когда перевод переходит в пересказ, в вольный перевод, а то и в стихи, написанные «по мотивам» оригинала.

Вольт Суслов, пересказавший «Галльского петуха», основное внимание в этой книге уделил сказкам. Это справедливо. Но и тот десяток детских песенок из разных французских провинций, что рассыпан по страницам книги, тоже достаточно примечателен.

Суслов пересказал несколько знаменитых песен — «Славного короля Дагобера», «Ла Патт Люзерн», «Кошку тётушки Мишель».

Песню про несчастную матушку Мишель, которая без конца разыскивает своего кота (свою кошку), поёт вся Франция:

C’est la mèr’Michel qui a perdu son chat

Qui cri par le fenêtre à qui le lui rendra.

C’est le pèr’Lustugru

Qui lui a repondu:

— Allez, la mèr’Michel vot’chat n’est pas perdu!

В приблизительно эквиритмическом переводе этот зачин мог бы звучать так:

У матушки Мишель пропал бродяга-кот.

Она зовёт в окошко: «Кто мне кота найдёт?..»

Папаша Люстюгрю

Кричит ей от ворот:

— Э, матушка Мишель, я знаю, где ваш кот!..

Вольт Суслов совершенно уходит от этого сложного ритмического построения, но взамен создаёт пастораль — простенькую, безыскусную, но милую. А главное — легко запоминающуюся, внятную «нашему» уху:

Горько тётушка Мишель

Плачет у окошка:

— Кто найдёт мне, кто вернёт

Беленькую кошку?

А папаша Люстюгрю

Говорит соседке: —

Вашу кошку видел я

В маленькой беседке.

Стало тётушке Мишель

Веселей немножко: —

Ах, несите мне скорей

Беленькую кошку!

Но папаша Люстюгрю

Говорит из сада:

— А тому, кто принесёт,

Какова награда?

Рада тётушка Мишель,

Бесконечно рада: —

Кто мне кошку принесёт —

Поцелуй в награду!

А папаша Люстюгрю

Отвечает хмуро:

— Утром продана она

Скорнякам на шкуру…

Это, конечно, не перевод, а вольный пересказ, но книга «Галльский петух рассказывает» — это книга знакомства и, возможно, первой читательской любви к далёким героям и их стране. Переводчик нашёл близкую нам интонацию, сохранив «опознавательные знаки», свойственные именно французским песенкам.

Ту же задачу решал и Виктор Андреев, пересказавший «Малыша Русселя». В книжку включены самые разные песенки, припевки, считалки, потешки, а среди них мы снова встречаемся с мамашей Мишель и папашей Люстюгрю.

Но переводчик обошёлся с ними по-своему. Во-первых, они превратились в куму и кума. Во-вторых, переводчик сохранил песенную основу текста, с повторами и припевом. Но это уже не пастораль, а весёлая, даже ироническая перекличка героев, в которой слышатся отзвуки народной пляски, хоровода:

Кума Мишель весь день в слезах:

Пропала кошка! Ох и ах! —

Кто киску бедную найдёт,

Того награда тотчас ждёт.

Да-да, да-да, награда ждёт

Того, кто киску мне найдёт.

Кум Люстюгрю промолвил так: —

А что награда — не пустяк? —

Найдите кошку, Люстюгрю,

Вас поцелуем одарю!

Да-да, да-да, кум Люстюгрю,

Вас поцелуем одарю!

Тогда сказал кум Люстюгрю:

— Премного вас благодарю,

Но только я признаюсь вам,

Что продал кошку скорнякам.

Да-да, да-да, признаюсь вам,

Я продал кошку скорнякам!

Фольклор на то и фольклор, что в нём сосуществуют разные варианты одних и тех же текстов, а у переводчиков есть возможность по-разному эти тексты истолковывать. Но, кажется, и в том и в другом случае сохраняется главное: национальное своеобразие, то, что вряд ли позволит «приписать» эти песенки другому народу, другой поэзии.

Долгие годы марку Детиздата — Детгиза — Детлита нельзя было спутать ни с какой другой маркой какого бы то ни было издательства[42]. Ленинградские переводные книжки — и стихи, и иллюстрации — были тому примером. Я их бережно храню в надежде, что придёт время переизданий.

Конечно, переводы старятся, некоторые незаметно переходят в разряд «литературных памятников». А с памятниками следует обращаться трепетно: рядом с этими — книжными — мы росли.

Отступление третье

Мирон Петровский читает Корнея Чуковского — и трудно себе представить более увлечённое и зажигательное чтение

В своё время мне очень повезло: внутреннюю рецензию на мою первую детскую книжку («Лекарство от зевоты», 1979) написал именно Мирон Семёнович Петровский — великий знаток детской литературы, да и не только: с годами я немножко оброс его статьями и — к сожалению, редкими — книгами, а исследование М. Петровского «Книги нашего детства» стало моим настольным. И поскольку второе — 2006-го года — издание этой книги у меня под рукой, хочу продемонстрировать показательный пассаж из послесловия к ней Самуила Лурье, человека пристрастного и никому не дающего поблажек:

«Эта книга не только замечательно хорошо написана (что бывает редко), но и блестяще умна (чего не бывает почти никогда).

Словно состоит не из фраз, а из идей»[43].

В 2002 году «Новая Библиотека поэта» представила уникальное собрание стихотворений Корнея Чуковского — впервые оказалось собранным практически всё его поэтическое наследие: произведения для детей, лирические и сатирические стихи, либо никогда не публиковавшиеся ранее, либо переизданные почти через столетие после их появления в забытых уже ныне газетах и журналах ещё предреволюционной эпохи, наконец, его знаменитые переводы, в основном, из англоязычной поэзии, от английских народных песенок до Уолта Уитмена.

Это издание подготовил, составил, сопроводил подробнейшими комментариями всё тот же Мирон Семёнович Петровский. Он же написал вступительную статью, практически впервые открывающую широкой читательской аудитории поэтический мир Чуковского.

Книга оказалась настолько долгожданной и настолько, увы, малотиражной, что почти сразу стала библиографической редкостью. Так что, упомянув о широкой читательской аудитории, я, пожалуй, погорячился. Во всяком случае, если кому удастся познакомиться с предисловием М. Петровского отдельно, вы всегда можете снять с полки детские стихи и сказки Чуковского (они-то уж у вас есть, я не сомневаюсь!) и сверить свои ощущения с теми, которые испытал и которыми поделился с нами Мирон Петровский.

Хотя, наверное, и здесь я не совсем точен: рассуждения Петровского о Чуковском так многогранны и порой внезапны, что о собственных ощущениях просто забываешь, обращаясь к его открытиям и аналогиям. Помню радость, с которой я ещё в середине 80-х читал «Книги нашего детства», этот блистательный анализ детского чтения от «Крокодила» К. Чуковского до «Волшебника Изумрудного города» А. Волкова. Те, уже давнишние, страницы легли в основу, в частности, и этого, новейшего труда о поэтическом творчестве Корнея Ивановича.

Приведу только один пример (и процитирую — по первому изданию «Книг нашего детства») из внешне парадоксальных, но внутренне очень точных замечаний Петровского о новациях Чуковского. «Удивительно ли, — пишет Мирон Семёнович, — что именно Чуковский открыл и впервые описал… то явление, которое ныне широко известно под названием «массовой культуры», «кича» и т. п. Анализ этого явления в работе Чуковского настолько проницателен и точен, что современные исследования на ту же тему нередко выглядят простым развитием (а то и повторением) идей, заявленных Чуковским на заре столетия. Стоит отметить: аналогичные работы западных культурологов появились лишь два десятилетия спустя, так что приоритет Чуковского в этой области несомненен. И когда слышишь нынешние споры о происхождении слова «кич», о его тёмной этимологии, хочется предложить: пусть это слово, вопреки лингвистике, но в согласии с историей, расшифровывается — по праву первооткрытия — как инициалы первооткрывателя: Корней Иванович Чуковский. Так биолог, открыв новый болезнетворный вирус, даёт ему своё имя.

В «киче» он открыл своего главного врага. Вирус пошлости, эстетическую дешёвку, расхожий заменитель красоты, всякого рода литературный ширпотреб он всегда разоблачал и предавал публичному осмеянию… Чуковский не уставал доказывать, что кичевое искусство — при некотором внешнем сходстве — противоположно демократическому»[44].

Подобными открытиями переполнены работы Мирона Петровского. Тем более, что в центре его интересов оказываются самые разные сюжеты и литературные жанры, — от детской литературы до краеведения, от пародии до романса, от биографии до анекдота или афоризма, «периферийного», как его называет Петровский, жанра официальной культуры. Убедительность всего, о чём он пишет, в том, что пишет он предельно искренне.

В нашем случае, искренность — ещё одна ниточка, ведущая от автора к объекту его исследований. В предисловии к своему первому и единственному прижизненному собранию сочинений, выходившему во второй половине 60-х годов, Чуковский отмечал: «Оглядываясь на свой долгий писательский путь, я нахожу на нём немало ошибок, неверных шагов и провалов. Но одна черта в некоторой мере искупает мои недостатки: абсолютная искренность. В качестве критика я, если бы даже хотел, не умел бы написать о том или ином литературном явлении хоть одно неправдивое слово»[45].

Мирон Петровский, по его собственным воспоминаниям, познакомился с Чуковским зимой 1957 года. В течение долгих лет их близкого знакомства он был свидетелем, прежде всего, самого «процесса чтения», определившего судьбу Корнея Ивановича и ставшего ещё одним фактом его феноменального таланта. «Богатство уровней, “многоэтажность”, разносторонность его читательского восприятия, — вспоминает М. Петровский, — были тем арсеналом, который обеспечивал неожиданную “дополнительность” его суждений. А острая точность этих суждений базировалась на изощрённой и талантливой пристальности, приметливости»[46].

На самом деле, эти слова по всей справедливости следует отнести и к самому Мирону Семёновичу. Он владеет тем же самым искусством чтения и прочтения текста, когда читатель, критик и тонкий исследователь сливаются в один нерасторжимый образ подвижника от литературы.

В давних заметках о Януше Корчаке Петровский писал о свободе выбора, вспоминая о том, как великий польский педагог решительно отказался спасти свою жизнь, не имея возможности спасти жизни своих воспитанников. Если такая свобода подлинна, то от неё невозможно уклониться. «Высокий трагизм последнего выбора Януша Корчака, — замечал Петровский, — ни с чем не сравним, но не следует забывать о том, что нет подвига без подвижника»[47].

Путь «литературного» подвижника вовсе не предполагает конечного высокого трагизма его судьбы. Но в самом этом пути, особенно если он столь долог, как это было в случае Чуковского, немало поворотов, а с ними возможно справиться лишь при полной свободе выбора, что только и может привести к высоким, неповторимым результатам.

Собственно, и выбор Мирона Семёновича Петровского в его литературной работе, выбор сюжетов, и тем, и героев, продиктован удивительной внутренней свободой — вне оглядок на конъюнктуру и злобу дня, поэтому каждую его новую книгу открываешь с чувством предвкушения открытий, в радости от предстоящих аллюзий и в заведомом восхищении от глубоких ассоциаций, столь талантливо формирующих его тексты.

Так и получается, что читать Петровского о Чуковском — это, во многом, откровение, оно подводит нас к явлениям значительной культуры, поэтической, исследовательской и просто человеческой. И к новому, обогащённому пониманию того, что такое поэзия для детей.

Из портретов

По следам золушки

Мария Моравская

В 1911 году появилась книжка, сразу же ставшая знаменитой в литературных и педагогических кругах, — это был пространный обзор Корнея Чуковского «Матерям о детских журналах», критически оценивавший не только работу тогдашних периодических изданий для детей, но и современную детскую литературу в целом.

Особенно досталось поэтам: «Детских поэтов у нас нет, — утверждал Чуковский, — а есть бедные жертвы общественного темперамента, которые, вызывая во всех сострадание, в муках рождают унылые вирши про Пасху и Рождество, про салазки и ручейки, для которых легче пролезть в игольное ушко, чем избегнуть неизбежных “уж”, “лишь”, “аж”, “вдруг”, “вмиг”; для которых размер — проклятье, а рифма — Каинова печать».[48]

Детской поэзии всегда везло на критику, какой бы убийственной она ни была. Чем резче становились критические высказывания, тем продуктивнее в результате оказывался сам процесс поэтического творчества. Десятые годы XX столетия — тому показательный пример. Возбуждённый, в частности, и высказываниями Чуковского, интерес к поэзии для детей привёл к появлению талантливых публикаций, да и сам Чуковский ринулся с головой в детскую поэзию, расцвет которой, по большому счёту, начался с его «поэмы для малюток» «Крокодил» (1917). «Крокодил» стал переводом «на “детский” язык великой традиции русской поэзии от Пушкина до наших дней»: «Обилие голосов и отголосков русской поэзии — от её вершин до уличных низов — превращает сказку в обширный свод, в творчески переработанную хрестоматию или антологию, в необыкновенный “парафраз культуры”».[49]

Понятное дело, в этот «парафраз культуры» входили и отголоски лучшего в детской поэзии из того, что создавалось рядом и параллельно с ним, Чуковским. И сказочные миры символистов, прежде всего К. Бальмонта и А. Блока, и фольклорные мотивы С. Городецкого, и поэтические открытия О. Беляевской, М. Пожаровой или П. Соловьёвой… Здесь же можно найти отзвуки и той городской лирики, с которой появилась в детской литературе Мария Моравская, чья книга «Апельсинные корки» Чуковскому, как он вспоминал впоследствии, очень понравилась.

Имя Марии Людвиговны Моравской было почти забыто и на долгие годы вычеркнуто из истории литературы. Она родилась в Варшаве в 1890 году, принимала активное участие в литературной жизни Петербурга 1910-х годов, в 1917-м эмигрировала, оказалась в Америке, сотрудничала с американскими журналами, печатала на английском языке рассказы, статьи и очерки. В 1927 году в Нью-Йорке также на английском был издан её роман «Жар-птица» о петербургской жизни 1910-х годов; умерла она то ли в 1947-м в Америке, то ли в 1958-м в Чили…[50]

Моравская возникает в ближнем кругу М. Волошина и Н. Гумилёва, за три предреволюционных года она выпустила семь книг (в том числе — две детских: книгу стихов «Апельсинные корки» и книгу рассказов «Цветы в подвале»), замеченных критикой. Её работа в детской литературе оказалась плодотворной. Моравская публиковалась в лучших журналах своего времени — «Галчонке» и «Тропинке»; в последнем она дебютировала как детский поэт в 1911 году и нередко печаталась под псевдонимом Рики-Тики. Сборник её стихов «Апельсинные корки» с впечатляющими иллюстрациями С. Чехонина увидел свет в 1914 году. Сборник ещё дважды переиздавался — в 1921 году в Берлине и в 1928 году — в сокращённом варианте — в московско-ленинградском «Гизе», после чего стихи Моравской, так и не став достоянием широкой детской аудитории, были преданы забвению.

Их открытие для современных читателей произошло только в 1989 год у, в первом издании антологии Е. О. Путиловой «Русская поэзия детям», и они сразу же стали достаточно широко переиздаваться. И это понятно: Моравская оказалась своеобразным поэтом, она ввела в обиход ряд тем и сюжетов детской лирики, а интонация отдельных её стихов звучит на удивление современно.

Понятно также, почему советские издательства не привечали Марию Моравскую: её детское творчество можно назвать лирикой сострадания и утешения, а они-то и отвергались в угоду фальшивому социальному оптимизму. В самом деле, то у неё «неудача», то «грустная история», то «непогода»; охотник у неё «пленный», а маленький герой — «беглец», страдающий от несправедливости. «Запасусь опять слезами», — говорит обиженный взрослыми ребёнок, и читатель готов разделить с ним его маленькое горе. Название книжки — «Апельсинные корки» — становится не только символом тоски по экзотике, но и возможностью выказать взрослым свою обиду от одиночества: «побрызгаю глаза» оставшимися каплями сока и «буду плакать»…

Горько жить мне, очень горько, —

Все ушли, и я один…

Шебаршит мышонок в норке,

Я грызу, вздыхая, корки, —

Съел давно я апельсин.

Час я плакал — длинный-длинный, —

Не идёт уже слеза.

Я побрызгаю глаза.

Запасусь опять слезами,

Буду плакать хоть полдня, —

Пусть придут, увидят сами,

Как обидели меня.

Даже в самых малышовых стихах поэтесса пестует сочувствие к ещё неумелым утятам, к шмелям, у которых «лапочки болят», к медвежатам, которые рождаются в зимнее ненастье, к волчице, у которой отняли волчонка, или к ослёнку в зверинце, который нуждается в защите «взрослого» бизона… Жалость — вполне понятное и доброе чувство, и к нему совсем не стыдно взывать.

Именно жалость становится одной из основных тем её взрослой лирики:

Жалят меня жала мельче иголки,

Оставляют ранки на долгий срок.

Меня волнуют срубленные ёлки

И заблудившийся щенок.

Утром я плакала над нищенкой печальной,

И была колюча каждая слеза!

Разве так уж страшно быть сентиментальной,

Если жалость давит глаза?

Жалость, одиночество, а также очень сильная в её стихах тема странствий, побега от действительности становятся достоянием и детских стихов Моравской. «Порвать путы ребячества, вырваться из “детской”, обрести самостоятельность, жить активно, отчаянно, интересно — об этом, быть может, впервые заговорила в своей поэзии Моравская. Герои её стихов делятся на тех, кто боится мамы из-за того, что “Разорваны штанишки и волосы в пыли”, и тех, кто томится в скучной “детской”, кому надоела излишняя опека взрослых. Пусть попытка Гриши (“Беглец”) бежать кончается неудачей, а сам он неловкий и маленький (похожий на чеховского героя из “Мальчиков”), но всё это освещено в стихотворении добрым светом, увидено любящим и восхищённым взглядом сестрёнки, в глазах которой он всё равно герой. Очарование “детской” полностью разрушено: герою Моравской там душно, тоскливо, одиноко».[51]

Из взрослой поэзии в детскую перешёл и мотив сиротства, «мотив Золушки» — её излюбленной героини, с которой она себя постоянно сравнивала, — «именно его наличием в художественном мире писательницы мы склонны объяснять чуткое и бережное отношение к миру детства и необычайно лёгкое проникновение в него, свойственное её стихам и необычное для детской поэзии её времени».[52]

Удивительно, как со стихами Моравской перекликаются — интонационно или сюжетно — стихи, написанные много десятилетий спустя. Её страна Апельсиния, «где, как синька, море синее», тут же вызывает в памяти замечательную страну Дельфинию Новеллы Матвеевой, а, скажем, «Похороны цыплёнка» — строки Олега Григорьева («Про птичку»). А вот стихотворение «Хочу котёнка» (опубликованное в 1918 году, а потому не вошедшее в «Апельсинные корки») — с ним можно сравнить целую антологию схожих по теме ламентаций современной детской лирики:

Кто ты? Бархатный медведь?

Ну и спи в покое.

А мне хочется иметь

Что-нибудь живое.

Надоели куклы все,

Поезд мой мудрёный…

Будто белка в колесе,

Вертятся вагоны.

Пикнул птенчик заводной

Так противно-тонко…

Уберите всё долой,

Дайте мне котёнка!

Точные по психологизму стихи Марии Моравской, в центре которых оказывается ребёнок как таковой, не только со своими детскими радостями, но прежде всего — с печалями и заботами, ребёнок, противопоставленный миру взрослых, ищущий понимания не столько у них, сколько, скажем, у окружающих его животных, или спасающийся в мире собственной фантазии, делают поэзию для детей Моравской понятной и востребованной. Особенно сегодня.

Старая Одесса. Начало XX века

В 10-е годы прошлого века вместе с Моравской стали писать стихи для детей ещё два поэта, чьё творчество стало значительным явлением русской детской литературы, Саша Чёрный и Вера Инбер. И вот что любопытно. Все трое были одногодками — родились в 1890 году. И все трое провели своё детство и отрочество в Одессе: Саша Чёрный и Вера Инбер были одесситами по рождению; Мария Моравская в двухлетнем возрасте потеряла мать, и отец, женившись на сестре матери, перевёз семью в Одессу. Отношения с тёткой-мачехой не сложились; в пятнадцать лет Мария покинула родительский дом и уехала в Петербург. В пятнадцать лет убежал из дома и Саша Чёрный, тоже впоследствии оказавшийся в Петербурге.

Почти полтора десятилетия они жили рядом, ходили по тем же самым улицам. вдыхали не только черноморский воздух, но и ту неповторимую атмосферу одесской жизни и культуры своего времени, — эти сначала дети, а потом подростки, ставшие со временем поэтами. Мы знаем, как важны для детского поэта впечатления детства и отрочества, и то, что эти впечатления были для всех троих во многом схожими, даёт возможность предполагать, по крайней мере, родство истоков, отразившееся позже в языке, интонациях, в том реализме жизненных ситуаций, которыми они обогатили поэзию для детей, а во многом и стали в ней первопроходцами.

И когда героини и герои Марии Моравской — будь то её взрослая лирика или стихи для детей — тоскуют по южным тёплым странам, то этот «побег на юг» не только дань литературной экзотике, в которой её упрекали, но, возможно, прежде всего, тоска по вполне реальному детству, которое, вопреки всем обстоятельствам, осталось в её душе как не доигранная, не исхоженная до конца Апельсинная страна:

Там превкусные орехи,

И на листьях мягко спать,

И не надо для потехи

Под шарманку танцевать.

Простые вещи

Вера Инбер

Владимир Маяковский называл Веру Инбер «фарфоровой чашечкой».

Александр Блок писал, что в некоторых стихах Инбер он ощутил «горечь полыни, порой настоящую».

Эдуард Багрицкий увидел в её лирике «детски-просветлённое настроение».

Эти хрупкие определения соответствуют той трогательности, нежности, тонкости, которые внесла молодая Вера Инбер в русскую поэзию. Её первые книги — «Печальное вино» (Париж, 1914), «Горькая услада» (Петербург, 1917), «Бренные слова» (Одесса, 1922) — можно назвать, воспользовавшись её собственной метафорой, «цветами на сером асфальте города».

Вера Михайловна Инбер родилась в Одессе в 1890 году, ушла из жизни в Москве в 1972.

Те, кто о ней писали, отмечали поразительную несхожесть её поэтической юности (в которой главенствовали слова «талант» и «любовь») и всей её дальнейшей жизни (в которой царило слово «страх»). Близкая родственница Льва Троцкого, высланного в 1928 году из СССР, а затем убитого, она была вынуждена, опасаясь за свою судьбу и судьбу семьи, превратиться чуть ли не в литературного чиновника, истово радеющего за дело Ленина-Сталина и возносящего бездарные хвалы партии и режиму.

Поэзия такого не прощает. В начале 1935 года она записала в дневнике: «В искусстве, как и в природе, главное — это отбор. Выживают наиболее отобранные»[53]. Её отобрали, она выжила, стала орденоносцем и лауреатом Сталинской премии, её стихи о войне входили в советские хрестоматии. Но осталась Инбер в истории литературы не этим, а ранними рассказами и стихами (среди которых многие люди старшего поколения наверняка вспомнят популярные, ставшие чуть ли не городским фольклором песенки — о девушке из Нагасаки, о Вилли-груме или о маленьком Джонни, у которого «горячие ладони и зубы, как миндаль»).

Была ещё одна поэтическая отдушина, которую можно назвать маленькой удачей её литературной судьбы, — стихи для детей. Их немного, хотя она обращалась к ним и в десятые, и в двадцатые, и в сороковые годы, затем они стали издаваться отдельными сборниками, порою с добавлением «взрослых» стихов про войну, и некоторые (в том числе получившие широкую известность «Сороконожки», «Моя девочка», «Поздно ночью у подушки…», «Сеттер Джек», «О мальчике с веснушками», «Колыбельная») у многих на слуху.

Правда, ещё в двадцатые годы вышли три тоненькие брошюрки со стихами про «обычные» профессии и «простые» вещи — с тех пор, кажется, эти стихи не переиздавались, разве что Е. Путилова включила некоторые из них в свою антологию «Русские поэты детям». Между тем и эти стихи Инбер (а может быть, прежде всего, — именно эти её стихи) представляют нам незаурядного детского поэта, со своей неповторимой интонацией, ритмикой, словарём. Думаю, даже не вдающийся в подробности читатель определит, в какую эпоху стихи написаны, — столько в них подчас неуловимых, но явственных примет и деталей времени:

Чайник усерден в работе,

И ростом он не высок.

У чайника круглый животик

И нет совершенно ног.

Это не слишком красиво,

И у чайника странный вид,

Но зато вполне справедливо,

Раз он всегда сидит.

У чайника круглая крышка

И очень красивый нос,

Но когда у него одышка,

Он дышит, как паровоз.

Он часто совсем некстати

Закутывается в пар.

Один у него приятель,

Да и тот самовар.

И тоненько, как волос,

Поют они вместе порой:

У самовара первый голос,

А у чайника — второй.

И о чайнике еженощно

Возникает на кухне вопрос.

И бранят его там за то, что

Он задирает нос.

Судят его строго

Все, и даже кувшин.

А чайник молчит: их много

А он совершенно один.

Вера Инбер писала для детей в духе маршаковской школы: школа эта ввела в широкий обиход рассказ или повесть в стихах — сюжетную историю, написанную скорее по законам прозы, чем лирического стиха, однако со всей атрибутикой, присущей именно стихотворному произведению. Но в памяти читателя — сначала детского, а потом и взрослого — Инбер остаётся мастером поэтического афоризма:

Ночь идёт на мягких лапах,

Дышит как медведь.

Мальчик создан, чтобы плакать,

Мама — чтобы петь.

Стихи запоминаются — теплотой, живостью, точностью звучания, добротой. Что ещё нужно детскому поэту?

В 1954 году Вера Инбер опубликовала книгу воспоминаний о своём детстве — «Как я была маленькая». Начинается книга воспоминанием о душе Одессы — о море:

«Нашей главной радостью было море. И хотя наше море называется “Чёрное”, но чернеет оно только осенью и зимой, в бурные, ветреные дни. А весной и летом Чёрное море — синее, голубое, зелёное, а иногда, на закате, золотое.

Самым лучшим местом для прогулок был в нашем городе Приморский бульвар, где росли прекрасные южные деревья платаны.

В начале бульвара стоял бронзовый памятник Пушкину. Листья платанов шелестели над самой его головой. Ласточки, пролетая, задевали Александра Сергеевича своими лёгкими крыльями, а иногда садились к нему на плечо. Оттуда, сверху, далеко было видно море и корабли, идущие к нам в порт.

Корабли приходили усталые от далёких плаваний, задымлённые, обветренные. Широкая труба хрипло дышала. Краска на бортах облупилась и потускнела. Ракушки и водоросли облепляли снаружи днище корабля.

Ещё бы! Ведь ему приходилось иметь дело с волнами, бурями, ураганами.

В нашем порту корабли приводили себя в порядок: их чистили, мыли, ремонтировали, покрывали свежей краской.

Уходя снова в море, корабли выглядели отлично. И ласточки, сидя на плече Пушкина, провожали их глазами до самого горизонта».

Вот с этим одесским горизонтом в глазах хорошо бы читать и стихи Веры Инбер. Иногда в них возникает удивительное лирическое чувство, свойственное высоким образцам русской поэтической классики:

Желтее листья. Дни короче

(К шести часам уже темно),

И так свежи сырые ночи,

Что надо закрывать окно.

У школьников длинней уроки,

Дожди плывут косой стеной,

Лишь иногда на солнцепёке

Ещё уютно, как весной.

Готовят впрок хозяйки рьяно

Грибы и огурцы свои,

И яблоки свежо-румяны,

Как щёки милые твои.

Обратим внимание на две последние строки: банальному «щёки румяны, как яблоки» противостоит перевёртыш — «яблоки румяны (да ещё свежо!), как щёки». И образ сразу обретает новизну и, действительно, свежесть. Вспоминаю выражение одного моего юного читателя — однажды он сказал: «Сухие листья шуршат, как чипсы». А ведь по всем «правилам жизни» должен был сказать: «Чипсы шуршат, как сухие листья». Но сегодня для него первичной оказывается вторичность.

В стихах Веры Инбер всё ещё «первично». Возможно, надо было, чтобы прошло почти столетие, чтобы это понять и оценить.

Отступление четвёртое

В августе 1968 года произошли два события, удивительным образом совпавшие и навсегда соединившие в моём представлении два далёких понятия — поэтику и политику

Было это в Ялте, во время летних каникул, из которых меня вырвала пухлая машинопись: Ефим Григорьевич Эткинд, работавший в ялтинском Доме творчества писателей, показал мне свою только что написанную книгу «Разговор о стихах» и сказал: «Прочти и скажи, что думаешь».

Первые впечатления запоминаются: оказалось, о самых сложных проблемах стиховедения можно говорить не просто увлекательно, но так, что этот разговор становится судьбой. Слово «судьба» тогда висело в воздухе. Там, в Ялте, двадцать первого августа мы включили «спидолу» и сквозь завывание глушилок различили знакомую интонацию Анатолия Максимовича Гольдберга: Би-Би-Си сообщало о советских танках в Чехословакии. «Ну вот, — сказал Ефим Григорьевич, — начинается судьба…»

Ефим Григорьевич Эткинд (1918–1999) не писал стихов — он их изучал и пропагандировал. Его «Разговор о стихах» вышедший первым изданием в 1970 году в издательстве «Детская литература» определил филологические и литературные судьбы многих тогдашних подростков — в том числе тех, кто стал писать для детей.

На его собственную долю выпала завидная и вдохновенная судьба. Им восхищались — его талантами и умом, обаянием и мужественностью, и необыкновенной работоспособностью, которую он сохранил до последних дней. Сколько помню, ни одно из его многочисленных выступлений, будь то перед студенческой, научной или писательской аудиторией, не проходило без аншлага: люди шли «на Эткинда», одно имя которого с годами стало синонимом высоких человеческих чувств и качеств — благородства, честности и гражданской отваги.

Выдающийся историк литературы, стиховед, теоретик и практик художественного перевода, он снискал любовь и уважение во всём мире — об этом свидетельствует и огромная библиография его научных и литературных трудов, изданных на многих европейских языках, и многочисленные почётные звания, которых он был удостоен во многих странах; подготовленные им книги и работы продолжают выходить и после его кончины.

В 1908 году Максимилиан Волошин, рецензируя только что вышедшую книгу переводов Фёдора Сологуба из Верлена, вспомнил слова Теофиля Готье: «Всё умирает вместе с человеком, но больше всего умирает его голос… Ничто не может дать представления о нём тем, кто забыл его». Волошин опровергает Готье: есть область искусства, пишет он, которая сохраняет «наиболее интимные, наиболее драгоценные оттенки голосов тех людей, которых уже нет. Это ритмическая речь — стих»[54].

Стихи были главным делом жизни Ефима Эткинда. Более полувека он изучал русские, французские, немецкие стихи (последние к тому же много и плодотворно переводил), исследовал их как текст поэзии и текст культуры, часто работая на узком пространстве между серьёзной наукой и популяризацией, где как раз и важны собственный голос, собственная интонация. Многочисленные ученики, друзья, последователи Эткинда вспоминают именно это — его неповторимый голос, его поразительное умение читать стихи и держать паузу.

В его жизни таких пауз не было. Даже на сломе судьбы, в 1974 году, когда пятидесятишестилетний профессор Герценовского института, в одночасье лишённый всех званий и степеней, был вынужден эмигрировать на Запад, последовавшая затем многолетняя разлука с родиной и родной культурой обернулась феноменальной по энергии и завоеваниям деятельностью — научной, организаторской, публицистической. Полтора десятилетия имя Эткинда было запрещено в Советском Союзе, книги его были изъяты из библиотек и по большей части уничтожены. Незадолго до внезапной кончины Е. Г. Эткинд обратился с открытым письмом к тем, кто был повинен в этом варварстве со справедливым требованием оплатить переиздание своих уничтоженных книг, многие из которых долгие годы были уникальными учебными пособиями для филологов — и остались таковыми по сей день.

Ответа, конечно, не последовало, но, к счастью, Ефим Григорьевич был заряжен великим оптимизмом, который позволял ему во все трудные времена находить собственные пути для творчества, адекватные высоким и благородным целям. Ибо основное, ради чего он жил, было здесь, на его родине: русская культура и круг друзей. Эти две страсти он пронёс через всю жизнь — и когда учился на романо-германском отделении Ленинградского университета, и когда ушёл добровольцем на войну, и когда «прорывался» сквозь советскую действительность 40-х — 60-х годов, и когда после фактической высылки оказался в Европе. Эткинду удалось построить свой, особый мост между европейской и русской культурами. Это не только научные статьи, книги, художественные переводы, выступления: Ефим Григорьевич умел сводить людей, воспитывать чувство необходимости друг в друге. Его имя стоит не только в почётном ряду тех, кого он переводил и чьё творчество исследовал, но и тех, кого он защищал и утверждал в нашей литературе.

Каждый любитель поэзии ставит перед собой в юности вопросы, на которые потом отвечает чуть ли не всю свою жизнь. Как я читаю? Лёгкая для меня это работа — или серьёзный труд? Я делаю это из любви или по необходимости? Всегда ли я до конца понимаю те строки, по которым порою так поспешно пробегают мои глаза?

Чтение стихов — особое искусство. В пушкинском Лицее специально учили стихосложению. Но многим из нас чрезвычайно важны уроки стихочтения.

«Читать и понимать поэзию было всегда нелегко, но в разные эпохи трудности разные. В прошлом столетии читатель непременно должен был знать и Библию, и греческую мифологию, и Гомера — иначе разве он понял бы что-нибудь в таких пушкинских стихах, как “Плещут волны Флегетона, своды Тартара дрожат, кони бледного Плутона из Аида бога мчат…”. Читатель современной поэзии без мифологии обойтись может, но он должен овладеть трудным языком поэтических ассоциаций, изощрённейшей системой метафорического мышления, понимать внутреннюю форму слова, перерастающего в пластический и музыкальный образ. Нередко читатель даже не сознаёт, сколько ему нужно преодолеть препятствий, чтобы получить от стихотворения истинную поэтическую радость»[55].

Так полвека назад закончил Ефим Эткинд свою книжку «Об искусстве быть читателем». Из этой небольшой брошюры выросли многие замечательные исследования автора, посвящённые русской и зарубежной поэзии, в том числе и «Разговор о стихах», ставший библиографической редкостью сразу же после выхода, — тем не менее, он оказался в центре внимания целого поколения, да и не одного. Прежде всего потому, что книга была рассчитана на молодых читателей в ту пору, когда поэзия играла огромную просветительскую роль и восполняла в тогдашней общественной жизни многие этические лакуны. Чтение и обдумывание — вот соблазнительная стихия любителя поэзии. Наедине с этой стихией нас и оставляет Е. Эткинд.

«Разговор о стихах» — это книга о любви. К слову, к стихам, к родной речи и к тем избранным поэтам, которые составили славу отечественной поэзии. Иногда это любовь подчёркнуто открытая, иногда — тайная: любовь, вскрывающая подтекст, на который особенно была богата русская поэзия советской эпохи. Читателю «Разговора о стихах» надо ясно представлять себе присутствие такого подтекста и в самой книге. В те годы, когда она писалась, её автор далеко не всё и не обо всём мог сказать в полный голос; он рассчитывал на то, что акцентирует внимание на главном — умении читать текст; он полагал, что читатель — его со-думник, со-печальник, со-страдатель — в дальнейшем сможет сам разобраться, самостоятельно проанализировать и понять всё, уже относящееся к подтексту.

В «Разговоре о стихах» много удивительных находок. Одна из них — понятие «лестницы»: лестница контекстов, лестница ритмов и т. д. Чтобы вооружиться «методом Эткинда», читатель может тоже составить подобие такой лестницы, расположив на ней работы самого Ефима Григорьевича, — скажем, о таком любимом его поэте, каким был Николай Заболоцкий. В «Разговоре о стихах» было положено начало этой темы; затем она была развита анализом стихотворения «Прощание с друзьями» (1973), а продолжено на Западе в ряде публикаций, прежде всего, таких фундаментальных, как «В поисках человека. Путь Николая Заболоцкого от неофутуризма к “поэзии души”» (1983) и «Заболоцкий и Хлебников» (1986).

В архиве Е. Г. Эткинда сохранилась не дошедшая при его жизни до печатного станка статья «Николай Заболоцкий в 1937 году: “Ночной сад”», завершающая восхождение по этой исследовательской лестнице и, одновременно, отсылающая к страницам о Заболоцком в «Разговоре о стихах». Прочитав эти страницы, мы убедимся, что автор последовательно и настойчиво говорит нам о трагическом в творчестве поэта («равномерно-торжественная скорбная интонация», «мир Заболоцкого — трагический», «сколько мучительного трагизма в начальных словах», и т. п.), однако всякий раз подоплека трагического раскрывается, в основном, на формальном уровне, будь то анализ ритма или метафорического строя стиха. В статье о «Ночном саде» исследуется то, что в своё время опубликовано быть не могло: трагизм Заболоцкого показан как реакция поэта на реалии тогдашней советской жизни.

Вспомним это стихотворение — в том виде, как оно было опубликовано в 1937 году:

О, сад ночной, таинственный орган,

Лес длинных труб, приют виолончелей!

О, сад ночной, печальный караван

Ночных дубов и неподвижных елей!

Он целый день метался и шумел.

Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем.

Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел,

Переплетались в воздухе осеннем.

Железный Август в длинных сапогах

Стоял вдали с большой тарелкой дичи.

И выстрелы гремели на лугах,

И в воздухе мелькали тельца птичьи.

И сад умолк, и месяц вышел вдруг.

Легли внизу десятки длинных теней,

И души лип вздымали кисти рук,

Все голосуя против преступлений.

О, сад ночной, о, бедный сад ночной,

О, существа заснувшие надолго!

О, ты, возникшая над самой головой

Туманных звёзд таинственная Волга!

«У Заболоцкого Сад, — пишет Е. Г. Эткинд, — жертва и свидетель человеческих злодеяний… Сад, средоточие музыки и жизни (строфа I) наблюдает за происходящим с мукой, с отчаяньем (II). Происходящее рассказано в строфе III — охота, во время которой гибнут живые существа. Ночью сад уже не просто наблюдает, а протестует — голосует “против преступлений”. Всмотримся внимательнее в центральную строфу: об охоте ли, только ли об охоте идёт речь?

“Железный Август” — ну, конечно, это об августе-месяце, когда разрешена охота. Однако… Однако Август — это ещё и император Рима, единодержавный и обожествляемый диктатор. Эпитет “железный” вызывает в нашей памяти сочетание “железный Феликс”, — так в партии официально именовали Дзержинского, создателя и председателя ЧК; однако “железный” синоним слова “стальной»”. “Железный Август” — Сталин; при таком понимании слова “Август” стихотворение читается по-другому, оно становится прозрачным, до конца понятным. Глубокий и отчётливый смысл приобретает строфа IV, где ночной сад, иначе говоря — вся природа, всё живое в мире выражает протест против сталинского террора:

И души лип вздымали кисти рук,

Все голосуя против преступлений.

Недаром именно эти строки Заболоцкому пришлось переделать для издания 1957 года, через 20 лет:

И толпы лип вздымали кисти рук,

Скрывая птиц под купами растений.

Лучше? Хуже? Не в этом дело, а в том, что строки, явно связанные с советской действительностью (липы голосуют против преступлений, поднимая кисти рук — как трудящиеся на всех профсоюзных или партийных собраниях!) уступили место строкам, стилистически нейтральным, — лишённым современных ассоциаций. Да и последние два стиха, свидетельствовавшие о том, что действие происходит в советской России (“…Волга”), уступили место строкам нейтральным, переносившим действие во Вселенную:

О, вспыхнувший над самой головой

Мгновенный пламень звёздного осколка!

Строка с Волгой была точнее и лучше; и не только потому, что рифма была богаче (“надолго — Волга”)… Строфа III, стоявшая в центре “Ночного сада”, не только нарисовала образ вождя “в длинных сапогах”, но и дала ужасающую метафорическую картину “тотального террора” 1937 года». Эти стихи, завершает Эткинд свой разбор, «представляют собой литературный подвиг Заболоцкого, поступок отчаянного храбреца».

Надеюсь, эта пространная цитата поможет читателю «Разговора о стихах» ощутить ту «исследовательскую перспективу», к которой взывает чуть ли не каждая страница книги. И оживить ту любовь к поэзии, которая и вырастает из внимательного, чуткого чтения. Этому хочется учиться: труду подробного чтения, в том числе (а для нас — прежде всего) — стихов для детей.

Стихи Заболоцкого оказались последними стихами, которые я услышал из уст Е. Г. Эткинда: так случилось, что последний вечер, проведённый вместе, мы читали именно Заболоцкого. Было это в самом конце сентября 1999 года. Потом мы расстались, Ефим Григорьевич улетел в Германию, а в ноябре его не стало. И теперь, перечитывая «Разговор о стихах», я всякий раз вспоминаю набережную в Ялте, папку с машинописью и слова, которые мне хочется передать «по кругу»: «Прочти и скажи, что думаешь».

Праздник чтения

Валентин Берестов

Валентин Дмитриевич Берестов (1928–1998) — любимый поэт уже не одного поколения детей в нашей стране. А те взрослые, что полюбили его стихи в детстве или отрочестве, сохраняют эту любовь на всю жизнь. Надеюсь, что для всех нас, его сегодняшних читателей, каждое общение с его стихами, с его новыми книгами — настоящий праздник чтения. Валентин Берестов родился 1 апреля 1928 года в Калуге. Может быть, рождение в такой весёлый день определило его судьбу и его характер: несмотря на многие невзгоды и трудности, которые выпали на долю его поколения, он всю жизнь оставался человеком удивительно весёлым и не унывающим ни при каких обстоятельствах.

Я познакомился с ним в начале 70-х, когда стали публиковаться мои первые стихи для детей. И сразу же понял (просто кожей ощутил!), каким бесценным даром дружеского соучастия наделён Валентин Дмитриевич. Он поразительно легко снимал все возможные преграды, которые могли возникнуть при общении. Он блестяще слушал стихи и тактично и остроумно их критиковал, если они того заслуживали, тут же, по ходу дела, импровизируя и «вытягивая» не получившиеся строки. И как же он умел радоваться, если стихи ему нравились! Он начинал звонить в редакции и издательства, он писал рецензии, он брал вас в свою жизнь… Эти его качества особенно ярко сказывались, когда действительно нужна была его защита, — как, скажем, в истории с Олегом Григорьевым. Участие Берестова в судьбе Григорьева — одна из ярких и высоких страниц советского литературного быта нашего недавнего прошлого.

Поэт Андрей Чернов, один из учеников и младших друзей Берестова, писал в послесловии к книге избранных стихотворений учителя (2003): «Берестов — не взрослый и не детский. Он поэт “общего рода”, лирику которого (в обычном её понимании) трудно отделить от мгновенных фотографий, поэтической памяти, становящихся поэзией то ли благодаря доброте и юмору, то ли вопреки природному уму и профессиональной умелости автора. Свои стихи он предлагает читателю как дар своей дружбы».

Применительно к Берестову «дар дружбы» — главный принцип мироустройства. Он воспринял его от своих старших, от домашних, от своих учителей в литературе и перенёс не только на близких и на многочисленных друзей и учеников: дружеству (и дружескому состраданию) подчиняется всё, что попадает в поле зрения, — а что не подчиняется, становится маргинальным и не заслуживающим внимания. Помню, с каким требовательным, но именно дружеским соучастием относился Берестов к переменам 90-х годов, отчего и рождались такие, например, строки:

Простим своей стране её историю.

Она не будет больше, господа!

И климат ей простим, и территорию,

И бездорожье. Это не беда!

Не будем ей указывать отечески,

За кем идти и двигаться куда.

Она решила жить по-человечески.

Простим её за это, господа!

Эти стихи, написанные Берестовым в девяносто пятом и тогда же запомнившиеся со слуха, лучше, чем многие другие, дают представление о деликатности, прозорливости и таланте автора. Позже у этих строк появилось название — «Русская идея», которое придало поэтической ауре глубину и одновременно иронию. Из таких оттенков чувств и смыслов и вылепляется образ души.

Писать стихи Берестов начал рано, и уже в его отрочестве их узнали — и смею сказать: полюбили! — Самуил Маршак, Корней Чуковский, Анна Ахматова. В. Берестов необыкновенно интересно не только рассказывал о своих литературных учителях и писал о них, но и «показывал» их: его дар перевоплощения, его устные мемуары доставляли минуты истинного поэтического счастья всем собеседникам поэта.

Немалую часть жизни Валентин Дмитриевич отдал археологии. Может быть, поэтому во многих его стихах, и детских, и взрослых, оживает история — далёкая и совсем недавняя. История для него — единое и живое пространство, на котором одновременно проходят и не столь давние военные годы, и, скажем, жизнь А. С. Пушкина, и разворачиваются судьбы наших современников. И всё это в один узелок увязывается с детством. Но лучше послушаем самого Берестова:

«Классическую поэзию я люблю и за то, что она близка и понятна детям, иногда даже очень маленьким. Ну, например, “Песнь о вещем Олеге” Пушкина, “Три пальмы” Лермонтова (я читал их на лермонтовском конкурсе, прошёл несколько туров, прошёл бы, наверное, и всесоюзный, да началась война), “Кубок” Шиллера в переводе Жуковского (в мои шесть лет это было моё любимейшее стихотворение), “О доблести, о подвигах, о славе” Блока — услада моего отрочества… Казалось бы, классики написали обо всём, прежде чем вошли в школьные программы и стали чтением для детей и подростков. Но это не так. О многом они написать не смогли, не успели или забыли. У меня даже есть цикл “взрослых” стихов, который я пишу всю жизнь и тайком, для себя называю:

“То, что забыли написать классики”».

И вот ещё:

«Детская поэзия, созданная Чуковским и Маршаком, пережила ту эпоху и тот общественный строй, при которых она создавалась. Ведь наши классики детской поэзии понимали, что для маленьких детей стихи — это необходимейшая духовная пища, хлеб насущный. Отними у малыша эту пищу, и, как выразился Чуковский, он вызовет у вас щемящую жалость, будто он хромой или горбатый.

Все мои стихи для маленьких — это игра с детьми. А они — могучие мыслители, фантазёры и любители парадоксов. Они заново открывают и осваивают мир… А ещё в этих стихах выражается моя любовь к маленьким детям и огромная благодарность им за те прекрасные часы, которые я имел честь и счастье проводить в их обществе».

Валентина Берестова следует читать медленно и внимательно. На наше счастье, он написал действительно немало — взрослую лирику, детские стихи и сказки, фантастические рассказы, повести об археологах и научно-популярные истории; он пересказал библейские предания, которые вошли в знаменитую книгу «Вавилонская башня»; он переводил, — прежде всего, своего любимого поэта, бельгийца Мориса Карема, и переводы Берестова сделали Карема постоянным чтением наших малышей. Берестов оставил книги воспоминаний и литературоведческие исследования, работы о Пушкине. Берестов сформулировал — позволю себе сказать: гениально сформулировал — пушкинскую «лестницу чувств» и вывел эту формулу в работе под одноименным названием, которой он отдал два десятилетия жизни: «Национальное своеобразие русской народной лирики выражается в том, что в традиционной необрядовой песне одни чувства постепенно, как по лестнице, сводятся к другим, противоположным»[56]. Песня и в оригинальном творчестве Берестова занимала немалое место — он сам придумывал «народные», как он говорил, мотивы для своих песенных текстов и пел с такой самоотдачей и вдохновением, что казалось — вот, на твоих глазах, происходит рождение фольклора…

Совсем незадолго до своей внезапной кончины в апреле 1998 года, Валентин Дмитриевич подписал одну из своих последних книг нашему общему с ним другу Андрею Чернову; с позволения Андрея, хочу процитировать эти две строки, поскольку в них — весь Валентин Дмитриевич Берестов:

А всё же хорошо тому поэту, Кого везут по детскому билету!

Фрагменты о Берестове

Я не видел Берестова грустным —

я запомнил Берестова устным,

с песенкой да байкою о том,

как Чуковский спорил с Маршаком.

Что даётся детскому поэту?

Если повезёт — запомнить эту

заповедь, важней иных наук,

что в стихах всего дороже звук.

От того и не был он печален,

этот звонкий голос дяди Валин:

тенорок, переходящий в смех,

звук держал — за них, за нас, за всех!

12 сентября 2011

Это — эхо

В двадцатых числах ноября 1981 года в ленинградском отделении «Детгиза» проходила конференция по детской литературе. Семинар поэзии вели Валентин Дмитриевич Берестов и Александр Алексеевич Крестинский.

Вот несколько афоризмов Берестова, которые я записал по её ходу:

Чтобы писать стихи о детстве, нужно прожить большой кусок жизни.

В современной взрослой поэзии — сплошной эгоцентризм. В юношеской поэзии — чистота.

Объективный эгоцентрик: Я помню чудное мгновенье, перед тобой явился я. Субъективный: перед собой явился я.

В моём возрасте без чувства юмора жить нельзя.

Читатель — анонимная чёрная дыра.

Детские стихи — продолжение слов детей. Игра с детьми переходит в стихи. Должен быть точный расчёт на возраст. Это — эхо.

(Голосом Барто)

Барто: Оставляйте одни находки.

Берестов: Тогда многие строчки будут незарифмованы. Барто: Пускай они так постоят.

(Голосом жены, Татьяны Ивановны Александровой) Татьяна Ивановна: Зачем ты это написал?

Берестов: Я хотел сказать то-то, то-то и то-то. Татьяна Ивановна: Вот бы и сказал!

Я не могу, грешный человек, писать песни. Как говорил наш экспедиционный шофёр: «Твоим голосом можно только кричать: Занято!»

Маршак, когда чувствовал, что стихи фальшивы, читал их с немецким акцентом.

У Чуковского было основное требование к сказке: чтобы к каждой строчке можно было нарисовать картинку.

Заходер повторяет: всё — сюжет. Какие стихи можно написать про пепельницу? Лежат в ней окурки и говорят: «Всё тлен! Всё прах!»

Маршак говорил: надо всё время держать несколько утюгов на огне.

Ирландцы говорят: когда Бог создавал время, он сделал его достаточно.

Нашёл себя

— Наконец-то вы нашли себя! — сказал Чуковский, когда 36-летний Берестов принёс ему свои детские стихи.

Жизнь — загадка

Был в Ленинграде замечательный мальчик Вова Торчинский, автор очень любопытных и весёлых стихов. Однажды приехал из Москвы Валентин Дмитриевич Берестов. На встречу с ним пригласили не только детских писателей, но и пишущих детей. Вова прочёл наши любимые стихи:

Да здравствует осень! Да здравствует школа! Да здравствует время и форма глагола!

Берестову стихи тоже очень понравились.

— Кем ты собираешься быть? — спросил он Вову.

— Не знаю, — потупился тот.

— Правильно! — обрадовался Берестов. — Жизнь — загадка.

С порога

В октябре 1982 года я в очередной раз приехал в Москву и добрался до Берестовых. Дядя Валя огорошил с порога:

— Из всех детских поэтов я могу сейчас читать только Яснова, и то потому, что он взрослый поэт.

После дождя

Ещё один приезд в Москву — в апреле 1983 года. Вечером — визит к Берестовым. Мы с дядей Валей шли из разных мест и оба попали под ужасный дождь. Сели у обогревателя. Берестов — совершенно мокрый: «Давайте стихи!.. Нет, сначала почитайте!» Я, тоже совершенно мокрый, начал читать стихи из рукописи, приготовленной для издательства «Малыш». Пришла Татьяна Ивановна с чаем. Берестов, не обращая внимания на чай, принялся читать мою рукопись и при этом сразу же выдавал варианты тех мест, которые ему не глянулись. Так мы и отходили от дождя — теплом и стихами.

Новости

Через несколько месяцев, осенью, Валентин Дмитриевич приехал в Ленинград на пятидесятилетие Детгиза. Пошли с ним гулять по городу.

Я: «Валентин Дмитриевич, какие у вас новости?»

Он: «Послушайте, что написал Андрюша Чернов про Пушкина!»

Через полчаса я нахожу лазейку в его монологе и спрашиваю: «Что у вас-то новенького?»

Он: «А вот что написала Олеся Николаева…» И т. д.

Рифма

В апреле девяностого Берестов был у нас — сидели и складывали рукопись Мориса Карема: после первого нашего совместного каремовского опыта (книжка «Песенка волынки» вышла в 1986 году) мы замахнулись было на толстую книгу переводов из Карема. Потом оказалось, что времена пошли не те, и книжка не состоялась. Но тогда мы ещё были полны энтузиазма. Валентин Дмитриевич много говорил о точности каремовской рифмы:

— Рифма — ключик к мысли. Например: «К чему стремиться к истинам, коль нету в них корысти нам?».

Что ещё говорил Берестов

Берестов говорил про себя: «ископаемый прадед» (потому что писал в археологических партиях песенки).

О народной песне: «Каждая народная песня касается всех и каждого — и малый, и старый найдёт в ней всё, что ему надо. Не в этом ли суть поэзии?»

«Стихи для детей — это лирика индивидуальной судьбы».

И ещё: «Я пережил период застоя, потому что попал во время этой грозы под грибок детской поэзии».

Ещё Берестов

«По большому счёту читатель поэзии — поэт. Я не разделяю на отдельные группы тех, кто пишет стихи, и тех, кто умеет их прочесть».

Из письма

«Наше дело — высокая степень порядка и близости к самой природе поэзии, мнемонической, побуждающей малых детей к пляске и мечте, а взрослых — тоже к чему-то хорошему. Необыкновенно важен звук в поэзии, легко и весело берущий за душу и внушающий надежду ‹…› “Голубчик, берегите вашу звонкость!” — это сказал Маршак в 1964 году». (10 июня 1983 года)

Вакансия

В день смерти Берестова я вспомнил, что четверть века назад, когда мы познакомились, В. Д. вроде бы в шутку сказал: «Сегодня вакансия детского поэта пустует». Это было вовсе не так.

Вакансия детского поэта опустела сегодня.

Что сказал карандаш…

Сергей Погореловский

Среди старых, ещё ленинградских, поэтов, чьи имена непосредственно связаны с именем Маршака, прежде всего вспоминается Сергей Васильевич Погореловский (1910–1995). Стихи, которые приходят на память, написаны давным-давно, лет сорок назад, а то и все пятьдесят: Сергей Погореловский не только прожил большую и плодотворную жизнь (он автор свыше семидесяти сборников стихов для детей, многих поэтических переводов, песен и даже либретто трёх детских опер), — самое интересное, что по его стихам можно буквально изучать историю нашей страны. Начиная с 30-х годов, когда стали появляться его детские стихи, поэт, чутко улавливавший веяния времени, в каждый свой сборник старался привнести приметы и детали всего, что его окружало.

Недавно дочь поэта, Татьяна Сергеевна, подарила мне оставшиеся в архиве отца дубликаты его старых книжек. Многие стихи, напечатанные в них, кажутся сегодня немного наивными и восторженными. Но сколько же в них, в этих книжках, неподдельного аромата времени, той задушевности и простоты, которыми отличались стихи верных учеников маршаковской школы!

От станции Кушетка

До станции Комод

Вожу я матерьялы —

Там строится завод.

От станции Окошко

До станции Кровать

Вожу я пассажиров

На дачу — отдыхать.

Слоны берут билеты,

И гусь берёт, и кот,

А заяц едет зайцем —

Билета не берёт!

Конечно, были у Погореловского стихи про Первомай и урожай, про столицу нашей родины и про саму эту родину — необъятную, могучую, богатую, щедрую… И всё-таки Сергей Васильевич, как правило, умудрялся обходиться без советских штампов и даже в своих гражданских стихах — было немало и таких! — находить человеческие слова для простых человеческих чувств.

В 1933 году он написал стихотворение «Подшефник», с которого, собственно, и началась его поэтическая судьба. Кто из маленьких читателей поймёт сегодня это слово — «подшефник»? А тогда оно было у всех на устах — и сельские дети нередко брали на себя взрослые обязательства вырастить очередного коня для какого-нибудь романтического бойца Красной Армии… Время очень скоро показало, что не коней надо было растить а, по крайней мере, производить танки. Но как бы ни было нынче горько наше знание про те времена, нас по-прежнему не оставит равнодушными упругий и радостный ритм стихотворения Сергея Погореловского:

Молодой отвагой хвастай,

доброй силой озорной,

мой прекрасный,

мой гривастый,

мой подшефник вороной!

В лучших своих стихах — а это, в основном, стихи для самых маленьких читателей — Сергей Васильевич умел с помощью двух-трёх тонко найденных деталей буквально в нескольких строчках нарисовать образ, близкий и понятный ребёнку. Да ещё так, что этот образ становился крохотной притчей, иносказанием, воспитывавшим душу. Как, например, в стихотворении «Что сказал карандаш»:

— Карандашик, ты грустишь?

Был большой, а стал малыш?! —

Но зато художник мой

был малыш, а стал большой!

А вот стихотворение «Жалоба калитки» — тоже всего четыре строчки, но это и скороговорка, и звукоподражание и, опять же, настоящая «воспитательная» история:

Тебе прилежно я служу,

железом, жалуясь, визжу:

уж ты, пожалуйста, уважь —

жирком заржавленную смажь!

Погореловский умел и любил воспитывать. Он делал это кратко и талантливо:

Огород полоть наскучило,

задремал в тени лентяй.

Развело руками чучело

и сказало:

«Ай-я-яй!»

Право слово, иногда так хочется почитать уже давние детские стихи — и если наша взрослая нежность к ним передастся и ребёнку, то что может быть лучше?

Сергей Васильевич Погореловский долгие годы вёл в журнале «Нева» популярный малышовый отдел. Сегодня смотришь на эти странички с радостным удивлением: было же время, когда и толстому взрослому журналу удавалось уделять место для семейного чтения! В те же годы Погореловский неоднократно бывал руководителем семинаров на конференциях молодых писателей. Так что буквально через его руки прошли многие страницы современной детской литературы, а через его сердце — судьбы сегодняшних детских писателей.

Характерные эпизоды вспоминает о Погореловском мой друг, поэт Марк Вейцман, — мы с ним почти в одно и то же время «прошли через руки» Сергея Васильевича:

«В конце 70-х послал я в детскую рубрику “Невы” подборку стихотворений. Вскорости получил письмо, подписанное Сергеем Васильевичем Погореловским, настолько тёплое и доброжелательное, что я, не избалованный приязнью редакторов, признаться, опешил. Погореловский отобрал стихи для публикации и приглашал к постоянному сотрудничеству.

Разумеется, я был знаком с Погореловским-поэтом, его книги имелись на книжных полках моих сыновей. Погореловский-редактор был деликатен, ненавязчив, убедителен в аргументах. В спорных ситуациях я неоднократно убеждался, что в большинстве случаев он бывает прав, и его требовательность служит на пользу делу. ‹…›

Наша переписка продолжалась более пятнадцати лет и отнюдь не исчерпывалась литературной тематикой. То есть, была деловой лишь в малой степени. Он писал, например, о своём ощущении природы: “Лечусь… лесом, раздольем лугов, вечной красотой природы и жизни её детей — животных и птиц, всего ползающего и летающего. Но на фоне этой здоровой естественной жизни ещё омерзительнее выглядит то, что происходит в мире людей, «высших» существ…”. ‹…›

В Москве и Киеве у меня одна за другой выходили книги, тем не менее в приёме в Союз писателей мне постоянно отказывали. С железным постоянством на заседаниях президиума СП Украины всё решал один голос. Сергей Васильевич был уверен: причина этому — антисемитизм. “Не огорчайтесь особенно, — писал он, — мы все презираем этих «памятников», позорящих и русский, и украинский народы”.

Но словами не ограничился, и Первому секретарю СП УССР было отправлено письмо, начинавшееся словами: “Мы, группа ленинградских детских писателей…”. Текст послания, естественно, принадлежал Погореловскому, но под ним значился с десяток подписей весьма известных и уважаемых людей. В первой части письма Сергей Васильевич, как мог, расхваливал мои скромные достижения, а концовка была такой: “Поэтому с большим недоумением мы узнали, что Вейцману третий раз отказано в приёме в СП. Просим считать это письмо нашей коллективной рекомендацией — в дополнение к тем, что уже есть в приёмном деле Вейцмана”.

Через пару месяцев я стал членом СП СССР…».[57]

У Погореловского были свои, особые рецепты поэтического воспитания:

Рифму звонкую найти бы!

Оперить свою строку!

Петушок помог, спасибо, —

подсказал:

«Кукареку!»

Грач похлопал,

как в ладоши,

Мне крылами… Почему?

Вышел стих,

видать, хорошим

и понравился ему.

Единение со всем живым миром, несущим добро и справедливость, — вот классическая мечта детского писателя. Сергей Васильевич Погореловский неуклонно к ней приближался. А старые, потрёпанные, зачитанные его книжки это просто подтверждают.

Взялись за руки друзья

Александр Шибаев

А вот ещё один поэт маршаковской школы, о котором хочется говорить особенно внимательно и подробно.

Александр Александрович Шибаев (1923–1979) не вошёл, как ещё недавно говорили, «в обойму», в первый ряд послевоенной детской поэзии. Ленинградец, а не москвич, человек скромный, домашний, а не публичный, — он и не претендовал на роль литературной звезды, а уж тем более литературного начальника, перед которым открылись бы двери центральных издательств.

Полтора десятка тоненьких книжек для детей, вышедших при его жизни; итоговая, как оказалось, книга «Взялись за руки друзья» (1977) и уже появившаяся посмертно ещё одна большая книга «Язык родной, дружи со мной» (1981), которую он дописывал на больничной койке, — вот, собственно, и всё его литературное наследие. «Было в его характере что-то от русского мастерового старой закваски, — вспоминал писатель Александр Крестинский, — недаром он так любил всякую столярную и слесарную работу. Он разрабатывал свою поэтическую делянку не спеша, и когда тоненькие его книжечки, любовно и талантливо оформленные Вадимом Гусевым, вдруг буквально «взялись за руки» и составили весёлый и умный хоровод под одной обложкой — вот тогда-то все увидели и осознали, какой труд стоит за этим изданием и какое мастерство наработал автор за протекшие годы…».[58]

За годы, протекшие со дня преждевременной смерти Александра Шибаева, его стихи, по большому счёту, так и не стали достоянием широкой детской аудитории, хотя некоторые из них и входят в разного рода хрестоматии. Переиздаются они нечасто, но каждому профессионалу — особенно воспитателям, учителям языка и литературы, знакомым с его творчеством, ясно: поэзия Шибаева — значительное художественное явление, связанное с непосредственной педагогической практикой, поскольку занятия с детьми невозможны без игры с языком и в язык.

Во второй половине 60-х, в 70-е годы, когда наша поэзия для маленьких нередко ограничивалась описанием детского и семейного быта, Шибаев обратился к основам культуры — к языку как таковому, его законам, его богатству. Он опоэтизировал школьную грамматику и для каждого урока нашёл точный, познавательный, занятный ход, открывая в стихах и волшебство речи, и одновременно методику обучения. Загадки, скороговорки, перевёртыши, небольшие сюжетные истории про звуки, буквы, слова и знаки препинания — Шибаев пошёл в этой игре дальше многих: возможно, впервые в поле зрения детского поэта попала столь обширная область практического языка:

— Читаешь?..

— Читаю.

Не шибко пока…

— А ну-ка, прочти это слово.

— Сейчас прочитаю.

ТЫ-Ё-ЛЫ-КЫ-А.

— И что получилось?

— КОРОВА!

Уже одно перечисление некоторых разделов в книге «Взялись за руки друзья» представляет суть и разнообразие шибаевских тем и сюжетов: «Буква заблудилась», «Волшебные слова», «Удивительные названия», «Прислушайся к слову», «Стихи играют в прятки», «Точка, точка, запятая…» Причём за «невинными» названиями подчас скрываются тонкие находки, по-моему, ни разу до Шибаева не становившиеся предметом такой последовательной игры.

Кому в детстве не приходилось, быстро повторяя какое-либо особое слово, «вылущивать» из его звуков другое, схожее с ним по звучанию? Шибаев доводит эту игру до поэтического совершенства, подталкивая читателя на поиск таких «двойных» слов, раскрывая их внутренние связи:

— Зверёк, зверёк, куда бежишь?

Как звать тебя, малышка? —

Бегу в камыш-камыш-камыш,

Я — мышка-мышка-мышка.

Или:

Говорит Ивану Ганка:

— Глянь-ка: банка-банка-банка! —

Где кабан-кабан-кабан? —

Удивляется Иван.

На эвфонической стороне языка Шибаев особенно заострял внимание. Это и понятно: со звука начинается постижение речи, один-единственный звук, одна буква часто становятся главным различием совершенно чуждых друг другу слов. Поэт подчёркивает это различие весело и остроумно:

Букву «Д» на дне пруда

Отыскали раки.

С той поры у них беда:

То и дело Драки.

Переходя от звука к слову, Шибаев и здесь демонстрирует меткость глаза и остроту слуха. То он заставляет прислушаться к самим словам, в их звучании обнажая смысл:

О твёрдом камне говорит

И слово твёрдое ГРАНИТ.

А для вещей, что мягче всех,

Слова — помягче: ПУХ, МОХ, МЕХ.

То, отталкиваясь от смысла — через звук, — показывает удивительную многогранность родной речи:

Я шёл по лужайке.

Гляжу — АДМИРАЛ…

Я тихо подкрался к нему

И — поймал!

Поймал!

Наконец-то поймал адмирала!..

Богатой

Коллекция бабочек

Стала!

Слова-близнецы и знаки препинания, слоги и предлоги, правила чтения и навыки культурной речи — всё становится объектом внимания. И в стихах, посвящённых более сложным законам языка, Шибаев всегда ищет способ растормошить ученика своей поэтической школы, заставить его правильно ответить на вопрос, а то и выставить самому себе заслуженную отметку:

Мы изучаем перенос.

Вот как слова я перенёс.

«Едва» я перенес «е-два»

И получил за это «два».

«Укол» я перенёс «у-кол»

И получил за это «кол».

«Опять» я перенёс «о-пять».

Теперь, надеюсь, будет «пять»?!

Эти строки хороши тем, что играют в рифменное ожидание: прочитав слово, читатель уже догадывается, какую оценку заслужил герой, и, смеясь, может легко восстановить правильное написание при переносе. Подобным объектом иронического недоумения, а то и откровенной насмешки становятся и школьные орфографические ошибки. Вот, например, в какую переделку попал учитель Лев Кузьмич, проверяющий дома тетради своих учеников:

Он долго думал, например,

Раскрыв тетрадку Тани,

Что это значит: «Пионер

Играет на баране?..»

Ах, неужели гвозди

Вбивают… молоком?!

(Написано у Кости

О чуде о таком).

А кто-то тяпкой вытер стол!

(Ах, неужели тяпкой?)

А кто-то каской красит пол!

(Напрасно. Лучше — шапкой).

А кто-то пишет: «Наш каток —

Такой хороший, гадкий…»

— Ай-яй! — промолвил педагог

И отложил тетрадки…

И лоб пощупал он тайком,

И поспешил к дивану.

И слышит: кто-то молоком

Колотит по барану!

Такой гротеск не просто смешон — это юмор с двойным дном: за шуткой всегда скрывается познавательность. Безусловной педагогической заслугой Шибаева можно назвать его постоянное стремление разрушить тривиальность — в отношении к слову, к языку, да и в самом детском сознании.

Есть примеры, подтверждающие его правоту с иных позиций. Известно, что у людей, обладающих необычной, феноменальной памятью, существует своя методика запоминания, своя система мнемотехники. Помню, я однажды прочитал о феномене Самвеле Гарибяне. По его словам, суть его системы запоминания слов кроется в абсурде, игре воображения: «К примеру, надо запомнить слова “паркет”, “пингвин”, “таблетка”, “рация”… Вы сочиняете сюжет, в котором последовательно играет каждое из предложенных слов. Допустим, “по паркету гуляет пингвин…” Не впечатляет — обычно. А если так: “паркет натёрли пингвином, затем дали ему таблетку, посадили за рацию…” Абсурд? Да. А слова уже впечатались в память. Необычное всегда запоминается лучше, развивает фантазию, избавляет от стереотипов мышления любого человека…»[59]. Слова Гарибяна заставляют вспомнить об ответе Хармса на вопрос, каков номер его телефона: «Его легко запомнить: 32–15, — отвечал Хармс. — Тридцать два зуба и пятнадцать пальцев».

Говоря о развитии памяти, С. Гарибян невольно затронул одну из главных проблем поэзии для детей — создание такого образа, придумывание такого поэтического хода, которые бы уже с детства и развивали выдумку, и избавляли от трафаретности мышления. Думаю, что одним из тех, кто открыл перед юным читателем двери в мир «языковой» фантазии и был поэт Александр Шибаев.

Можно с уверенностью сказать: никто из наших поэтов прежде не писал о родном языке так, как это сделал Александр Александрович. Хотя, конечно, его стихи стали прямым развитием уже существовавшей и довольно мощной традиции детской поэзии, идущей от словесной игры. Перечитывая Шибаева, видишь, на что поэт ориентировался: прежде всего, это школа Маршака и творчество её создателя.

Влияние Маршака иногда сказывается напрямую, — допустим, в ритмических реминисценциях:

Воробьи повадились

В огород.

Ну-ка пусть их пугало

Отпугнёт…

В этих строчках Шибаева так и «прощупывается» характерный ритм маршаковского стихотворения «Кот и лодыри», который ни с чем не спутаешь. Нередки образцы и более скрытого, косвенного влияния. Б. Бегак в книге «Дети смеются», опубликованной в 1971 году, приводит небольшой эпизод из работы Маршака над стихотворением «Про художников и художниц»:

«…Стыд и позор Иванову Василию,

он нацарапал на парте фамилию,

Чтобы ребята на будущий год

Знали, что в классе сидел…

Большой поэт критически отнёсся к собственному тексту, — пишет Бегак. — “Идиот” из стихов был выброшен, а Иванов заменён красноречивым Пустяковым:

…Чтобы ребята во веки веков

Знали, что в классе сидел Пустяков».[60]

Психология творчества — вещь потайная, трудно утверждать что-либо наверняка, но в этой работе мне видятся ходы, которые впоследствии нашёл или подхватил Шибаев, когда придумывал, например, загадки, где до рифмующего слова-отгадки надо добираться, преодолевая эвфонический «обман»:

За окном шумит буран,

за стеной поет ба…

(баян)

Или:

Я осла узнаю сам

по его большим у…

(ушам)

Эта последняя загадка напрямую отсылает к другому двустишию Маршака из азбуки «Про всё на свете»: «Ослик был сегодня зол — / Он узнал, что он осёл», которое в практике поэтического воспитания тоже может быть разыграно как загадка — с недоговоренным для маленького слушателя последним словом.

Кстати, ещё один тип загадок Шибаева — более описательный и распространённый — тоже восходит к вполне реальной традиции:

Кто кусается?

— Сердит!.. — закрыв лицо рукой.

Сказал прохожий глухо. —

Ударил как!.. — ворчал второй,

Поглаживая ухо.

Шла мимо бабушка с клюкой.

В платок упрятав нос.

Она сказала: — Ишь, какой.

Кусается, как пёс… —

И я скорей лицо прикрыл

Воротником пальто:

В тот день и впрямь сердитый был…

Вы догадались — кто?

Эта загадка вызывает в памяти «странные дощечки» и «непонятные крючки» Д. Хармса — не столько, естественно, своим «зимним» характером, сколько приёмом изображения: свойства отгадки описываются в стихе, сквозь косвенные улики «брезжит» ответ. Однако и здесь у Шибаева — своя манера: отгадку надо искать в синонимическом ряду примет, она зашифрована не в картинках (Хармс замечательно их «рисовал» стихами), а в самом языке.

Воздав дань традиции, Шибаев работал рука об руку с поэтами-современниками, иногда исследуя вместе с ними конкретный словесно-поэтический ход.

Вспомним стихотворение Бориса Заходера «Никто»: маленький проказник на все упрёки и вопросы родителей «Кто это сделал?» бесстрастно отвечает: «Никто!». Само собой, дело кончается плачевно:

НИКТО сегодня не пойдёт

Ни в гости, ни в кино!

Это — типичная «мораль» Заходера, которая подаётся в системе игры, определённой самим автором.

В стихах другого поэта, Генриха Сапгира, «Не знаю кто» и «Кто-то и фото» анонимные герои Кто и Кто-то выступают почти в одной обнажённой «грамматической» функции. В первом стихотворении Кто неизвестно с Кем идёт непонятно Зачем, встречает Кого-то, просит Что-то и так далее. Во втором — Кто-то никак не может сфотографироваться без Кого-то, этих «кого-то» становится множество, на чём и строится сюжет. Здесь тоже типичная для автора игра с отвлечёнными понятиями — в данном случае с персонифицированными частями речи.

Схожим путём идёт и Александр Шибаев. В сказке «Тот, который…» он словно табуирует названия разных животных, не называет их впрямую, а герой-щенок просто выступает под именем Тоткоторый. Оригинальность и узнаваемость Шибаева проявляется в том, что в отличие и от Заходера, и от Сапгира он создаёт именно стихотворение-загадку, разгадывая которую читателю приходится преодолевать весёлые метонимические преграды.

А вот стихотворение «Загадочная история»: здесь в роли «героя» выступает неопределённое местоимение «какой-то», за которым, однако, уже не скрываются таинственные явления, все приметы и персонажи понятны:

— Шёл, шёл — и устал, и присел на пенёк.

Присел и увидел какой-то цветок.

Порхала какая-то бабочка. Села.

Какое-то дерево рядом шумело.

На нём я увидел какую-то птаху.

Какой-то червяк мне заполз под рубаху.

Какой-то зверёк пробежал по дорожке.

Ужасно кусались какие-то мошки.

В траве копошился какой-то жучишка…

Рассказывал это какой-то мальчишка.

Мальчишка. Какой-то.

Но я про него

Не знаю и знать не хочу ничего!

Моральные поучения, как правило, не свойственны Шибаеву, они если и появляются в его стихах, то показывают прежде всего широкие возможности языка как средства общения: в определённой ситуации даже незамысловатое слово «какой-то» может приобрести новый смысл — стать символом равнодушия.

Не менее любопытно ещё одно свойство шибаевской поэтики — его пристрастие к путанице, к перевёртышу. Этой поэтической формой, идущей от фольклора, пользовались самые разные авторы. Тем интереснее и плодотворнее выглядит каждое новое решение.

Классика жанра — «Путаница» Чуковского и «Иван Топорышкин» Хармса, сказка и скороговорка. Чуковский первым обратил внимание на то, что отступление от нормы, нарушение привычных представлений и понятий неминуемо вызывает смех, посредством которого только укрепляются представления ребёнка о жизни. «Путаница» — типичнейший пример «перевёрнутого» мира. Слушатель и читатель легко, как из кубиков, создают из выдумок Чуковского мир правильный, воспитываются на этом «переделывании», усваивая и нормы поведения, и чувство реальности. То же самое, но уже на более углублённом, языковом уровне происходит и со стихами Хармса. При этом Хармс никогда не поучает: он показывает абсурд как таковой, позволяя читателю самому в силу своих возможностей разбираться и «выправлять» смешной гротескный образ.

На память приходит немало последовательных сторонников этой традиции — от младшего современника Хармса и его соратника по работе в «Чиже» и «Еже» Юрия Владимирова до Эдуарда Успенского и Андрея Усачёва, с их известными перевёртышами и «комедиями положений».

А вот, например, «Повар» Олега Григорьева:

Повар готовил обед,

А тут отключили свет.

Повар леща берёт

И опускает в компот.

Бросает в котёл поленья,

В печку кладёт варенье,

Мешает суп кочерёжкой,

Угли бьёт поварёшкой,

Сахар сыплет в бульон,

И очень доволен он.

То-то был винегрет,

Когда починили свет!

О. Григорьеву было свойственно создавать в стихах статические образы — когда абсурдные понятия, словечки, комические ситуации смешивались вот в такой «винегрет» и от этого становились ещё более нелепыми и смешными.

Совсем рядом, параллельно со стихами Григорьева, строится перепутанный мир Шибаева. Даже тема родственна. Однако вместо замершей картины, которую, смеясь, можно долго рассматривать, здесь мы находим чисто шибаевский выход: смешна не столько ситуация, сколько её языковое, словесное разрешение.

На плите обед доваривается,

Тётя с нами договаривается:

— Значит, так: промыть лапшу

Я вас, дети, попрошу.

Покрошите в суп картошку

И — варите понемножку,

Эту рыбу дайте киске…

И так далее… Теперь ребята рапортуют:

— Значит, так: лапшу — промыли,

В суп очистки покрошили

И — варили понемножку,

В сахар всыпали картошку,

Кости бросили в компот,

Рыбу — в мусоропровод.

— А куда несёте киску?

— Вон туда, в собачью миску…

— Моё сердце раз-ры-ва-ри-ва-ет-ся!..

— Это тётя заговаривается.

Типичная шибаевская находка: слова контаминируются, обрастают дополнительным смыслом, звук становится носителем обогащённой информации. Именно на этом строятся многие уроки языка Шибаева, его учебно-познавательные штудии, его поэтическая азбука, грамматика — та игра в язык, о которой писал иллюстратор шибаевских книг художник Вадим Гусев:

«Мне было очень интересно играть в язык, в такую большую, очень сложную игру, в которой столько нужно думать!

В эту игру играют знаками: знаками препинания, буквами, словами, которые складывают буквы, — всё это — знаки.

У них предназначение — обозначать значение.

Это и есть самое интересное — обозначать. Для того и надо думать. Думать всегда интересно, а когда придумаешь, выдумаешь, додумаешься — весело!

Во всякую игру играют по правилам. Правила надо знать. Кто не знает даже простых правил — над тем смеются. “Он (она, они) — смешной! (Смешная, смешные). Нам весело — мы-то знаем, как правильно! Стихи Шибаева смеются с нами”».[61]

Сегодня без стихов Александра Александровича Шибаева немыслима ни поэтическая педагогика, ни традиция русского детского стиха XX века. Вспомним разнообразные азбуки С. Маршака, его «Знаки препинания», «Живые буквы»; вспомним родственное шибаевским стихотворение Б. Заходера «Кит и кот», в котором замена одной буквы на другую становится истоком сюжета, вспомним его же «Букву Я» и «Песенку-азбуку»; в очередной раз вспомним стихи Г. Сапгира и О. Григорьева — опять называю их имена, поскольку эти поэты особенно близки Шибаеву поисками «внутри» языка. А ведь в 70-е годы — время основных удач А. Шибаева — выходили и другие близкие ему книги: например, загадки, написанные акростихом и собранные в книжке Я. Сатуновского «Где загадка, там отгадка», или целая антология поэтических каламбуров в книге Я. Козловского «Весёлые приключения не только для развлечения».

В этом ряду место Шибаева весомо и оригинально: сделав язык главным персонажем стихов, он показал, что игра — когда она существует не ради незамысловатой забавы, а ради учения и постижения культуры — в высшей степени необходима детской поэзии.

Когда-то обэриуты приглашали взглянуть на предмет «голыми глазами». Об Александре Александровиче Шибаеве можно сказать, что он услышал слово-предмет «голыми ушами», — и этот обострённый слух передаётся внимательному слушателю и читателю его весёлых и познавательных стихов.

Отступление пятое

Каждый из нас может припомнить немало столкновений с цензурой и попыток оболванивания, урезания и переосмысления его стихов разного рода «рецензентами»

У меня тоже были случаи — сегодня они кажутся идиотскими и смешными, — когда начальственный цензор пытался вторгнуться не только в творческий процесс, но подчинить своим представлениям о литературе и жизнь автора.

Несколько примеров.

В конце 70-х — начале 80-х годов чудесная и дружеская по отношению к авторам атмосфера сложилась в «Колобке» — многие, конечно, помнят этот журнал с гибкими пластинками, журнал не только для чтения, но и для «слушания». И я, и многие мои друзья и коллеги с радостью в нём печатались: стихи, сказки, многочисленные переводы, весёлые рисунки — всё на его страницах было интересно и познавательно!

Приезжая в Москву, я первым делом, как правило, отправлялся именно в «Колобок» в надежде получить заряд оптимизма для всех дальнейших, увы, достаточно сложных отношений ленинградского провинциала со столичными издательствами.

В один из таких визитов я обнаружил в редакции взволнованных редакторов, которые сообщили, что в журнале «Крокодил» готовится разгромная рецензия на публикации «Колобка» — не исключено, что после них журнал «прикроют». А одним из поводов для скандала послужило моё стихотворение «Песенка про летний дождь», героями которого были милые и безобидные существа — Услик, Сослик, Паукан и Кисанькая Мокренька. Сюжеты литературных скандалов до безобразия одинаковы: кому-то из высокопоставленных детей попался в руки номер «Колобка» с этой моей публикацией, а дальше по инстанции было доложено самому Михаилу Андреевичу Суслову о том, что про него напечатано чёрт-те что в детском журнале (Сослик!). Кстати, сегодня песенка на эти стихи звучит как звонок во многих мобильных телефонах.

К счастью, всё тогда обошлось. Хуже было с внутренними рецензентами. Один из них в своём погромном опусе так упорно настаивал на том, что в моих детских стихах постоянно присутствует «мотив поедания одного героя другим», что это сыграло роковую роль в моей книжке, готовившейся в издательстве «Малыш» — книжка так и не вышла.

А вот ещё одна незабвенная история. В детском разделе журнала «Аврора» как-то появилось моё крохотное стихотворение под названием «Я помогаю на кухне». Звучало оно так:

Ну-ка, мясо, в мясорубку!

Ну-ка, мясо, в мясорубку!

Ну-ка, мясо, в мясорубку

Шагом… марш!

Стой! Кто идёт?

Фарш!

И надо же было такому случиться, что это стихотворение оказалось опубликованным сразу же после того, как советские войска были введены в Афганистан! Поэтому тогдашнему первому секретарю нашей писательской организации не стоило большого труда обрушиться на меня за эти стихи с трибуны очередного писательского собрания — аргументация была примерно такая же, как немного позднее по поводу стихов Олега Григорьева: надо разобраться с детскими поэтами, которые пишут стихи по заказам западных спецслужб! Но когда эти стихи были прочитаны с высокой трибуны, зал разразился таким неподдельным хохотом, что вся аргументация пошла насмарку.

Но самый забавный эпизод произошёл уже в наши дни.

В 1981 году в «Лениздате» готовилась к выпуску маленькая антология стихов молодых поэтов. Я тогда ещё ходил в молодых литераторах, получил приглашение поучаствовать в книге, и несколько моих «взрослых» стихотворений были отобраны для публикации — в том числе стихотворение «Пиршество», повествующее о том, как геологи (а мне по юности посчастливилось несколько сезонов провести с геологами в «поле») возвращаются из экспедиции на базу, и какое по этому поводу происходит пиршество. Стихотворение кончалось на мажорной ноте:

…Покуда томится во мраке углов

Пропахшая глиной рабочая обувь,

Покуда портянки вокруг сапогов

Лежат словно жёны вокруг эфиопов,

Покуда на смертном десертном одре

В подливу щурята уставили бельма, —

Фламандская кисть отмокает в ведре

С тройною ухой из наваристой нельмы!

Редактор книги вызвала меня и сказала: «Посмотри замечание нашего главного!» И рядом с предпоследней строфой я увидел примечательную надпись: «Эфиоп нынче не тот. Строфу снять!». Строфу благополучно сняли — потом, со временем, я её естественно вернул на место, и эпизод так бы и остался как забавная примета эпохи, но…

Прошло ровно двадцать лет — и в одном московском детском издательстве решили переиздать мою «Азбуку с превращениями», в которой юному читателю приготовлены маленькие капканы: то надо букву заменить, то слог, чтобы вернуть стихотворению правильный смысл. В один прекрасный день звонит мне из Москвы редактор книги и говорит: «Всё в порядке, книга одобрена, будем её печатать, Только вот тут рядом со стихотворением на букву “К” (а это стихотворение “Командир”, звучащее так:

Погоны, медали — всё нравится мне,

Но больше всего — конура на ремне…

Здесь злосчастную “конуру”, как я предполагал, следовало заменить на уместную “кобуру”) — наш главный написал: “Армия нынче не та. Строфу снять!”». И снова пришлось искать замену этому двустишию — всё бы ничего, но феноменальное повторение одной и той же, практически, фразы в устах разных людей и с промежутком в два десятилетия свидетельствует о том, как живуч, оказывается, дух цензуры… На всех его хватит!

Вспоминаю слова Эдуарда Успенского — вот уж кто мог бы рассказать о своих цензурных баталиях: «Чем жёстче в государстве цензура, тем больше появится хороших детских писателей. Ведь литератор должен найти щёлочку в асфальте, чтобы вырасти где-то в другом месте. Потому обэриуты и пришли все вместе в детскую литературу».

Человек зоны

Олег Григорьев

Четверть века назад в самиздатовском журнале «Сумерки»[62] — это была одна из редких прижизненных публикаций поэта — мне попались на глаза палиндромы Олега Григорьева: среди его многочисленных и многообразных миниатюр десяток одностиший был и, кажется, остался единственным.

Палиндром, даже виртуозный, как правило, не более чем нехитрая игра в звуки. И только непостижимое фонетическое прозрение автора наполняет его подчас чуть ли не мистическим содержанием.

А. Квятковский, автор популярного «Поэтического словаря», приводит византийское палиндромное изречение, означающее в переводе: «Омывайте не только лицо, но и ваши грехи»[63]. Подобно этим словам, вырезанным на мраморной купели древнего храма, почти все палиндромы Олега Григорьева могли бы стать эпиграфами к его жизни: «Нам боли мил обман», «Индо мы в дым одни», «Лёг на одре в тень нетвёрдо ангел», «Город устал от судорог» и, наконец, «Я и ты — боль злобытия».

Жизнь Олега Григорьева можно было бы назвать «злобытием», хотя, возможно, он сам с этим не согласился бы. При всей макаберности, его стихи оставляют в душе куда больше улыбки и света, чем горечи. Это была жизнь, как палиндром, перевёртышная.

И шла она одновременно в двух направлениях: вниз и вверх.

Григорьев родился 6 декабря 1943 года в Вологодской области. Дед его по матери был репрессирован. «Мать работала аптекарем в органах НКВД, эвакуировалась вместе с заключёнными. Первое, что увидел Олег Григорьев, была “зона”»[64]. Отец вернулся с фронта — но запил. Мать Олега с двумя детьми вернулась в Ленинград, в котором и прошла вся жизнь будущего поэта и где он умер 30 апреля 1992 года.

В детстве Олег был, как ещё недавно говорили в Ленинграде, «центровым» — жил он с матерью и старшим братом в самом начале бульвара Профсоюзов, в двух шагах от Дворцовой площади, — и все игры проходили в центре города: во время демонстраций, когда ребята забирались под трибуны и мёрзли до посинения, опасаясь попасть в руки милиции, в проходных дворах на Невском или в собственном дворе, где приходилось что ни день драться с хулиганами, завоёвывая своё право на место под солнцем. Каждый из братьев эту борьбу «организовывал» по-своему: старший, Володя, стал боксёром; младший, Алик, — художником и поэтом. Один защищал, другой бытописал.

Олег рано начал рисовать. Но большинство его детских рисунков погибло во время наводнений, когда что ни год вода заливала подвальную комнату, где они тогда жили. Он хотел учиться, но в первый же школьный день у него украли портфель со всеми столь тяжело по тем послевоенным временам собранными учебниками и тетрадями. Он хотел дружить с ребятами — но не знал, как с ними ладить. Он хотел рисовать одно — педагоги заставляли делать совсем другое…

В каких внутренних передрягах рождается художник? Из какого сора растут стихи? С самого начала Олег не умел и не хотел идти в ногу со всеми — ни в жизни, ни в творчестве. В унисон не получалось. Получалось по-своему.

Друзья его юности рассказывают, что он долго не взрослел. Был невысок, моложав, тонкой кости и год за годом говорил, что ему семнадцать лет. Мы познакомились, когда ему уже перевалило за сорок, он был бородат, испит, болен, но на трезвую голову превращался в подростка, с простодушным удивлением и радостью открывавшего знакомый мир. Это был человек, в котором с предельной обострённостью запечатлелась подростковость изначально тонкого и умного, но люмпенизированного, уличного россиянина.

Однажды мы выступали вместе с ним в Доме детской книги. Олег умел подначивать. Вскоре аудитория заговорила с ним на одном языке — и когда дело дошло до традиционных вопросов, кто-то из ребят, подхватив его игровую иронию, спросил у Олега: «Сколько росту вы весите?» На что последовал незамедлительный ответ: «Метр семьдесят килограмм!» Впоследствии я вспомнил эту встречу в стихотворении, посвящённом памяти Олега:

— Сколько росту вы весите?

— Метр семьдесят килограмм.

— А куда вы всё время лезете?

— Лезу за пазуху вам.

— А что вы там ищете?

— Камень.

— Он не под мышкой, а в почке.

И что вы там рвёте руками?

— Я собираю цветочки.

— Нельзя разрушать искусство,

душе пустотой грозя!

— Тогда покажите пусто

и дайте мне, что нельзя!

В одном из давнишних интервью, посвящённом Григорьеву, поэт Виктор Кривулин рассказал о жизни их, десятилетних, в пионерском лагере и обратил внимание на всем нам хорошо известное явление, которое назвал «детской лагерной психологией». Здесь важны оба эпитета — «детский» и «лагерный»: их сочетание подчёркивает судьбу и стихи Олега Григорьева. Он стал выразителем понятия, до сих пор определяющего идеологию нашей общественной и нравственной жизни: человек зоны.

Григорьев должен был стать художником, но, по его собственным словам, «не отстоял себя как живописца»[65]. В начале 60-х юношу изгнали из СХШ при академии художеств. Изгнали за то, что по-прежнему рисовал не то и не так. За то, что был насмешлив и скандален. За поэму «Евгений Онегин на целине», которую подал вместо сочинения и в которой отвёл душу, издеваясь над целинным «запоем» тех лет. За такие, например, стихи, — рассказывают, что их нашёл однажды в своём кабинете записанными на доске учитель физики:

Когда бы с яблони утюг

Упал на голову Ньютона,

То мир лишился бы тогда

Всемирного закона.

У Григорьева был особый взгляд, улавливающий смешную и трагичную алогичность жизни. В эти годы, не став живописцем, но сохранив дружбу и духовную связь со многими известными ныне художниками — Г. Устюговым, М. Шемякиным, А. Арефьевым, В. Шагиным, Е. Аносовым, — он стал поэтом.

Писатель Виктор Голявкин вспоминает:

«Мы знали друг друга с давних ученических лет, и многие встречи с ним остались в памяти, как подчёркнутые строчки.

После работы в мастерской я приходил в общежитие, ложился на кровать и писал короткие рассказы.

Олег Григорьев часто приходил послушать мои рассказы (тогда все друг к другу ходили). Он удивлялся, восторгался и сам писал стихи…

Настроение его стиха, как правило, неординарно. А я считаю, писатель или поэт с того и начинается, что мыслит не в общепринятом русле. По крайней мере, для нашего времени так было лучше (может быть, это мнение не навсегда).

Олег Григорьев задал новое направление художественной мысли».

Виктор Голявкин оказался среди тех немногих писателей (можно с уверенностью назвать ещё Сергея Вольфа и Глеба Горбовского), кто так или иначе оказал влияние на молодого Григорьева. Своё «направление художественной мысли» он выпестовал сам в той уникальной атмосфере внутреннего протеста, которым были заражены и заряжены в те годы молодые умы. Протест приводил к разным последствиям, нередко — с официальной точки зрения — антисоциальным.

Так начиналась маргинальность — пьянство, отсидка в «Крестах», ссылка, вытеснение из литературной взрослой жизни в детскую, из детской — в непечатание, бытовая несовместимость с миром, пьянство, психушка, снова «Кресты», бездомность, пьянство, ранняя и нелепая смерть… А с другой стороны — дружество 60-х годов, широкий и открытый многим круг, художники и поэты, элитарная слава «особого» стихотворца и популярность детского поэта, дно жизни, ставшее источником высокой поэзии…

60-е — 80-е годы, на которые пришлась творческая жизнь Григорьева, выпестовали в нашем обществе резкий, отчётливый тип внутреннего эмигранта, в душе своей чуждого всего официального, презирающего строй и власть, но не идущего на прямую конфронтацию с ними, а предпочитающего занять свою, по возможности, отдалённую и отделённую от них нишу. Культура улиц и кухонь, культура тайного протеста, ёрничанья, насмешки, анекдота стала фактически культурой народа, его живым фольклором. Сам маргинальный образ жизни оказался наделён глубоким и серьёзным смыслом — достаточным, чтобы возникла новая литература.

Судьба Григорьева типична для российского поэтического быта. Бедолага, пьяница, головная боль милиции и восторг кликушествующих алкашей, почти бездомный, разбрасывающий стихи по своим временным пристанищам, — он был человеком светлого ума, образованным, поразительно органичным. В трезвые минуты — обаятельный, умный, ироничный собеседник; в пьяные — чудовище, сжигающее свою жизнь и доводящее до исступления окружающих. Эта горючая смесь высот бытия и дна быта пропитала его стихи, сделала их ни на что не похожими, превратила грязные, стыдные, но такие реальные окраины жизни в факт подлинной поэзии. Удивительно, но это относится не только к взрослым его стихам, но и к произведениям для детей.

Судьба Григорьева окружена легендами, россказнями самого разудалого толка. И сам поэт, и его вечное многолюдное окружение с застольной лёгкостью плодили мифологию.

Говорят, в первый раз Олег угодил в «Кресты» после драки с неким знатоком русского языка, который полез в бутылку, услышав, что встречный обратился к его знакомой, назвав её то ли «голубушкой», то ли «сестрёнкой». Говорят, что когда литературное начальство подняло скандал по поводу его детской книги «Витамин роста», один из главных московских писателей сказал: «Мы ещё разберёмся с детскими книгами, которые выпущены по заказу зарубежных спецслужб». Говорят, что и вторично в «Кресты» он угодил потому, что был бельмом на глазу у докучливого участкового и в одну из очередных проверок сломал козырёк его фуражки. И в первый, и во второй раз причиной задержания стало пресловутое «сопротивление властям при аресте за хулиганство…»

Человек уличной культуры любит и лелеет уличный миф. Так легендаризировались знаменитые в недавнем прошлом места ленинградских поэтических сходок. Поди теперь, разбирайся, сколько там было нечистоплотности и отроческих предательств! Однако редкие таланты, прошедшие сквозь эту среду и выдюжившие её, донесли до сегодняшнего дня романтическую сказку, в которую легко и жадно верится. Смутный быт Григорьева тоже со временем выветрится из памяти его друзей и современников, а хмельная невыносимость естественно заместится органичностью и оригинальностью его поэтической натуры.

Сегодня дороги воспоминания именно о таком Григорьеве — талантливом и обаятельном. Например, о человеке с тонким музыкальным слухом, который мог виртуозно воспроизводить арии из опер, следуя всем тонкостям музыкальной партии. Эти воспоминания ценны ещё и тем, что стих Григорьева антимузыкален, нередко коряв, расхристан — и одновременно фантастически искусен. Это та степень ритмической свободы, которая может быть достигнута только при особом внутреннем чутье, интуиции и абсолютном слухе. Отсюда же — то, о чём, например, вспоминает художник Ольга Флоренская: «Говорили с Олегом о стихах. Он сказал, что в стихотворении, будь оно длинным или коротким, обязательно должна присутствовать “сила удара” (тут он сделал очень энергичный жест руками). Если этого нет, то можно продолжать писать стихотворение до бесконечности. И всё равно оно будет плохим и слабым»[66]

Олег Григорьев был человеком разнообразных — странных и страстных — знаний. По словам покойного ныне режиссёра Бориса Понизовского, из вологодской ссылки (по злой иронии судьбы после первой отсидки в «Крестах» его сослали на родину, в Вологодскую область) поэт привёз «изумительную коллекцию бабочек, которую хотела купить Академия наук, но у ссыльного, видите ли, нельзя покупать, так она и пропала»[67]. У энтомологов бытует выражение в духе самого Олега: летом они «сачкуют», а зимой «вкалывают». Короткие и яркие стихи Григорьева легко представляются такой богатейшей коллекцией пойманных летучих мгновений жизни, которые он с научной дотошностью «вколол» в машинописные листы.

О. Т. Ковалевская, редактор его третьей и последней прижизненной детской книги «Говорящий ворон», как-то рассказала о своём знакомстве с поэтом. Он не пришёл в издательство в оговоренный по телефону час, и после долгого ожидания Ольга Тимофеевна спустилась по делам на первый этаж, в библиотеку. Там она обнаружила неизвестного человека — он держал в руке птицу со сломанной лапкой и безуспешно дозванивался в ветеринарные лечебницы. Это был Олег Григорьев — подходя к издательству, он нашёл раненого стрижа, зашёл в первую же издательскую дверь и, забыв про всё на свете, стал заниматься его судьбой.

Григорьев был человеком «точечного сознания» и принимал близко к сердцу то, что оказывалось рядом, под рукой. В конце концов стрижу наложили лубок, но дома у Григорьева птица умерла. Так появилось одно из лучших, на мой взгляд, стихотворений «На смерть стрижа»:

Хоть у плохого, да поэта

В руках уснула птица эта.

Нельзя на землю нам спускаться,

На землю сел — и не подняться…

Чёрный юмор, привычно играющий в кубики смерти, превращающий смерть в игру, тем самым выполняет мощную защитную функцию, предохраняя слушателя, читателя и зрителя от угнетения той реальности, которая ополчается на человека и грозит ему всеми возможными карами. Поэтому смерть — в разных своих ипостасях — любезный гость и в поэтическом мире Григорьева. Она постоянно соседствовала с поэтом в реальной жизни — гибли от алкоголя, кончали с собой, становились жертвами сомнительных несчастных случаев его друзья. Так же и в стихах — многие герои Григорьева ходят по зыбкой грани между жизнью и смертью, легко перемещаясь из одного состояния в другое:

Смерть прекрасна и так же легка,

Как выход из куколки мотылька.

Это двустишие нередко вспоминают. По частоте элитарного цитирования, связанного с запретностью судьбы или темы, Григорьев пришёл на смену Вознесенскому и Евтушенко 60-х годов и Бродскому 70-х. После известного скандала, связанного с выходом книги Григорьева «Витамин роста», имя поэта стало гонимым, то есть — почётным.

В 1989 году, на очередном нелепом судебном разбирательстве над Григорьевым, общественным защитником от ленинградской писательской организации выступал поэт и прозаик Александр Алексеевич Крестинский. На моей памяти, А. Крестинский не раз — бывало, что и в одиночку, — защищал Григорьева от ханжества и самодурства советских чиновников. С тем большим уважением и вниманием к словам писателя хотелось бы привести несколько его наблюдений из отклика на книгу Григорьева «Стихи. Рисунки» (СПб., 1993):

«Олег Григорьев — поэт люмпенизированного российского мира, в котором стёрлась граница между зоной и свободой, между тюрьмой и не-тюрьмой, между птицей в клетке и птицей на ветке. Когда захотят изучить и понять процесс нашего нравственного одичания — прочтут Григорьева, и многое станет ясно… Григорьев — эпик в своём отстранении от эмоциональных оценок, в сознательной объективизации того, что описывает. Берётся обыденный, повседневный ужас, облекается в григорьевскую поэтическую конструкцию — и вот он уже почему-то не ужас, а некая форма жизни».

И ещё одно — весьма существенное: «Персонажи стихов Григорьева не имеют имён. И в детстве и во взрослости они кличутся по фамилии. Фамилии подчёркнуто массовые, рядовые, бесцветные: Клыков, Петров, Сизов… В детских стихах эти персонажи олицетворяют нелепый идиотизм школьной жизни. В стихах взрослых — те же Клыков и Сизов, только уже спившиеся, скатившиеся на дно. Казарменность пофамильного обращения отдаёт казённым домом, тусклым запахом прокуренного милицейского участка, тоской судебного зала, тяжёлой духотой непроветренной конуры… Это придаёт стихам неповторимо-советский колорит»[68].

Можно добавить, что созданию этого колорита во многом способствует жанр афористичной миниатюры (идущий от раешника и частушки), чаще всего встречающийся в творчестве Григорьева. Собственно, фольклорность автора и позволяет говорить о нём как о народном поэте не по званию, а по призванию, который уловил и запечатлел уже выветривающуюся мозаику нашей недавней эпохи.

Эта фольклорность «пришла» к поэту буквально сразу. В восемнадцать лет Олег Григорьев написал четверостишие, сейчас известное чуть ли не каждому, — про электрика Петрова, который «намотал на шею провод». Многие удивляются, узнав, что у этого стихотворения есть автор. Знаменитые «бандитские» стихи, садистские куплеты, которые с таким вожделением ещё не так давно пересказывали друг другу мальчишки и девчонки (а вслед за ними и взрослые), на самом деле, имели свою «литературную» предысторию и, судя по всему, во многом пошли от стихов и «страшных» рассказиков Олега Григорьева — особенно после громкого, но неофициального успеха его первой детской книги «Чудаки», вышедшей в 1971 году.

Книгу составили стихи и «страшилки», писавшиеся в 60-е годы. Едва появившись, они становились классикой, поскольку оказались написанными блестящим, афористичным эзоповым языком советского (вернее — антисоветского) подполья:

— Ну, как тебе на ветке? —

Спросила птица в клетке.

— На ветке — как и в клетке,

Только прутья редки.

Талант Григорьева был в чём-то сродни таланту Аркадия Райкина: поэт немедленно вживался в ту маску, которую надевал, являя миру многообразие столь знакомых нам персонажей — маленьких и взрослых подлецов, трусов, жадин, хулиганов и просто равнодушных. И как нередко бывает с теми, кто пишет и для детей, и для взрослых читателей, у Григорьева немало стихов «промежуточных» — это дети глазами взрослых или взрослые глазами детей, это достаточно неудобная григорьевская поэзия, ибо в обоих случаях его герои оказываются носителями сомнительных нравственных ценностей, а он, автор, не стыдится и не страшится это показать. «Однако если в этическом плане между “детскими” и “взрослыми” стихами разницы нет, в эстетическом плане разница есть, и очень существенная. Многие “детские” стихи с их нормативной лексикой, простодушной интонацией, прозрачной стилистической техникой могут, приобретая аллегорический подтекст, интерпретироваться как “взрослые”. Стихо творение “В клетке”, например, воспринимается взрослым читателем как картина того замкнутого, задавленного тоталитаризмом мира, где каждый чувствует себя узником системы».[69] Взрослая обращённость детской поэзии Григорьева сделала его широко популярным прежде всего в родительской среде, а парадоксальность поэтического мышления — в детской.

Разговоры об этой парадоксальности зачастую заставляют возвращать Григорьева в школу Хармса, обэриутов. На мой взгляд, это не совсем так. Обэриуты «доводили» литературный абсурд до жизни, утверждая его как реальную эстетическую категорию. Григорьев жизнь доводит до абсурда, обнажая низовую эстетику её реальности.

В чём действительно явно прослеживается связь между Григорьевым и, скажем, Хармсом — так это в их театральности, поэтической буффонаде, в многочисленных сценках, диалогах, в «школьном театре»:

— Как вы думаете,

Где лучше тонуть?

В пруду или в болоте?

— Я думаю, что если тонуть,

Так уж лучше в компоте!

Хоть это и грустно,

Но по крайней мере вкусно!

Однако и тут речь идёт о более глубокой традиции, которая заденет и Козьму Пруткова с его высокомудрой афористичностью, и А. С. Шишкова с его «разговорными» детскими опусами, — и уйдёт в фольклор, в лубок, в раешник народного театра.

В 70-е годы с тихи Григорьева, по выражению фольклориста Марины Новицкой, оказались в центре «юношеского фольклорного сознания». Григорьев интуитивно уловил и сформулировал накопившийся в обществе идиотизм («игрой в идиотизм» назвала Лидия Яковлевна Гинзбург художественные поиски митьков, близких по духу к О. Григорьеву) — тот идиотизм, что на разных уровнях стал результатом и выражением тоталитарной государственной системы.

В те же 70-е годы вошли в фольклор герои недавно опубликованных литературных сказок — Незнайка, Чебурашка, крокодил Гена. Тогда же, в 1973 году, впервые появился на телеэкране легендарный Штирлиц.

Многим анекдотам о Штирлице, садистским куплетам и стихам Григорьева в равной степени присущи словесный и смысловой абсурд, «недоумочность» и дебильность героев — всё то, что на самом деле являлось достаточно точным отражением реальности.

Анекдот:

Штирлицу угодила в голову пуля. «Разрывная», — сообразил Штирлиц, раскинув мозгами.

Куплет:

Девочка в поле гранату нашла.

«Что это, дядя?» — спросила она.

«Дёрни колечко!» — дядя сказал.

Долго над полем бантик летал.

Григорьев:

Бомба упала, и город упал.

Над городом гриб поднимается.

Бежит ребёнок, спотыкаясь о черепа,

Которые ему улыбаются.

Можно множить и множить эти примеры. На давнее «взрослое» двустишие Григорьева:

Шёл я между пилорам,

Дальше шёл я пополам —

тут же отзывается детский фольклор:

Маленький Петя льдинку колол.

Сзади бесшумно подплыл ледокол.

Нету картинки смешнее на свете:

Справа пол-Пети и слева пол-Пети.

И снова далёким эхом возвращается к поэту:

На заду кобура болталась,

Сбоку шашка отцовская звякала.

Впереди меня всё хохотало,

А позади всё плакало.

Всякий раз удивительно наблюдать как пресловутая григорьевская макаберность отшелушивается от его стихов, оставляя в памяти читателя простодушие и трогательность чистой лирики. Возможно, это происходит ещё и потому, что подо всеми масками угадывается ранимый, бесконечно обманывающийся и в то же время по-детски лукавый и «подначивающий» автор — подросток и чудак. И здесь мы опять оказываемся «внутри» традиции, возвращаясь к «литературному» чудаку — одному из героев детской поэзии 20-х — 30-х годов.

Выводя на сцену своих многочисленных чудаковатых персонажей, Григорьев показывает: вот стереотип мышления — и вот как он весело разрушается! По счастью, «Чудаки» Григорьева выпали из поля зрения литературных чиновников, а то бы, небось, уже в то время с ним попытались расправиться — как попытались десять лет спустя, когда вышла его вторая книга «Витамин роста». Причиной начальственного гнева был вовсе не «чёрный юмор», как быстренько окрестили его стихи, — чёрный юмор эта братия съела бы и не поморщилась, кабы за ним не стояла живая пародия на то, чему служили верой и правдой апологеты системы. А такое не прощают.

Так поэт оказался дважды изгнанником: сначала он не смог существовать в идеологической системе официальной взрослой поэзии и был вытеснен в детскую. Затем из официальной детской он стал вытесняться в жизнь, существующую вне литературы. Но именно в этой жизни он всегда находил темы и сюжеты лирики — именно там, на дне, и обнажалась вся фальшь общества, его нравственная катастрофа, апология насилия и цинизм воспитательских догм. То самое, что так заразительно отразили «бандитские» стихи. Григорьев вышел из фольклора — и ушёл в фольклор.

При его жизни было всего несколько серьёзных публикаций стихов, обращённых к взрослому читателю, — в журнале «Искусство Ленинграда», в сборнике «Незамеченная земля»; вышел довольно пространный буклет, в основном его коротких стихотворений, составленный Валерием Шубинским и проиллюстрированный Александром Флоренским. Графика Флоренского создаёт вполне адекватный и веселый образ поэтики Григорьева, «доигрывая» тот идиотизм, о котором говорила Л. Я. Гинзбург. Например, в двустишии из поэмы «Футбол»:

Чтобы выразить всё сразу,

Кулаком я бью по тазу, —

говорится о вполне реальном тазе, с которым записной болельщик пришёл на матч, желая шумом и громом поддержать свою команду. У Флоренского этот таз превращается в известную часть человеческого тела, отчего стихи приобретают комический в своей абсурдности смысл. Подобные графические игрища (в этом смысле характерен большой альбом, выпущенный издательством ИМА-пресс в 1993 году под названием «Митьки и стихи Олега Григорьева») как раз и рассчитаны на ту из особенностей его поэтики, которую можно было бы назвать «превращениями».

В стихах и рисунках Григорьева всё постоянно превращается: человек — в насекомое, птицу, дерево или в какой-нибудь предмет, добро — в зло, воспарение — в падение, даже рифма, благодаря глубине или омонимичности, часто превращается в сюжет стихотворения. Многие его произведения — это просто перечни: деталей, рецептов, фигур, движений, параграфов, школярских выходок, рабочих операций. Примитивистский взгляд художника дотошно вычленяет, что, как, каким образом сделано и устроено. Это простодушный порыв любым путём, пусть в игре, уйти от действительности; причём, как правило, фиксируется уже произошедшее изменение — смешное и нелепое, и это грустная клоунада:

Застрял я в стаде свиней,

Залез на одну и сижу,

Да так вот теперь я с ней

И хрюкаю, и визжу.

Живые картинки, театр теней — всё достаточно отстранено, достаточно холодно, достаточно бегло. Мгновенная вспышка — и постепенное проявление увиденного и услышанного. Понимаешь, что изначально было не так, что-то сместилось при этом проявлении, произошёл какой-то химический фокус и запечатлелось куда больше, чем было наяву. У Григорьева много «филологических» превращений: как нередко бывает, умная игра в слова становится необходимым фоном, а то и содержанием жизни.

Стихи Григорьева можно назвать высокой поэзией низкого быта. В них действительно много неловкого, того, о чём «не говорят», того, в чём даже себе не признаются. Коллекция, мозаика — назовите как угодно это огромное собрание эпизодов, этюдов, зарисовок постыдного, отвратительного и дебильного. Во всём этом есть налёт «про́клятости» с её эстетикой безобразного. «Про́клятых» поэтов всегда спасала самоирония. В стихах Григорьева очень мало личного, несмотря на множество «я». Нет ликования и гнева, радость и страдание разве что называются. Нет того, о чём писал «проклятый» Жюль Лафорг, имея в виде «проклятого» Тристана Корбьера: «стих под ударом хлыста». Есть, пожалуй, другое: смирение, готовность продемонстрировать во всех подробностях саморазрушение — и:

В костюм Пьеро я нарядился —

Как Арлекин на бал явился!

Незлобивые, смиренные чудаки Григорьева то и дело попадают в нелепые комедии положений, и трагедия оборачивается фантасмагорией.

У поэта есть излюбленные маски: детоненавистник, алкаш, коммунальный скандалист, хулиган… При всей внешней лёгкости и весёлости читать Григорьева не просто. Вообще трудно читать собранные в достаточном количестве стихи «малых форм» — лимерики, эпиграммы, частушки. Но за исключением буквально нескольких текстов, весь Григорьев — это собрание миниатюр. Даже единственная его «большая» поэма «Футбол» — это, скорее, перечень эпизодов, нежели лирическое повествование.

Поэма была написана в середине 80-х и отразила речь и тип сознания советского футбольного болельщика, а отсюда — эмоциональный нахлёст, дилетантская терминология и утрированный идиотизм нашего недавнего прошлого. В поэме Григорьев, может быть, ещё ярче, чем в стихах, возрождает традицию лубка и примитива — особенно в наивных исторических экскурсах:

Выдвигалось версий много,

Но, наверно, вот в чём суть:

Человечек встал на ноги,

Сразу надо что-то пнуть…

И ещё выпуклее, чем в лирике, возникает своеобразная афористичность подписей под рисунками — как только во взрослом поэте просыпается ребёнок, поэма становится детской азбукой в стихах:

Стала правая ударная

К левой перпендикулярная.

………………………….

Стала левая ударная

Параллелепипедарная.

…………………………..

Ноги думают, увы,

Много лучше головы.

И вдруг ни на кого не похожий Олег Григорьев становится прекрасным учеником маршаковской школы — с её точностью деталей, чистотой звука и рифменной игрой:

Если в поле Платини,

Лучше время не тяни.

Нет подобных геометров:

Мяч вбивает за сто метров.

Как бы держится в тени

И сплетает паутину.

Стенка что для Платини —

Для него нужна плотина.

Оригинальность всегда вырастает из традиции. Поэтому мы волей-неволей всё время оглядываемся: поэтический фольклор и народный театр, Прутков и обэриуты, Маршак и Хармс… Влияние последнего сказалось и на григорьевской прозе — в основном не сохранившейся, на этих «осколках» прозы: на рассказиках, опубликованных в книге «Чудаки», на большом рассказе «Летний день», в своё время появившемся в парижском журнале «Эхо» с недописанным или, как тогда казалось, утерянным концом.

В прозе Григорьева мы опять впадаем в детство — в его забытые обиды и недоразумения, а главное, в удивительную детскую пристальность к приметам и мелочам жизни, которые ещё не делятся на добрые и дурные… Часто откровенные детские наблюдения и впечатления забываются, и во взрослом человеке погибает ребёнок. У Григорьева они, обогащённые литературной традицией, превратились в высокую поэзию, ни на что не похожую, всё в то же «новое направление художественной мысли».

Оставаясь всю жизнь ребёнком, подростком, Григорьев не успел стать стариком. Он умер от непосильного пьянства, от бездомности, от жизни, перелопаченной милицией, бесцеремонными знакомцами и литературными начальниками. Во многом он и сам хотел такой жизни, сам не мог обойтись без этого круговорота поэзии и прозы, возвышенности и животности. Его судьба стала чем-то вроде литературного жанра — перевёртышем, перепутаницей, добро и зло сосуществовали в ней порою под масками друг друга. Можно ещё раз вспомнить Александра Крестинского, сказавшего про Олега: «Литература проходила свидетелем по делу жизни»[70].

Эпоха, в которую он жил, стремительно от нас уходит. Вослед ей мы начинаем узнавать многие стихи О. Григорьева, — возможно, он последний поэт советского литературного подполья, списков и машинописных листков, передававшихся из рук в руки. В этой эпохе было немало скверного. Но были и люди, говорившие: чудо — это не инопланетяне, не мистика, это даже не откровение Божье; чудо — это то, что рядом, под рукой, у сердца; это простая вещь, простое слово, простая жизнь, даже с её уродством и низостями. Именно в этой жизни были написаны такие удивительные строки:

Один человек доказал, что земля — это куб.

А другой умер от прикосновения детских губ!

Уже в юности выпавший из советской системы, и в смерти своей Олег Григорьев оказался «несостыкованным» с нею: его тело неделю пролежало в морге, пока народ шумел на майских митингах и вскапывал приусадебные участки. Только 8 мая 1992 года поэт, член ПЕН-клуба, за полгода до смерти принятый в Союз писателей, был наконец похоронен на Волковом кладбище в Петербурге. А до того состоялось отпевание в церкви Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади — той самой церкви, где отпевали погибшего Пушкина.

Учитель смеха

Леонид Каминский

«Жил-был Учитель Смеха, жил — долгие-долгие годы — и был самым весёлым детским писателем в нашем городе, на нашей улице, в нашей школе, в нашем классе и за моей партой…»

Если бы я был маленьким читателем Леонида Давидовича Каминского, я бы, наверное, именно так начал добрую, грустную и в то же время весёлую историю о моём любимом писателе.

Добрую — потому что очень его люблю.

Грустную — потому что моего дорогого Учителя Смеха уже нет с нами.

А весёлую — потому что Леонид Каминский обладал таким зарядом энергии и оптимизма, которого ещё надолго хватит на всех нас, его читателей любого возраста.

Леонид Каминский (1931–2005) не был детским поэтом в «чистом» значении этого понятия — он писал очень смешные стихи, некоторые из них становились популярными песенками, но основная его работа шла по другому руслу. И всё же все, кто его знал, со мной согласятся: именно поэт ическая душа нашего друга объединяла вокруг него детских писателей всех возрастов и творческих устремлений. А стихи, написанные в «каминском» духе, говорят сами за себя:

Про художника, который всё перепутал

Жил художник дядя Гога.

Был рассеян он немного.

Дали дяде как-то раз

Иллюстрировать рассказ.

В том рассказе вот что было:

Тётя Маша суп варила,

Старичок читал газету,

Васька-кот стащил котлету,

Игроки забили мяч,

Зуб лечил больному врач.

Дядя Гога взял рассказ,

Прочитал пятнадцать раз,

Сел и тут же, без заминки,

Сразу сделал все картинки.

Что в картинках этих было?

Тётя Маша гол забила,

Васька-кот читал газету,

Врач варил с лапшою суп,

Игроки лечили зуб.

Всё придётся дяде Гоге

Переделывать в итоге!

В нашем городе…

Наверное, нет у нас в Петербурге (да и далеко за его пределами) такого ребёнка, который хоть однажды не держал в руках «Весёлые картинки» или «Мурзилку», «Костёр» или «Кукумбер» со стихами, сказками, рассказами Каминского и его смешными рисунками, — ведь прежде всего он был замечательным, ни на кого не похожим художником.

У Каминского свой стиль — узнаваемый и неповторимый: его иллюстрации к детским книжкам не спутаешь ни с какими другими. Герои его «весёлых картинок» (а это в основном мальчишки — девчонок он побаивался и очень боялся рисовать, думаю, из-за повышенной требовательности к себе и деликатности: а вдруг не получится или получится не совсем удачно?) — так вот, его герои составляют бесконечный и презабавный «мультик», в котором все бегут, летят, переворачиваются с ног на голову, хохочут, строят рожицы и прямо на книжных страницах выясняют свои отношения. Точь-в-точь как в этой книге. Такие картинки можно рассматривать просто так, без текста, придумывая свой собственный сценарий и наделяя персонажей шутками, которые так и сыплются с их губ.

Однажды Леонид Давидович (если вы позволите, я буду называть его просто Лёня или даже — как это было у нас заведено — Лёнечка) получил такое письмо:

«Дорогой Учитель Смеха! Я очень люблю смеяться и смешить других. Я бы тоже хотела стать Учителем Смеха. Напишите мне, где учат этой профессии и куда подавать заявление». Лёня улыбался и сокрушался: «Что ответить этой ученице? Действительно, куда подавать заявление? Кто готовит юмористов?»

Сам-то он, конечно, никаких «юмористических факультетов» не заканчивал. Первая его специальность была далёкой от литературы: выпускник Ленинградского инженерно-строительного института, он стал инженером-строителем. Хотя, как он позже вспоминал, «определённую школу юмора я всё же прошёл: вместе с другими студентами-остряками выпускал огромную склеенную из обоев сатирическую стенгазету “Молния”, где рисовал карикатуры на нерадивых студентов и дружеские шаржи на преподавателей. Иногда мы пытались делать наоборот: карикатуры на преподавателей и шаржи на студентов, что, естественно, начальством не поощрялось».

Вторым его институтом был полиграфический, а дипломной работой стало редактирование собственной книжки юмористических рисунков «О больших и маленьких».

А дальше начинается самое увлекательное: «Интерес к карикатуре привёл меня в коллектив, который можно было смело назвать настоящей, профессиональной школой юмористической графики и поэзии. Это был “Боевой карандаш” — содружество художников и поэтов, прославившееся своими сатирическими плакатами ещё со времён Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда».

В «Боевом карандаше» Леонид Каминский проработал почти тридцать лет. Его весёлые плакаты украшали стены домов, висели в учреждениях и транспорте. Их тогда знали все — и большие, и маленькие. В то время в «Литературной газете» появился юмористический раздел «Клуб 12 стульев» — очень быстро он приобрёл необыкновенную популярность у читателей, и первый Лёнин рассказ под названием «Графоман» был опубликован как раз в этом разделе.

Лёнечка всегда с неизменной готовностью и радостью пересказывал истории из жизни и «творческого быта» участников «Боевого карандаша». Записывать за ним было невозможно: всё в этих историях — голос и интонация, жесты и мимика, и особые «каминские» паузы, после которых выдавался «эпиграмматический пуант», — всё было мимолётно, относилось к тому сиюминутному юмору, который не зафиксируешь на бумаге.

Юмор стал не только главной частью творчества Каминского, но превратился в его образ жизни. Великий добыватель и рассказчик анекдотов (а когда появился интернет — всего смешного, что только можно в нём отыскать), он сделал добрую шутку и весёлую выдумку способом общения и рассылал друзьям свои «фирменные» лубки (юмористические рисунки с подписями в стихах) и многочисленные шаржи, непревзойдённым и признанным мастером которых он оставался до своего последнего дня.

А какими письмами он их сопровождал!

«Дорогой Миша! Посылаю тебе твой замечательный портрет для личного пользования. Извини, если я немного тебя изуродовал.

На самом деле ты немного очаровательней. Разрешаю использовать в монографиях, биографиях, в журнале “Весёлые картинки”, а также в Большой литературной французской энциклопедии. Гонорар — в пышечной. Целую!»

В общем, наш дорогой друг по праву был членом Союза художников.

И не только.

На нашей улице…

Когда-то на всех улицах, где стояли газетные ларьки, можно было встретиться ещё с одной не менее удивительной и плодотворной деятельностью Леонида Каминского — журналиста и ведущего юмористических рубрик в газетах и журналах.

Всё началось в семидесятые годы, когда Лёня несколько лет руководил отделом юмора «СЛОН» в ленинградском молодёжном журнале «Аврора». Но настоящая его журнальная и журналистская деятельность началась в 1979 году — на страницах журнала «Костёр» появилась юмористическая рубрика «Весёлый звонок», бессменным ведущим и художником которой он оставался более четверти века.

«“Костёр” — журнал для школьников, — вспоминал Лёня, — поэтому я решил, что отдел юмора должен вести учитель. И не просто учитель, а Учитель Смеха. Вот так я неожиданно для себя стал учителем-самозванцем, без законного педагогического образования. На страницах журнала я стал проводить “уроки смеха”. Были и домашние задания, например, постоянный конкурс “И все засмеялись!”. Суть конкурса в следующем: читатели должны присылать смешные истории с последней фразой “И все засмеялись!”. Реакция оказалась совершенно неожиданной: редакция “Костра” была буквально завалена тысячами писем, присылаемых из разных концов необъятного Советского Союза. А количество, естественно, переходило в “качество” — я стал обладателем огромной коллекции школьного юмора…»

Не знаю, существует ли ещё где-нибудь в нашей стране столь невообразимая коллекция, — а в ней и отрывки из школьных сочинений, и ответы у доски, способные доконать любого учителя, и подслушанные разговоры на переменке или на улице, и смешные ошибки, превращающие обычную фразу в школьный анекдот.

Между прочим, всё началось в так называемые «застойные», времена, когда далеко не всё можно было опубликовать. Но маленькие школьники — люди без комплексов и запретных тем, они присылали всё, что казалось им смешным. Давайте вспомним:

«Большевики не дрожали за свою шкуру, они дрожали за шкуру других».

«Каждый год, 7 ноября, в нашей стране происходит Великая Октябрьская революция».

«Василий Иванович Чапаев был великий полководец. У него был конь, на котором он прожил свою жизнь».

«После войны советские люди стали строить развалины».

«Юный Пушкин прочёл на экзамене в Лицее стихотворение, которое очень понравилось старику Дзержинскому».

Последняя фраза имела продолжение. Как-то раз мы выступали в школе, и Лёня, прочитав это письмо, спросил:

— А как правильно надо было сказать? Кто заметил Пушкина на лицейском экзамене?

Молчание.

Лёня подсказывает:

— Старик…

Молчание.

— Старик…

Мальчик на первой парте робко поднимает руку:

— Хоттабыч?

В 90-е годы, когда появилась возможность придумать и хотя бы попытаться издавать новый журнал, мы все вместе, горе-энтузиасты, ринулись сломя голову в эту новую для нас жизнь. Так появился журнал «Баламут», а потом «Автобус» — в этих журналах Лёнечке досталось почётное и мучительное право быть главным художником. «Баламуту» была отмерена судьба в пять номеров, «Автобусу» — тому журналу детской городской культуры, что мы придумали, — в восемь, а потом пошли детские страницы в питерских газетах: в «Часе пик», «Вечернем Петербурге», «Курьерчике», «Метро», в несостоявшемся, а казавшемся таким перспективным интернетовском журнале «Мышка»…

Это бурление журнально-газетной жизни сходило на нет, возрождалось снова, — так что наш дорогой друг по праву стал членом Союза журналистов. И не только.

В нашей школе и в нашем классе…

Ясное дело, вся суть была «в школе» и «в классе» — ведь Лёня больше всего любил общаться именно со школой и классом, — не случайно звание Учителя Смеха он всегда воспринимал как самое почётное в своей жизни.

Началось в «Костре», а продолжилось в ленинградском театре «Эксперимент», где появился спектакль «Урок смеха» и шёл на сцене театра более десяти лет. Лёня всегда вспоминал о нём с душевным трепетом и нежностью — это было его дорогое и бесценное детище:

«Спектакль представлял собой весёлую пародию на школьный урок. Мне досталась в нём роль Учителя Смеха, а вместе со мной на сцене играли мои друзья, соавторы сценария — поэт Ефим Ефимовский и композитор Владимир Сапожников. Зрительный зал тоже участвовал в этом спектакле — я вызывал детей и родителей к “доске”, отметки ставились аплодисментами: чем громче аплодисменты, тем выше отметка ученику. Оценка “пять с плюсом” выражалась бурной овацией, при этом ученикам разрешалось даже визжать.

Спектакль был основан на импровизации — реплики артистов зависели от поведения “учеников”, вызванных на сцену. В отличие от настоящей школы “ученики” просто рвались к доске. У нас была своя книга зрительских отзывов. Вот одна из записей: “На этом спектакле я был вместе с папой. Мы часто падали со смеху.

Я хочу снова прийти к вам в театр, чтобы опять падать”.

Но были и другие отзывы. Как-то мы были на гастролях в Челябинске. И вот к нам за кулисы пришли две дамы, которые были крайне возмущены спектаклем: “Вы воспитываете в детях разнузданность и хулиганство!”

Я думаю, нет необходимости объяснять, что “Уроки смеха” — это не просто комическое эстрадное действо типа клоунады. Дать ребятам возможность расслабиться, вовсю похохотать — это уже неплохо. Но кроме этого мы старались воспитать в детях самоиронию, дать возможность посмотреть на себя со стороны, посмеяться над коверканием родного языка. Должен отметить, что заставить детей искренне смеяться — не так уж просто. И если это получается, значит, ты нашёл с ними контакт».

Леонида Каминского узнавали, где бы он ни появлялся, — ведь «Урок смеха» смотрели (и не один раз!) не только дети, но и многие родители. А когда театр «Эксперимент» закрылся и спектакль сошёл со сцены, он вовсе не прекратил своего существования, а возродился в новой, более камерной, однако не менее смешной и доходчивой форме. Теперь «Уроки смеха» стали проходить непосредственно в школах, от которых просто отбою не было. Как-то раз один первоклассник заявил: «А я вас знаю — вы мурзилку преподаёте!» «Видимо, — рассказывал Лёня, — он побывал на моём уроке, и этот урок в его голове превратился в какой-то новый предмет — “мурзилка”».

Лёня безусловно был «голосовым», театральным человеком — не случайно с помощью нашего товарища, редактора «Радио России» Сергея Махотина «Урок смеха» на долгое время превратился в популярную детскую радиопередачу. А последним нашим общим проектом, в центре которого опять оказался Леонид Каминский, стал Театр Детских Писателей.

В общем, наш дорогой друг по праву был членом Союза театральных деятелей. И не только.

…И за моей партой

«И вот пришло время, когда я стал писать и рисовать для детей. Причина была простая — у меня родилась дочка. Маша росла, и я, как многие родители, стал ходить за ней по пятам и записывать разные её высказывания. Например, такие:

— Папа, съешь сам это яблоко, оно гнилое!

— Маша, как тебе не стыдно! Разве можно так говорить? Как нужно сказать, если яблоко тебе не нравится?

— Папа, съешь, ПОЖАЛУЙСТА, сам это яблоко — оно гнилое!

Этот и другие рассказики про Машу с моими иллюстрациями были напечатаны в “Весёлых картинках”. С тех пор я подружился с этим симпатичным журналом и даже стал его постоянным автором».

С «Весёлыми картинками» связана очередная история «в духе» Каминского. Однажды он получил журнал, в котором подряд были напечатаны три петербургских автора — он сам, Илья Бутман и я. А вот гонорар задерживался. Лёня немедленно послал в редакцию телеграмму, остроумно воспользовавшись тем, что отчества у всех трёх вышеозначенных авторов — одинаковые: Давидович.

Мы очень рады, нету слов.

Каминский, Бутман и Яснов.

Когда же денег выдача?

Целуем. Три Давыдыча.

Тогдашний редактор «Весёлых картинок», большой Лёнин друг Рубен Варшамов расхохотался и тут же выписал гонорар.

Все эти годы Леонид Каминский постоянно писал презабавнейшие стихи на случай, рядом с которыми рождались не менее весёлые стихи и проза для детей — сказки для самых маленьких про кота Яшу (которые нужно читать и слушать, пока читатели не выросли, а котёнок Яша не превратился в большого кота Якова) и рассказы про мальчика Петю (который замечательно общается со своим папой, и разрозненные эпизоды из их жизни оказываются, на мой взгляд, настолько интересными и поучительными, что тон и атмосферу этих отношений так и хочется перенести в свою семью). А ещё самые невероятные истории из жизни младших и средних школьников.

Всё вместе — стихи, проза, и, конечно, самое ценное из коллекции школьного юмора — постепенно сложилось в большую книгу «Урок смеха». Первым изданием она вышла в 1986 году и с тех пор, утолщаясь и дополняясь, выдержала ещё несколько переизданий. А поскольку в конце книги был напечатан адрес автора, его переписка с читателями не прерывалась ни на день.

Лёня очень любил получать письма от своих читателей — и его можно понять. Одна школьница написала из пионерлагеря: «Мы с моей подругой живём в одной тумбочке». А другая — так: «Некоторые девочки из нашей палаты просятся домой. А я буду терпеть — мне здесь нравится!» Такие примечательные описки и оговорки тут же превращались под рукой Каминского то в весёлый рисунок, то в сюжет для рассказика или стихотворения.

Не всегда письма были восторженные. Один второклассник, например, написал: «Дорогой Учитель Смеха! Я прочитал вашу книжку. Там есть рассказ “Поручение”. Я его прочитал, и не засмеялся. Почему?» «Этот маленький читатель, — отмечал Лёня, — мне очень понравился своей требовательностью и категоричностью: раз ты себя называешь писателем-юмористом, изволь писать смешно! Но в этом письме есть и приятный для автора момент: к остальным рассказам и стихам юный читатель претензий не предъявил, значит, всё-таки смеялся».

В таком уважительном отношении к читателям кроется одна очень важная и в полной мере свойственная Леониду Каминскому черта: достоинство детского писателя. В общем, не случайно наш дорогой друг по праву был членом ещё одного творческого союза — Союза писателей.

Однажды он пришёл выступать к первоклассникам. Ребята встретили его, как полагается, стоя. «Садитесь», — сказала учительница. Потом серьёз но добавила: «Достаньте и положите на парты ваши учебники!»

И на каждой парте появилась книжка «Урок смеха».

Леонид Давидович Каминский умел и любил смешить — это великое искусство давалось ему легко и радостно. И теперь долгие-долгие годы мы будем вспоминать нашего Учителя Смеха с узнаванием, сопереживанием, радостью и непреходящим удивлением, — ведь из них и состоит настоящая литература и культура.

Отступление шестое

Однажды ещё в советские времена в редакции журнала «Таллин» попросили меня написать о переводе стихов эстонских детских поэтов на русский язык

Я в то время как раз переводил замечательные детские стихи Эно Рауда и Леэло Тунгал и с удовольствием согласился. В поисках переводов я наткнулся на книжку прозаика Калью Кангура «Сны в хрустальном чемодане» в переводе Наталии Калаус, а в книге — на остроумную сказку под названием «Рифмоплёт в клетке».

Злая колдунья Сутрапутра заманила к себе рассеянного рифмоплёта и решила сварить из него похлёбку. Дальше было так:

— Кость собачья и два куриных крыла… — приговаривала она, бросая всё в варево.

Рифмоплёт, сидевший понуро в клетке, в глубокой рассеянности принялся незаметно для себя рифмовать слова Сутрапутры:

— Пугало грачье и старая метла…

Не теряя времени, Сутрапутра вылетела из дому и вскоре вернулась, таща голик и громадное пугало.

Затем опять забормотала:

— Сюда б ещё перчик, фасоли стручок…

— Сюда б ещё ларчик и банный полок…

Колдунья тотчас впихнула в котёл огромный ларец и снова выскочила за дверь.

Не прошло и минуты, как она приволокла банный полок.

Булькнув, он тоже исчез в котле с похлёбкой.

— А теперь я… масла ложку… — пробубнила колдунья.

— А теперь — колдунью-крошку… — срифмовал рифмоплёт.

— А теперь колдунью-крошку? — Сутрапутра призадумалась. Оп-ля! — и она была в котле…

Так погибла злая колдунья, а рассеянный поэт оказался на свободе.

В этой сказке заключена мудрая метафора, которая лучше любых рассуждений показывает, что детская поэзия — это такое включение в игру, когда сама игра становится реальностью, жизнью.

Дети часто спрашивают:

— Как пишутся детские стихи?

Я отвечаю:

— Вот прихожу к вам в гости, смотрю, что вы делаете, как разговариваете, над чем смеётесь, — вы сами не замечаете, сколько подсказок во всём этом для меня таится!

Такой ответ — правда, но не полная. И впрямь, важны словечки, ситуации, «ходы». Но это путь поверхностный. Пишущий стихи для детей хорошо знает, как нетрудно обыграть то или иное словцо, срифмовать имя, набросать сюжет. Однако чем глубже копаешь, тем быстрее доходишь до понятий, прежде всего необходимых для детства: честности и нравственности. А это весьма твёрдая порода.

И вот ещё что: то, что в стихи можно и нужно играть, — понятно далеко не всякому. Я знаю, что многие поэты на встречах с детьми просто читают свои произведения — этого бывает вполне достаточно, чтобы развеселить аудиторию или заставить её хотя бы немножко призадуматься. Уже хорошо! Но, на мой взгляд, наиболее интересно проходят те встречи, когда писатель и читатели становятся соавторами, когда у каждого из них есть возможность пофантазировать, поиграть, пообщаться друг с другом. Это обоюдная польза: поэт из подобных встреч выносит, как правило, новые темы и сюжеты для своих стихотворений, читатели обогащаются через сотворчество новыми знаниями и пониманием, что такое родной язык, какие богатства в нём таятся.

Вот несколько примеров.

— Представьте себе, — говорю я, — что сегодня к вам в гости вместе со мной пришла большая семья мамонтов: вот они стоят вокруг меня!

Моя аудитория — первоклашки-третьеклашки — резко оживают: одни начинают протестовать, потому что никого не видят, другие сразу же вступают в игру и представляют, что эти животные, якобы, действительно стоят у нас в классе.

— Итак, вот здесь, с этой стороны, стоит мамонт мама. А вот с этой — мамонт папа. Мама — мамонт. А папа?

Кто-нибудь обязательно крикнет:

— Папонт!

Игра началась.

— Правильно. Это два наших героя — мамонт и папонт. А есть ещё мамонт дедушка. Как он будет называться?

— Дедонт!

— Точно! А мамонт бабушка?

— Бабонт!

— А ещё есть у нас самый маленький персонаж — внучонт. Значит, вокруг нас стоят наши герои — мамонт, папонт, бабонт, дедонт и внучонт. Теперь мы вместе с вами прямо сейчас напишем про них стихотворение. Я даю две первые строчки — про мамонта и папонта, а вы — две другие, про бабонта и дедонта.

Мамонт и папонт

Гуляли вдоль речки.

Как правило, этого зачина бывает достаточно, чтобы все хором подхватили:

Бабонт и дедонт…

— Что? Что бывает в сказках с бабушкой и дедушкой?

— Сидели у печки!.. Нет, лежали!.. Да, лежали на печке!

— Прекрасно! Вот и получились у нас первые четыре строки:

Мамонт и папонт

Гуляли вдоль речки.

Бабонт и дедонт

Лежали на печке.

Теперь появляется внучонт. Я даю вам первую строчку, а вы должны придумать к ней вторую. Только помните, что в стихах есть не только рифма, но и ритм, размер. (О рифме и ритме мы говорим в самом начала встречи, когда выясняем, чем стихи отличаются от прозы). Итак,

А внучонт сидел на крылечке

И…

— Кушал колечки!

— Катал колечки!

— Смотрел, как гуляют овечки!

— Ел человечков!

Вариантов тьма. Но мы выбираем только те, что подходят по ритму. Наконец останавливаемся на «колечках»:

А внучонт сидел на крылечке

И… та-та, та-та-та… колечки!

Что же можно вместить в это «та-та, та-та-та»?

— И делал цветные колечки!

— И делал из глины колечки!

— И кушал большие колечки!

— Нет, — говорю, — подумайте внимательно: чем слоны и мамонты отличаются от других животных?

— Бивнями!.. Хоботом!..

— Ну вот, если есть хобот, то, значит, можно его…

— Крутить!

— Крутить в колечки!

— А ещё?

— Складывать!

— Свёртывать!

— Ну, наконец-то! — и хором мы заканчиваем:

А внучонт сидел на крылечке

И свёртывал хобот в колечки!

Теперь мы можем все вместе повторить это стихотворение — и уже запоминаем его навсегда!

Можно придумать и другое стихотворное задание. Вот, например, есть у меня стихотворение, которое называется «Чудетство». Я спрашиваю:

— А что это за слово такое интересное? Как оно получилось?

— Это чудо!.. Чудо-детство!..

— А точнее?

— Чудесное… Чудесное детство!

— Ну, конечно! Мы взяли эти два слова и соединили их по общему ударному слогу. Получилось — Чудетство! Теперь я буду это стихотворение читать, а вы отгадывайте, что за слова в нём зашифрованы.

В Чудетство откроешь окошки —

Счастливень стучит по дорожке…

Счастливень — что это такое?

— Дождь!.. Счастливый дождь!.. Счастливый ливень!

— Точно! Опять соединили два слова по ударному слогу и получился Счастливень! Читаем дальше:

Цветёт Веселютик у речки…

— Весёлый цветок! Лютик! Весёлый лютик!

И звонко поют Соловечки…

Это посложнее. Начинаем гадать:

— Человечки!

— Соловьи и человечки!

— Соловые овечки!

Наконец, найден правильный ответ:

— Соловьи и овечки!

А где-то по дальним дорогам

Бредут Носомот с Бегерогом!

Тут всё ясно:

— Бегемот с Носорогом!

Так мы узнаем, что игра в стихи — занятие весёлое и очень полезное. Дальше читаем стихотворение про девочку, которая никак не может придумать имя своему маленькому котёнку. А котёнок старается запомнить, как его называет хозяйка:

Имя учит

И мяучит!

Вдруг выясняется, что эти две строчки написаны абсолютно одинаковыми буквами, которые обозначают разные слова! Удивительно!

Наконец, задание совсем непростое.

Ёрш ершится.

Петух…

— Петушится! — кричат все.

— Правильно. Запомните, как у нас получились эти две строчки: в каждой из них рядом друг с другом стоят родственные, однокоренные слова. Тогда лайка…

— Лайчится!

— Такого слова нет!

— Лается!

— Лается?

— Нет, просто лает!

— Это правильно:

Лайка лает.

Змея…

Тут все попадаются в мою ловушку и хором кричат:

— Кусает!

— Ничего подобного! У нас ведь должны рядом стоять однокоренные слова!.. — Наконец, после долгих поисков подсказываю: змеится! И дальше –

Что ж получается?

Лягушка…

Тут уже идёт нечто невообразимое: и квакает, и лягушится, и жабится! А нужно-то немножко пофантазировать: … лягается!

Кстати, насчёт «петуха», который «петушится». Наверняка, многие из вас помнят чудное стихотворение Валентина Берестова:

Петушки распетушились,

Но подраться не решились.

Если очень петушиться,

Можно пёрышек лишиться.

Если пёрышек лишиться,

Нечем будет петушиться.

Как-то раз, выступая в одном детском саду, я спросил наудачу, не знает ли кто из ребят «Петушков» Берестова. И тут нашлась одна девочка, которая слово в слово повторила вслед за мной все эти строки, но для последней нашла своё — в высшей степени удивительное — решение:

Если пёрышек лишиться,

Не в чем будет потушиться!..

Все эти игры в стихи дают, на мой взгляд, очень важный толчок в освое нии ребёнком той вселенной, которою является наша речь, родной язык, и воспитывают в конечном счёте меру, вкус, такт и чувство юмора — то есть, дают основу гуманистического образования и воспитания.

Из ближнего круга

«Уж как хочешь — верь не верь»

Эдуард Успенский

Проза Эдуарда Николаевича Успенского принесла ему всенародную известность. Чебурашка и крокодил Гена, почтальон Печкин и кот Матроскин, дядя Фёдор и старуха Шапокляк — это уже не просто авторские персонажи, а герои фольклора, сродни Мойдодыру Чуковского или Рассеянному Маршака: они накрепко вросли в быт нашего сегодняшнего детства.

Стихи Успенского на фоне его прозы, вроде бы, отошли на второй план, однако достаточно вспомнить популярнейшие песни, озвученные в своё время «Радионяней», или «Пластилиновую ворону», положенную на музыку Григорием Гладковым, чтобы понять, что эти стихи так же широко известны и любимы детьми. Эдуард Успенский одним из первых сделал песню и мультипликацию серьёзным подспорьем для бытования детской поэзии в современном мире.

Павел Крючков опубликовал в «Новом мире» интервью с Успенским — с таким примечательным диалогом:

«— Вы работаете во всех жанрах и видах литературы, долгие годы пишете и стихи, и прозу. Это, кажется, развивается параллельно. Или проза появилась раньше?

— Раньше появились стихи, их у меня меньше, чем прозы.

Я всегда считал, что проза — более сложный вид искусства.

— Многие считают ровно наоборот.

— Пусть считают. Кажется, Гёте говорил, что стихосложение обусловлено и подкреплено ритмом, рифмой — всеми этими костылями. А проза — очень открытая вещь. Помните историю о человеке, который бежал из лагеря? Перед ним открыты все дороги, а перед теми, кто его ищет, — только одна. Та, на которой они могут его найти».

И потом ещё Успенский добавляет: «Проза всегда сильнее стихов».

Как ни обидно для человека, пишущего именно стихи, должен полностью согласиться с Эдуардом Николаевичем, — исходя, например, из своего переводческого опыта: я всегда полагал, и с годами моя уверенность окрепла, что переводить прозу куда сложнее, чем стихи. При переводе стихов, по крайней мере, классических, ты всегда вооружён «всеми этими костылями» — ритмом, рифмой, т. е. жёстким каркасом. При переводе прозы он рассыпается. Остаётся главное: интонация автора — а её поди улови и интерпретируй!

Свои стихи Успенский «рассказывает» — как рассказывают байки, анекдоты, это рассказы «с преувеличениями», отчего они становятся ещё более заразительными и соблазнительными. При этом Успенский мастерски (а подспудно и назидательно) обыгрывает бытовые штампы (сколько их мы навидались на нашем веку!), превращая стихотворение то в сказку, то в приключение, то в смешной ужастик:

Уж как хочешь —

Верь не верь,

Но живёт за лифтом зверь.

Любит он машинный запах,

У него отвёртка в лапах.

Ночью чудищем лохматым

Он съезжает по канатам,

По решёткам лазает,

Механизмы смазывает.

Провода, контакты, двери —

Всё исправит, всё проверит.

А под утро

Зверь-чудак

Залезает на чердак,

В темноте весь день сидит

И одно себе твердит:

— Детям пользоваться лифтом

Без сопровождения взрослых строго запрещается.

— Детям пользоваться лифтом

Без сопровождения взрослых строго запрещается.

Уж как хочешь —

Верь не верь,

Это очень мудрый зверь.

Этот фольклорный зачин («Уж как хочешь — верь не верь») даёт автору прекрасную возможность превращать обыденное событие почти в сказочную историю, в сюжетную «обманку» и разыгрывать на этом поле словесные игры:

Верьте хотите,

Хотите не верьте,

Только вчера мне

Прислали в конверте.

Жирафа, весьма добродушного

С виду,

Большую египетскую пирамиду,

Айсберг из Тихого океана,

Кита-полосатика

Вместе с фонтаном,

Целое стадо гиппопотамов

И очень известный Вулкан —   Фудзияма.

Кроме того,

Я достал из конверта

Четыре корвета

Различного цвета.

Четыре корвета

Различного цвета

И королеву Елизавету.

И интересно, что королева

Не проявляла ни капельки гнева.

Представьте, нисколько

Она не ругалась,

Что в этой компании

Вдруг оказалась!

Вы получали такие подарки?

Значит, и вы собираете марки.

Нередко это целые повести в стихах — вот, к слову, маленькая история «Что едят дети»: про мальчика Вову пяти лет, который съел автобусный билет. Когда контролёр не поверил, что маленькие дети едят билеты, и стал требовать штраф, все пассажиры набросились на несчастного с рассказами о том, что на самом деле едят их малыши. Крохотный билетик превратился в целую лавину съеденного чужими детьми — тут были и картон, и опилки, и мыло, и штукатурка… А дальше — как накатило: один ребёнок «съел пятнадцать штук пелёнок», а другой «по кусочкам съел “Орлёнок”», и нашлись такие, что «объели до колёс» грузовик, а ещё одни «обглодали» танк… Беднягу-контролёра как ветром сдуло:

— Обойдусь я без ихнего рублика.

Это очень опасная публика!

Здесь смешно всё: от чудовищно преувеличенного обжорства маленьких едоков до столь же преувеличенной «опасности» пассажиров, вернее, их единения под знаменем очередного детского ужастика.

Эдуард Успенский, помимо всего прочего, ввёл в обиход образцы поэтических аллюзий на известные всем и каждому детские поэтические шедевры, превращая стихи в пародийные уроки «игры в классиков», дополняя или по-своему доигрывая эту игру, — будь то экивоки в сторону почитаемой им Агнии Барто, или вот такая презабавнейшая история по мотивам Маршака, «Случай в мебельном магазине»:

— Глубокоуважаемый глубокопродавец,

Продайте мне, пожалуйста, глубокоогурец!

Мы все после обеда на огурце сидим,

И он мне, понимаете, весьма необходим.

— Глубокоуважаемый глубокопокупатель,

Мы продаём диваны, серванты и кровати.

Быть может вы ошиблись, глубокогражданин,

И забрались глубоко не в этот магазин?

— Глубокоуважаемый глубокопродавец,

Ведь я же иностранец, поймите, наконец.

У нас у иностранцев, так завелось отцами:

Диваны и серванты зовутся огурцами.

— Глубокоуважаемый глубокоиностранец,

Наверно, вы китаец или американец,

Поскольку среди наших обычных молодцов

Я не встречал ни разу подобных огурцов…

Это стихотворение поразительно совпадает с одной из лингвистических сказок Эжена Ионеско, в которой отец заставляет свою маленькую дочку Жозетту играть в слова, объясняя ей «правильные» значения слов. «Стул это окно. Окно это ручка с пером. Подушка это хлеб. Хлеб это коврик перед кроватью. Ноги это уши. Руки это ноги. Голова это зад. Зад это голова. Глаза это пальцы. Пальцы это глаза.

И вот Жозетта говорит, как её научил папа. Она рассказывает:

— Я смотрю в стул и откусываю подушку. Открываю стену и иду на ушах. У меня десять глаз, чтобы ходить, и два пальца, чтобы смотреть. Я сажусь головой на пол. А задом на потолок. Когда я ела музыкальную шкатулку, я намазывала варенье на коврик перед кроватью, и было очень вкусно. Папочка, возьми окно и нарисуй мне картинки!»

Вот какие глупости говорит Жозетта (как говорит мама Жозетты), — а на самом деле не такие уж это «глупости»: это истории про то, как язык, повседневная речь может стать источником не просто познавательной игры, но и вполне серьёзного узнавания жизни.

Произведения Эдуарда Успенского обогащены интертекстуальностью — то в них читается подспудная полемика, то скрытый диалог с кем-нибудь из предшественников, то цитата, то перекличка с известными стихами. Мир взрослых Успенского — это мир весёлых и умных, простодушных и подначивающих друг друга детей: в этом своеобразие его прозы и обаяние стихов.

Большая новость

Александр Кушнер

Рядом с подобными аллюзиями всегда существуют стихи сами по себе, которые впоследствии аукаются в воспоминаниях о первозданном, весёлом и умном чтении выпавшем тебе в детстве, — такие, например, как стихи Александра Семёновича Кушнера.

Александр Кушнер давно и прочно вошёл в наше сознание как замечательный лирический поэт, внимательный читатель и исследователь русского стиха. В семидесятые годы раскрылась ещё одна грань его таланта — он заявил о себе как своеобразный детский поэт. В ту эпоху у Кушнера одна за другой выходили книги для детей — от «Заветного желания» в 1973 году, до сборника «Как живёте?», выпущенного в 1988.

Вообще 70-е — 80-е годы были временем расцвета русской детской поэзии. В ней по-прежнему «позволялось» делать немного больше, чем во взрослой. К ней по-прежнему было приковано внимание власти, понимающей, что надо пестовать «своих» писателей, но «пестовалось» совсем другое: и в детской литературе наряду с бездарным официозом существовала, развивалась и доставляла огромное удовольствие маленьким и взрослым читателям настоящая поэзия, весёлая, лукавая, подначивающая, разрушающая идеологические рамки и запреты. Литчиновники старались вычеркнуть из читательского сознания того же Олега Григорьева или Генриха Сапгира, но непечатание приводило, как известно, к обратному эффекту. Стихи переписывались, передавались из рук в руки, им на помощь приходила авторская, бардовская песня, мгновенно распространявшая тексты, вытесненные из печати.

Славе детских стихов Александра Кушнера тоже помогла песня — положенные на музыку Григорием Гладковым, они звучали на детских праздниках, записывались на пластинках, передавались по радио. Но и сами по себе, «на уровне текста», они были оценены самой широкой читательской аудиторией. Потому что Кушнеру было органично присуще то, что далеко не всегда удаётся взрослым поэтам, сочиняющим стихи для детей: он умел превращаться в своего героя, все его детские книжки наполнены полноценной мальчишеской жизнью, весёлой, доброй, подчас трудной, всегда интересной:

Не шумите! А разве шумели

Мы? Андрюша стучал еле-еле

Молотком по железной трубе.

Я тихонько играл на губе,

Пальцем книзу её отгибая.

Таня хлопала дверью сарая.

Саша камнем водил по стеклу.

Коля бил по кастрюле в углу

Кирпичом, но негромко и редко.

— Не шумите! — сказал соседка.

А никто и не думал шуметь,

Вася пел, ведь нельзя же не петь!

А что голос у Васи скрипучий,

Так зато мы и сгрудились кучей,

Кто стучал, кто гремел, кто скрипел,

Чтобы он не смущался и пел!

Читая и перечитывая детские книжки Кушнера, я ни разу не поймал себя на ощущении, что это написано взрослым человеком про ребёнка — наоборот, по мере чтения крепнет уверенность в том, что ты, читатель, просто и естественно входишь в мир детства, в который тебя завлекает непосредственно ребёнок. Хочу подчеркнуть и такую особенность детских стихов Александра Кушнера: его герой тактичен, деликатен, по-хорошему любопытен, он любит свой город, он вполне естественно тянется к взрослой жизни, сравнивает её и свою, ищет в окружающем любые проявления справедливости и готов ими со всеми делиться:

Как там птицы спят в гнезде,

В темноте и тесноте?

Их раскачивает ветер

На огромной высоте!

…Дверь открыть бы на балкон.

Жалко галок и ворон.

Эй, слетайтесь к нам под крышу

От дождя со всех сторон!

Есть в характере этого героя и ещё одна черта: он искренне любит — а значит, жалеет, — своих близких и друзей и вовсе не стесняется свою любовь показать. Ему жалко папу — за то, что в его книге совсем нет картинок. Ему жалко постоянного «взрослого героя» дядю Колю — за то, например, что дядя Коля заболел после «кулинарной» прогулки со своим юным другом. Ему жалко котёнка, оставленного в одиночестве дома. От любви и жалости уже совсем близко до понимания красоты и доброты:

Какая красивая чашка!

На ней нарисован цветок.

Он нежно-лиловый, пятилепестковый,

И сбоку ещё завиток!

Какое красивое блюдце!

На нём нарисован цветок.

Он тёмно-вишневый, чуть-чуть бестолковый,

Не прямо растёт он, а вбок!

Ровнее ставь чашку на блюдце,

Недолго ведь и до беды!

А если они разобьются,

Погибнут и эти цветы!

Короче говоря, читая детские стихи Кушнера, мне кажется, невольно вспоминаешь о существовании такого, к сожалению, затасканного понятия, как «положительный герой». Но вот ведь — есть, существует, живёт, радует и учит читателя-сверстника!

Излишне говорить о том, с каким блеском, с какой неповторимой кушнеровской интонацией написаны все эти стихи, как поэт обращает внимание на детали, образы, созвучия, — всё это в равной степени относится и к взрослой, и к дошкольной лирике Александра Кушнера. А иногда детское и взрослое сливается в его стихах в общее, лирическое, объединяющее маленьких и больших ощущение:

Мы сказали дяде Коле:

«Дядя Коля, спойте, что ли,

Спойте, что ли, что-нибудь,

Хоть немного, хоть чуть-чуть».

«Что ж вам спеть?» — ответил дядя.

Стал он петь, на нас не глядя.

То, что дядя спел для нас,

Называется «романс».

В нём слова такие были —

Жаль, что мы их позабыли:

Про вскипающую кровь,

Про несчастную любовь.

«Вот, — сказала Таня с чувством, —

Настоящее искусство,

А не песни для детей!»

Мы согласны были с ней.

Хочу процитировать ещё одну его поэтическую историю с ещё одной примечательной особенностью. Много лет назад, прочитав впервые и это стихотворение, и ему подобные, я вспомнил знаменитые «кошачьи» сказки Марселя Эме, в которых родители юных героинь произносят — всегда вдвоём, вместе, — свои реплики и о которых всегда говорится во множественном числе. Тем самым создаётся милый и в то же время иронический образ некоего, если можно так сказать, «семейного трюизма». У Кушнера постоянно возникает подобное множественное число, — оно одновременно подчёркивает и расхожесть ситуации, и индивидуальность происходящего:

— Вы печальны и сердиты.

Может быть, мечты разбиты?

Может быть, у вас большие

Неприятности, печаль?

Вы глядите, как чужие,

Мимо всех, куда-то вдаль.

Может быть, страданья ваши

Можно как-то облегчить?

Не хотите ль простокваши,

Лимонада, может быть?

Если горе, то какое?

— Ах, оставьте нас в покое.

Ничего мы не хотим.

Мы постриглись! — говорим.

В стихотворении «Большая новость» малыш впервые узнаёт, что Земля — круглая. Признаться, я очень завидую этому малышу. Иногда и вправду хочется по-новому узнавать то, что для всех давным-давно ясно и понятно. И я очень надеюсь, что всегда будут появляться читатели, которые будут впервые читать детские стихи Александра Кушнера. Мы-то знаем, как они хороши, — узнавайте и вы!

«О землю ударился Вася Козлов…»

Вячеслав Лейкин

Однажды мы шли с поэтом Вячеславом Лейкиным по берегу моря. Нас обогнал весьма нетрезвый господин, который то и дело норовил упасть на песок. Слава посмотрел ему вслед и сказал: «Не человек, а барометр — не идёт, а падает».

В другой раз мы были на литературном вечере, его вела дама внушительных размеров, и Слава мимоходом заметил: «Бюст у неё поставлен на широкую ногу».

А однажды он рассказал, как проснулся поутру от «фанфарной» перебранки грузчиков, перетаскивавших под его окном пустые ящики: «Тара-то та? — Та, тара, та!»

А ещё…

Каждая встреча с поэтом Лейкиным оборачивается фейерверком каламбуров, сравнений, иронически переосмысленных цитат — тем филологическим юмором, который отличает не только его собственные стихи, но и работу его учеников. «Школа Лейкина» — уникальное явление в литературной жизни Петербурга. Отличительный признак этой школы (как и собственных стихов Лейкина) — эмоциональная распахнутость, абсолютный слух, нешаблонное мышление. Они определяют атмосферу и студийных занятий: вот уже четвёртое десятилетие на эти занятия толпой валят молодые поэты, даже те, кто уже обрёл свой голос и своё место в жизни.

Эта школа родилась в середине 70-х годов — именно тогда Лейкин взялся вести детскую литературную студию при газете «Ленинские искры» (естественно, газету тут же окрестили «Лейкинскими искрами»!). Результатом еженедельных сходок в ставшей с тех пор знаменитой 448-й комнате «Лениздата» стали не только стихи интересных и разнообразных литераторов — впоследствии Лейкин издал особую книгу, «Каждый четверг в четыреста сорок восьмой», где подытожил примечательные опыты своей работы с юными поэтами, показал, какими блестящими, остроумными и просто умными могут быть занятия в обычной литературной студии.

До этого долгие годы Лейкин работал геологом в Западной Сибири. Писал киносценарии — самый, пожалуй, известный из них превратился в фильм Юрия Мамина «Бакенбарды». Издавал «взрослые» книги стихов. Начал — безусловно, благодаря работе с начинающими поэтами — писать для детей. Печатался и печатается в детской периодике. Наконец-то в 2013 году вышла его отдельная детская книжка «Привет от носорога». Лейкин не очень грустит по поводу малопечатания: лишь бы писалось, а там — посмотрим…

Как-то раз у него должен был состояться творческий вечер — с поэтами такое нет-нет да и случается. Накануне мне позвонил наш общий друг-журналист (он собирался написать об этой встрече) и попросил: «Вспомни, пожалуйста, четыре строчки, по которым можно было бы сразу узнать нашего товарища Славу!» И мне на память тут же пришло лейкинское четверостишие «Где справедливость?»:

Кричала мама: «Просто безобразие!

Сплошные тройки! Где разнообразие?!»

Когда же я принёс разнообразие,

Она опять кричала: «Безобразие!..»

Рискну процитировать несколько абзацев из предисловия, которое мне довелось написать к его «взрослой» книге «Герой эпизода»:

«Лейкин начинал реалистом советской эпохи — сегодня в том, что он пишет, больше всего от поэтики и эстетики барокко.

Интерес к барокко как к таковому сопровождал нашу жизнь все 70-е — 80-е годы — неспроста именно в эту эпоху так обильно издавались поэтические антологии европейского XVII века.

Поэзия барокко с её подспудным трагизмом, с её эмблематикой, оксюморонами и повышенным интересом к собственно поэтической технике стала напрямую перекликаться с эсхатологическими настроениями читающей аудитории, её пристрастиями и жаждой нового. Не тоталитарные устремления классицизма, не революционный пафос романтизма — а именно причудливое, тайное и не всегда добронравное бунтарство барокко оказалось созвучно гуманитарным настроениям общества, стоящего на пороге не только социальных, но прежде всего этических перемен.

Лейкин, начавший активно писать в шестидесятые, поразительно вписывается в параметры такого “низового” барокко, он занимается тем же самым, чем три столетия назад занимались его поэтические предки. У него барочный тип мировоззрения — он тщательно культивирует в себе дисгармонию мира, духовные страдания, иронический скепсис; он драматизирует реальность, он подчёркивает её суетность и по контрасту ищет свой рай в “языковых” фантазиях; он одновременно условен и конкретен, он играет в “сочетание несочетаемого”, в барочный концептизм — остроумное сопряжение далёких идей и образов; он пародирует и мистифицирует культуру, он превращает свои мимолетные переживания, а с ними и поэтическую речь в клубок конфликтов, увязывая эвфонические метафоры, игровые рифмы и замысловатый синтаксис с простодушными движениями неловкой и ранимой души. Он откровенно театрален — сколько у него сценок, диалогов и монологов, сценических эффектов на уровне ремарок и реплик из зала! Он откровенно книжен, воплощая одну из главных идей барокко о том, что мир — это книга, но в этой книге ему наиболее близки страницы, на которых печатаются кроссворды или рассказывается о редких формах стиха.

Барокко называют “трагическим гуманизмом”. Про стихи Лейкина можно сказать то же самое».

Как ни странно — про стихи для детей в той же мере, как и про взрослую лирику. С героями его школьных сценок всё время происходят «перевёртышные» приключения. Кто-то кинулся тряпкой в альбом для рисования — но герой не смущается и грязное пятно превращает в картину под названием «Темно», за что и получает пятёрку. Маленький плут, чтобы избавиться от очереди за вкусными пышками, кричит в коридоре: «Наших бьют!» — и спокойно шествует в пустую столовую. А вот недоумение: учитель пения упрекает ученика в том, что ему на ухо наступил мишка, в то время как он-то, наш герой, знает, что наступил — Сашка. А вот вопрос: если не бывать дома, куда будут задавать опостылевшие домашние задания? Наконец, такая философская ситуация — настоящая метафора школьной (да и не только) жизни:

Всё в сказке легко: богатеет батрак,

Рыбёшка из золота ловится,

О землю ударится Ваня-дурак

И молодцем добрым становится.

А в жизни — глядишь: то без рыбы улов,

То молодцы стали недобрыми.

О землю ударился Вася Козлов, —

Лежит с перебитыми рёбрами.

Лейкин пишет резко, жёстко, не гнушается просторечий, сленговых словечек и таких поэтических форм, которые свойственны серьёзным поэтическим медитациям. От такой сбивки взрослости и детскости рождается иронический стих, и Вячеслав Лейкин его культивирует с тщанием и оптимизмом. Но одновременно с этим вдруг в его стихи прокрадывается — тихо-тихо, но настырно — самая настоящая школьная лирика, как в стихотворении «Школа спит», которым я и хочу закончить эти заметки:

Школа спит.  Уснули парты.

Спят охрипшие звонки.

Кордильеры и Карпаты

Спят на карте у доски.

Спят приборы, спят модели,

Репродуктор не сипит…

Неужели в самом деле

Безмятежно школа спит?

Вдруг задвигалась доска,

Говорит столу:

— Тоска.

Я, когда на мне не пишут,

К сумасшествию близка.

Стонет парта у окна:

— Мне сегодня не до сна.

Мой ушёл с нечестной тройкой.

Жутко жалко пацана.

— Успокойся, бога ради! —

Закричала парта сзади. —

Мой не может с двоек слезть,

Всё равно в нём что-то есть.

Стол заметил с видом важным:

— Что-то есть, пожалуй, в каждом.

Головой качнул портрет:

— Жаль, что в них чего-то нет».

Сразу все заговорили:

— А мои опять сорили!

— Мой в меня орехи грыз!

— Мой на мне рисует крыс!

— У моих мученье прямо:

Постоянно отстают.

Очень сложная программа,

Очень много задают.

— Ох! — сказали парты дружно, —

Пожалеть их, бедных, нужно…

Стол сердито, как на птиц,

Зашумел на парты: — Цыц!

Ни к чему, — сказал он партам, —

Сострадать с таким азартом.

Год учебный пролетит,

Кто вас, парты, навестит?

Эти Ани, Вани, Вити,

Перейдя в соседний класс,

Вас забудут. Так что спите.

Им и нынче не до вас…

Партам жарко. Партам тесно.

Спят. И только у окна

Бормотанье: — Так нечестно,

Жутко жалко пацана.

Спят буфет и раздевалка.

Спит, поскрипывая, шкаф…

Если нас кому-то жалко,

Пусть жалеют. Стол неправ.

Большой и маленький

Андрей Усачёв

Биографические справочники называют Андрея Алексеевича Усачёва прозаиком, поэтом, драматургом и сценаристом, радиоведущим, а также лауреатом разнообразных премий. Всё это правильно и важно, но в справочниках, как всегда, умалчивают о самом главном: Андрей Усачёв, прежде всего, волшебник. Согласитесь, волшебники в нашей жизни встречаются куда реже, чем прозаики, поэты и даже драматурги, а уж тем более радиоведущие. Не знаю, может, эта информация засекреченная и поэтому в справочниках её не найти, но, с другой стороны, если заглянуть в книги Усачёва, сразу становится ясно: мы имеем дело не с простыми, а с волшебными историями.

А историй в этих книжках видимо-невидимо: стихи и поэтические азбуки, и сказки в стихах и прозе, и песни, и поэмы, и смешные и совсем не страшные «Страхотворения», и занимательные путешествия, и игры в язык и с языком, и, конечно, уже давно полюбившиеся многим сказочные повести — такие, например, как «Умная собачка Соня» или «Малуся и рогопед».

Я не перестаю удивляться разнообразию талантов А. Усачёва: он придумал много-много книг, причём многие из этих многих-многих не совсем обычные: не просто сборники стихотворений или сказок, а учебные пособия, прогулки в стихах по музеям и даже специальные буквари. Но все его книги объединяет поэтические пристрастия автора — прежде всего, именно поэтические: стихи Усачёва это настоящие приключения, поскольку Андрею свойственно сочинять самые невероятные сюжеты и разыгрывать их в размер и в рифму.

Ему это удаётся делать даже в очень коротких стихах. Когда меня просят прочитать что-нибудь «из Усачёва», я прежде всего вспоминаю вот это:

Англичане любят

Есть на завтрак ПУДИНГ,

Потому что ПУДИНГ —

Очень вкусный БЛЮДИНГ.

Тот, кто любит ПУДИНГ

И часто ходит в ГОСТИНГ,

Не бывает ХУДИНГ,

А бывает ТОЛСТИНГ.

Как видите, автору удалось сыграть в особый «макаронический» стих, приделав к русским существительным английские «инговые» суффиксы. И таких игр в стихах Андрея Усачёва полным-полно.

Чтобы стать придумщиком и рассказчиком, надо немало повидать и испытать. Вот Андрей Усачёв и побывал — дворником, сторожем, охранником на железной дороге, машинистом сцены, уборщиком на пляже, посудомойкой, редактором и вот уже несколько десятилетий «работает» писателем.

Кроме поэзии, А. Усачёв с большой пользой для нас с вами открывает и другие жанры. Например, сочиняет детские песенки и поёт их под гитару. Или собирает детский фольклор. Или обрабатывает какие-нибудь известные сюжеты, да так, что под его пером они превращаются в смешную пародию, в драматическую сценку или в необычную сказочную повесть. А к тому же пишет пьесы для кукольного театра и сценарии мультиков.

Истории Усачёва парадоксальны. В них заложена фольклорная игра в перевёртыши. Автор требует от читателя внимания — он рассчитывает на его подсказку и сотворчество. На мой взгляд, такие произведения не только развивают разум, но и обращены к сердцу, а тогда возникает главное: чувство гармонии.

В его стихотворениях и прозе самые привычные вещи порой приобретают магические свойства, которые передаются и его читателям. Вот я, например, только что написал слово «гармония» и тут же по звуковой ассоциации вспомнил про гармонь из его одноимённой «маленькой поэмы», — казалось бы, вполне традиционный народный инструмент, но в руках музыканта Афони гармошка начинает звучать не только для жителей родного села, но и для всего окружающего мира:

Вот гармошка! Ну, гармонь!

Пляшет кошка, пляшет конь!

Пляшет бык, и пляшет гусь…

Пляшет вся честная Русь!

Пляшут звери во лесах.

Пляшут звёзды в небесах.

Афанасий прибавляет

На верхах да на басах…

Более того, гармошка не останавливается на достигнутом, а отправляется по городам и весям, завоёвывая весь мир. Причём и этого ей оказалось мало — когда Афоня обнимает своей гармонью всю землю, выясняется, что его руки упёрлись в другой конец земли, и дальше двигаться некуда. Тогда музыкант принимает единственно верное решение:

Встал Афоня у ворот,

Дал гармони задний ход

И, свернув гармонию,

Закончил филармонию.

А потом взглянул на руки.

Оглядел притихший люд.

— Эх, — сказал он, — что за руки!..

Развернуться не дают!

В этой истории поэт явно наследует русской фольклорной традиции — эти люди и животные словно сошли с ярмарочных лубков. Но, как мы помним, в каждой сказке помимо чудес обязательно должен быть «намёк — добрым молодцам урок». С одной стороны, богатырская сила Афони позволила ему покорить своей гармошкой весь мир, а с другой, не так уж и плохо, что у мира оказались пределы, и Афоне пришлось «дать задний ход». Возможно, после такой «филармонии» мастерства у Афони стало побольше, хотя молодецкой удали, наверное, поубавилось.

Увлечение Андрея Усачёва фольклором сказывается во многом из того, что он пишет (это ещё один «фирменный знак» автора); например, в стихотворении «Живот-животок» даже есть подзаголовок: «Русская народная сказка». И речь здесь, конечно, не о простом животе, а о животе, напоминающем терем-теремок из одноимённой прибаутки. Поэт заимствует и описание теремка, и знаменитую сюжетную канву:

Вот — Живот-животок,

Он не низок, не высок,

Он не узок, не широк —

Расчудесный такой Живот

Средних размеров.

Но если в теремок просятся на постой разные звери, то на «животок», само собой, претендуют многочисленные яства: пышка-ватрушка, плюшка-пампушка, пирог-зубами-щёлк. Последним приходит грандиозный торт-тортище, и тогда бедный живот, испугавшись, что вот-вот лопнет, с мольбой обращается к бабушке, но та собирается накормить его ещё и блинами.

Здесь тоже есть намёк, да ещё какой: мы и вправду знаем таких бабушек, которым кажется, что главное проявление любви — накормить внука или внучку до отвала, хотя на самом деле тем куда лучше побегать на свежем воздухе. Возможно, прочитав «Живот-животок», некоторые бабушки задумаются, стоит ли так раскармливать своих внуков. Да и дети-сладкоежки больше не захотят уподобляться обжоре Робину-Бобину из народной английской песенки.

Кстати, в творчестве Усачёва явно прослеживаются и параллели с английским фольклором (вспомним его «Пудинг»!), точнее сказать, с творчеством одного из главных его популяризаторов — Корнея Чуковского. В «Книжном дереве», например, напрямую упомянут классик нашей литературы для детей и его чудо-дерево с чулками и башмаками. Усачёв перечисляет и другие деревья, увешанные плодами, пряниками, шоколадками и карамелью, но признаётся, что самым притягательным для него стало дерево, на котором растут книжки:

С ветвей свисали гроздьями

Альбомы для раскраски,

Росли тома огромные

И маленькие сказки…

Бегут к нему писатели

С мешками и корзинками

За книжками, журналами,

Весёлыми картинками.

Если к дереву Чуковского дети бежали за обувью, чтоб не сверкать зимой «дырками-заплатками, голенькими пятками», то Усачёвское дерево щедро одаривает новыми книжками писателей. А когда друзья поэта сомневаются в существовании такого дерева, он заверяет их, что эту книжку именно оттуда и снял.

В «Книжном дереве» интересны не только сходство со стихотворением Чуковского, но и различия, обусловленные разницей между эпохой, когда жил Корней Иванович, и нынешними временами. Если Чуковский сочинял своё дерево в суровую пору, в которой проблема чулок и башмаков стояла крайне остро, то Усачёв, наш современник, предпочитает в очередной раз напомнить о том, что книги, литература, творчество являются чудеснейшими плодами самого волшебного из деревьев — древа человеческого таланта. И никакие модные туфли или вкусные конфеты не могут подарить нам той радости, какую дарят книги.

Не могу удержаться и не вспомнить ещё об одной традиции нашей детской литературы в творчестве Усачёва — о поэзии обэриутов:

Шёл по улице жучок

В модном пиджачке.

На груди блестел значок,

А на том значке

Нарисован был жучок,

Тоже в пиджачке.

И на нём висел значок,

А на том значке,

Был ещё один жучок…

Но он был так мал,

Что глядел я целый час

И не разобрал:

Был ли у жучка значок?

Был ли на значке жучок?

На первый взгляд, стихотворение опять же укладывается в фольклорную традицию, оно выстроено в духе сказки про белого бычка, то есть, докучной песенки. Но эта бесконечность «малых величин», эта осознанная скромность деталей заставляет вспомнить Даниила Хармса с его «перевёртышным» взглядом на мир, с узнаваемой эстетикой исчезновения людей и предметов. Правда, здесь нет свойственного Хармсу ощущения тревоги, но какой-то каверзный подтекст, подвох присутствует. К тому же, слово жучок имеет в русском языке множество значений. Что ещё за жучок такой? И что за модный пиджак? А какой на нём значок? Да и был ли он вообще? Вот так с помощью достаточно лапидарных средств Усачёву удаётся заинтриговать читателя, заставить его призадуматься.

Ну, а из прозы Усачёва безусловно в первую очередь стоит прочитать (или перечитать) «Умную собачку Соню» — уверен, что она знакома многим читателям, полюбившим смешные и поучительные истории из жизни этого симпатичного существа, получившего от поэта Тима Собакина прозвище «королевская дворняжка». Или вот, например, сказочная повесть «Бука с планеты Бук», уже по её подзаголовку — «Пособие для маленьких детей и пожилых инопланетян» — ясно, что речь пойдёт о внеземном разуме. В повести девочка Аня пытается обучить инопланетянина Буку родной речи — что из этого выйдет, вы узнаете, прочитав книжку. Пришельцу Буке нельзя отказать в незаурядных языковых способностях: он быстро запоминает слова и, не задумываясь, предлагает собственную их этимологию:

«— БУМАГА, БОЛОТО, БЕГЕМОТ…

— Это — БЕГЕМОТ?! — завопил Бука. — Это — ЖИРАФ! Посмотри, какой он жирный!.. А у бегемотов длинная шея, и они отлично бегают. Поэтому их и называют — БЕГЕмоты!

Ане очень захотелось треснуть Буку букварём по голове, но она сдержалась».

Такой вот пытливый, памятливый инопланетянин, напоминающий некоторых чересчур дотошных учеников, любящих досаждать товарищам и учителям. При подобном рвении изучение азбуки, конечно же, продвигается с большим трудом. Тем не менее, Аня и Бука расстаются друзьями, а итогом их совместной работы становится не только словарь, но и песенки, придуманные Букой и записанные Аней. Вот, например, альтернативные названия месяцев, предложенные пришельцем:

В ДИКАБРЕ — дикий холод.

В СНЕГИРЕ — метель и голод,

В БЛИНВАРЕ — отбросив сны,

Ждут весны, пекут блины.

Хоть и холодно в ЗИМАРТЕ,

Но весна уже на старте.

И когда придёт КАПРЕЛЬ,

Начинается капель.

Получилось забавно, но ведь это не просто баловство инопланетянина, а попытка увязать названия месяцев с погодой, с природным циклом. Тут есть свой резон, ведь латинские названия, которыми мы пользуемся, что-то означают только для тех, кто знаком с латынью и древнеримской историей. А благодаря пришельцу Буке можно помечтать о названиях, имеющих смысл для всех, кто знает (или учит) русский язык.

Разъяснением русских слов — а именно, идиом и крылатых выражений — Усачёв с увлечением занимается и в книге под названием «Великий могучий русский язык»:

Что такое идиома?

Если люди говорят,

Что У ВАС НЕ ВСЕ, мол,

ДОМА… Отвечайте:

— Я и брат!..

Фразу «ВЗЯЛИ НОГИ В РУКИ»

Умный правильно поймёт.

А хватать себя за брюки

Будет только сумасброд.

Идиомы — это фразы,

Смысл которых — МЕЖДУ СТРОК.

Вы поймёте это сразу,

Если ВАРИТ КОТЕЛОК.

Так получаются весёлые объяснения одних идиом с помощью других, тех — с помощью третьих и т. д. Безусловно, стихи Усачёва не только помогают узнать смысл подобных выражений, но ещё и развивают важные чувства — чувство слова и чувство юмора. К ним стоит добавить ещё и чувство стиля, — к примеру, стихот ворение «Бросить камень в чужой огород» отсылает нас к высказываниям восточных мудрецов; вдобавок в нём упоминается традиционный японский сад:

Это раньше любил наш народ

Бросить камень в чужой огород…

А теперь наш народ

стал намного умней:

Тащит каждый кирпич

в Сад Камней!

И здесь проявилась присущая Усачёву многозначность: то ли он имеет в виду, что российский менталитет стал ближе японскому, то ли намекает на новые веяния в среде российских садоводов. Так или иначе, в этом коротком стихотворении примечательно обыгрываются идиома «бросить камень в чужой огород», «героями» которой становятся кирпич, возможно, приобретённый неправедным путём (да попросту втихаря стащенный у кого-то со стройки) и японский сад камней, располагающий к медитации и философскому мировосприятию. Наверное, такие стихи доставят больше удовольствия взрослому, нежели ребёнку, но, опять-таки, помогут привить юному чаду не только чувство юмора, но и вкус, меру и такт.

Зато стихотворение «Вертится на языке», безусловно, возвращает нас в мир детства, ведь в нём замечательно передано ощущение некоего синкретизма, присущего человеку именно в юном возрасте, когда слова связаны со вкусами, запахами, тактильными ощущениями:

Что, друзья, на языке

Вертится?

Ну, прозрачное такое

И светится:

Не волчок,

И не юла,

Не арбуз,

Не пастила…

Догадался?

Молодец!

Это Слово… —

Леденец!

Вот какие у Андрея Усачёва волшебные стихи! Волшебные не только потому, что в них царит фантазия и происходят разные необычайные события, но и по той причине, что благодаря этим произведениям читатель может чувствовать себя то ребёнком, то взрослым. В одном из интервью Андрей как-то сказал: «Я не разделяю себя на большого и маленького. Я пишу для себя: иногда для себя взрослого, иногда — ребёнка».

Усачёва, конечно же, нужно читать всей семьёй, ведь тогда и родители или дедушки с бабушками смогут сбросить бремя лет и забот, а дети или внуки узнают что-то новое, задумаются о важных и увлекательных вещах. И уж точно никому не будет скучно. Читая Андрея Усачёва, можно не только вдоволь посмеяться, но и самому на минутку превратиться в собачку Соню или инопланетянина Буку. Большинство его героев — добрые, симпатичные, забавные — поэтому шансов превратиться в злодея у читателя немного.

Одним словом, надеюсь, что вы смело окунётесь в волшебный мир Андрея Усачёва, и приметесь читать его книги с утра до ночи (а детям можно и ночью — под одеялом, с фонариком!), вообще всегда, когда захотите понять, что такое настоящая детская литература.

Чародей из Макарокко

Пётр Синявский

Мой друг Пётр Синявский прислал такое стихотворение:

Если слово БУТЕРБРОД

Прочитать наоборот —

У любого, кто не глуп,

Выйдет слово ДОРБРЕТУБ.

Пётр Синявский очень любит вертеть слова так и сяк — у него обязательно выходит что-нибудь остроумное и полезное.

Своеобразие его стихов относится к искусству произношения: Синявский много внимания (и умения!) уделяет звуковой стороне стиха: его творчество — бесценный клад для педагогов, родителей, логопедов, для всех, кто старается, чтобы наши дети выросли носителями правильной русской речи. При этом поэт умело уходит от поделочной поэзии, практически каждая его миниатюра — маленький шедевр и праздник звука.

Сидит ворона под окном

В дырявом башмаке

И распевает на родном

Вороньем языке:

— Каркарандаш, каркарапуз,

Каркарточка, картошка,

Каркарамель, каркарусель,

Картуз, Каркарабас.

И если кто-нибудь из вас

Картавит хоть немножко,

Пускай попробует пропеть

Хотя бы триста раз:

— Каркарандаш, каркарапуз,

Каркарточка, картошка,

Каркарамель, каркарусель,

Картуз, Каркарабас.

Когда я читаю Петра Алексеевича Синявского, мне всегда не терпится найти у него какую-нибудь очередную словесную находку, и ждать приходится совсем недолго — то появится удивительная рифма, то необычное звукоподобие, то невиданное словечко: например, «прознакивпутизабывака», или совсем непонятное «егороданилашен»… Что за Егор? Что за Данила? Но стоит прочитать это слово задом наперёд, и всё становится на место. Большинство фантазий Синявского свили гнёзда в густой кроне нашей речи. В этом смысле он, на мой взгляд, понастоящему современный поэт, — ведь сегодняшний день детской поэзии определяется именно работой внутри языка.

Мы встречали Новый год:

Папа, мама, я и кот.

Я пил праздничный компот,

Взрослые — шампанское

А ужасно важный кот

Уплетал сметанское.

Вот такой «синявский» язык!

И ещё одна радость: Пётр Синявский всё чаще пишет для самых маленьких. На этом поэтическом поле он заявляет о себе как о великом умельце и знатоке.

Я смелее, чем мышонок,

И храбрее котика.

Я уже не малышонок,

Мне уже три годика.

Он и внешне похож на мастера старой школы — одновременно простого и интеллигентного, доброго и внимательного к окружающему. На такого, каким, собственно, и должен быть детский поэт.

Однако Синявский не только поэт, но и музыкант, — за это его «совместное» творчество он получил премию читательских симпатий «Золотой крокодил», одну из самых престижных поэтических премий, которую вручают на литературном фестивале имени Корнея Чуковского. Его песни мелодичные и легко запоминаются. Помню, давным-давно в московском Доме детской книги я услышал, как Синявский исполняет красивую рождественскую песенку (текст её ныне входит во многие хрестоматии), и ещё долгое время у меня в ушах звучал её простой и вместе с тем виртуозный припев:

Возле ёлки снова,

Возле ёлки снова

Торжество, торжество —

Рождество Христово,

Рождество Христово,

Рождество, Рождество!

Слово «виртуозный» подходит ко многим стихам, написанным Петром Синявским. Обратите внимание на его тактичные по звуку скороговорки, на его «детские» неологизмы, на блистательно придуманные стихи, например, про твёрдый и мягкий знаки, на его работу с поэтическим словом, которая превращает каждое стихотворение в «мироузнавание». Это занимательное чтение для всех, кто старается докопаться, как, каким образом устроен наш язык и какие, оказывается, удивительные метаморфозы могут в нём и с ним происходить.

Музыка придаёт стихам особый колорит. И, наверное, не случайно Пётр Синявский в соавторстве с Андреем Усачёвым придумали телевизионную «Весёлую квампанию». Песни из этой передачи изданы отдельной книгой, к которой можно прибавить и другие поэтические книжки Синявского: «Зелёную аптеку», «Таракана-американа», «Непобедимое пугало», «Лягушенцию». И недавние — «Цирк синьора Макаролли», «Бутерброд наоборот».

Иногда так и хочется пропеть его стихи или проскандировать:

Я просил у родителей кошку,

А купили губную гармошку.

— Ну, пожалуйста! Ну, гармошечка!

Помяукай немножко, как кошечка…

Совершенно мастерски этот праздник языка продемонстрирован в большом рассказе (поэме? стихотворной повести?) «Цирк синьора Макаролли», давшем название одной из последних книжек Синявского. Оказывается, простое детское поедание макарон может превратиться в цирковое представление, от которого так и хочется прыгать по кухне — в восторге от всего намакороненного поэтом.

Перед публикой почтенной

Пар клубится над ареной,

И в чалме своей бесценной

Возникает не спеша

Величайший маг Востока,

Чародей из Макарокко

Макарон-оглы-паша,

По прозванию Лапша…

Пётр Синявский пишет с таким вкусом, что прямо пальчики оближешь. Почитайте — не пожалеете!

Мурашки по коже

Марк Вейцман

Когда я был совсем юным, мои поэтические учителя советовали узнавать, хороши стихи или нет, «мои» они или не «мои», самым простым способом: доверяться своему организму. «Если, — говорили они, — ты читаешь стихи, а у тебя по спине бегут мурашки, значит, это твоё, про тебя, это — поэзия».

Через много лет я неожиданно совпал в этих давно уже проверенных ощущениях с Марком Вейцманом:

…И при этом — мурашки по коже!

Делать выводы, может, и рано,

но поэзия всё же, похоже,

существует, как это ни странно!

«Моё», «про меня», — возможно, самое главное: большое искусство всегда должно быть — про нас. Долгие годы, читая всё новые и новые стихи Вейцмана, я убеждаюсь: они мои живые собеседники. Повторю вслед за Марком слова, сказанные им самим по другому поводу: всё это лирика в полном смысле слова, то есть повествование о внутреннем мире человека. Особенно — в экстремальных обстоятельствах:

Чужие мальчишки

возникли из мрака,

и Васька не струсил.

Обычная драка.

А Колька замешкался

самую малость,

Он думал: что делать?

И Ваське досталось.

Потом он решился

и ринулся смело…

Но это значенья

уже не имело…

Мы познакомились в начале восьмидесятых годов: Марк тогда жил в Украине, в Черкассах, учительствовал, писал превосходные стихи для детей (причём не только для маленьких, а, по большей части, для подростков), издал несколько книжек, мучительно вступал в Союз писателей, приезжал в Ленинград — в ту пору журнал «Костёр» устраивал незабвенные конференции детских писателей; с тех самых лет пошла наша переписка, которая не прекращается и по сей день. И сегодня мало кто пишет про младшую и среднюю школу столь серьёзно и внимательно.

Серьёзно — поскольку Марк Вейцман работает много, тонко чувствуя аудиторию. У него одна цель: на уровне высокой поэзии отобразить многообразную внутреннюю жизнь ребёнка. Его герой задаёт вопросы — не столько окружающим, сколько себе. Это вопросы нравственные; пытаясь ответить на них, понимаешь, что есть такие понятия, как душа и совесть.

В жёлтых опилках сухая трава,

старые парты пошли на дрова.

Вот я за новою партой сижу,

ручку над чистой страницей держу.

Ручку держу, а писать не пишу,

что там проходят, понять не спешу.

Что-то мне жарко,

и в горле — комок…

Над кочегаркой

вьётся

дымок…

Внимательно — поскольку в любом стихотворении автор находит точный сюжетный ход, или деталь, или просто интонацию, благодаря которым оно становится событием читательской жизни. И событие это и естественное, и забавное, и трогательное — как в стихотворении «Действия с дробями»:

Три с половиною овечки

и восемь сотых пастуха

однажды встретили у речки

четыре пятых петуха.

А у доски, в штанишках мятых,

пока визжал от смеха класс,

стоял один и ноль десятых,

и слёзы капали из глаз.

Марк Вейцман рассказывает в стихах о чувствах и маленького, и подростка и находит в малышовой душе зародыши взрослых ощущений:

Марина Петровна, я вас ненавижу

за то, что от вашей улыбки завишу,

от вашего голоса, вашего взгляда.

Марина Петровна, кому это надо?!

Зачем вы так радостно розовощёки?

Как медленно тянутся ваши уроки!

Я письма писал вам — во сне, наяву ли.

Я вас защищал от огня и от пули.

А вы — единицу…

В журнал…

Хладнокровно…

Я вас ненавижу,

Марина Петровна!

Вот некоторые книги Вейцмана: «Пора каштанов» (1983), «Шестой урок» (1985), «Спросите меня» (1988), «Понедельник — день весёлый» (1989), «Лирические приключения» (1991). Вышли они уже давно, но вы всё-таки постарайтесь их разыскать — они того стоят. Правда, совсем недавно вышла в Москве «Обычная драка» — книга, вобравшая в себя всё лучшее из прежних и новые стихи. Четверть века их автор работал учителем физики в школе — кому, как не ему, знать, что происходит с его подопечными. И многое из того, что с ними творится, он перетворил в весёлых и лирических стихах.

Оп! — Тимист

Вадим Левин

«Мне повезло, когда я родился. Случилось это очень давно — в 1933 году. Но оказалось, что Корней Иванович Чуковский, Самуил Яковлевич Маршак и Борис Владимирович Заходер успели родиться ещё раньше. Поэтому в детстве у меня было много замечательных книг с добрыми, умными и весёлыми стихами. Я запоминал эти стихи наизусть, играл с ними, рассказывал их взрослым и ровесникам и пробовал сочинять собственные. Пробовал, пробовал, пробовал и привык».

Так начинает свою маленькую автобиографию Вадим Александрович Левин. Мы все узнали и полюбили его стихи, когда на исходе 60-х годов появилась вышедшая в Новосибирске его книга «Глупая лошадь» с дивными иллюстрациями Спартака Калачёва и со стихами, которые тут же запомнили многие читатели страны:

Лошадь купила четыре калоши —

пару хороших и пару поплоше.

Если денек выдаётся погожий,

лошадь гуляет в калошах хороших.

Стоит просыпаться первой пороше —

лошадь выходит в калошах поплоше.

Если же лужи по улице сплошь,

лошадь гуляет совсем без калош.

Что же ты, лошадь, жалеешь калоши?

Разве здоровье тебе не дороже?

Книжка была неожиданная — переложения, подражания, переводы с английского, а на самом деле — самые что ни на есть оригинальные стихи, только написанные в новом жанре. В те же годы эти стихи печатались на знаменитой 16-й странице «Литературной газеты» с таким примечанием: «Переводы с английского настолько новые, что большую часть из них англичане ещё не успели сочинить на своём языке».

В 70-е годы у Вадима Левина вышло несколько тоненьких книжек, а потом был большой перерыв, который, к счастью, нынче кончился, стали издаваться новые книги, и вышли два больших красивых тома его избранных произведений для детей, стихов и сказок, — «Лошадь в галошах» и «Куда уехал цирк».

С тех самых 70-х годов я запомнил малышовые стихи Вадима Левина, например, такие, как «Мышиная считалка»:

— Раз, два,

три, четыре.

Сосчитаем

дыры в сыре.

Если в сыре

много дыр,

значит,

вкусным  будет сыр.

Если в нём

одна дыра,

значит вкусным

был

вчера.

Или — рядом с ней — «Считалочка для кошки»:

Раз, два, три,

четыре, пять.

Кошка

Учится

считать. —

Потихоньку,

Понемножку

Прибавляет

к Мышке

Кошку.

Получается ответ:

«Кошка —

есть,

а Мышки —

нет!»

А ещё были песни — музыку на стихи Левина писали Сергей Никитин, Виктор Берковский, Григорий Гладков. А ещё были мультики с его стихами — «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье». А ещё были многочисленные выступления, на которых Вадим Александрович всегда заражал слушателей талантом и оптимизмом. Не случайно одна из его поэт ических историй кончается такими словами:

Пускай швыряет нас вода

то вверх, то — ОП! — и вниз!

Когда со всех сторон беда,

спасает — ОП! — тимизм!

Признаться, кому как не Вадиму Левину знать малышовую аудиторию — ведь по профессии он детский психолог и, как бы казённо не звучали эти слова, методист-новатор, приобщающий и детей, и взрослых к искусству и, прежде всего, к поэзии. Может быть, самым замечательным созданием В. Левина — конечно, после стихов! — стала его «Лесенка», этот, как он сам определяет, «многотомный учебник нового типа — учебник принципиально коллективного использования, формирующий читающее сообщество детей и взрослых», настоящая всемирная библиотека для маленьких!

Конечно, в такой библиотеке найдётся место и для стихов самого Вадима Левина — и не только стихов, но и его переводов с английского, польского, идиша, иврита. Вот какой, например, примечательный получается у него Юлиан Тувим:

Жил-был мальчик Збышек. Знаешь, что он делал?

Вечером на крыше «ку-ка-реку!» пел он.

Дул с утра на солнце в жаркую погоду,

В лес дрова носил он, а в колодец — воду.

Загорал всю зиму при свече в чулане,

Ночевал в корзине или в чемодане.

В кузницу однажды он привёл корову,

чтобы ей прибили новую подкову.

На охоту шёл он с индюком и кошкой.

Рисовал на стенке пирогом с картошкой.

Чистил зубы перцем, умывался супом.

Вот каким был Збышек.

— А каким же?..

Надеюсь, юные читатели и слушатели тут же найдут отгадку — каким оказался Збышек в этом переводе.

В общем, вы можете оценить щедрость поэта, который дарит нам встречу не только со своими маленькими героями, но и знакомит с другими талантливыми стихами, написанными на другом языке.

Мне кажется, стихи Вадима Левина рассчитаны на наше с вами сопереживание и со-чтение. Со-чтение — это вот что: взрослые могут прочитать эти стихи детям, а потом дети могут прочитать их взрослым. А потом те и другие могут сесть рядком и поговорить о стихах — вот будет замечательно, если и маленьким, и большим понравится одно и то же! Я даже догадываюсь, что понравится всё целиком. Читайте и проверяйте!

Стихи и не только

Марина Бородицкая

Однажды поэт Марина Бородицкая загадала «очень трудную загадку»:

Я раздобыл её в лесу,

Искать её устал,

И вот — домой её несу,

Поскольку не достал.

Не знаю, как вы, дорогие читатели, но я так и не смог её разгадать. Если хотите подумать, закройте ладонью отгадку, которую я сейчас напишу: это — заноза!

«Подумать» — и вообще-то хорошее слово, но цена его неизмеримо возрастает, когда дело касается стихов. Кажется, стихи Марины Бородицкой — лёгкие, крылатые, звучные, ритмически совершенные — само собой входят в наше сознание и не нужно производить никаких усилий, чтобы они запомнились и полюбились. Так-то так, да не совсем. Как раз стихи Бородицкой рассчитаны на читателя умного и внимательного, который умеет увидеть за строчками картинку, за звуком — мысль, за рифмой — образ.

Уселся воробышек

Рядом со мной.

— Не трусишь? — спросил я. —

Ты что же, ручной?

— Я дикий! — сказал он,

Взлетев на скамью. —

Бросай бутерброд,

А не то заклюю!

Вот такая мальчишеская энергичность очень в духе трогательной и женственной Марины. Как-то на вопрос: «Кем вы хотели стать в детстве?» она ответила: «По порядку: медсестрой, токарем на заводе, юнгой на корабле, лётчиком-парашютистом… и наконец — о чём до сих пор, несбыточном, плачу! — актрисой-травести: играть мальчишек, девчонок, Виолу в “12-й ночи” и заднюю ногу крокодила!»

Вот видите, какой весёлый и оптимистичный человек Марина Бородицкая!

К тому же она поддерживает и развивает уникальную традицию отечественной поэзии, существуя одновременно в трёх измерениях — в лирике, переводе и детской литературе. Её знают и любят как детского поэта, автора многочисленных и популярных стихов, в основном, для самых маленьких (что редкость) и для подростков (что ещё бо́льшая редкость), — и не менее любят и знают как «взрослого» лирика и переводчика англоязычной поэзии, от народных песенок до Чосера, Бернса, Китса, Киплинга, Милна…

О детских стихах Марины Бородицкой, о её взрослой лирике, о её удивительных переводах, о её подвижнической деятельности как пропагандиста настоящей поэзии я могу говорить долго и с возрастающим пристрастием: на мой взгляд, Марина Бородицкая — приметнейшая фигура сегодняшней литературы, и каждая её новая книга, надеюсь, подтверждает это моё мнение. Наш общий с Мариной друг поэт Марк Вейцман как-то заметил: «Марина Бородицкая — один из редких поэтов, умеющих выражать счастье, а оно, что бы ни говорили, всегда с избытком разлито вокруг».

Вот об этом счастье и хочется думать, говоря о Марине Бородицкой. Прочитав её стихи «для взрослых», видишь: она нередко пишет о печалестях, горестях, тяжести бытия, несправедливости — а получается о свете, надежде, счастье и любви. Пишет о страждущей, приземлённой плоти, — а получается о странствующей неусмирённой душе. Марине свойственны и талант изображения, и талант отображения, но более всего — талант преображения: оказывается, можно сделать фактом высокой поэзии и приземлённый быт, и эстетику подённого литературного труда.

Чтобы заниматься всем этим сразу, да ещё так продуктивно, да при этом воспитывать литературную смену (в её учениках числятся многие уже известные детские писатели, а на радио Марина ведёт авторскую передачу для старшеклассников), надо быть, по меньшей мере, весьма оптимистичным человеком, распахнутым любому возрасту. Например, в подзаголовке её книжки «Прогульщик и прогульщица» написано: «Стихи для детей и не только». Это «не только» открывает самые широкие горизонты: «не только» — это, конечно, и для сегодняшних взрослых, но самое главное — это для тех взрослых, которыми завтра станут юные читатели.

А начинаем с малого. Одна из совсем малышовых книг Бородицкой называется «Ореховый гном» — вот по какому стихотворению:

В орехе одном,

В орехе лесном

Вчера поселился

Ореховый гном.

В ореховый домик

Он скрылся от всех,

Но ветку пригнули,

Сорвали орех,

И вот

Он плывёт

В лукошке моём:

Качается дом,

Кувыркается гном,

Гадает —

Куда принесут?

Съедят

Или впрок запасут?

Марина Яковлевна умеет нас подводить к любопытным вопросам, на первый взгляд, простым, но попробуй-ка, ответь! Изюминка в том, что, отвечая, ты должен поставить себя на место героя стихотворения. В данном случае, надо быстро преобразиться вот в такого орехового гнома, представить себя в ореховом домике и понять, что происходит в твоём ореховом мире. Целая вселенная в одном вопросе!

Детство в стихах Бородицкой очень узнаваемо, но повёрнуто к нам своими «умными» сторонами. Кто бы ни стал её героем — ребёнок или зверёныш, рыбка или дождик, лужица или светлячок — каждый решает свои вопросы «детского бытия», а поэт им, героям, и нам, читателям, просто немного помогает, внося в мир гармонию звука и слова. А это, скажу я вам, необыкновенно увлекательное и полезное дело!

Могу с вами поделиться главным секретом чтения: оно «получается», когда проходят годы, а ты снова и снова возвращаешься к книге, полюбившейся тебе когда-то в детстве или отрочестве. И каждое новое прочтение приносит новые ощущения, одаривает новыми мыслями и обогащает новыми чувствами. Мне кажется, стихи Марины Бородицкой предполагают вот такое длительное, многолетнее соучастие в чтении.

Тем более, что многие её книжки получаются на вырост: в них могут оказаться и стихи, казалось бы, для совсем маленьких, как, например, моя любимая «Щи-талочка»:

Чищу овощи для щей.

Сколько нужно овощей?

Три картошки, две морковки,

Луку полторы головки,

Да петрушки корешок,

Да капустный кочешок.

Потеснись-ка ты, капуста,

От тебя в кастрюле густо!

Раз-два-три, огонь зажжён —

Кочерыжка, выйди вон!

И тут же весёлая школьная лирика — вроде, возможно, многим знакомого стихотворения «На контрольной»:

Не решается задачка — хоть убей!

Думай, думай, голова, поскорей!

Думай, думай, голова,

Дам тебе конфетку,

В день рожденья подарю

Новую беретку.

Думай, думай — в кои веки прошу!

С мылом вымою тебя! Расчешу!

Мы ж с тобою

Не чужие друг дружке.

Выручай!

А то как дам по макушке!

Или такие щемящие стихи про то, что почти наверняка знакомо и ребёнку, и взрослому: про родной дом, идущий на слом, — а на самом деле, не только о нём, но прежде всего, о прошлом, об уходящем детстве, о том чувственном опыте, который должен навсегда с нами остаться:

Мой дом на Пушкинской сломали,

Пустырь забором обнесли,

В пятиугольной нашей зале

Звезду небесную зажгли.

Вдохну вечерний воздух влажный,

Приму столичный праздный вид,

А в горле ком — пятиэтажный.

Оштукатуренный, стоит.

А в стихотворении «Прогульщик и прогульщица», например, не просто рассказ о ребятах, решивших вместо школы отправиться в музей: это трогательная история первой любви, когда, повесив курточки в гардеробе, наши чудные прогульщики «В пластмассовые номерки друг дружке пальцы вдели…» Иногда хватает всего одного намёка, одного точного поэтического образа, чтобы нарисовалось целое художественное полотно.

Уверен, что многие из нас, читая и слушая Марину Бородицкую, наверняка могут сказать: «Да это же всё про меня! Это я такое помню, я так слышу, я об этом думал, и со мной такое бывало…» Если стихи — про нас, это счастье. Счастливое чувство единения с автором и редкостного соучастия чужих стихов в нашей собственной судьбе.

Стихи Марины Бородицкой хочется перечитывать и время от времени возвращаться к каким-то целебным строчкам — как это делал старый портной из её стихотворения: с любовью и вдохновением шил он платье своей маленькой внучке, шил «на счастье и на здоровье», любуясь своей работой и с утра до вечера повторяя:

Ах, боже ты мой, боже,

Какая красота!..

А ещё — несколько слов про Маринины переводы. Когда-то давным-давно попалась мне в руки книжка — она называлась «В один прекрасный день». День оказался действительно прекрасным — потому что вместе с книжкой я открыл для себя удивительных английских поэтов. Алана Милна, автора знаменитого «Винни-Пуха», я, конечно, знал и раньше. А вот Джеймса Ривза и Элеонору Фарджен тогда прочитал в первый раз. Эти три поэта стали визитной карточкой не только английской поэзии для детей, но и их переводчиков.

Если бы известный всем Знак качества распространялся на поэзию, я думаю, каждый текст Марины Бородицкой был бы им отмечен. У серьёзного поэта есть свои интонации, словечки, фразы, — вот и в переводах Бородицкой прежде всего узнается её индивидуальная речь. Потому что «Драконов нечего беречь!» или — о мыльном пузыре — «Мой не лопнул дольше всех!» — так воскликнуть могла только она, Марина Бородицкая.

Теоретики перевода не прекращают спорить о том, до какой степени индивидуальность переводчика может проявляться в его работе и не должен ли яркий поэт несколько притушить свои собственные краски, чтобы не затмить переводимого автора. В этом споре я остаюсь на стороне переводчика. Мне кажется очень важным то обстоятельство, что, читая переводы Маршака или Пастернака, Левика или Гелескула, мы всегда узнаём их авторство. Ведь эти переводы стали для нас явлением собственной нашей поэзии.

Переводы М. Бородицкой в той же самой степени не спутаешь ни с какими другими — как её собственные стихи и прозу. Просто потому что они — талантливы. Всё, что пишет, она пишет на одном дыхании, стихи и переводы как-то незаметно перетекают друг в друга и создают единое ощущение большой литературы — по степени «вживаемости» в текст, органичности, удивительной чистоте звучания и остроумию они соответствуют тому, что мы называем «переводами поэта». В данном случае я не постеснялся бы сказать: выдающимися переводами значительного поэта.

Читайте Бородицкую, друзья! Это высокое чтение.

Отступление седьмое

Раз уж снова зашёл разговор о переводах, возвращусь к вопросу, который нет-нет да и задают читатели: а нужна ли вообще детская поэзия? Не уловка ли это взрослого разума?

Предположим, русская или английская детская поэзия насчитывают, по меньшей мере, три века своей истории. А, к примеру, французская появилась по-настоящему только в нашем столетии. И что — французские дети были необразованны и менее развиты?

И всё же неспроста, скажем, в той же Франции уже три с лишним десятилетия наблюдается буквально бум детской поэзии. Появление всевозможных антологий, тематических сборников, песенников и фольклорных книжек привело в конце концов к обострению интереса у самых разных поэтов (но прежде всего, у читателей) к детскому стиху как таковому. Да и перевод тому способствовал, в том числе, перевод с русского: Чуковский в переложении Эльзы Триоле или целая антология русской детской поэзии, которую составил и перевёл Жан-Люк Моро.

Кажется, именно с лёгкой руки Моро наша детская поэзия, в частности, её игровая, «перевёртышная» самобытность стала достоянием и французской традиции. Сам Жан-Люк, большой знаток и мастер детского стиха, с виртуозностью перенимает и «переигрывает» наши формы и формулы, заманивая своего переводчика в хитрые ловушки.

В его книге «Стихи зелёной мышки» есть стихотворение про слона, в подстрочном переводе звучащее так: «Слон так велик, так тяжёл, но это не слон, а сама любовь! У животных, как, впрочем, и у других живых существ, самые большие создания — самые лучшие…» Стихи так и просились в перевод, и переводчик, ничтоже сумняшеся, написал:

Слон тяжёл, огромен слон,

Но зато и ласков он.

Видно, даже у зверей

Тот, кто больше, тот добрей!

А написав, схватился за голову: ведь он перевёл с французского… стихотворение Бориса Заходера, которое перевёл на французский Жан-Люк Моро:

Больше всех на суше он,

Очень, очень добрый СЛОН.

Видно, даже у зверей

Тот и больше, кто добрей!

Представляю себе, как могут себя почувствовать, предположим, гипотетические английские переводчики знаменитых «английских» стихов Вадима Левина!

Кстати, о Вадиме Левине. Ехал он однажды в поезде «Москва — Симферополь» с двумя симпатичными соседками по купе — бабушкой и её пятилетней внучкой. В Харькове бабушка купила для внучки детский журнал, да вот незадача — журнал оказался на украинском языке и назывался «Малятко». Вадим Левин решил помочь маленькой девочке, нашёл в журнале понравившееся ему стихотворение и быстро перевёл его с украинского на русский:

— Ой ты, Петя-петушок, —

Удивилась хрюшка, —

Почему ты гребешок

Носишь на макушке?

Отвечал Петух свинье:

— Где же взять карманы мне?

«На следующий день, — продолжает В. Левин, — в разговоре с редактором крымского издательства я рассказал о том, что «открыл» хорошего украинского поэта Владимира Орлова и был бы рад переводить его на русский, если бы меня с ним познакомили.

— Познакомить нетрудно, — сказала редактор. — Мы с ним дружим. Владимир Орлов живёт в Симферополе, в пяти минутах ходьбы отсюда. Боюсь только, что переводить его на русский вам не удастся.

Через десять минут я уже рассказывал автору его стихотворение в своём обратном переводе с украинского. В ответ он прочёл мне свой подлинник:

— Ну и Петя-петушок, —

Удивились хрюшки, —

Почему ты гребешок

Носишь на макушке?

Говорит Петух в ответ:

— У меня карманов нет».

Дело, конечно, не в близости украинского и русского языков — переводчики знают, что подобная близость только усложняет работу, дело в конгениальности переводчика и автора, как бы выспренне не звучало это слово.

Где-то поблизости лежит противоположный приём, когда переводчик детских стихов «внедряет» в иноязычный текст ассоциации из отечественной поэзии, подхватывая игру, заложенную в оригинале. Так, приходят на память замечательные перифразы строк русской лирики из переложения «Алисы в стране чудес», сделанного тем же Б. Заходером, в частности, воскрешение на страницах сказки детской поэтической классики, представленной именами Л. Модзалевского, К Петерсона, А. Пчельниковой, В. Фёдорова…

Но куда как любопытно, когда объектом детской пародии становится сама традиция перевода. В «Книге о пародии» её автор Вл. Новиков справедливо утверждал, что пародия — «это всегда образ жанра». С подобным «образом» лихо разделался во «Вредных советах» Григорий Остер. «Ход от противного», который Остер так любит использовать, оказался весьма удобен именно для пародии, причём источником её становится — помимо усреднённой, безликой детской лирики — объект, вроде бы, далёкий от творчества для детей.

Если друг твой самый лучший

Поскользнулся и упал,

Покажи на друга пальцем

И хватайся за живот.

Пусть он видит, лёжа в луже, —

Ты ничуть не огорчён.

Настоящий друг не любит

Огорчать своих друзей.

Это, естественно, Остер. А вот древнегреческий поэт Архилох в переводе В. В. Вересаева:

В каждом деле полагайся на богов. Не раз людей,

На земле лежащих чёрной, ставят на ноги они.

Так же часто и стоящих очень крепко на ногах

Опрокидывают навзничь, и тогда идёт беда.

На мой взгляд, Г. Остер тонко подхватил интонацию, ритмический строй назидательной античной лирики — вернее, традиции её перевода на русский язык, идущей ещё от Пушкина (достаточно вспомнить его известное переложение из Катулла: «Пьяной горечью Фалерна / Чашу мне наполни, мальчик…»), соединив эту интонацию с укоренившимися в современной детской поэзии «звуковыми» ходами обэриутов: «Бегал Петька по дороге, по дороге, по панели, бегал Петька по панели и кричал он: «Га-ра-рар!» Я теперь уже не Петька, разойдитесь! разойдитесь! Я теперь уже не Петька, я теперь автомобиль…» (Д. Хармс, «Игра»).

Дело, конечно, не в копировании схожих сюжетов, не только в интонационном родстве. «Вредные советы» обыгрывают штампы «добрых» советов, а через них — штампы поведения и мышления. Поэтому стихи легко становятся сатирой — в классических канонах этого жанра.

Чужое имя, маска, которые нередко оборачиваются пародией, — одно из характерных качеств детской поэзии. Да и она сама зачастую становится маской, под которой скрываются приёмы взрослой лирики. Чем дальше — тем больше: уловленная «передразнивателем» лирическая традиция может стать объектом вторичного пародирования — уже на уровне пародии на самого автора, в частности, и автора «Вредных советов». Когда-то по этому поводу у меня придумалось такое:

Если вы решили, скажем,

Порезвиться в эпиграммах,

Михалкова не тревожьте —

Старых лучше поберечь.

И Успенского не надо

Беспокоить — он ответит.

Подразните лучше Гришу.

Гриша мягкий. Он простит.

Таким образом детская поэзия обретает карнавальность, множественность масок, когда чужое имя становится необходимой составной частью поэтической речи, обращённой к маленькому читателю. Так что «уловки взрослого разума» нам, надеюсь, только на руку!

От физики до филологии

Григорий Кружков

Скажу честно: я очень люблю стихи для детей Григория Кружкова и нередко их перечитываю. Беру какую-нибудь его книжку — и начинаю читать-читать-читать-читать, пока не дохожу до страничек с «Содержанием», и эти странички тоже прочитываю с большим удовольствием, потому что, читая содержание, такие опытные читатели, как мы с вами, получаем удовольствие от одних только уже знакомых названий, а заодно и вспоминаем то, что сейчас прочли. Например, что-нибудь такое:

Яблоко пишет,

А тыква читает.

Яблоко часто

По тыкве скучает.

И представляет,

Как в дальней дали

Тыква ведёт

По ручьям корабли.

Если вдруг Тыква

С обиды заплачет,

Яблоко сразу

На помощь прискачет

Яблоко хочет,

Чтоб тыква о нём

Думать могла,

Как о друге своём.

Яблоко очень

На тыкву похоже:

Круглое тоже

И с хвостиком тоже.

Яблоко любит

Смотреть с высоты…

Тыква, а Тыква,

А что любишь ты?

Григорий Кружков — большой знаток английской, ирландской, американской поэзии. Редкий случай: он стал лауреатом Государственной премии именно за свои переводы. Ведь каждый из них всегда становится настоящим ЯВЛЕНИЕМ чего-нибудь незаигранного. Переводные книги Г. Кружкова для детей уже стали классикой жанра. Вспомним «Чашку по-английски», в которой он пересказал или, как сам любит говорить, «переиграл» английского поэта Спайка Миллигана. Или книжку «Посыпайте голову перцем», где собраны американские стихи для детей. Или сборник Хилэра Беллока «Книга зверей для несносных детей». Или, наконец, «Охоту на Снарка» Льюиса Кэррола и «Сказки Биг Бена»… И, конечно, вспомним оригинальные книги Кружкова — «Подлёдный лов», «Холодно — горячо», «Облако с крылечком», «Старушка в башмаке», «Рукопись, найденная в капусте», «Письмо с парохода» — как и переводы, они наполнены поэзией детского простодушия и удивления, которых хватит и на выдуманную, и на реальную жизнь.

Стихи и переводы Кружкова дополняют друг друга. Вот английский поэт Э. В. Рью:

РАЗМЫШЛЕНИЯ ЧЕРЕПАХИ, ДРЕМЛЮЩЕЙ ПОД КУСТОМ РОЗ

НЕПОДАЛЁКУ ОТ ПЧЕЛИНОГО УЛЬЯ В ПОЛУДЕННЫЙ ЧАС,

КОГДА СОБАКА РЫЩЕТ ВОКРУГ,

А КУКУШКА КУКУЕТ В ДАЛЬНЕМ ЛЕСУ

С какого ни посмотришь бока —

Я в мире очень одинока!

А вот сам Г. Кужков:

РАЗМЫШЛЕНИЯ ВОЛКА, КОТОРЫЙ ВЫШЕЛ ПОГУЛЯТЬ

В ХОРОШУЮ ПОГОДУ ДА ЗАОДНО И ОВЕЧЕК ПРОВЕДАТЬ,

НО ВСТРЕТИЛ ПО ДОРОГЕ СОБАКУ-ОВЧАРКУ И ПЕРЕДУМАЛ

Ну её совсем, овчарку, —

Всё гуляние насмарку!

Если стихи перекликаются таким образом, тут-то и начинаются самые настоящие чудеса. Чудеса в книжке.

Всегда интересно читать, что люди пишущие пишут про самих себя.

Однажды Григорий Кружков написал про себя так: «Можно сколько угодно смеяться над “золотым детством”, и всё-таки для нас, взрослых, оно всегда было и будет символом утраченного рая. Доверчивость, доброта, умение мечтать — лучшие человеческие черты — естественно свойственны всем (именно всем!) детёнышам человечества. Даже столь любимый детьми абсурд — выражение свободы ребёнка, его божественного всемогущества.

Жаль, что я так мало, в сущности, писал для детей; нет на свете занятия милее и душеполезнее.

Порою кажется: лучше бы я остался физиком. Вот ведь учили же меня много лет, объясняли — видишь, это протон, он очень мелкий, а это электрон, он ещё мельче, смотри внимательней, на нём чёрточка: значит, в нём отрицательный полюс… А я не присмотрелся, отвлёкся…

Но всё-таки нельзя отрицать: кое-что наука мне дала. Я почувствовал, что под видимой поверхностью вещей есть невидимые вещи, есть таинственные лучи, пронизывающие мир: альфа, бета, потоки призрачных невесомых нейтрино. Мне удалось определить, что нейтрино бывают двух сортов: лунные и солнечные. Лунные — это нейтрино печали, солнечные, наоборот, — беспричинной радости. Для того, чтобы писать стихи, нужна смесь тех и других в определённой пропорции. Только вот в какой?»

Кружков не случайно так настойчиво вспоминает о науке: в молодости он был физиком, а диссертацию защитил по филологии! Вот такой он учёный человек. Но учёность совершенно не мешает ему писать для детей. Его детские стихи, так же как сказки и переводы, переполнены любовью к лёгкому абсурду, который на поверку оказывается вовсе не абсурдом, а самой что ни на есть реальностью, только увиденной глазами ребёнка.

ЯЙЦО рифмуется с ЛИЦОМ,

И это неспроста:

В них много, много общего,

К примеру, круглота.

И если курочка горда

Сияющим яйцом,

Она взлетает на крыльцо

С сияющим лицом.

Рифмуется КОМПОТ и КОТ,

И это не случайно:

Сокрыт в компоте СУХОФРУКТ,

В котах сокрыта ТАЙНА.

И всё же очень вас прошу:

Чтоб избежать промашки,

В КАСТРЮЛЯХ НЕ ДЕРЖАТЬ КОТОВ,

НЕ РАЗЛИВАТЬ ИХ В ЧАШКИ.

Да, кстати, надо уделить

Внимание и КОШКАМ:

Хотя они, на первый взгляд,

Рифмуются с ОКОШКОМ,

НЕ НАДО КОШКУ ПРОТИРАТЬ

ДО БЛЕСКА МОКРОЙ ТРЯПКОЙ!

Она умоется сама

Язычком и лапкой.

Читать такие стихи одно удовольствие. Потому что в них «аукаются» талант, остроумие и тонкое умение в нескольких словах сказать о многом. Что и присуще детскому творчеству Григория Кружкова.

Было такое время, когда Григорий Михайлович преподавал в Колумбийском университете. Однажды я попал в Нью-Йорк, мы увиделись с Кружковым на ступенях знаменитой лестницы этого самого Колумбийского университета, и мой друг, писавший тогда диссертацию о творчестве ирландского поэта Уильяма Батлера Йейтса, провёл меня таинственными университетскими закоулками куда-то под самую крышу ближайшего здания, в крохотную каморку своего «преподавательского офиса». А потом вдруг открыл окно, схватил меня за руку и буквально выволок на крышу университета. Мы долго пробирались вдоль водостока до края крыши, и там, наконец, расположились, свесив ноги над той же самой лестницей, где встретились получасом ранее. Вечерний вид на Нью-Йорк с «колумбийской» высоты запал мне в душу; сегодня, читая и перечитывая стихи и переводы Кружкова, я вспоминаю, как он легко и свободно шёл по крыше университета, и эта мальчишеская решительность представляется теперь неким особым знаком среди тех, что потаённым образом определяют жизнь и литературную судьбу.

«Когда-нибудь в тридцатом веке…»

Сергей Махотин

В одной из своих многочисленных поездок по стране мой друг Сергей Махотин однажды оказался в Магнитогорске. На одном из выступлений дети его спросили: «А как вы выбрали себе такой талант?»

Я на все сто уверен: Сергей Анатольевич — человек не одного, а многих удивительных талантов: если пишет — то блестяще, если фотографирует — то все красавцы, если ведёт передачу по радио — слушает вся страна, если сочиняет и поёт песни — зал падает без чувств, если ведёт семинар детских писателей — рождаются гении…

Что до детского писательства, то у Сергея Махотина — редкий дар! — в равной степени получаются и стихи, и проза. В одном своём интервью он сказал: «К прозе ты готовишься, как к приходу важного гостя. Размышляешь, с чего начать разговор, что подать на десерт. Порой думаешь: хоть бы он и не приходил вовсе, гость этот! Столько с ним хлопот! А стихотворение вбегает в дом, как ребёнок, — без стука, без спроса. И ты радуешься его неожиданному приходу. Ведь неизвестно, когда он в следующий раз явится. А иногда прибежит не один, а приведёт с собой целую ватагу. Тут уж не зевай — только успевай записывать! А важный гость пусть пока подождёт».

Сознаюсь в своей слабости: я очень люблю цитировать Сергея Махотина. Что и делаю. В статье «День космонавтиков, или Великая Детская Утопия» Махотин заметил: «Дар детского писателя состоит в том, что, обладая литературным мастерством, он заряжается энергией своего маленького лирического героя, улавливает малейшие движения его души, мгновенную смену настроений, угадывает причудливую логику его мыслей и поступков и умеет передать всё это предельно простыми языковыми средствами». И добавил: «У детского писателя самая приятная профессиональная обязанность. Детский писатель — должен быть счастлив». В этих словах сформулировано кредо детского писателя, и сам Сергей Махотин, насколько мне известно, неукоснительно его придерживается.

Сергей Анатольевич Махотин активно присутствует в нашей детской литературе с конца 70-х годов, когда его стихи стали публиковаться в журналах и газетах, а потом и сам он стал энергичным редактором — сначала в газете «Ленинские искры», потом в журнале «Костёр», потом на петербургском радио, где он до сих пор придумывает и ведёт несколько популярных детских передач… Эта работа долгие годы позволяла Сергею Махотину оставаться в гуще детской жизни. Я хорошо помню, что за его рабочим столом в редакции «Костра» вся стена с потолка до пола была увешена фотографиями детей, — это были многочисленные сюжеты, которые так или иначе входили и в творчество самого Махотина. А сюжеты эти далеко не всегда просто милы или забавны — даже дошкольнику должны быть понятны чувства, переполняющие маленького героя:

Хвастал Орлов долгожданной удачей —

Выгодно купленной шапкой собачьей.

В школе рассказывал он без утайки,

Что всех теплее сибирские лайки,

Могут в любые морозы согреть.

Я не могу на Орлова смотреть!

Стихи Махотина — удивительный сплав доброты, чистоты, выдумки и знания детской психологии. Дело, как это нередко бывает, в том, что в жизни он умеет находить сюжеты в характерных деталях, мимо которых многие проходят, не задумываясь, а непосредственно в стихах — те внезапные звуковые сближения, которые мгновенно преобразуют действительность, делая её поэтической и одухотворённой:

У реки волна — речная,

У ручья волна — ручная.

У лесной тропинки

Мы к ручью присядем,

И по мокрой спинке

Мы волну погладим.

Так и хочется сказать: «Вот оно что! А я и не знал! Вот как бывает!..» Оказывается — бывает!

У Махотина много стихов о сочувствии. Для малышовой аудитории сочувствие — это понятие достаточно абстрактное. И нужно обладать чутким «резонансом» души, чтобы совпадать с маленьким читателем и слушателем в ощущениях и понятиях:

Минут сорок пять

Я, наверно, друзья,

Глядел на трудящегося

Муравья.

Упорно хвоинку

Тащил он в жильё,

Влезал на травинку.

Спускался с неё.

Вдруг тяжкую ношу

Отбросил он прочь

И крикнул:

— Глазеешь?!

Нет, чтобы помочь!

Махотин не пишет страшилок и ужастиков. Кажется, он просто органически не умеет их писать. Ему куда важнее каждым своим стихотворением подчеркнуть важность и незыблемость детства. Здесь ребёнок и взрослый на равных решают свои проблемы. Здесь мир человека и мир природы подчинены общим законам справедливости. Здесь мы оказываемся в поэтической стране, живущей по законам тонких чувств и точных знаний — чувств соразмерности стиха, знаний того, как должен строиться звучный весёлый стих.

И ещё одно ценнейшее качество: Махотин прекрасно понимает, что такое юмор, как он украшает и обогащает нашу жизнь.

Как-то раз на одном из его выступлений ребята спросили: «А какими мы будем в тридцатом веке?». И Сергей Махотин удивился этой замечательной детской вере в то, что и в тридцатом веке мы будем живы и здоровы, а тогда, само собой разумеется, страшно интересно узнать про нас будущих. Подобные вопросы — радость для поэта, находчиво и весело ищущего свои «поэтические» ответы:

Когда-нибудь в тридцатом веке

Мы будем древними, как греки.

Нас в обязательном порядке

Всю четверть будут проходить,

И наши школьные тетрадки

Всех будут в трепет приводить.

И кто-то, взяв тетрадь Петрова

И разобрав с трудом слова,

Воскликнет: «В древности корова

Писалась через букву «А»!

Каждая новая книга Сергея Махотина — это «семейный» подарок, стихи протягивают ещё одну ниточку между поколениями; это чтение радости и чтение в радость. А сами книги можно выстроить как особую «возрастную лестницу». Сначала книжки для совсем маленьких — «Здравствуй, день!» (1985) и «Старшая группа» (1988), книги для младших школьников — «Море в банке» (1985) и «Собака считает до одного» (1991), целая серия прозаических книг для подростков — повести «Юноша стройный на белом коне» (1991), «Крест Андрея Первозванного» (1993), «Сказание о сасунских богатырях» (1996), наконец, романы для юношества — «Марфа окаянная» (1997) и «Владигор и звезда Перуна» (1999). Потом к этим книжкам прибавились новые рассказы и сказки — «Заколдованные косички», «Вирус ворчания», «Включите кошку погромче» и превосходная книга стихов «За мелом». Из вошедших в неё стихов мне очень нравится, например, стихотворение «В лифте»:

Был Коля сегодня

Расстроен и зол:

Он в лифте застрял

И, заплакав, сел на пол

И всё перечитывал

Слово «козёл»,

Которое

Только что

Сам нацарапал.

В этом маленьком стихотворном анекдоте много мудрости, и я понимаю, что не нужно её растолковывать. Хочу только заметить, что стихи Махотина, хотя они, как правило, написаны от первого лица и в них часто появляется какое-нибудь конкретное имя героя, может применить к себе чуть ли не каждый маленький читатель. Вот и в этом стихотворении про лифт вместо «Коли» можно подставить и «Витя», и «Петя», и «Миша», и «Вася»… Ну а дальше — читайте и думайте!

С годами Сергей Махотин всё больше отдаёт предпочтение прозе, и эта проза сохраняет свойства его детской лирики, обогащая её сложными сюжетами; однако интонация малышовой и школьной прозы Махотина всё та же — задушевность, теплота и внимание к маленьким героям.

Да, собственно, и его стихи — это прежде всего остроумные истории:

На фотографии — наша семья.

Вот он, мой папа,

Вот мама моя.

Рядом был дед,

Он картошку копал…

Странно, что он в объектив не попал.

Нет, у сестры

Ничего не случилось,

Просто она

Не совсем получилась.

Надо, пожалуй,

Опять переснять:

Я этот снимок устал объяснять!

Читая детские стихи Сергея Махотина, следует обязательно услышать и понять, как они написаны. На мой взгляд, он обладает удивительным чувством соразмерности стиха, его рифмы точны и глубоки, а речь героев словно подслушана на улице, в детском саду или в школьном коридоре — автор относится к их языку и с симпатией, и с иронией:

Мне друг рассказывал кино:

Там кто-то выпрыгнул в окно,

Но не убился,

Побежал,

И пистолетом угрожал,

Потом смеялся,

Дрался,

Пел,

Скакал,

Катался,

Плыл,

Летел,

Успел догнать,

Связать,

Огреть…

Я понял: надо посмотреть!

В книге Махотина «Сказание о сасунских богатырях», написанной по мотивам армянского эпоса, есть такой эпизод. Предок сасунских богатырей Санасар едет в страну колдунов за своей невестой. И на перепутье трёх дорог встречается с небесным ангелом, принявшим облик древнего старика. Естественно, Санасар выбирает самую опасную дорогу и лишь просит старика дать ему напутственный совет. «Вот что запомни! — сказал старик. — Встретится тебе на дороге зверь ли, камень или куст, со всеми здоровайся, как ты поздоровался со мной, всем кланяйся. В заколдованную страну едешь ты, не поздороваешься — пропадёшь!» Это напутствие и сегодня, замечает автор, чрезвычайно актуально. Уважай нравы и обычаи чужого народа, не лезь со своим уставом в чужой монастырь, иначе и самому пропасть недолго.

Вот, пожалуй, что главное: творчество Сергея Махотина наделяет читателя нравственными критериями. Те, кто связан с детской литературой (а в их число попадают практически все родители), знают или могут себе представить, насколько это важно.

«Умное смешное»

Артур Гиваргизов

Про Артура Гиваргизова уже столько всего написано, и сам про себя он уже столько рассказал занятного и поучительного, что лучше всего — открыть его книжки и просто читать. Хотя с того замечательного момента, когда вышли первые книги Гиваргизова — маленькая «Мой бедный Шарик» (2002) и большая «Со шкафом на велосипеде» (2003), времени прошло — всего ничего. Однако книги оказались настолько незаурядными, что стали говорить о появлении очень серьёзного, хотя и очень смешного, по-настоящему нового писателя.

С тех пор Артур не растерял ни блеска, ни остроумия. И вот пожалуйста — прозаик Гиваргизов стал писать стихи, да ещё какие! Сначала они собрались в книжку под названием «Мы так похожи» (2006) — и, действительно, герои её очень узнаваемы, похожи на многих наших друзей: двуногих, четырёхлапых и крылатых.

Вот представь, что ты один

путешествуешь по свету.

Нету рядом папы с мамой,

населённых пунктов нету.

Это я веду к тому,

что вот развяжется шнурок…

Давно бы надо самому

шнурки завязывать, сынок.

Там же было опубликовано и такое запомнившееся четверостишие:

На два кармана — четыре дырки.

Ну куда мне столько? Солить?

Так что, мамочка, после стирки

Две дырки можешь зашить.

Потом в 2011 году вышли сразу две поэтические книжки Гиваргизова — «Как-то я летел с рябины» и «Генералы», а потом в 2013 книжка «Когда некогда»… У каждой книги — своё лицо, но, пожалуй, основное, что их роднит (кроме неповторимого стиля автора) — от историй Гиваргизова просто невозможно оторваться! Вот одна из моих любимых:

Утро в сосновом лесу. Дом престарелых

Старая кошка дремлет на стуле,

завернувшись в мохеровый плед.

Старая мышь со своим ридикюлем

выползла на обед.

Ворона, тоже уже старуха,

хрипло сказала «кар».

По подоконнику старая муха

гуляет. Старый комар

выпил крови, заныла печень,

сердце, холодный пот…

Сел на картину, вроде бы легче:

«Посижу немножко, пройдёт».

Старый петух только проснулся —

а уже половина второго! —

хотел что-то крикнуть, но так и не крикнул,

забыл.

И, конечно, корова

ищет в сене свои очки,

а очки у неё на носу.

Комар с «Незнакомки» перелетел

на «Утро в сосновом лесу».

В прозе Артур Гиваргизов всё время старается рассказать не просто о смешном, но об «умном смешном». И в стихах он остаётся верен своему несколько эксцентричному взгляду на окружающий мир: вроде бы, всё в этом мире на месте, но если посмотреть немножко со стороны, или задрать повыше голову, или резко обернуться, можно ухватить что-то такое, что не поддаётся простой логике. Я надеюсь, что многие из нас нередко оказываются в таком же положении, — особенно если быстренько додумать, дофантазировать, дописать, дорисовать, чтобы обычная картинка вдруг превратилась в необычную.

Конечно, стихи Гиваргизова — учитывая специфику его юмора — не малышовые, они рассчитаны на детей среднего, а то и старшего возраста, когда отношения с поэзией, да и вообще с литературой, становятся делом индивидуальным и нередко просто перемещаются на какой-то задний план, в маргинальное поле подросткового сознания. И вот тут-то оказывается, как такие стихи важны: Артур обладает тончайшим чувством юмора, обращённого и к детям, и ко взрослым одновременно; он великий мастер комедии положений. Отдельные его тексты могут быть просто анекдотом из детско-школьной жизни, но рассказанным с таким задором, с такой поэтической лихостью, так точно по интонации и остроумно с точки зрения стихотворной техники, что чтение превращается в большую радость, — её-то и хочется разделить с читателями.

Вспоминаю слова критика и исследователя детской литературы Марии Порядиной, которая справедливо отличает Гиваргизова по авторской манере, по удивительно логичной непредсказуемости ходов. «Юмор Гиваргизова, — говорит она, — невозможно просчитать заранее — никогда не знаешь, в чём он сейчас увидит смешное… Артур берёт самую простую ситуацию и постепенно разворачивает её, разворачивает… так что она разворачивается на сто восемьдесят градусов… или просто выворачивается наизнанку, превращается в свою противоположность, при этом не происходит никакого нарушения логики…».

Вот в этом алогически-логическом мире нам и предстоит побывать при чтении стихов Артура Гиваргизова. Отличное, скажу вам, поэтическое приключение!

В прозе Артур продолжает традицию наших замечательных писателей — Виктора Драгунского и Виктора Голявкина. А читая его стихи, вспоминаешь поэта Олега Григорьева. Артур словно дописывает галерею маленьких чудаков и чудиков Григорьева, да и пишет, подобно тому, вроде бы неуклюжие, сбивчивые по ритму, но на самом деле очень искусные стихи. Чтобы писать такие стихи, надо обладать интуицией. Не случайно Артур Гиваргизов — учитель музыки.

Кроме разного рода шалопаев, есть у него любимые персонажи и в окружающем нас животном мире, особенно среди насекомых. Вот, например, его обожаемые мухи. В прозе:

«Муха влетела в открытую форточку и оказалась на уроке зоологии.

— У мух тело длиной от 2 до 15 миллиметров — тёмное, покрыто волосками и щетинками.

— Это обо мне, — подумала муха. — Послушаем.

— На лапках у одной мухи — 344 миллиона микробов.

— Вот чёрт! — муха с ужасом посмотрела на свои лапки.

— А в Южной и Средней Африке, — продолжала учительница, — живут мухи цеце, которые разносят смертельные заразные болезни.

— Я не цеце! Я не цеце! — закричала муха на весь класс.

Но голос у неё был тихий-тихий, и никто не услышал.

Тогда, от отчаяния, муха стала биться головой о стекло. Но на это тоже никто не обратил внимания». А вот в стихах:

Открыли окно, чтобы воздух в квартире…

Влетели три мухи, вернее, — четыре.

Одна подлетела к столу и рисует:

мол, можно мы здесь, там, на улице, дует?

«Летайте, — сказала им мама, —   Но чтобы

не падали с вас нам в какао микробы,

вытирайте, как следует, лапки и крылья».

«Ура! Разрешили! За мной, эскадрилья! —

закричала муха.

Однажды он написал:

И всё-таки моя кошка

Мне кого-то напоминает.

Особенно когда лает

И клювом стучит в окошко.

Вот и стихи Артура тоже мне всё время что-то напоминают, но одновременно они настолько оригинальные, что сходство с чем-либо улетучивается, а остаётся читательское удивление и восхищение: ну надо же — вот как увидел, вот как услышал, вот что придумал! Можно только позавидовать поэту, который оставляет читателя наедине с этими открытиями.

Вслед за музыкой

Виктор Лунин

Давным-давно я прочитал стихотворение Виктора Лунина про вежливого слона:

Вышел слон на лесную дорожку,

Наступил муравью на ножку

И вежливо

Очень

Сказал муравью:

— Можешь и ты

наступить на мою!

Помню, когда мой сын был совсем маленьким, мы так часто слушали эти стихи, записанные на пластинку, что изрядно её замучили. Есть в поэтических фантазиях Виктора Лунина обаяние, которое хочется «поймать» и заново пережить. И в оригинальных его стихах, и в широко известных переводах и пересказах английской народной поэзии для детей. А ещё я хорошо помню давнишнюю, вышедшую ещё в конце 70-х годов книжку Уолтера Де ла Мэра «Сыграем в прятки» в пересказах Лунина — кажется, это было чуть ли не первое явление стихов знаменитого английского поэта нашему читателю. Тогда же, буквально «с листа» запомнилась песенка из этой книжки, которая для меня навсегда связалась с оригинальными стихами Виктора Лунина:

Огурцы в кадушке,

Мысли в голове,

Пёрышки в подушке,

Соловьи в листве.

Пироги в духовке,

Караси в реке,

Сапоги в кладовке,

Деньги в кошельке.

Земляника в поле,

Дырочки в свирели,

Все ребята в школе,

Ну а я в постели.

Среди переводов В. Лунина найдутся самые разные виды стихов, свойственные, прежде всего, фольклору: тут и считалки, и потешки, и дразнилки, и куплеты, и занятные диалоги, и басенки — в общем, на любой вкус. И прежде всего — на вкус наших детей. А в том, что англоязычные стихи им нравятся, прежде всего, большая заслуга наших переводчиков. И Виктора Лунина — в их числе.

Многие его собственные стихи напоминают песенки, они буквально прошиты аллитерациями, звукоподобиями — почитаем, хотя бы, «Азбуку», настоящий фейерверк звуков нашего родного алфавита! Не случайно одна из книжек Лунина так и называется — «Музыка». Или такая своеобразная работа — «Детский альбом», стихи на музыку П. И. Чайковского… Музыка для Виктора Лунина стала особой путеводной звездой, под которой он ищет — и находит! — гармонию в окружающем. Для детского поэта это очень важное свойство: попытка гармонизировать мир, чтобы он стал понятным, родным, тёплым для всех маленьких читателей — такая попытка заслуживает самого доброго внимания.

Виктор Владимирович Лунин начал печататься в конце 70-х, написал немало книг для детей, стихов и прозы, и перевёл немало английских стихов, взрослых и детских, а когда в своё время я внимательно прочитал толстую книгу его «Избранного» (1997), то обратил внимание вот на что: многие произведения Виктора Лунина посвящены девочкам. Вот ведь какая редкость! Я даже отобрал для себя эти «девчачьи» стихи — и получилась вполне увесистая книжка. В самом деле — ведь должны же отличаться стихи, обращённые к мальчикам, от стихов, написанных для девочек! Они, безусловно, и отличаются. И Виктор Лунин (у которого полным-полно стихов про мальчишек) очень хорошо понимает всю разницу в психологии, пристрастиях, интересах маленьких адресатов своих стихов:

До чего люблю стирать я!

Кукле я стираю платья,

Мишке — бант,

Ослу — чулки,

А жирафу — башмаки.

Я стираю кофту,

Майку,

Книжку,

Плюшевого зайку.

Даже кошку со двора

Постирала я вчера.

И панаму,

И пижаму —

Всё стираю я сама.

Отчего ж сказала мама,

Что со мной сойдёт с ума?

В советской детской поэзии этой разнице долгое время не придавали значения. Конечно, были обаятельные стихи Агнии Барто или Елены Благининой, посвящённые специально юным читательницам. Но мир, увиденный или услышанный именно мальчиком, культ мальчишеского братства, тем не менее, заняли в детских стихах чуть ли не главное место.

Поэтому с такой радостью и — не побоимся этого слова — нежностью читаются стихи Лунина. В них есть все виды очарования: очарованность взрослого маленькой героиней, зачарованность неброским, но точно найденным словом, — и, конечно, немного чародейства, когда сквозь стихи проступает такая знакомая и всякий раз оригинальная детская жизнь:

У папы настроение

Зазавтракомчитальное,

У мамы настроение

Напапуобижальное,

У брата настроение

Кричальнопогремучее,

А у меня,

А у меня —

Покомнатампрыгучее.

Вот и многие книги В. Лунина называются по-сказочному: «Я видела чудо», «Весь дом — волшебный», «Сметанопад» или так: «Не наступите на слона». В последние годы Виктор Лунин большое внимание уделяет прозе и придумывает большие прозаические сказки. К слову, он написал ещё одну книжку про музыку — «Волшебная мелодия». А другую большую книгу сказок — «Приключения сдобной Лизы» — вы, надеюсь, уже с удовольствием прочитали — она не раз переиздавалась.

Проза у Лунина тоже получается немного волшебной. Например, его маленькие сказки, такие как «Сказка про слонёнка, который хотел совершить что-нибудь замечательное». Начинается она так: «Жил-был маленький слонёнок. С виду он был самым обыкновенным слонёнком. По крайней мере, так считали все окружающие. Но сам-то он, конечно, знал, что это не так. Потому что у него была ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА. Слонёнку очень хотелось совершить что-нибудь замечательное. Такое ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ, чтобы все вокруг его ЗАМЕЧАЛИ. Правда, пока ему никак не удавалось придумать, что бы такое совершить. Но он не отчаивался».

Мне кажется, стихи и проза Виктора Лунина похожи на этого слонёнка: во-первых, они замечательные, а во-вторых, учат оптимизму и добру — то есть, не отчаиваться ни при каких обстоятельствах!

И ещё об одном свойстве Виктора Лунина: он человек внимательный и щедрый. Составляет разные сборники, ищет выпавшие из поля зрения читателей хорошие стихи, старается их напечатать и находит в этом большую радость. Как и в самом писательском труде: «Самая большая радость, — пишет он, — когда я понимаю, что все слова — в прозе ли, в стихах ли — точны, встали на свои места, и больше ничего не хочется ни прибавить, ни убавить, когда вещь получилась, то есть обрела самостоятельную внутреннюю жизнь.

В общем, мне нравится быть писателем…»

У нас в этом случае есть своя большая радость — быть читателями прежних и будущих книг Виктора Лунина.

Заводной

Тим Собакин

Нет-нет, не подумайте только, что «Тим Собакин» — это какой-то заводной утёнок Тим по кличке Собакин. Тим Собакин — один из самых наших оригинальных детских поэтов. И многое из того, что он написал, вошло в самую «толстенькую» его книгу стихов, сказок и даже песен под названием «Заводной мир» (2007).

Эдуард Николаевич Успенский, приложивший руку весёлого мастера к предисловию для этой книги, полагает (и автор его не разубеждает), что «Заводной мир» — это такая удивительная игрушка с заводом — следует только отыскать ключ (вы правильно думаете, что это воображение и фантазия), и мир сразу начнёт «копошиться, кувыркаться, колобродить и куролесить». Но мне-то кажется, что в слове «заводной» применительно к Тиму Собакину на первый план выходит ещё и всем нам понятный современный смысл: «заводной» — значит безудержный, остроумный, лукавый, подначивающий, энергичный, решительный…

Вот сколько эпитетов! Даже заводить не надо — только прикоснёшься к книге, и она действительно увлечёт вас в свой мир. А там… Река Небывалых Историй, и Долина Задорных Мелодий, и Водопад Поучительных сказок, и Пещера Нежданных Негаданностей, и, конечно, Страна Задушевных Стихов, например, таких:

На травке

у леса густого

паслась луговая корова.

А в море,

водою плеская,

ныряла корова морская.

И где-то

на дерево ловко

карабкалась божья коровка…

Везде успевают коровы:

коровы —

они будь здоровы!

Скажу вам по секрету, что по-настоящему Тима Собакина зовут не менее просто — Андрей Викторович Иванов. Кроме этого, у Тима-Андрея существует ещё довольно много всяких занятных имён — сам он описывает их так:

«Тихон Хоботов (на редкость наблюдательный)

Савелий Пингвиньев (не в меру отважный)

Терентий Псов (вечно голодный)

Савва Бакин (маститый учёный)

Ника Босмит (иностранная подданная)

Андрушка Ыванов (вполне восьмилетний)

Сидор Тяфф (чересчур неугомонный)

Степан Тимохин (слишком рассудительный)

Сим Тобакин (изрядно восторженный)

У меня было ещё 6–8 псевдонимчиков, но наиболее часто я пользовался Хоботовым, Псовым, Бакиным и Никой Босмит (Тим Собакин наоборот). Она, кстати, фигурирует как одна из главных героинь в книжке “Собака, которая была кошкой”».

А заодно о книжках Тима Собакина. Итак, к «Собаке, которая была кошкой» (эта книжка появилась в 1995 году) вы можете прибавить его книги, вышедшие до того, — «Дом для муравьёв», «Всё наоборот» и «Из переписки с Коровой», и после — «Мышь отсюда, или Кыш сюда!», «Без ботинка», «Игра в птиц», «Песни бегемотов», «Кукиш с маслом». Это и стихи, и сказки и разные забавные словесные игры, а «Мышь отсюда…» — вообще, как написано в подзаголовке, «Самоновейшее руководство по решению всяческих задач, возникающих на жизненном пути (с шутками, стихами, феньками и мульками)». И вот ко всем этим книжкам прибавился толстый и упитанный «Заводной мир» — в него, как утверждает автор, он постарался собрать всё лучшее, что натворил за двадцать пять лет своего заводного творчества.

Сегодня уже скажем: не всё. В 2011 году вышла ещё одна «толстенькая» книга Тима Собакина «Музыка. Львица. Река», в которую вошло немало «из прошлого». По большому счёту, это, конечно, книжка взрослая. Это книга парадоксальных стихов (читая её, вспоминаешь прежде всего Николая Олейникова), книга ироническая — совершенно права Ирина Арзамасцева, отметившая в предисловии, что Тим Собакин «говорит об очень важных вещах, но очень несерьёзным тоном». Чтобы по-настоящему прочитать и понять взрослого Тима Собакина, надо, признаться, довольно много стихов держать в памяти, потому что наш автор любит и умеет обыгрывать сотни аллюзий из классики. Всё это создает своеобразный авторский стиль, нарочито подначивающий (что в какой-то мере сближает Тима Собакина с одним из самых «игровых» поэтов современного авангарда — Владимиром Уфляндом) и в то же время — щемящее-нежный и горький…

Я не случайно припомнил слова «толстый» и «упитанный», ведь в «Заводном мире» есть ещё огромное Море Полезной Еды, а в этом море, например, можно отловить стихотворение под названием «О пользе овсяной каши»:

— Откуда появилась ложка?

— Она появилась

из чайной ложечки,

которая ела овсяную кашу

и выросла

в большую ложку!

— А откуда же появилась вилка?

— А вилка появилась

из огромных вил,

которые не любили

овсяной каши

и превратились

в маленькую вилку.

В общем, Тима Собакина можно было бы назвать Человеком Играющим и Поэтом Фантазирующим. Родился этот Играющий и Фантазирующий в 1958 году в Украине и с тех пор успел довольно много чего сделать. Успел закончить два института — Московский инженерно-физический институт и Московский государственный университет, поэтому он может быть и математиком-программистом, и журналистом, причём под любым из вышеперечисленных своих псевдонимов.

В 1983 году в газете «Московский комсомолец» было опубликовано первое стихотворение Тима Собакина, и с тех пор он успел напечатать, а главное написать уймищу всяческих стихов — и для взрослых, и для людей поменьше, и для самых маленьких, что для нас с вами, возможно, особенно привлекательно. Причём, когда Тим Собакин пишет для взрослых, то на самом деле он просто пишет для взрослых детей. Не случайно в «Заводном мире» есть Остров Таинственных Взрослых, а на нём могут происходить, например, такие истории:

Хорошо сидеть на крыше

и оттуда вдаль глядеть.

Там к тебе не подкрадутся

ни лисица, ни медведь,

ни воспитанная лошадь,

ни упитанный хомяк…

Потому что им на крышу

не вскарабкаться никак!

А внизу простые люди

(под названием народ),

как лягушки заводные,

резво скачут взад-вперёд.

Отчего они так скачут?

Жизнь, наверно, тяжела:

одолели их заботы,

Надоели им дела.

А вверху свободный ветер

надувает облака.

Оттого и жизнь на крыше

удивительно легка.

Кто ещё такой счастливый?

Не стесняйся и ответь!

Мне завидуют недаром

и лисица, и медведь,

и воспитанная лошадь,

и упитанный хомяк…

Вот залезть бы им на крышу —

ну хотя бы на чердак!

Мы уселись бы гурьбою,

наблюдая свысока,

как внизу простые люди

резво скачут,

скачут,

ска…

В 1990 году Тим Собакин стал сперва заместителем, а потом и главным редактором одного из лучших наших детских журналов — «Трамвай», который выходил до 1995 года (тиражи бывали свыше пяти миллионов экземпляров!). В какой-то степени, перефразируя известное, можно сказать, что вся наша современная детская литература вышла из «Трамвая», и если потом появлялись иные средства передвижения — кубарем («Куча мала»), на тормозах (питерский «Автобус») или на лопате по цветущей огородной грядке («Кукумбер»), то все они, конечно, пришли в этот мир с оглядкой на «Трамвай», и на его непосредственного предшественника — «Трамвай № МЫ», который выходил как ежемесячное приложение к газете «Семья».

90-е годы были, в определённом смысле, счастливым временем для детской журналистики, и хотя традиционные журналы переживали не лучшие времена, а некоторые попросту были уничтожены (как это случилось с ленинградской «Искоркой»), рождались новые проекты (вспомню хотя бы тогдашние журналы, в работе которых мне удалось поучаствовать, — «Баламут» и «Буратино»), и «Трамвай» в этом смысле оказался ведущим. Сочетание классики и живой литературы, серьёзных детских-отроческих тем и весёлого, порой просто бесшабашного ёрничанья, сочетание профессионального творчества и первых детских опытов писания стихов, наконец, подвижное сочетание художественных и популярных жанров, словесной и изобразительной игры — всё это было в «Трамвае», за чтением которого выросли многие сегодняшние родители. Детское со взрослым тесно переплетаются на страницах журнала — это было явлением нового мышления, поэтому журнал оказался таким востребованным: дети и взрослые в равной степени почувствовали, что к ним относятся серьёзно.

А потом Тим Собакин был литературным редактором преемника «Трамвая» — не менее живого журнала «Куча мала». И редакторствовал в других изданиях — и в «Колобке», и в «Филе», и в «Синдбаде»… Так что наша детская литература связана с Тимом Собакиным крепко-накрепко. А он — с ней!

Семейный поэт

Олег Бундур

В 80-е годы, существовала в Ленинграде жизнерадостная студенческая агитбригада. Руководил ею мой большой друг поэт Вячеслав Лейкин и время от времени подначивал меня отправиться с ребятами в какое-нибудь недолгое увлекательное путешествие. Одно из них выпало на суровую зиму, ехали мы в поезде куда-то на север, купе насквозь заледенело, а впереди нас ждали неведомые станции с таинственными названиями — Кемь, Кандалакша. Ночью ничего не оставалось, как, закутавшись в протёртое одеяло, сочинять романтические стихи: «За Кемью, за темью, снегами набрякши, ночная дорога вела к Кандалакше…»

Поэзия тогда витала в воздухе; помню, как мы делились со Славой Лейкиным впечатлениями от недавно услышанных стихов для детей — их читал молодой поэт Олег Бундур на одном из выступлений в Доме детской книги. Стихи были короткие, яркие:

Папа шляпу

Бросил

На пол

Шляпа встала

И ушла.

Вот такие-то дела…

В детских стихах царил культ парадокса. Олег Бундур умел этот парадокс поймать, запечатлеть, додумать. Но уже тогда в его стихах появилось куда более важное: Олег с какой-то удивительной трогательностью рассказывал о своём маленьком герое, о его семье, о том, как складываются у него отношения с мамой и папой, близкими и друзьями.

Мама на папу глядит,

Улыбается,

Папа на маму глядит,

Улыбается,

А день самый будний,

Не воскресенье,

И за окошком — не солнце,

А вьюга,

Просто такое у них

Настроение,

Просто они

Очень любят друг друга.

От этой любви

И легко, и светло.

Мне с папой и мамой

Так повезло!

В те годы у Олега Бундура вышли очень славные, на мой взгляд, сборники — «Для чего бывает день?» в ленинградском издательстве «Детская литература», а также «Сто ключей» и «Папу с мамой берегу» — в Мурманском книжном издательстве.

А потом Олег Бундур пропал — затерялся на необъятных северных просторах. По профессии он врач, и работы ему вполне хватало помимо стихов для детей. Но по призванию он самый настоящий детский поэт. Мы знаем, что в литературе это не редкость, между врачами и писателями давно установилась духовная связь, доктора становятся прозаиками и поэтами. Вот и до детской литературы дошло это поветрие.

А потом Бундур нашёлся! И что удивительно: оказывается, он живёт и работает в той самой Кандалакше, по дороге к которой мы вспоминали и читали его строчки. Бывают же такие совпадения! Прочитал я его тогдашние стихи и подумал, что если есть у человека потребность в настоящем поэтическом общении с ребёнком, то никуда он от этого не денется. Такое общение может быть разным, и если счастье — почти всегда в рифму, то печаль может обойтись и без неё:

Я сегодня — не сын,

И папа — не папа,

И мама — не мама:

Мы три человека,

Сидим, как чужие.

Папа обидел маму,

Она на меня накричала,

Я в спальню ушёл,

Хлопнув дверью…

Если мне хочется плакать,

Я с головой накрываюсь

Своим одеялом

И плачу тихонько,

Бывает, что засыпаю.

Вот и сейчас уснуть бы

Под этим родным одеялом —

А после выйти из спальни,

А мама с папой на кухне

Посуду рядышком моют

Или картошку чистят,

И шёпотом говорят.

Скорей бы проснуться…

Пишет Олег тёплые, мягкие стихи, — то-то они вспоминались в зимнюю стужу! Мы знаем: умное, душевное слово порою согревает, как ничто другое. Тем более, что в центре поэтического мира Олега Бундура — простая семья, и его маленькие герои переполнены самыми разнообразными впечатлениями:

Смотрю в бинокль, и всё вокруг

Так незнакомо стало вдруг,

Какой-то маленький диван,

А я — как великан!

Чудных вещей полным-полно,

Я обхожу весь дом:

Вот дверь, вот стол, а вот окно

И папа за окном.

Он машет издали рукой:

— Иди сюда скорее!

Стоит он маленький такой,

Что я его жалею.

Про стихи Бундура можно было бы сказать, что это самая настоящая «семейная педагогика», только выстроенная по особым — поэтическим — законам. А это законы взаимопонимания, юмора и хорошего русского языка.

Время свободное —

Некуда деть!

Как хорошо

Друг на друга глядеть!

Как хорошо

Говорить обо всём,

Что было, что есть

И что будет потом.

Я только бы этим

И занимался…

Как хорошо —

Телевизор сломался!

Я подумал: если есть семейный доктор, то почему бы не быть семейному поэту? Олег Семёнович Бундур наверняка сгодился бы на эту во всех отношениях достойную и почётную роль. Поскольку пишет он, как правило, именно о семье: о детях и родителях, о старшем поколении — бабушках и дедушках, о ближнем детском мире — доме, детских заботах, об игрушках и домашних животных, а главное — о той радости, которую приносит дружная семейная жизнь. Пишет в подробностях, в деталях, иногда возвращаясь к одним и тем же темам, но всегда трогательно, занятно и увлекательно.

Только я зашёл, с порога

Слышу, папа говорит:

— Помоги, сынок, немного —

Лампа что-то не горит.

Мама в кухне ужин греет,

Позвала меня она:

— Руки мой, сынок, скорее,

Помощь мне твоя нужна.

Режу я салат на ужин —

Потрудились — можно есть.

Хорошо, когда я нужен,

Хорошо, когда я есть!

А ещё судьба и неуёмный характер бросают Бундура на поиски приключений. Он путешествует по Северу, то оказывается на берегу Белого моря, то Баренцева, то осваивает на ледоколах Северный морской путь, а однажды даже побывал на Северном полюсе и прислал мне открытку (прямо с полюса!) с такими стихами:

На макушке Земного шара

С ледокола сошёл на лёд,

И Медведица мне Большая

Лапу запросто подаёт!

Приятно сознавать, что Крайний Север осваивают не только путешественники, но и детские поэты.

В последние годы у Олега Бундура вышли новые книжки: «Без папы скучаю», «У самого Белого моря», «Про Крылову, про Петрова, про меня», «Книжка про нас». Ещё одна не совсем обычная книга Олега Бундура под названием «Возвращение с прогулки» вошла в состав большой антологии детской поэзии «Я иду в школу». Наконец, в «Детгизе» у него вышла и книга прозы — да ещё какой смешной! Называется она «Как воспитывать папу», и книга рассказов «У нас на Крайнем Севере».

В общем — целый букет произведений Олега Бундура, которые действительно с полным основанием можно отнести к разряду семейной педагогики. Вот и прекрасно!

Я любуюсь человеком

Галина Дядина

Галина Дядина — молодой поэт, но при всей молодости она уже пользуется широкой известностью не только в профессиональных кругах, но и в детской аудитории. Дядина живёт в Нижегородской области, в городе Арзамасе. Она землячка ещё одной героини нашей книжки — Елены Липатовой, поэта, прозаика, переводчика английских стихов. Так что, получается, город Арзамас богат на детских писателей.

Когда мы с ней познакомились, Галя в одном из писем написала:

«Живу я в Арзамасе. Название города звучит как-то странновато и не по-русски. Говорят, что оно происходит от имён двух мордовских монахов, одного из которых звали Арза, другого — Мас. Арзамас считает себя городом Гайдара. Здесь есть Центральная детская библиотека имени Аркадия Петровича, улица Гайдара, Гайдаровские пруды, памятник писателю и школа, названная в его честь. Да и сам автор “Голубой чашки”, судя по всему, считал наш город своим. Ведь существует версия, что псевдоним “Гайдар” (Г. А-й д’Ар) расшифровывается как “Голиков Аркадий из Арзамаса”. Арзамас описывается в повести “Школа”, в “Тимуре и его команде” и некоторых рассказах. Так что можно гордиться тем, что в наших краях водился настоящий детский писатель!

А ещё водилось много гусей. Арзамас славился гусями! А ещё славился церквями. До революции их было 36. Потом многие взорвали, а теперь восстанавливают, чтобы город попал в “Золотое кольцо России”. Здесь много одноэтажных старых домов. Как-то мы с дочкой увидели один такой. “Мам, смотри, какой дом!” — говорит дочка. “Да, старый дом…” — отвечаю. “Значит, с привидениями”, — дочка говорит. Но в то же время идёт бурное строительство. Я даже считаю, что в Арзамасе наступил золотой век. Никогда при мне он так не строился и не рос…». Вот и Галя в нём выросла — вровень с городом.

Редкий случай для молодого автора — Галина искусно, без какой-либо натуги обыгрывает похоже звучащие слова и даёт маленькому слушателю возможность самому догадаться, как «строится» стихотворение. Например, из созвучий «туча» и «тучный» (то есть, хорошо откормленный, толстый) может получиться такая «звуковая» зарисовка:

У тучной коровы бока в облаках.

У тучной коровы гроза на боках.

Гроза настоящая: молнии, гром,

И дождь выливает ведро за ведром.

Хоть сухо на улице, ни ветерка,

Но в лужах у тучной коровы Бока.

Галине Дядиной не занимать фантазии, она очень многое умеет — умеет поэтически думать, умеет обращать внимание на незаметные, но важные детали, умеет изобретать маленькие лирические сюжеты (а это ох как трудно!), но в её стихах ярко проявилось ещё одно необходимое качество детского поэта: она переполнена детским всеобъемлющим счастьем, и оно так здорово транслируется, так мощно передаётся читателям, что, мне кажется, мы все оказываемся буквально в плену у этой радости и трогательности, у этого удивления и восторга:

Я любуюсь человеком.

Всё гляжу, гляжу, гляжу.

Человек ушёл куда-то.

Ну, а я не ухожу.

Я сижу на прежнем месте

И любуюсь всё равно

Симпатичным человеком,

Что ушёл давным-давно.

Пролетает год за годом

И ещё за годом год.

Только я на том же месте

Всё сижу, разинув рот.

Человек уже, быть может,

Отрастил себе усы,

Растолстел сперва от плюшек,

А потом от колбасы.

Не узнать его, наверно,

Через много лет и зим,

Но на том же самом месте

Я сижу, любуясь им.

Галина Дядина исповедует наиболее продуктивный путь в детской поэзии, когда формальные приёмы стихосложения используются не просто сами по себе, существуют не ради демонстрации умения и мастерства, а являются следствием внимательного отношения к читателю, понимания его интересов. Этому пути можно только позавидовать.

У Дядиной вышли три полновесные книжки — «Книжка в тельняшке» (2010), «Пуговичный городок» (2011) и «Уважаемые мишки!» (2013). А вместе с Андреем Усачёвым она написала «Поэтическую астрономию для людей любого возраста» — «Звёздную книгу» (2012). Получается в год по книге — отличный результат!

Книжка про мишек мне особенно дорога: она долго редактировалась, долго рисовалась, долго печаталась — словно в спячку впала в своей книжной берлоге, — но всё-таки вышла! Книжка эта — на вырост. И для маленьких, и для детей постарше. Лохматые и добродушные герои Дядиной на редкость симпатичны, и это только кажется на первый взгляд, что именно с ними происходят те забавные и поучительные истории, о которых рассказывает автор. На самом деле, они происходят с нами, совсем большими и совсем небольшими её читателями.

Медведи — любимые герои нашего детства, а у многих они были любимыми детскими игрушками. Помню, с подачи моего маленького сына я написал стихи с такими последними строчками: «В моего медведика / Уткнусь я головой — / Он хотя и плюшевый, / Но зато — живой!..» Вот и медведики Галины Дядиной, вроде бы, и игрушечные, но в них столько жизни, лукавства, юмора, находчивости и всяких других талантов, что так и хочется забраться в их шкурку и посмотреть на мир их глазами.

Родился у мишек

Малюсенький кроха,

Хотя и в животике

Было неплохо!

И рад бы Мишутка

Вернуться назад,

Но надо сперва

Походить в детский сад,

Потом поучиться

Немножечко в школе,

Профессию выбрать,

Родился уж коли…

И, если возьмут,

То пойти моряком —

Распугивать рыб

Пароходным гудком!

А также жениться

Ещё не забыть бы, —

Ну, как же прожить

Без любви и женитьбы?

Негоже ходить

Холостым моряком!

Поэтому надо

Подумать — на ком.

А после сынков перенянчить

И дочек,

И внуков, и правнуков

Тоже чуточек…

Ну, в общем, так много

Не сделано дел!

А так бы у мамы

Ещё посидел.

Я искренне рад тому, что сегодня мы с полной уверенностью можем произносить имя Галины Дядиной в ряду самых интересных наших поэтов, пишущих для детей.

Отступление восьмое,

или маленькие заметки о стихах для маленьких

Я сам, или кто такие космонавты

Мой знакомый, трёхлетний Макс, однажды внимательно изучал радугу, возникшую в небе после ливня. Когда радуга исчезла, он спросил: «Мама, а почему кончилась радуга?» — «Не знаю, — ответила мама, — наверное, потому, что всё красивое кончается». — «А почему всё красивое кончается?» — «Ой, Макс, всё некрасивое тоже кончается!» — «А почему?» — «Ну, вообще всё кончается». — «А почему вообще всё кончается? — «Я не знаю». — «Наверное, — сказал умудрённый Макс, — это только дядя-мастер по радугам знает…»

Хотелось бы думать, что детский поэт может быть хоть в чём-то сродни «дяде-мастеру по радугам», чтобы отвечать на замечательные вопросы наших юных читателей, а если говорить про таких маленьких, как Макс, — то пока ещё слушателей.

Меня уже давно преследует идея сложить свои стихи по возрастной лестнице: начать с самых малышовых, с тетёшканья, с того, что когда-то называлось поэзией пестования, и незаметно, месяц за месяцем, год за годом «подниматься» к школе. Отдаю себе отчёт в том, что в идеале это вряд ли выполнимо: слишком зыбки психологические границы в дошкольном возрасте, слишком различны дети, слишком они ещё — и слава богу! — сопротивляются унификации.

И всё-таки есть нечто, что их, трёхлеток, объединяет. Назовём это весёлым возгласом «Я сам!». Маленький слушатель сам открывает для себя то, что впоследствии становится для него самым важным в жизни: мир взрослых, свою семью, природу, первые, основные понятия, и — речь, язык. На главном месте здесь нередко оказываются фантазия и звук, которые и хочется подхватить.

Тот же Макс однажды так ответил на вопрос, кто такие космонавты. «Это, — сказал он, — такие люди, которые делают пупок бабочки». Попробуйте его оспорить!

Я расту, или Право на добавку

А что в четыре года? Мир невероятно расширился, и наш читатель (во многом уже именно читатель!) теперь вовсю к нему приглядывается. Появляются детали, которые раньше он не замечал. Приходят поступки (и проступки), на которые он теперь отваживается. Но главное внимание — мелочам: травинкам, насекомым, винтикам, ниточкам, буковкам. Буковкам — особый почёт: их рисуют, их обводят пальцами, их на разные лады произносят, из них составляются слова и первые, самостоятельно придуманные песенки:

Луна пропала,

Нету луны.

Похоже, что она

За небом,

За домом,

За окошком,

За краном…

Луна поёт

И не плачет никогда…

— На-на-на! —

Поёт луна.

Я очень обрадовался, узнав это творение одного из моих самых маленьких друзей, — обрадовался, потому что оно оказалось похожим на моё собственное стихотворение, которое я написал далеко не в четырёхлетнем возрасте… «Значит, — подумал я, — сидит во мне и такой малыш и надиктовывает свои правила игры, очевидно, общие для многих…»

Четырёхлетний ребёнок уже вовсю пользуется своими правилами и своими правами — в частности, правом озвучивать окружающее, правом слушать и читать чистые, ритмические, гармонизирующие его внутренний мир строчки. Но не только!

Есть у взрослых много прав —

Рассуждая здраво,

И ребёнок тоже прав,

Защищая право

Разорвать о гвоздь рукав,

Сунуть в рот козявку,

И одно из главных прав —

Право на добавку!

Вот таким «правом на добавку» я бы назвал и право на стихи. С них на самом деле начинается в жизни куда больше серьёзного, чем мы порой думаем.

Я со всеми, или Что такое любовь

Как-то раз юная пятилетняя особа сидела рядышком со взрослыми и внимательно прислушивалась к их беседе. В какой-то момент она вмешалась в разговор и философски заметила: «Жизнь — это любовь…» Фраза пришлась весьма кстати, все рассмеялись, и я решил удержать внимание девочки: «Скажи, а что такое любовь?» Она тут же нашлась: «Любовь — это жизнь…» Мне не оставалось ничего другого, как спросить у неё: «А что же тогда смерть?» — «Знаешь что, — ответила она, — пойдём залезем под стол…»

Порой мы не без оснований поражаемся уму и проницательности наших маленьких собеседников. Есть предположение, что дети с трудом уживаются с метафорой, — психолингвисты, например, давно пришли к выводу, что маленькие дети достаточно плохо её понимают и, как правило, не умеют её объяснить. Однако наблюдения тех же специалистов и родителей доказывают, что в самой детской речи полным-полно метафор, и это — закономерность и одно из главных свойств формирования речи ребёнка. На этом психологическом противоречии может, а мне кажется, и должен «играть» поэт, пишущий для детей: показывая мир «изнутри» детского сознания, он подталкивает малыша к активному освоению родного языка, а через него — и всего окружающего.

Недавно ещё одна пятилетняя зрительница на премьере кукольного спектакля по «Волшебной флейте» Моцарта, когда принц Тамино уставился на медальон с изображением принцессы Памины и надолго замолчал, закричала на весь зал: «Влюбился!.. Влюбился!..» Закричала отнюдь не с детской издёвкой, а с восхищением и плохо скрытой завистью.

В пять лет ко многим приходят эти первые взрослые чувства — любовь и ревность, отчаяние и понимание, что такое дружба. И уже глубоко осознанное представление о семье, домашнем уюте, — когда он есть и особенно когда его нет. Не будем также забывать о том, что свойственно всем детям, — о чувстве юмора, которое теперь начинает приносить свои плоды. Над чем смеётся ребёнок — над приятелем, упавшим в песочнице, или над остроумной и тонкой шуткой?

Я иду в школу, или Что такое счастье?

Вот я уже

Дорос до лета,

Я прожил дней —

Не сосчитать.

Теперь я знаю:

Счастье — Это

Приткнуться к маме

И читать!

В шесть лет наш юный герой действительно уже может сказать, что счастье — это «приткнуться к маме и читать». Жизнь во многом приобретает смысл, когда заглядываешь в недалёкое будущее и видишь первый ранец или рюкзачок с книгами, вспоминаешь уже знакомый запах свежеотточенного карандаша, слышишь шелест тетрадки и скрип ручки…

Запахи и звуки определяют это будущее. Это запах и звук мечты, и, на мой взгляд, поэзия должна прийти на помощь там, где их следуют закрепить, внедрить в сознание. Шесть лет — это уже тот возраст, когда всерьёз задумываются о том, кем стать, когда начинают мучить вопросы, как устроен мир и каково твоё место в этом мире. Вообще-то, примерять на себя мир мы начинаем куда раньше рассчитанного на это подросткового возраста.

В шесть лет уже вовсю закрепляется словесно-игровое отношение к окружающему. Один будущий первоклассник, посмотрев мультфильм о путешествии Нильса с дикими гусями, объявил: «Хочу гуся Мартина!» И стал приставать к родителям: «Заведём гуся Мартина!» — «Хорошо, — наконец сказали ему, — заведём!» Понимая абсурдность своей просьбы, ребёнок нашёлся: «Конечно, заведём, — откликнулся он. — Ключом!»

Словесная игра — это особый способ открытия мира, а воспитание «филологического» юмора — большое подспорье для души. Очень важно, чтобы всё это было в тех стихах, которые попадаются на глаза маленькому читателю.

Я читаю, или Домашние радости

Вот так, пробежав несколько возрастных ступенек, мы, я надеюсь, придём к выводу, что поэтическая книга — по крайней мере, в традициях нашего отечественного семейного воспитания — непременное условие гармонического взросления и «окультуривания» ребёнка.

Поэтическая, да, впрочем, и любая другая книжка хороша ещё и тем, что чтение — это домашнее занятие: оно проходит в знакомой обстановке, в «ближнем кругу», а если представить себе, что всё прочитанное становится предметом непременного обсуждения со взрослыми, а затем и с ровесниками, а затем — что было бы уже совсем здорово! — и с самим собой, то итог понятен и внятен. Что бы мы сами и что бы нам ни говорили о сегодняшнем «нечитающем» ребёнке, лекарство от этого расхожего явления имеется, и весьма действенное.

Однажды Валентин Дмитриевич Берестов написал стихотворение, которое мы вспоминаем всякий раз, когда разговор заходит о детском чтении, о детской книге, о том счастье, которое малыш получает, когда, наконец, может сам, без помощи взрослых, что-то прочитать:

Как хорошо уметь читать!

Не надо к маме приставать,

Не надо к бабушке идти:

«Прочти, пожалуйста! Прочти!»

Не надо умолять сестрицу:

«Ну, почитай ещё страницу!»

Не надо звать.

Не надо ждать.

А можно взять

И почитать!

В этом «А можно взять…» есть ещё одно драгоценное сегодня качество: неспешность. В ней есть своя особая прелесть: неспешность — это дом, уют, тепло, именно то, что порою так необходимо нашему читателю. Можно неспешно забраться к папе на колени, неспешно открыть книгу и неспешно, внимательно её прочитать. Поспешить мы ещё успеем!

Я думаю, или Давайте спрашивать

Однажды я выступал в одном детском творческом клубе — ребята были умненькие, как на подбор, и я с удовольствием читал им стихи из только что вышедшей моей книжки «Месье, месье, который час?» с переводами из современных французских поэтов, пишущих для детей. В частности, прочитал и одно любимое стихотворение — «Антилопу» Робера Винё:

За копытце антилопы

Я отдам Лион.

А за хвостик антилопы

Я отдам Дижон.

А за ушко антилопы

Я отдам Лаваль.

А за щёчку антилопы

Я отдам Версаль.

А за глазки антилопы

Я тебе отдам

Весь Париж — мосты и Сену,

Лувр и Нотр-Дам!

Тут же поднялась третьеклассница и провозгласила:

— А ваш французский поэт знает, что продавать животных на органы — это подсудное дело?

Я теперь вспоминаю эту историю всегда, когда речь заходит о нынешней юной аудитории — при всей, казалось бы, незыблемости и неизменчивости детской возрастной психологии, меняется атрибутика детства и взгляд ребёнка на окружающий мир оказывается в сильнейшей зависимости от современных, куда более агрессивных взрослых стереотипов.

Вместе с этим взглядом меняется и восприятие традиционной детской поэзии. Ко всеобщей радости, вовсю продолжают печатать наших детских поэтов-классиков, но многое уже становится не данью детству, а данью памяти о детстве. Поэтому кому-то сам факт существования детской литературы может показаться всего лишь фоном, на котором развёртываются основные — взрослые — события. Что ж, как известно, многие классические полотна показывают нам не столько то, что происходит на первом плане, сколько притягивают наш взгляд к фону и пейзажу. Этот обетованный пейзаж дорогого стоит.

Из книг

Тридцать книг, тридцать поэтических событий последнего десятилетия — это много? мало? Не знаю. Наверняка что-то интересное, а может, и значительное упустил, кого-то не прочитал. Но даже по этой мозаике, где переиздания переплелись с первыми книгами авторов (а за рамками остались и вторые, и третьи!), кажется, видно, что новый век начался с маленькой победы большой детской поэзии.

2004

Немного про осьминога

Рената Муха

Художник Вячеслав Григоренко

Когда-то я прочитал стихотворение, сразу же мне запомнившееся, — оно называлось «Испуганная песенка слонёнка», и звучала эта песенка так:

Мы с мамой

В Африке живём,

А в джунглях жизнь — не шутка:

Там страшно ночью,

Страшно днём,

А в промежутках

Жутко.

Под стихотворением стояли два имени: Вадим Левин и Рената Муха. Два эти поэта часто писали вместе, и я понимаю, что их объединяло: тонкий слух и удивительное чутьё на заложенный в самом языке поэтический «перевёртыш».

Рената Григорьевна Муха (1933–2009) писала и для детей, и для взрослых, а зачастую одновременно для тех и других. Стихи у неё получались смешными, афористичными и, безусловно, заставляли «работать» воображение.

Для маленьких читателей и слушателей эти стихи хороши вот ещё чем: почти каждое из них можно использовать для развития навыков чистой речи и правильных произносительных норм языка. А в стихах всегда дорого, когда сочетается приятное с полезным:

Бывают в жизни чудеса —

Ужа ужалила Оса.

Ужалила его в живот.

Ужу ужасно больно.

Вот.

А доктор Ёж сказал Ужу:

«Я ничего не нахожу,

Но всё же, думается мне,

Вам лучше ползать

На спине,

Пока живот не заживёт.

Вот».

Если не ошибаюсь, книга «Немного про осьминога» — первая авторская книга Ренаты Мухи в России; до этого её книжки выходили разве что в Израиле, где она жила последние годы. А впервые, по воспоминаниям Вадима Левина, имя Ренаты Мухи появилось на обложке детской поэтической книги в 1968 году — в совместном с Н. Воронель сборнике «Переполох». С «Осьминога» началось триумфальное шествие детских стихов Мухи по нашим городам и весям — тем более, что она ввела в обиход особые лапидарные поэтические жанры, которым теперь подражают многие, например, «трудноговорки»:

Стоит Собака у столба

И утирает пот со лба.

Или «быстроговорки»:

«По-моему, уже не та я», —

Сосулька прошептала, тая.

Или «недоговорки»:

Как-то раз в одной Стране

Все решили больше не…

Или «разноговорки»:

Жил Человек полнеющий.

А так вообще вполне ещё.

Среди многочисленных воспоминаний о Ренате Григорьевне я нашёл краткую, но ёмкую характеристику её стихописания, которую дала дорогая моему сердцу писательница Дина Рубина: «…Основной приём творчества Ренаты Мухи — касается ли дело “полномасштабного” стихотворения или какого-нибудь двустишия (от которого невозможно месяцами отделаться!), — заключается, условно говоря, в трюке.

В неожиданном повороте темы, эмоциональном сдвиге, словом, таком “повороте сюжета”, — когда в конце второй строки на вас словно нахлобучивают шутовской колпак по самые уши, — и обескураженный читатель долго осматривается по сторонам, пытаясь понять — что с ним сотворили…»

А по воспоминаниям В. Левина, Р. Муха, больше всего любившая выступать с устными рассказами и всевозможными байками, утверждала: «Внутри историй стихи воспринимаются ещё лучше».

Устное — прежде всего авторское — бытование стихов Ренаты Григорьевны подтверждает её «детскость»: ребёнка хлебом не корми, но дай вслух почитать полюбившееся да ещё при этом что-нибудь рассказать своё. Тем более, если это полюбившееся — такое мудрое, как стихи Ренаты Мухи. Недаром сейчас существует большой международный литературный конкурс её памяти под названием «Самая умная Муха на свете!».

2005

Весёлый мамонт

Дина Крупская

Художник Лев Токмаков

В 2005 году редакционно-издательская группа журнала «Наша школа» (издававшая среди прочих и один из наиболее интересных сегодня детских журналов «Кукумбер») сделала замечательный подарок самым маленьким читателям: в серии «Библиотека детского сада» была выпущена книжка — а на самом деле, просто великолепный альбом! — под названием «Весёлый мамонт». Два полноправных автора этого альбома — поэт и переводчик Дина Крупская и художник Лев Токмаков. Дина Крупская радостно и остроумно пересказала стихи английских поэтов для детей, а Лев Токмаков нарисовал к этим стихам удивительной красоты картинки.

Везёт же этим английским поэтам! Сколько их у нас ни издавали, сколько ни иллюстрировали, а всё не иссякает ни талант переводчиков, ни энергия художников! На этот раз Дина Крупская перевела, а вернее, «сыграла», как любит повторять наш друг Григорий Кружков, в стихи как известных поэтов (а среди них — наши любимые Эдвард Лир, Уолтер де ла Мэр, Льюис Кэрролл), так и малознакомых, а то и анонимов. А Лев Токмаков со свойственным ему проникновением в суть стихов «доиграл» и «разыграл» всё то, что осталось в подтексте, отчего и получилось такое творческое единение поэта и художника.

«Иллюстрации к этой книге Лев Алексеевич рисовал больше года, — представляет переводчик художника. — Подолгу он вживался в героев, додумывая даже то, что осталось за строками текста. Вот небольшой пример. В стихотворении про мистера Воробья и миссис Воробьиху встревоженный здоровьем супруги Воробей печалится: “И перо твоё упало, и в траве навек пропало”. Так вот, Лев Алексеевич понял, куда могло пропасть это перо, и нарисовал муравья, который тащит его на спине! В стихотворении “Ночная пора” три невинные на первый взгляд букашки — улитка, слизняк и червяк превращаются под изобретательной кистью мастера в трёх рыцарей тьмы, идущих “на дело” под покровом ночи!».

Вообще, если мы продолжим внимательно рассматривать книгу, то увидим смешную и трогательную галерею оживших героев стихов, очеловеченных художником и превращённых в симпатичных городских и деревенских обывателей, чудаков, рассеянных джентльменов, то с хвостиком, то с крылышками.

А если почитаем переводы Дины Крупской, то попробуем разгадать секрет, почему сами эти стихи так привлекательны. Поэтесса Ирина Токмакова даёт свою разгадку: «Вот, к примеру, стихотворение Эдварда Лира “Про кошечку Молли и филина Филли”. У Лира читаем: “Филин и Кошка”. Как прелестно в своей раскованной манере переводчик даёт стихотворению своё название. Оно сразу же настраивает на добрый и поэтичный лад.

У Лира “в горохово-зелёной лодке они уплыли в море, взяв с собой мёду и кучу денег”. У Крупской: “Мёда купили и в море уплыли, зелёное, как горох”. Получилось свободно, раскованно и весело. А вместе с тем переводчик сохраняет ритм оригинала, частую внутреннюю рифму, и тем самым остаётся верным автору — духу его поэзии и форме его стихов».

Можно добавить, что вся книжка насыщена, по воле переводчика, смешными, англизированными на наш слух именами, превращающими чтение в рифмованную считалку и забавную перепутанницу: тут Минни, и Винни, и Крошка Питукл, и птица Дидол, и Мигли, и Жмурли, и Дэдди Длинноног, и Хлоп Мухач, и некто Донг со светящимся носом… В общем, герои на все вкусы, а то, что с ними происходит, больше «происходит» в самом языке, нежели в реальном мире:

Случалось ли тебе встречать

фламинго длинноногого?

Видал, как он к воде идёт

вдоль берега пологого?

А есть ли в мире кто-нибудь

забавней этой птицы, а?

Когда на берег из воды

идёт она сушиться, а?

Нет, я не знаю никого

забавней этой птицы-цы,

Когда на берег из воды

идёт она сушица-ца.

Его длиннющим-щим ногам

нет ни конца, ни края, сэр.

Когда стоит он на одной,

то сложена вторая, сэр…

Не знаю, как кому, а мне всё это нравица-ца и читаеца-ца с большущим-щим удовольствием!

Надо сказать, что Дина Крупская на протяжении почти всех двенадцати лет, когда выходила бумажная версия журнала «Кукумбер», была не только составителем и литературным редактором, но и душой журнала. Он превратился в одно из тех редких ныне изданий, про которые можно с уверенностью сказать: это журнал современного детского чтения. На страницах «Кукумбера» из номера в номер встречались друг с другом современные детские писатели и художники, а всю эту команду как раз и собирала, и сплачивала Дина Крупская.

Работать и переписываться с Диной — одно удовольствие. Она писала (и продолжает писать) весёлые, а в то же время внимательные и заинтересованные письма. Требовала чего-нибудь новенького. И сама была не прочь поделиться с авторами журнала своими произведениями. Дина сочиняет стихи, переводит с английского (ещё и фотографирует — да как профессионально!), а главное — вот какая редкость: она пишет для самых маленьких!

На мой взгляд, в своих оригинальных стихах Дина каким-то непостижимым образом сочетает интонации и мотивы двух фольклоров — русского и английского. В результате получаются своеобразные песенки, потешки, поэтические игры — они относятся к тем жанрам малышовой поэзии, которых подчас так не хватает в нашем семейном воспитании. Например, вот это стихотворение — «Гуси гагагуси» — оно так и просится в какую-нибудь логопедическую азбуку: с такими стихами легко и весело выговорятся самые трудные буквы!

— Гуси гагагуси,

Куда вы побегуси?

— Гагусят весёлых нянчить,

Рогагалика поклянчить,

С гагусыней погулять,

Ногагами повилять!

Если внимательно вчитаться и вслушаться в стихи Дины Крупской, вы убедитесь, что она действительно пишет песенки, подхватывая интонации и темы у своих маленьких читателей, которые так любят распевать, выпевая, превращая в звуковые картинки то, что происходит вокруг них. И обратите, пожалуйста, внимание, как деликатно, ненавязчиво, но и заразительно играет Дина с поэтическим ритмом, какие придумывает смешные рифмы, — в общем, делает всё возможное и необходимое, чтобы её стихи тут же запоминались.

У меня волшебный есть

Барабан —   БАМ! БАМ!

Даже палочек не нужно —

Он играет сам.

Вот он в кресле сидит,

Только тронь — загудит,

А как дашь кулаком —

Так пойдёт: «БУМ! БОМ!»

С переливами,

Перекатами,

С прибаутками Плутоватыми.

Он пропах табаком,

Барабан усатый,

Он тельняшку надел,

Боцман полосатый,

Добрый папа мой Иван Барабанов…

И не надо мне других барабанов!

Сорок сорок

Алексей Шевченко

Очень симпатичная книжка вышла у Алексея Шевченко — праздничная, прекрасно оформленная. Называется она «Сорок сорок» (надеюсь, ударения в обоих словах вы поставите правильно!). Книга, как понятно из названия, в основном, игровая, играть в стихи Алексей умеет и любит, и это умение органично входит в его детскую лирику. «Эту книжку можно читать медленно, — сообщает нам автор, — но лучше всего читать её быстро, и не просто быстро, а очень быстро! Можно даже соревноваться с папами и мамами, дедушками и бабушками, кто быстрее и без запинки прочитает скороговорки из этой книжки». Действительно, не книжка, а фейерверк скороговорок, и каких порою потешных! Например, такая — «Доктор Дятел»:

Рано-рано

По весне

Дятла Вызвали

К сосне.

— Так-так-так,

Здоровье как?

Тук-тук-тук —

Печальный звук.

Чок-чок-чок —

Болит сучок,

Там-там-там

Сидит жучок.

Чик-чик-чик

И боль прошла!

Ням-ням-ням

И все дела!

Или вот — скороговорка с чудным названием «Слоёнка для слонёнка»:

Испекли

Слонёнку

Сладкую

Слоёнку.

Попросил

Слонёнок

Дать ещё

Слоёнок!

Столько съел

Слоёнок он,

Сколько съесть

Не может СЛОН!

Художник Надежда Борисова

Мы все хорошо знаем, что скороговорки — не просто игра в слова, это игра полезная: мы учимся правильно произносить звуки, чётко разделять слова, учимся тому, чтобы наша речь поспевала за нашей мыслью. К великому сожалению, прислушиваясь на улице к тому, как разговаривают друг с другом подростки, я нередко делаю единственный вывод: дети упущены, во рту — каша, интонировать не умеем, концы слов проглатываем; я просто не понимаю, как при помощи таких скудных речевых средств можно выразить мало-мальски сложную мысль… Умные взрослые тревожатся из-за обилия в нашей жизни новых, прежде всего иностранных, слов. А мне всегда хочется возразить: давайте с нашими, родными разберёмся! До иностранных ещё дожить надо. Зато своими пренебрегаем и не обращаем на это внимания.

Алексей Шевченко, придумывая свои «скороговорочные» истории, помогает малышам освоиться и быть хозяевами в самом замечательном государстве на свете, которое называется — Родной Язык.

Первые книжки Алексея Шевченко вышли во второй половине 80-х годов — с тех пор поэт написал немало стихов, многие из них публикуются в детских журналах и сборниках. Он пишет о знакомых, традиционных вещах: это живой мир природы, деревенский труд, городской быт, а главное — родной дом. Его герои обжили достаточно уютный мир, в котором тепла куда больше, чем сквозняков, а доброта куда сильнее всяческих козней.

Этим Алексей Шевченко и интересен, и притягателен. Он как мастеровитый плотник обтёсывает брёвнышко за брёвнышком, строит сруб, подводит его под крышу — для каждого движения у него найдётся прибаутка, каждый мельком брошенный взгляд примечает всё нужное и полезное для дела. Основательный он поэт, Алексей Шевченко! Вот и скороговорки его похожи на маленькие, но ловко выделанные домики, где и вправду — весело и уютно:

По тропинке

Шла без страха

Мне навстречу

Черепаха,

Переваливаясь,

Шла.

От кувшина

Черепаха

Черепок

В пути нашла.

Из ручья

Воды журчащей

Зачерпнула

Черепком,

Обещала

В час вечерний

Угостить меня

Чайком.

Мы уже давным-давно стали стеснятся (и нередко обоснованно) той выспренности, в которую порой рядятся совершенно нормальные и необходимые понятия — любовь к дому или уважение к земле. Выспренность возникает тогда, когда автор фальшивит — чувствует не то, о чём пишет, пишет не о том, что чувствует.

Именно об этом — любви к дому, земле, семье — говорит в своих стихах (а скороговорки — только маленькая их часть) Алексей Шевченко. Алексей вовсе не стесняется, — наоборот, стремится обо всём этом говорить, но никакого пафоса в стихи свои не пропускает. Поэтому они звучат естественно, по-доброму и понятны для самого маленького читателя и слушателя:

Я нарисую дом,

Скамейку у калитки,

На листьях лопуха

Две завитых улитки.

Вот бабушка в окне,

Ромашковый букет.

Вам это всё равно?

А мне дороже нет!

Открою вам маленький секрет: я знаю, почему так получается. Уже долгие годы Алексей Анатольевич Шевченко воспитывает начинающих стихотворцев в петербургском Дворце творчества юных. Уж ему ли не знать, о чём и как беседуют с музами юные поэты, к чему больше всего расположены их души, на что отзываются их чувства! Я уверен, что это знание помогает и самому поэту писать, прекрасно представляя себе своего читателя.

2006

Двигайте ушами

Юнна Мориц

Одна из давних книг Юнны Петровны Мориц называлась «Букет котов»:

Что за ушки! Что за лапки!

Всяк потрогать их бежит.

Я несу букет в охапке,

Он дерётся и визжит.

Я несу букет котов,

Дай скорее вазу.

Очень свежие коты —

Это видно сразу!

Цветочные «ушки» и «лапки», подобранные на лужайке, — да ещё визг и мяуканье первой свежести!.. Всё, что пишет Юнна Мориц для детей, характерно вот таким «сдвигом» — мир немного сместился в сторону внезапного эпитета, ошеломляющей метафоры. Точь-в-точь как в поэтике сюрреалистического образа, который рождается из сближения двух далёких реальностей, — и чем менее они схожи, тем образ кажется сильнее. Детский поэт, ступивший на эту дорожку, одновременно занимается интерпретацией языка ребёнка, воссозданием детской психологии и не упускает из виду ситуацию взрослой культуры.

Всё это видно в большом избранном томе Юнны Мориц «Двигайте ушами». Есть в этом сборнике и старые стихи — и все они уместны и хороши в этом новом букете. К тому же Юнне Мориц удаётся писать «длинные» стихи для детей, но с языковой чистотой и точностью, присущими поэтической миниатюре, а это вдвойне непросто. Особенно, когда на книжную сцену выходят акростихи, прозаические вставки, или такие, например, неожиданные аллюзии:

Люблю козу в начале мая,

Скакать по лугу с ней люблю.

Зимою, выйдя из трамвая,

Я с нею бабочек ловлю.

Вчера мы шляпку ей купили,

Серёжки с камнем бирюза,

Очки от солнца и от пыли

И майку с надписью «КОЗА».

Пришлось проделать в шляпе дырки,

Проделать дырки для рогов,

И с курагой мы съели в цирке

Четыре пары пирогов.

Теперь лежу я на диване,

Ушами весело машу,

Коза играет на баяне,

А я стихи для вас пишу.

Художник Евгений Антоненков

В стихах Юнны Мориц немало скрытых цитат и серьёзных ассоциаций — ребёнок это чувствует и тянется к ним, как тянутся дети ко всему взрослому. Но «взрослый мир» упакован в блестящий фантик детских фантазий — и так радостно разворачивать этот хрустящий фантик, ведь от него исходит дразнящий аромат тайны! Это ощущение можно соотнести с ликованием малышей, которое я однажды наблюдал при просмотре мультика, когда на экране весёлый цветастый коврик превращался в жизнерадостную зверюшку. А быстрая смена живописных строк, сюжетов, чуть ли не ярмарочных выкриков и потешного балагурства напоминает захватывающую дух езду на воскресной карусели.

Юнна Мориц многое сделала для внедрения в нашу малышовую поэзию той иронии, которая переводит детское стихописание в область взрослого сознания. Новым поэтам, вступающим на такое «минное поле», жизненно важно это знать и помнить.

В 60–70-е годы мы зачитывались взрослой лирикой Мориц, бескомпромиссной, напряжённой, противопоставленной всему официозному. И как-то незаметно для себя передали её стихи нашим детям, — когда в 80-е стали появляться её детские публикации, а песни, написанные и спетые Сергеем Никитиным, разнесли радость общения с «детской» Юнной Мориц по всей стране.

Стихи

Юрий Кушак

Как-то раз я прочитал стихи о детском спектакле со строчками, которые тут же навсегда запомнились:

Знаю сам, что волк голодный —

Пожилой артист, народный,

А медведь простуженный —

Молодой, заслуженный…

Стихи были подписаны известным именем: Юрий Кушак. Весёлая фамилия Юрия Наумовича всегда у меня ассоциировалась с не менее весёлыми именами нашей детской поэзии — с Маршаком или Хармсом. И так же, как у них, его стихи — это товар редкий, единичный. Каждое слово выверено, каждый образ непредвиден:

В зимних сумерках Деревня.

В синем инее

Деревья.

Словно маленький зверёк,

На трубе

Стоит

Дымок.

Только представьте себе этого зверька, который «стоит» на трубе! Зрительная точность и какое-то удивительное детское простодушие — и вот уже образ за образом лепятся объёмные картинки нашей повседневной жизни.

Я написал слово «лепятся» и вспомнил, как однажды сочинил стихотворение, которое начал так: «Мы снежную бабу слепили вчера…». А потом схватил себя за ухо: это же строчка Юрия Кушака! Она так въелась мне в память, что я непроизвольно стал воспринимать её так, будто сам написал! Точь-в-точь маленький читатель, который говорит о своём любимом стихотворении: «Это я сам придумал!» В стихах такая заразительная интонация — уже полдела.

У Кушака вышло немало стихотворных книг для детей — перечислю только те, что стоят прямо передо мной на книжной полке: «Плывёт кораблик в гости» (1985), «Заветная дверца» (1987), «Где зимуют радуги» (1987), «Будь здоров, пушистый!» (1998)… Кроме стихов, в этих книжках напечатаны поэтические сказки, написанные в добром традиционном духе, — но, как заметил про Ю. Кушака Сергей Михалков, «поэт не подражает никому из предшественников, а по-своему продолжает сделанное нами и нашими ближайшими последователями».

Что до моей книжной полки, то я хочу прямо сейчас — можно сказать, у вас на глазах — поставить на неё ещё одну книгу Юрия Наумовича, новую, толстую, с замечательными рисунками Юлии Устиновой. А называется эта книжка одним из самых лучших на свете слов — просто «Стихи». Однако, прежде чем книга займёт на полке своё место, давайте вместе перечитаем из неё ещё несколько стихотворений.

Например, вот это, — всё построенное на очередном замечательном, на мой взгляд, образе:

Снаружи — слякоть, мокрота.

На лужах пузыри…

Зато какая красота

Под колокольчиком зонта

У дождика внутри!

Художник Юлия Устинова

После подобных стихов так и тянет немедленно вытащить все свои любимые цветные карандаши, и рисовать картинки. Могу представить, как может получиться колокольчик зонта внутри у дождика! А другие стихи Юрия Наумовича хочется не только превратить в картинки, но ещё и спеть их — настолько они музыкальны и нежны:

Колыбельная для ёжика

Моховой. Пуховой

У меня диванчик.

Под моей головой

Мягкий одуванчик.

У меня

Простыня

Просто лист кленовый.

Каждый день

Про себя

Сон смотрю я новый.

Я во сне

На сосне

Сплю у самой тучки.

Золотые на мне

Выросли колючки.

Всем светло

И тепло

Средь лесных дорожек,

Будто солнышко взошло

И сопит, как ёжик.

А с другой стороны, есть в книге стихи, которые, вроде бы, и на стихи не похожи — нет в них ни рифмы, ни размера, но стоит их почитать, как сразу скажешь — ну конечно же, это стихи, да ещё какие! Юрий Кушак словно нарочно раскачивает стихотворную строчку — вот-вот она превратится в прозу, но нет, не превращается, потому что всё здесь — чистая лирика, и поэтическое чувство мы с вами не спутаем ни с каким другим.

Подарок в день рождения

Теперь-то я знаю,

Что такое счастье:

Это когда ты любишь кролика

И он — твой!

И бархатные его ушки,

Всегда выглаженные, как на праздник,

И две красные клюквинки глаз,

И пушистый хвост,

Похожий на большой одуванчик,

И глухой колокольчик сердца,

Словно сделанный из мягкого фетра,

Колокольчик,

Который можно услышать

Только любящими руками…

Попробуйте и вы «услышать» рукой колокольчик сердца какого-нибудь вашего домашнего животного — наверняка получится! А стихи при этом станут вам ещё ближе и понятней.

В последние годы Юрий Наумович занимался (и, надеюсь, продолжает заниматься) ещё одним — взрослым, но не менее азартным — делом: под его руководством и по его проекту выходит многотомная и очень популярная у читателей всех возрастов «Антология сатиры и юмора России XX века». Будем надеяться, что в этой антологии появится и том весёлой детской поэзии, а в нём найдётся место и стихам самого Юрия Кушака.

2007

У кого какие мамы

Инна Гамазкова

Художник Инна Красовская

Я очень надеюсь, что, читая стихи в журналах и книжках, вы всегда обращаете внимание на их автора. Как же иначе? Всё красивое и доброе, как говорится, нужно знать в лицо. А лицо стихов — это и есть их автор.

И если вы усердные читатели, то имя Инны Гамазковой вам хорошо знакомо — её короткие, занимательные поэтические истории привлекают внимание ритмами и образами:

Петух увидел радугу:

— Какой красивый хвост!

Баран увидел радугу:

— Какой высокий мост!

И конь глядит на радугу:

— Подкова велика…

Река глядится в радугу: —

И в небе есть река?

Если собрать все стихи Гамазковой вместе, получится целая коллекция, в которую войдут загадки и считалки, дразнилки и частушки, и какие-нибудь ворожилки, и песенки. А слово «коллекция» здесь не случайно — все эти стихи похожи на остановленные мгновения детской жизни, пойманные мягкой, доброжелательной ладонью: теперь их можно пристально разглядывать, как жуков или бабочек.

Удивительное дело, но по своей первой профессии Инна Гамазкова как раз и была энтомологом, изучала насекомых, преподавала биологию и даже получила почётный диплом изобретателя! А в 90-е годы у неё стали выходить книжки для самых маленьких — «Это я говорю», «Азбука в загадках», «Кто летает»… Потом Инна Гамазкова работала редактором в сказочном журнале «Жили-были». А потом опять принялась издавать книжки — возможно, некоторые из них уже есть в вашей домашней библиотеке. Например, тоненькая, но такая славная книжка «У кого какие мамы» — что-то я за неё зацепился глазом, а следом пошли-посыпались и другие издания для малышей и ребят постарше.

Уж не знаю, как с энтомологией, но с детской поэзией у Инны Гамазковой сложились самые тесные и дружеские отношения. Почитайте и послушайте её повнимательней: вы разберёте множество голосов — детей и животных, услышите, как воет зимний ветер, и как плещется река, и как шлёпает по лужам дождь. А приходилось ли вам смотреть на солнце сквозь стрекозиные крылья? Кто не смотрел — смотрите:

Стрекоза-егоза

По небу летела,

По небу летела —

Солнышко задела.

Раскололось солнышко

На сто одно зёрнышко,

Светят в небе звёздочки,

Солнечные зёрнышки.

Видимо, без насекомых нам не обойтись! Вот и чудно — пусть эта стрекоза задевает крылышком не только солнышко, но и наше чувство сопричастности всему живому и красивому. Из этого и прорастают «солнечные зёрнышки» настоящей поэзии.

Стихи Инны Гамазковой легко запоминаются, поются, проборматываются — точь-в-точь как это бывает, когда мы запоминаем какие-нибудь народные песенки или прибаутки. Автор словно оглядывается на классические образцы детского фольклора и в то же время примеривается к его современному звучанию:

Баю-баю-баюшки,

Я пою для бабушки.

Баю-баю, бабушка,

Голубушка, лапушка.

Баю-бай, моя бабуля.

Спи, а я покараулю.

Засыпай, сомкни ресницы,

И пускай тебе приснится,

Как идёшь ты за водой —

Молодая девушка,

А навстречу — молодой

Раскудрявый дедушка…

Какие чудные бабушка с дедушкой! И какая чудная героиня этого стихотворения, умеющая петь такие ласковые колыбельные песенки. Я не ошибся — это девочка поёт? Или мальчик? Почитайте стихи Инны Гамазковой и найдите в них тех персонажей, которые вам ближе всего и понятней. Право слово, полезное чтение!

2008

Пусть бегут неуклюжи…

Александр Тимофеевский

Бывают же счастливые поэтические книжки — откроешь такую, прочитаешь одно, другое, третье стихотворение, и сам не замечаешь, как начинаешь листать книжку назад, возвращаясь к строчке, или строфе, или образу, которые тебя незаметно зацепили да так и остались в подсознании.

Именно это случилось со мной, когда я начал читать книгу Александра Тимофеевского «Пусть бегут неуклюжи». Вот, например, прочитал стихотворение «Случай»:

Однажды со мною случилось такое…

Какое — я этого вам не открою!

Могу лишь сказать, что не трижды, не дважды:

Такое со мною случилось однажды.

А через несколько страничек заметил, что невольно прокручиваю в памяти эти строки. А потом прочитал стихотворение «Два слона» и тоже сразу стал его про себя повторять — забрались в меня эти два «слона» и никак не хотели со мной расставаться:

Гуляли как-то два слона

Среди высоких трав,

И слон один сказал: «Хрю-хрю!»

Другой сказал: «Гав-гав!»

Но приключилась вдруг беда —

Их залил свет луны.

И все увидели тогда,

Что это не слоны.

Александр Павлович Тимофеевский, — замечательный «взрослый» лирик. Он начал публиковаться ещё в начале 60-х годов, но публикации были «самиздатовские», долгие годы А. Тимофеевский был отлучён от широкого читателя, и первая тоненькая книжка его стихов появилась только в 1992 году.

Тем не менее, как это нередко бывало в истории нашей поэзии со взрослыми поэтами, Александр Тимофеевский стал широко известен благодаря своему творчеству для детей. Он автор сценариев ко многим мультфильмам, но славу ему принесла знаменитая «Песенка крокодила Гены» из мультфильма про Чебурашку. Песенка эта стала настолько популярной, что теперь мало кто знает, кто написал её слова, — она воспринимается как фольклорный текст, поистине народный. А её начальная строчка — «Пусть бегут неуклюже…» — в детском сознании трансформировалась, и появились такие герои, «неуклюжи», которые и бегут по лужам всем нам навстречу. Александр Павлович даже специальное стихотворение написал про этих «неуклюжих» гавриков, которые в их вымышленной (а может, реальной?) жизни вынуждены вести себя несколько нелепо и трогательно — так, как им подсказывает строчка песенки…

Во взрослых стихах Александр Тимофеевский продолжает традицию русской гармонизированной лирики, обогащённой опытом эстетического противостояния советской системе:

Душа моя старалась

Не потерять лица,

Как карандаш, стиралась

И стёрлась до конца.

А то, что мы любили,

Страдание и страх —

Лишь след графитной пыли

На сереньких листах.

И в творчестве для детей поэт внимателен к гуманистической традиции русского стиха. Поэтому даже его игровые, весёлые стихи остаются по-своему серьёзными, точными и нередко наполнены подспудным философским смыслом. А уж «чистая» лирика так и напрашивается быть образцовой:

Спит Земля — огромный шар.

Ночь над нею — чёрный пар.

Чёрный пар вокруг парит,

Лишь одна звезда горит.

Так печальна, так бела,

Так хрустальна, так светла.

Я за ниточку звезду

К нашим окнам подведу.

Между явью и меж сном

Есть огромное, как гром,

Прислонённое, как слон,

Унесённое, как сон.

Сон слепил твои ресни —

сницы. Снится… Спи… Усни…

Художник Наталья Петрова

Обязательно разыщите в магазине или в библиотеке «Неуклюжей» Александра Тимофеевского — в книге немало стихов, рассчитанных на подростков, а этот возраст, как мы знаем, «поэтически» трудный. Тем более важен опыт А. Тимофеевского, предлагающего умные и внимательные стихи именно для таких суровых читателей. А мне (уж простите за профессиональную точку зрения!), особенно приятно, когда какая-нибудь современная школьная история вкладывается в классическую стихотворную форму, — например, в сонет, отчего она обрастает подлинными шекспировскими страстями:

Директора мне видеть невтерпёж —

Его глаза похожи на удавку.

Я говорю, что я болел. Он: «Врёшь!»

И от врача велит представить справку.

Фома Фомич твердит, что я балбес,

И мне влепил за четверть единицу,

А сам пятёрки ставит Таньке С.

И вечно хвалит глупую девицу.

Математичка стонет, как в бреду,

Вопит, чтоб в среду приводил я предков,

И это всё за что? За ерунду!

За то, что школу посещал я редко.

Я в школу бы не стал ходить и дня,

Да Лёшке будет скучно без меня.

Что же до малышей, то для них эта книжка — настоящий праздник русской поэзии, весёлой, игровой и одновременно тёплой и задушевной. Так что поздравляю нас всех с появлением такой примечательной — хочется сказать: благородной! — книги детских стихов.

Нелюдимый людоед

Наталья Хрущёва

Скажу честно: появления этой книжки я ждал давным-давно, я знал, что её автор Наталья Хрущёва потихонечку готовит это издание, и хотя Наташины стихи всё время публикуются в разных наших журналах, но вот такой толстенькой и красивой книжки у неё ещё не выходило. И вот — вышла! Вышла в Санкт-Петербурге, в 2008 году, называется — «Нелюдимый людоед», и, на самом деле, здесь можно было бы поставить точку, а дальше просто читать и читать стихи, начиная хотя бы с этого:

Мой папа — учёный-философ,

Он верит: учение — свет,

Он множество ставит вопросов

И ищет на каждый ответ.

Пуская колечки из дыма,

Очки водрузивши на нос,

«Что может быть неизгладимо?» —

Он задал однажды вопрос.

Тут каждый подумал немножко

И высказал мненье своё:

Я весело выкрикнул: «Кошка!»

А мама вздохнула: «Бельё…»

Наталья Хрущёва принадлежит к редкой породе детских поэтов, умеющих сочинять стихи, главным героем которых становится наш родной язык. Посмотрите сами, сколько в этих стихах языковой выдумки, каким звуком они наполнены, как славно устроены!

В тумане лист приняв за птицу,

Взлетела кошка на окно,

Она урчит и суетится,

Схватить

добычу

хочет,

но…

Увы!

Она раба привычки,

Подвёл несчастную туман:

Мечтала бедная

О ПТИЧКЕ,

А был

ОПТИЧЕСКИЙ обман!

Наверное, не случайно у Хрущёвой много стихов о музыке, с которой её детские стихи ходят рука об руку:

Если чьи-то неловкие руки

Вдруг уронят стеклянное что-то,

Разлетятся со звоном осколки:

ТР-РАХ!

ПЛЮХ!

БАМС!

Но совсем не обычные звуки

Издают при падении ноты,

Если им не сидится на полке:

БАХ!

ГЛЮК!

БРАМС!

В общем, такие стихи читать не только интересно, но и полезно.

Если вам пять-шесть лет, то самое время подхватить игру, в которую завлекает нас автор. Если вам уже семь-восемь, — вы уже можете оценить, насколько всё это для вас внове, и глядишь, предложить что-то своё, потому что, когда начинается сотворчество, тогда и начинается настоящее общение поэта и читателя. Тем более, что язык так хитро устроен, — поменяешь одну буковку, и вот уже для маленького рОботёнка появляется рАботёнка, переставишь запятую, и вот уже мама-курица не бранит своих цыплят: «Ну, что вылупились?», а ласково спрашивает: «Ну что, вылупились?..»

Наталья Хрущёва обращает самое пристальное внимание на эти мелочи и тем самым словно говорит: да нет же, никаких незначительных мелочей в нашем языке нет, всё важно, всё на месте, у всего своя роль или, как сказали бы музыканты, — своя партия. Эту партию она ведёт весело и профессионально.

Мы часто смотрим на стихи для детей с точки зрения ребёнка. А Наталья Хрущёва нас призывает: давайте посмотрим на стихи как взрослые! И тогда воспользуемся её советом и постараемся ответить на простой вопрос: а для чего, собственно, существуют стихи для детей? Почему в детстве так хочется проговаривать что-то в рифму, декламировать, повторять любимые строчки? Да потому, что рифма, темп, ритм делают окружающий мир уютным. Они помогают его освоить, обжить, сделать своим, соразмерным своему дыханию и сердцебиению.

Книжку детских стихов слушает маленький, а читает большой. Значит, должно в стихотворении быть что-то такое, что зацепит и удержит внимание взрослого читателя. И Наталья Хрущёва нас убеждает: во-первых, это словесная игра. Например, стихи про лошадь, которую не пустили на танцы без кавалера. Обидно? Очень! Но находчивая лошадка предъявляет своего кавалериста. Вот и повод поговорить о том, что такое КАВАЛЕР и КАВАЛЕРИСТ.

Художники Д. К. и Ю. Д. Ивановы

Во-вторых, в детском стихотворении таится интересная возможность для автора заложить в него второй смысл, иногда скрытый для ребёнка — такое своеобразное обращение к «посвящённому». Вот история о простой булочке, которая будила аппетит в отличие от всевозможных тортов. Как ей это удавалось? Да очень просто — ведь в ней была изюминка. Взрослый легко догадается, что речь здесь совсем не о булочке. И если ты тоже догадался, что всё дело в изюминке, считай, что ты уже почти взрослый.

Наконец, ещё одно удивительное свойство детских стихов — редчайшая возможность взглянуть на самые обычные вещи под другим углом. Зачем? Затем, что во всём окружающем — таком привычном! — часто кроется своё волшебство. И вот оно-то и не даёт обыденности стать надоевшей и скучной. Например, одуванчик — не просто цветок, а диванчик. С точки зрения жука.

А вот возможность стать жуком и увидеть в примелькавшемся цветке мягкую мебель как раз и могут предоставить вам стихи, которые вы найдёте в книге Натальи Хрущёвой.

Когда-то Наташа написала стихотворение «Дождик учится ходить»:

Дождик только что родился.

Он ходьбе не научился,

Ножки с облака спускает,

Неуверенно встаёт,

Огородники вздыхают:

«Ну когда же дождь пойдёт?»

Но под вечер гром раздался —

Столько шуму произвёл!

Дождик на ноги поднялся

И пошёл,

пошёл,

ПОШЁЛ!

Я сердечно рад тому, что Наталья Хрущёва уже давным-давно не ходит в учениках, крепко стоит на ногах и превратилась в хорошего поэта.

2009

Я был в стране чудес

Михаил Грозовский

Книжка, о которой идёт речь, — не совсем обычная. Вроде бы, это книжка не только оригинальных стихов, но и поэтических переводов, — однако, едва вы начнете её читать, мысль о том, что перед вами переводы, улетучится сама собой. Тогда вы, наверное, решите, что произошла какая-то путаница, и перед вами просто целиком сказочная книжка стихов поэта Михаила Грозовского. И тоже немножко ошибётесь.

По небу прокатился Гром.

Я зачерпнул его ведром,

и гром, сказав ведру «ура!»,

остался жить на дне ведра.

С тех пор грохочет во дворе

огромный гром в пустом ведре.

Автор этих звонких, энергичных стихов — Михаил Леонидович Грозовский — по первой своей профессии физик-лазерщик, по второй — литератор, автор и стихотворных, и прозаических книг, и составитель антологий, и вот — с физиками такое случается! — стал, на мой взгляд, очень интересным детским поэтом и переводчиком. Наверное, это под силу только бывалым физикам (и к тому же лазерщикам!) — зачерпнуть ведром гром, да ещё услышать, как он при этом грохочет, да ещё поселить его в пустом ведре, да ещё написать об этом такую мощную скороговорку!

Из множества стихов и книжек Михаила Грозовского можно составить две толстенные книги: одна из них — «Говорящие вещи», другая — «Мой зоопарк». Я пишу «можно» (хотя книги давным-давно существуют) по одной простой причине: они всё время дополняются новыми стихами, а это просто замечательно, когда книжки день ото дня растут и набирают вес.

Сами названия этих книжек-циклов отсылают к одной из лучших традиций нашей детской поэзии — к школе С. Маршака, который завещал нам несколько нехитрых, но важных правил: стихи должны быть занимательными, познавательными, чисто написанными и афористичными. Всё это безусловно свойственно и Михаилу Грозовскому, но, если возможно такое определение, «на следующем витке» детской лирики. Достаточно прочитать такое, судя по всему, программное стихотворение Михаила Грозовского, чтобы убедиться в его «поэтической современности»:

Всем — хоть Слон ты, хоть Собака —

солнце светит одинако —

во!

Какая благодать!

Верь! — Червяк ты или Дятел —

мир устроен замечатель —

но!

В словах не передать!

Как справедливо написала критик Ольга Корф, «звук для него важен, как и для всякого поэта, но, выстраивая оригинальные звуковые ряды, он обязательно “зацепит” свою главную мысль — об уважительном отношении ко всему живому, не допускающем презрения даже в интонации».

И, понятное дело, Михаил Грозовский, как это водится у детских поэтов, не только пишет, но и переводит, хотя про переводы тоже, видимо, нужно говорить «пишет». А здесь, в этой книжке, М. Грозовский и сложил, и перевёл, и пересказал для детей, и обогатил своими собственными идеями и поэтическими «ходами» стихи датского поэта Хальфдана Расмуссена (1915–2002). Не случайно автор называет эту свою работу не столько переводом, сколько переложением, возрождая старую поэтическую традицию, когда многие поэты писали стихи «по мотивам» избранных, облюбованных, созвучных им иноязычных стихов. Но ведь можно не только вместе сострадать и сопечалиться, но и радоваться, и вытворять маленькие чудеса, подхватывая темы оригинала, доигрывая и разыгрывая его сюжеты и образы!

Словно соткана из дрожи,

эта бабочка похожа

на порхающий цветок,

лёгкая, как детский вздох.

И когда я безмятежно

засыпаю,

в сердце нежно

бьётся тихое тепло,

как у бабочки крыло.

Именно этим и занимается Михаил Грозовский. И так говорит об этой своей работе: «Я вот, взрослый, а не заметил, как заигрался. Хотелось, чтобы живая душа моего Расмуссена не потерялась, не растаяла между строчек в другом языке… Когда же я прочитал, что получилось, то понял, что не столько переводил, сколько лихо подхватывал главные его краски и ловил его тон. Стало смешно и легко и подумалось, что наш серьёзный мир может чуточку повеселеть. Надо только поиграть, пошутить, подурачиться. И тогда он простодушно откликнется и не покажется таким страшным. Как в детстве…»

И хочу обратить внимание ещё на одно качество этих стихов-переводов: они не только занимательны, но и познавательны, не только добры, но и мудры, и вы наверняка сможете обнаружить среди них какой-нибудь поэтический афоризм — подобными строчками стихи и запоминаются. Например: «Под утро такая погода бывает, когда всё на свете друг с другом на “ты”». Прочитали — и не только запомнили, но и отправились с этими строчками жить дальше.

Художники Татьяна Ситникова

Толстое солнце

Игорь Жуков

В одной школе на уроке истории учитель рассказывал о войне. Эпизод встречи маршалов Конева и Жукова.

— И вот, — говорил учитель, — в конце встречи Конев подарил Жукову коня, а Жуков подарил Коневу…

Голос с последней парты:

— Жука!

Я вспомнил эту школьную сценку, когда читал недавнюю книгу избранных стихотворений Игоря Жукова «Толстое солнце», — Игорь любит обыгрывать свою фамилию, поэтому книжка переполнена стихами про жуков, и он раздаривает их направо и налево, приглашая к игре и сотворчеству. Тем более что он умеет гармонично сочетать в своих стихах иронию многоопытного взрослого и простодушие малого ребёнка.

Всё это свойственно новому поколению детских поэтов, которые вовсе не боятся внести в мир своих героев сложности и противоречия мира их родителей. Игорь Жуков — в этом ряду. На небольшом пространстве миниатюры он умеет выстраивать и сюжет, и поэтическую игру. Это редкое качество. Поэтому стихи его интересно читать с двух точек зрения: следить, что он такое необычное придумал, и в то же время как необычно он об этом необычном рассказывает.

Иногда Жукову не хватает (а то и вовсе не нужно) рифм — тогда идёт «детский» верлибр:

Мне стыдно, потому что мне страшно.

Я боюсь темноты.

Я боюсь больших собак.

Я боюсь чужих мальчишек.

Ещё много всего боюсь.

Вот сижу себе дома, никуда не выхожу.

Но никак не пойму, отчего:

То ли от страха, то ли от стыда?

Художник Алексей Туркус

Наверное, подобные стихи следует читать вместе с «поэтически внимательным» взрослым, с которым можно сыграть в слова, а заодно и ощутить необычность окружающего мира. Играть в слова — любимое занятие Игоря Жукова. Вот посмотрите, например, что происходит, если вдруг потеряется в речи одна-единственная буковка:

Я на улице гуляла —

Где-то букву отеряла,

Ну а вместе с буквой той

Отеряла я окой.

Вот теерь оди оешь,

Вот теерь оди оей,

Вот теерь иди оой,

Хочешь адай, хочешь стой!

Ой, сама как осмотрю,

Неонятно говорю!

Ой, оала я в беду!

Оскорей домой ойду.

С буквами вообще могут происходить всякие чудеса (есть у Жукова такое стихотворение — «Фотография чуда», название которого можно было бы отнести ко всем его стихам), причём чудеса понятные, можно сказать «бытовые»:

Я так люблю играть в снежки!

Бросаю снежные комки,

И впереди один летит —

Тяжёлый,

Как метеорит!

Я храбро в снежный бой иду.

Сейчас в соседа попаду!

А он в меня не попадёт…

Ай,

Фнегом фафефило фот…

Тьфу!

Снегом залепило рот!

Чудеса разбросаны по стихам Жукова с завидной щедростью. Чудеса в словесной игре, в деталях, во вкусных рифмах, — собственно, во всём, что делает детские стихи детскими стихами.

Эти качества не меньше, чем в стихах, раскрываются и в его детской прозе. Для самых маленьких Игорь Жуков пишет немного, его аудитория — более старшая, и это понятно, если иметь в виду, что чувство юмора, к которому взывает писатель, должно быть основано и на жизненном, и на литературном опыте. Игорь каламбурит, иногда по-доброму ёрничает, он умеет сближать отдалённые образы и высекать из этого сближения искорки метафор.

Сам по себе Игорь Аркадьевич Жуков — человек авантюрный. В литературу вошёл он в 90-е годы прошлого века, когда, казалось бы, и престиж писателя, и легендарные материальные блага писательского труда канули в прошлое. Но литературу он выбрал сознательно, а чтобы заработать на пропитание, сменил множество профессий. А ещё он окончил филологический факультет Ивановского университета и защитил диплом на тему «Романтические традиции в современной поэзии». И в том, что он пишет сам, явственно слышны отзвуки и записного романтизма, и злободневной современности. Из их сближения тоже высекаются искорки — культурных ассоциаций и аллюзий.

2010

Потягушеньки

Нина Пикулева

Художник Нина Фаттахова

Уже в другой, давней жизни, в самом начале 90-х, попалась мне в руки книжка стихов «Надувала кошка шар» — книжка тоненькая, но сколько же в ней было поэтической радости: пробуждалка, и умывалочка, и считалка, и прибаутка, и даже вот-вот-заплакалка!.. Настоящая россыпь стихотворного тетёшканья, игр с малышом в стихи и звуки:

Шла весёлая Собака,

чики-брики-гав!

А за ней бежали Гуси,

головы задрав,

А за ними — Поросёнок,

чики-брики-хрю!

Чики-брики, повтори-ка,

что я говорю?

С автором этих стихов Ниной Васильевной Пикулевой мы познакомились в 2001 году на конференции «Какие книги будут читать дети XXI века». Этому знакомству способствовала и пристрастная любовь к детской поэзии, и добрая память о нашем старшем друге и в некотором роде поэтическом учителе Сергее Васильевиче Погореловском.

Нина Васильевна живёт в Челябинске. Сегодня в её активе немало поэтических книжек для детей, по образованию она инженер, но весь смысл её жизни — в детском писательстве. «Росли мы с братом, — говорит Нина Васильевна, — в семье с простыми и добрыми традициями и вынесли из детства тепло родительской любви и радость жизни. А с этим багажом уже нельзя быть несчастливым, как бы ни складывалась жизнь».

Нина Пикулева пишет, в основном, для самых маленьких. «Если стихотворение лёгкое, как дыхание ребёнка, — значит, оно получилось!», — говорит она и сама определяет своё творческое кредо так: материнская поэзия, или поэзия с колыбели. Второе направление в её творчестве — игровая поэзия (загадки, считалки, скороговорки, игры со словом). Третье — песни для детей. И, наконец, четвёртое — прикладная литература, методические пособия для воспитателей, авторские уроки поэзии в школе.

Обо всём этом я помнил, читая книгу Нины Пикулевой «Потягушеньки» (2010), в которой собраны её стихи для самых-самых маленьких. Например, такое «Приглашение к завтраку»:

Кастрюля-хитрюля

Нам кашки сварила.

Нам кашки сварила,

Платочком накрыла.

Платочком накрыла

И ждёт нас — пождёт.

И ждёт,

Кто же первым придёт?

В стихах Нины Пикулевой оживает просторечие, ритмика народной песенки, прибаутки, частушки. В наши дни это довольно редкий жанр авторской поэзии для детей. Казалось бы, время упущено, на дворе — новые песни и ритмы. И всё-таки творческое обращение к фольклору даёт свои плоды. Нина Пикулева умеет вычленять из фольклора поэтическую игру и включает в неё своего слушателя. Главные её слова: весело, радостно, хорошо! Весело играть, радостно ощущать свою причастность к этому миру, хорошо, что вокруг родные, близкие и добрые люди и вещи. Вот такое получается колдовство со знакомыми словами!

Как же это хорошо!

Никуда не торопиться,

Не молчать

И не сердиться —

Так вот просто

Рядом с мамой,

С мамой рядышком идти,

В небе солнышко увидеть —

И домой его нести!

Ту традицию русского фольклора, которую мы наверняка заметим и оценим в стихах Пикулевой, ещё легче и — я бы сказал — познавательнее увидеть в её сказках. Сказки, вроде бы, незатейливые, но они исполнены народной мудрости, когда за прибаутками скрывается добрая назидательность, а любовь к фольклору оборачивается любовью к языку, к нашей родной речи, и когда знакомые сказочные сюжеты становятся опорой и в собственном творчестве.

Я очень люблю получать от Нины Васильевны письма: то она рассказывает, как прошлась «дорогами» Маршака, то присылает примечательные тексты в связи с какими-нибудь детскими праздниками, то бросается в бой на защиту знакомого детского издательства от посягательств на него неразумных чиновников…

У Нины Пикулевой есть очень важное для детского писателя качество: она ощущает себя человеком с чётко выраженной гражданской позицией и делает всё возможное, чтобы свои представления о добре, порядочности и таланте передать окружающим.

В 2006 году Нине Васильевне присвоено звание «Заслуженного работника культуры», а с её идеи и подвижнической деятельности в Челябинске почти полтора десятилетия назад началось создание школ для грудных детей и молодых родителей — и с каждым годом их число растёт, это школы поэтической педагогики или школы здоровья. Я бы назвал их так: школы поэтического здоровья!

А уж это — прямо для нас!

У меня есть тайный остров

Наталия Волкова

Совсем недавно я бы сказал: вот ещё одно новое имя в нашей детской поэзии — Наталия Волкова. Но время пролетает незаметно — Наташа стала лауреатом престижной литературной премии им. С. Михалкова, вышли очень симпатичные её сказки, да и в периодике немало публикаций. А в 2010 году появилась большая поэтическая книга Н. Волковой «У меня есть тайный остров» — о ней и разговор. За пределами сборника у Наташи осталось достаточно весьма качественных стихов, да и новые, насколько мне известно, пишутся, так что будем надеяться, что в ближайшем будущем появятся очередные её книжки.

По образованию Наталия Волкова преподаватель английского языка, работает в развивающем центре, занимается с детьми младшего возраста. Поэтому, наверное, её лучшие стихи так или иначе связаны с игрой. Её «тайный остров» (а на самом деле открытый всем читателям) — это пространство поэтического языка. Иногда игра в грамматику, в синонимы, в однокоренные слова — игра, надо сказать, весьма полезная для юного читателя! Иногда — и это у Наташи получается весьма привлекательно — цепочка звукоподобий, аллитераций сама по себе становится предметом и сюжетом поэзии:

На сцене пела жаба

В удушливом жабо.

И пела как-то слабо…

— Что, лучше спеть — слабо?

Я разных знал солистов, —

Сказал сурово краб. —

Но вот такого свинства

Не ожидал от жаб.

— Не пение, а стоны.

Дурной, конечно, тон!

Бери пример с тритонов! —

Проговорил тритон.

Молчала только рыба,

Кивала жабе в такт

И думала: «Спасибо!

Не спела бы и так!»

Не так уж и легко обыгрывать фразеологизмы (например, выражения с глаголом «сесть»), или написать длинное стихотворение, в каждой строчке которого прячется слово «вор», или разыграть слова «нос» и «носок», «хвост» и «хвастовство»… Игры это традиционные, но когда стихи пишутся умело и интересно, любая традиционная игра становится не только уместной, но и полезной. Не говоря уже о том, что такие стихи могут оказаться замечательным подспорьем в процессе обучения родному языку или в представлении на детском празднике.

Художник Диана Лапшина

Действительно, стихи Волковой нередко вызывают в памяти уже прожитые поэтические ходы (например, Заходера или Шибаева), но возвращают к ним по-новому, с современным и свежим дыханием. Тогда получаются такие стихи, как «Водные процедуры» — традиция не обрывается:

Три яйца,

Встав на бортик кастрюли,

В кипяток по команде нырнули.

Совершали в воде процедуры

Для своей яйцевидной фигуры.

— Я сварилось! Бросаю зарядку! —

Прокричало яйцо.

То, что всмятку.

— Дайте воздуха свежий глоточек! —

Вылезает другое,

В мешочек.

Только третье в кастрюле осталось

И в бурлящей воде

Бултыхалось.

В восхищении замерли двое

И воскликнули:

— Да-а-а!

Ты — крутое!

Поэтическим дыханием наполнена и проза Н. Волковой. Мальчик Ромка, герой её сказочной истории «Картины в папиной мастерской», попадает «внутрь» живописного полотна — сюжет, сам по себе, достаточно знакомый, но нашему герою приходится выдержать ряд сложных (прежде всего — моральных) испытаний во имя неожиданной цели: вернуть к реальной жизни свою маму, заточённую внутри картины злым волшебником, которого она сама же и нарисовала. При этом Ромке приходится решать сложнейшие вопросы, в том числе и такие: можно ли отказаться от собственной радости, чтобы наделить ею другого? Как превратить злого колдуна в доброго волшебника, не теряя при этом самого себя?

Вопросы действительно не из простых, а уж тем более для маленьких читателей. Они-то и должны понять самый главный вывод, которым заканчиваются приключения Ромки: «Не думал я, — говорит ему подобревший волшебник, — что радость — такая странная штука. Получается, когда она у тебя самого есть, тяжело видеть рядом злых и несчастных. Хочется, чтобы они тоже вместе с тобой порадовались!»

Одно из стихотворений книги «У меня есть тайный остров» кончается таким мечтательным четверостишием:

Если сказочным я был бы

Существом,

Я помог бы маме тоже —

Волшебством!

И хотя в жизни на волшебную палочку надежды плохи, чувство обретённой радости и желания ею поделиться вполне реалистично — об этом, собственно, и пишет Наталия Волкова.

В остатке

Лев Яковлев

Художник Вадим Иванюк

Живёт в Москве весёлый человек. Зовут его Лев Яковлев. Мы познакомились давным-давно, когда журнал «Костёр» проводил в нашем городе встречи молодых детских писателей. С тех пор Лёва вырос. Во всех отношениях. Стал большим и солидным. Стал маститым писателем, автором остроумных книг стихов и прозы. И ещё — очень острым на язык «детским» публицистом и критиком и не даёт пощады халтуре и бездарности, которые нет-нет да и проникают в пространство детской литературы. А кроме того, стал известным издателем — долгие годы он возглавлял редакционно-издательский центр «Чёрная курица» при фонде Ролана Быкова. Центр подготовил множество занимательных детских книжек и одно время, объединившись с издательством «Белый город», выпускал целые многотомные серии: историю пиратства, сказки о богатырях и весёлые истории весёлых писателей. Кроме того, Лев Яковлев не обошёл стороною детские передачи на телевидении — вернее, оно его не обошло. А может, кому-нибудь в своё время полюбился очень «прикольный» журнал под названием «Вовочка» — тоже детище Льва Яковлева…

Но, конечно, основная его работа — писать детские книжки. В 1991 году вышел первый сборник его стихов для детей «Я бегу». Открывался он стихотворением под названием «Стихотворение». Хочется процитировать его полностью:

Решил я стать поэтом,

Давно мечтал об этом.

Сейчас в окошко погляжу

И всё в стихах изображу.

Идёт старушка в шубке,

Домой несёт покупки,

В одной руке бидон,

В другой руке батон.

И вдруг бежит обратно —

За сдачей, вероятно.

Стоит у светофора

Серьёзный постовой

И смотрит на шофёра,

Качая головой.

За нарушенье правил

Права он продырявил.

Вот Лёня Барабанов

Выходит на крыльцо.

Вот трое хулиганов

Его берут в кольцо,

Уставились на Лёню

И кинулись в погоню…

Я дальше не могу писать,

Бегу товарища спасать!

У многих поэтов можно найти такие стихи, в которых сформулировано их поэтическое (а нередко — и жизненное) кредо. И когда я читаю «Стихотворение» Льва Яковлева, я так и вижу автора. Он действительно с большим вниманием смотрит вокруг, подмечает порой просто удивительные вещи — и открыт настоящей дружбе: со своими товарищами и, конечно же, со своими читателями.

Не говоря уже о том, что, став большим, солидным, маститым и известным, он сохранил младенческую любовь к первым детским откровениям — природе, животным или, скажем, цирку. Одна из его книжек так и называется «Весёлый цирк» — познакомиться с ней не только весело, но и познавательно. Вот, например, гимнаст:

Кидает гимнаста

Гимнаст и глядит,

Как гимнаст от гимнаста

К гимнасту летит.

А вот канатоходец:

По канату он шагал,

А на лбу держал кинжал,

На кинжале вазу нёс,

А на ней лежал поднос,

А на нём стакан компота.

Ювелирная работа!

А вот фокусница:

Фокусница превратила

Человека в крокодила.

Удивлённо замер зал.

Встал Серёжа и сказал:

— Тётя, сделайте обратно,

Человеку неприятно!

До чего же приятно читать такие стихи!

Многие из них собраны в книге Льва Яковлева «В остатке» — это стихи «малых» жанров: цирковая азбука, популярные школьные частушки и не менее забавные частушки «звериные», коротенькие истории про всё на свете, и, хотя в подзаголовке указано — «Для взрослых и детей», эта книга практически вся — именно детская, хотя, конечно, взрослому читателю здесь тоже есть где разгуляться. Ребёнок прочтёт с удовольствием, а взрослый ещё и с пониманием подтекста многие стихи, вроде этого четверостишия, написанного прямо с заходеровской силой:

Чем чаще кошка

Ест уху,

Тем жить спокойней

Петуху.

Мы уже много раз говорили — и новая книга Яковлева это подтверждает — детская поэзия складывается, прежде всего, из чистого звука, точной детали, афористичности и чувства аудитории. Автор располагает всем этим арсеналом и успешно применяет его в действии. Книга «В остатке» получилась убедительно детской и победительно весёлой.

Отступление девятое

У каждого, выступающего перед детьми, со временем накапливаются забавные и поучительные эпизоды —

о детях, их реакциях на твои слова или их ответы на твои вопросы, или их незабвенные вопросы и пожелания…

Всё это входит в круг поэтической работы, это — в самом широком смысле — поэтика детства. Вот несколько таких фрагментов — особенно ценных, когда ими делятся твои друзья-поэты.

Итак, писатели вспоминают…

Бабушка

Однажды мой друг Сергей Махотин, редактор детских программ радио России, ждал на запись одного из юных участников передачи — тот всегда приходил вовремя и всегда в сопровождении бабушки, а тут запаздывал.

Наконец, влетает, запыхавшись, но один, без бабушки.

— А бабушка-то где?

— А бабушка доходит!

Жук

В другой раз Серёжа ждал на запись нашего замечательного друга драматурга и поэта Вадима Жука, а тот всё не шёл. Наконец, влетает в последнюю минуту:

— Извините, братцы, зашёл в книжный магазин, взял с полки книгу — и не мог оторваться!

— А что за книга?

— «Жуки Европы»!

Сочувствие

Рассказывал Леонид Каминский.

Как известно, артистам приходится играть разные роли, в том числе и отрицательные. Вот что случилось однажды во время спектакля «Малыш и Карлсон, который живёт на крыше».

В пьесе есть такой эпизод: фрёкен Бокк отбирает у Малыша колокольчик, подаренный ему Карлсоном, и начинает топтать его ногами. Возмущённый Малыш кричит: «Вы старая, старая, злая старуха!» В этом месте обычно в зале наступает напряжённая пауза — зрители сочувствуют Малышу. И вот на одном из спектаклей после этой реплики вскочил во втором ряду маленький мальчик в круглых очках (по виду — круглый отличник) и громко добавил:

— И это ещё мягко сказано!

Весь зал поддержал его бурными аплодисментами.

Талантливый Гоша

Судьба подарила мне долгие годы дружбы с остроумнейшим человеком, киевским писателем Юрием Шаниным. Когда у него появился внук Гоша, Юрий Вадимович стал присылать мне замечательные наблюдения над речью своего маленького подопечного.

— Синхрония и диахрония, — рассказывал Ю. В., — воспринимается детьми как нечто необязательное и, скажем мягко, весьма относительное.

Пятилетний Гоша увлечённо начинает своё очередное повествование-экспромт: «Приходит Илья Муромец к Гераклу и говорит…»

Он же, узнав очаровательные подражания английской народной поэзии Вадима Левина, а затем — избранные песни времён Гражданской войны (в моём бесхитростном исполнении), лихо пел:

Джонатан Билл

С Будённым ходил

На рысях, на большие дела!

Чуть позже, жадно впитав магнитофонные записи песен Татьяны и Сергея Никитиных (в том числе — на слова Эдуарда Багрицкого и Юнны Мориц), Гоша как-то спел:

По Тюрингии дубовой,

По Саксонии сосновой,

На именины к щенку,

По роще калиновой

Шёл ёжик резиновый

С дырочкой в левом боку!

И при этом хитро поглядывал на слушателей: это было уже сознательное творчество.

А когда ему было всего три года, он на слух воспринял и запомнил лермонтовское «Бородино». И вот однажды, играя с тигром, львом и медведем, Гоша поставил их всех вверх ногами, чтобы стояли на головах, как в цирке! И с торжественностью продекламировал:

Уж постоим мы головою

За Родину свою!

Живой Успенский

Однажды Эдуард Николаевич Успенский выступал в детской больнице. После выступления один юный пациент воскликнул:

— Как хорошо, что я заболел и попал в эту палату! Я смог увидеть живого Успенского!

Первое сентября

Наталья Хрущёва рассказывала про свою дочку-первоклассницу — та вернулась первого сентября из школы и поделилась впечатлениями о своём первом школьном дне:

— Я думала, что в школе одна большая учительница, а оказалось, что там их много, но все маленькие.

Находка Усачёва

Поэт Андрей Усачёв однажды на книжном развале обнаружил «Азбуку», которая начиналась так:

А — в пруду лягушек ловит,

Б — орешки всё грызёт,

В — в лесу ночами воет,

Г — по озеру плывёт…

Любимый писатель

Рассказал писатель Валерий Воскобойников.

Однажды он выступал перед детьми вместе с Виктором Голявкиным. А тот очень любил подначивать детей — иногда весьма опрометчиво. Вот и тот раз в ответ на какую-то из шуток Голявкина дети просто ринулись к нему на сцену. Голявкин страшно рассердился и закричал:

— Немедленно наведите порядок! Перед вами выступает ваш любимый писатель!

Редкая болезнь

Театр детских писателей возвращался с первых заграничных гастролей — из Парижа. Мы выступили перед французскими детьми, довольно удачно, и наш режиссёр — писатель Михаил Мокиенко — был страшно доволен этой поездкой. И к тому же радовался, что вспомнил забытые со школы иностранные слова и даже мог сносно объясниться в гостинице. В аэропорту он решил блеснуть своими познаниями и, обратившись к женщине, регистрирующей билеты и принимающей багаж, сказал на чистом «зарубежном», мол, дайте мне билет у прохода, потому что у меня длинные ноги. Однако вместо слова «ноги», он вспомнил и сказал слово «уши». Удивлению окружающих не было предела. Все разглядывали писателя Мокиенко и решали, какой билет ему дать и почему у него такая редкая болезнь…

Мастер шаржа

В питерском Доме актёра репетировали спектакль «Урок смеха», посвящённый 80-летию нашего друга писателя и художника Леонида Каминского. Режиссёр Виктор Харитонов вспомнил: были они с Лёней на гастролях, и за ними увязалась местная собака. Лёня изобразил Харитонова с собакой и подписал шарж таким образом: «Вот идёт Харитонов — и пёс с ним!»

Рассеянный Каминский

Рассказывает писатель Александр Шкляринский:

Леонид Каминский был очень рассеянным человеком.

Однажды раздаётся звонок:

— Чем занимаешься?

— Говорю с тобой по телефону.

— Ну, не буду тебе мешать, — ответил Лёня и повесил трубку.

Книги с запахом

Записал за Артуром Гиваргизовым: «Сегодня знакомая рассказывала про детские французские книжки с запахом. Погладишь цветочек на картинке, и цветочек пахнет. Потрёшь кусочек скумбрии холодного копчения… Фу-у-у! Ой, испортилась, наверное. Какой год издания? Ну, конечно, 2009! Безобразие, продают детям книги с просроченной рыбой».

Дети писателей:

Редактор Александра Евстратова про сына-подростка:

— Мама, если хочешь скрыть свой возраст, говори всем, что ты не знаешь, что такое дискета!

Прозаик и драматург Ксения Драгунская:

Идут они с маленьким сыном зимой, ранним утром, сквозь пургу и ветер, в толпе серых невыспавшихся людей. Малыш впервые оказался поутру в таких обстоятельствах и спрашивает:

— Мама, а куда идут все эти люди?

— На работу.

— Писать пьесы?

Критик Галина Юзефович:

В детском саду попросили детей рассказать, чем занимаются их родители. Когда дошла очередь до её сына, тот сказал:

— Моя мама — критик.

— Что это значит?

— Ну, она открывает дверь, входит и говорит: «Мне здесь ну ничего не нравится!»

Дитя сказало…

Три диалога, подслушанные Вячеславом Лейкиным.

Мать и дитя смотрят по телевизору балет «Спящая красавица».

Дитя: А это кто?

Мать: Принц.

Дитя: А это?

Мать: А это принцесса Аврора.

Дитя: Её, что ли, так зовут?

Мать: Да, так её звать — Аврора.

Дитя (помолчав): А залп когда будет?

Дитя: А я знаю, почему «русалка на ветвях сидит».

— Ну и почему?

— С половодья застряла.

Учительница: У них там человек человеку волк. А у нас?

Ученик: А у нас зайчик.

2011

О слонах, троллейбусах и принцах

Анна Игнатова

К первой книге стихов Анны Игнатовой «О слонах, троллейбусах и принцах» мне посчастливилось написать предисловие:

«О чём эта книжка?

Вы сразу же ответите:

— Понятно о чём! О слонах, троллейбусах и принцах! Так написано в заглавии.

Это правда. Но ещё и о воронах, рыбах, драконах, о снежном человеке — йети, о деде Морозе, Снегурочке, гномах и о совершенно невероятных животных, которые на самом деле существуют на свете.

Даже трудно себе представить, что такое количество героев умещается на страницах небольшой книги. Наверное потому, что стихи — а вы сразу же убедитесь, что это книжка в стихах, — предполагают краткость, точность высказывания и то, что мы называем красотой слова или гармонией. Если оказывается, что стихи веселы, занятны, полезны и красивы, то чтение становится увлекательным, то есть увлекает вас в небольшие путешествия, а там — чем больше героев, тем интереснее с ними общаться.

Очевидно, такая необычная книжка получается тогда, когда её автор не просто поэт, а есть в его жизни ещё какое-то, тоже не совсем обычное дело. Автор этой книги Анна Игнатова по образованию педагог. Это обычно. Занимается рекламой. Тоже сегодня вполне обычное дело. У неё есть любимая семья. Хорошо, но обычно. А потом начинаются необычности. Вот что говорит сама Анна:

— Я обожаю путешествия. Путешествовать люблю настолько, что даже выучилась водить машину, лишь бы поехать во Владивосток, а потом оттуда через всю страну на машине назад… В прошлые выходные мы с семьёй были в Финляндии на велосипедах, в позапрошлые — на байдарке на Вуоксе. В эту субботу будем с мужем участвовать в соревновании по ориентированию, а через неделю уедем на Ууксунскую гряду опять на велосипедах. Летом надо пользоваться летом. Придёт зима — на велосипедах далеко не уедешь. Зимой больше на лыжах катаемся, на горных и беговых. Леплю из пластилина. Это увлечение с детства, и оно не прошло с годами. Представляю, как буду я бабушкой в кресле-качалке не носки вязать, а лепить миниатюрные сценки… Никакой пользы внукам!

Не знаю, как будущим внукам Анны Игнатовой, а нам всем, по-моему очень полезно и интересно пообщаться с таким необычным человеком. Так и хочется воскликнуть:

— Дорогая Аня! Возьмите с собой и нас! Мы тоже хотим поучаствовать, например, в соревнованиях по ориентированию. Будем ориентироваться в ваших стихах — чудное дело! Так что в следующую субботу мы все, ваши читатели, собираемся у вашего дома. Вы нас сразу узнаете — у каждого будет в руках компас и ваша книжка. Идёт?»

Своего рода девизом для Анны Игнатовой может стать название одного из её стихотворений — «Мечта и Фантазия».

Спешила Мечта по тропинке,

Котёнка несла для Маринки.

Навстречу Фантазия Вовки

Акулу вела на верёвке:

— Куда ты, с котёнком в корзинке?

— Спешу, понимаешь, к Маринке.

Не вечно ж Мечтой оставаться,

Когда-нибудь надо сбываться!

Фантазия Вовки кивнула,

Погладила нежно акулу,

Дала ей с орехами булку…

— А мы просто так, на прогулку!

Несколько лет назад стихи Анны Игнатовой стали открытием фестиваля молодых детских писателей «Вокруг Детгиза» — стихи оказались остроумными, точными, подхватывающими психологию того возраста, с оглядкой на который они писались.

За прошедшее совсем недолгое время у Игнатовой вышла и та поэтическая книжка, о которой мы начали говорить, а потом — книжка прозы, и ещё другая, и ещё третья, и вообще Аня оказалась в центре того нового писательского движения, которым сейчас определяется детская и подростковая литература: мне уже не раз приходилось высказывать своё мнение на тот счёт, что сегодня мы переживаем явный подъём всего «литературно-детского», и всё, что пишет Анна Игнатова (а она ещё выступает и как критик и ценитель детской литературы), сочетает её творчество со многими нынешними голосами её сверстников.

И если термин «научно-популярная литература» применим к стихам, то многое из того, что пишет Анна Игнатова, пойдёт по этому разряду. Например, стихи «из жизни» букв и звуков, о частях нашей речи, о редких рыбах или о животных, занесённых в Красную книгу. Есть у неё стихи на стыке детской и взрослой поэзии — «Ускользнувшие сказки»; в эту книжку они не вошли, но, надеюсь, войдут в следующую: остроумно и поэтически-точно придуманные вариации на тему классических сказок, однако с такой концовкой, которая юмористически обыгрывает или даже разрушает всем знакомые сюжеты. «По какой-то причине, — пишет автор, — сказка не состоялась, пошла по новому пути… В жизни полно таких поворотных точек, только у нас нет возможности их заметить. Мы же не можем вернуться в утро прожитого дня и посмотреть, чем бы завершился вечер, если бы мы сели не на автобус, а на трамвай… Не можем в жизни. А в сказке можем».

Художник Елена Кузнецова

Мне кажется, Анна Игнатова нащупывает — пока ещё осторожно, но вполне настойчиво и обдуманно — подходы к современному детскому сознанию, более даже подростковому, нежели малышовому, которое нередко ставит в тупик педагогов. Тут-то и приходит на помощь поэзия, которая благодаря «рифменному мышлению» и иронии объединяет «классику» и современность:

Здравствуй, поле, здравствуй, речка!

Здравствуй, дача дедова!

Принимайте человечка,

Городского, бледного!

Здравствуй, пыльная дорога

От села до хутора!

Поживу-ка я немного

В доме без компьютера!

Буду трескать чебуреки

Свежие, горячие!

Буду слушать саундтреки

Птичье-лягушачие!

Ждать Катюшу у сосны,

Где ручей сужается,

И смотреть, как диск луны

В небо загружается.

Буду нежиться на пляже —

Золотом песочке!

Не узнает мама даже

Своего сыночка!

Стану цвета шоколада,

Круче принца Персии!

Сохраниться только надо

В деревенской версии.

Ребятишкина книжка

Иван Демьянов

И мимо этой книги я не мог пройти равнодушно: «Ребятишкина книжка» Ивана Демьянова переиздана в том самом виде, как она впервые появилась в 1973 году! Это в лучших традициях малышовая книга, то есть книга для семейного чтения. А незабвенные иллюстрации Бориса Матвеевича Калаушина воскрешают дух времени для родителей в той же степени, в какой обогащают сегодняшнего ребёнка его собственными открытиями и ассоциациями. Помимо примечательных, но уже подзабытых стихов, такие книги хороши тем, что заставляют вновь вспомнить об их авторе, вновь ввести его «в обиход» — по крайней мере, Демьянов этого заслуживает! Стихотворные сказки, дразнилки, считалки, скороговорки, загадки, шутки — в каждом из этих поэтических жанров он был на высоте:

Синей струйкой из колодца,

Чуть дрожа, водичка льётся…

По лужку она течёт,

И холодная —

как лёд!

Пусть бежит-торопится:

Ей согреться хочется!

Иван Иванович Демьянов (1914–1991) был человеком разносторонним — «взрослым» поэтом и прозаиком, историком, краеведом, художником и даже композитором — но, пожалуй, ярче всего его поэтическая душа проявила себя в стихах для самых маленьких.

Иван Демьянов принадлежал к военному поколению. Многим его сверстникам-поэтам свойственно было писать стихи одновременно нравственные и дидактичные. Жизнь устраивалась таким образом, что с боем добытые идеалы хотелось, видимо, столь же воинственно и безапелляционно «насадить» в окружающем. А уж тем более в книжках для детей. Но я уже давно заметил, что в стихах талантливых детских поэтов, особенно обращённых к малышам, этика уходит в язык, и самые разные уроки нравственности оказываются тем более ценными, что читатель впитывает их с материнским молоком родной речи.

Художник Борис Калаушин

Так случилось со многими стихами Демьянова. Его «дошкольная лирика» — разнообразная по жанрам, от считалок и загадок до стихов, специально посвящённых разнообразным проблемам воспитания, становится тонкой и умной, как только за дело принимается непосредственно поэтический язык. Из детства, проведённого в деревне, из рабочей юности, из долгих фронтовых дорог Демьянов вынес главное, что может вынести поэт: пристрастие к фольклору, чувство «народного» языка, той меры, с которой фольклор входит в повседневную речь:

По небесной высоте

Туча, посмотрите,

Носит воду в решете,

В решете и в сите.

Донести надеется

Да дождинки сеются!

И бранится туча —

Целый день гремуча!

Детские стихи Демьянова всегда были востребованы — не случайно из сорока опубликованных книг более тридцати он написал для детей. Это стихи весёлые и остроумные, когда дело касается точно подмеченных деталей и словечек. «Однажды зимой, — вспоминал поэт, — выхожу на крыльцо, вижу, соседский мальчишка еле волочит за собой лыжи: мал ещё, а кататься хочется. И тут же возникли такие строчки:

«Ты куда?» — кричу соседу.

Отвечает: «Падать еду».

Или стихи лирические, когда в дело вступает приметливая память — и образы собственного детства возникают как живые:

Тёплый снег летит в ладошки!

Тёплый и не тает!..

— Ой, смотрите: тёплый снег

С тополей слетает!

Когда-то в короткой автобиографии Демьянов написал: «На войне не печатался, а на гауптвахте за стихи сидел…» Любовь к поэзии бывает наказуема. Перечитывая сегодня стихи Ивана Демьянова, будем помнить, что даже за самыми короткими и лёгкими строчками стоит долгая и непростая жизнь, долгий и непростой труд. И тем более радостно, что этот труд не пропадает даром.

Парикмахеры травы

Сергей Белорусец

Даже если бы Сергей Белорусец не писал стихов, ему всё равно следовало бы поставить прижизненный поэтический памятник: вот уже который год Белорусец проводит Всероссийский фестиваль детской литературы имени Корнея Чуковского, и, вопреки всем трудностям, невидимые миру слёзы организатора отливаются в многочисленных встречах поэтов с детьми, в знаменитых переделкинских «кострах» и престижных премиях.

Однако и помимо этого произошли в последнее время незаурядные детские поэтические события — выход книг Белорусца «Парикмахеры Травы» (2011) и «Пальцем в небо» (2013). Причём «Парикмахеры Травы» оказались детищем не только поэта, но и художника, Ивана Александрова, превратившего книгу в воспоминание о русском авангарде и конструктивистской книге (для взрослого читателя) и в игру, где люди и звери «собраны, — по наблюдению автора послесловия Юрия Герчука, — из различных типографских значков» (для детского).

Вот ещё одно достоинство книги: она снабжена не только послесловием о художнике, но и предисловием — об авторе. В этом предисловии критик Павел Крючков вспоминает слова Эдуарда Успенского о Белорусце как о «придумщике и выдумщике — одной приставки тут было бы мало». И вправду:

Хвастался хвостом

Своим павлин:

— В целом свете

Он такой — один!

Нет хвоста

Прекрасней моего.

Я в большом

ХВОСТОРГЕ

От него!..

Сергей Белорусец — один из тех редких поэтов, чья душа полностью погружена в море нашего языка: он, как исследователь глубин, может нырнуть на самое дно и найти какую-нибудь старинную фразу, или выловить не ведомое науке словосочетание, или разыскать настоящий подводный клад занятных рифм и выражений.

Для многих стихов, которые пишет С. Белорусец, существуют специальные научные определения: омофоны, омонимы, палиндромы, анаграммы, графоны, силлепсы и т. п., есть у него немало самого разного рода «в рифму сочинённых» задач и стихотворных «обманок». Надо признаться, самому поэту с таким материалом работать очень трудно, словесная эквилибристика — поистине цирковое искусство: стихи должны быть краткими, точными, выверенными и очень чисто написанными. Как правило, Белорусцу это удаётся. Неспроста его «обучающие» стихотворения включены в хрестоматии, азбуки и разного рода учебные пособия. Многие из его поэтических заданий стали бесценным материалом для воспитателей и педагогов, стремящихся обогатить речь своих воспитанников.

Я могу долго перечислять поэтические находки Сергея: друзья рассорились, потому что между ними пробежала не кошка, а мышка; дети (наверное, насмотревшись ужастиков) болеют страхеитом; белка шлёт соседке прыглашение в гости; ну а наездник на драконе, ясное дело, — драконьер!.. Или такой пассаж:

Рыцарь

Даме

Как-то

Раз

Угодил

Букетом

В глаз.

Не всегда

Мужчина

Даме

Может

Угодить

Цветами…

Сергей Белорусец придумал для своих стихотворений особое название — Смехотворения, а в одном из интервью назвал себя «профессором Шарадоксфордского (можно — Шарадоксвордского) университета». Я просто завидую маленьким любителям стихов, которые пройдут обучение в таком Поэтическом учебном заведении (воспользуемся игровым полем Белорусца — в таком ПУЗе).

Художник Иван Александров

Но дело не только в этом. Сергею свойственно находить очень важное — в принципе важное! — в стихах, так формулировать свою поэтическую мысль, что она запоминается, становится маленьким афоризмом:

Плакать погодим:

Боли — переборем,

Горе — объегорим,

Беды — победим,

Прочь поворотим

Прочие печали…

Начали!

Вначале —

Плакать погодим…

Тот же Павел Крючков назвал автора этих стихов «играющим тренером нашей детской литературы». Но, выходя на поэтическое поле, «тренер» Белорусец превращается в одного из участников общего процесса, и каждая его новая книга свидетельствует о том уровне игровой практики, который завоёван индивидуальным талантом поэта.

А в новой книге зазвучала и лирика Белорусца:

Бег луча по хвое

Лёгок, неколюч…

Всё своё плохое

До поры — На ключ

Заперла природа

В ближнем сундуке,

Выйдя за ворота

В рыжем парике…

Игровая поэзия и детская лирика под одной обложкой — на мой взгляд, это признак серьёзной поэзии.

Потерялась птица в небе

Ирина Пивоварова

Поэт Виктор Лунин, друживший с Ириной Пивоваровой, однажды написал: «Когда читаешь стихи Ирины Пивоваровой, понимаешь, что это стихи Друга. Друга с большой буквы. Ирина Пивоварова дружит не только с людьми. Она дружит и с сорокой, и с ёжиком, и с крысой Анфисой, и с крошкой пони. Она готова для каждого из них и кисель сварить, и шубку сшить. И отправляет им посылки со всякими вкусностями вроде сушек, ватрушек, сардинок и ботинок. И эта Дружба делает её счастливой. А так как Ирина Пивоварова — поэт, то в своих стихах она с удовольствием делится своим счастьем со всеми вами».

Ирина Михайловна Пивоварова (1939–1986) — поэт, прозаик, автор чудесной книги воспоминаний о детстве — прожила недолгую жизнь, но книги её и не думают стареть. Переиздание её избранного — «Потерялась птица в небе» (1984) — тому свидетельство.

У Пивоваровой есть несколько поэтических зарисовок, их можно было бы назвать стихами в прозе, — вот одна из них:

«Жила-была Стрекоза. Очень красивая. У неё были большие-большие глаза и длинные прозрачные крылышки. И поэтому она целыми днями сидела на ветке и смотрела на себя в зеркальце.

Но однажды Стрекоза потеряла своё зеркальце.

Стала летать она над полями и лугами — нигде не может зеркальце найти.

Пролетала она как-то и над речкой. Посмотрела вниз и вдруг увидела в реке своё отражение.

— Ой, — обрадовалась Стрекоза, — теперь мне и зеркальца не надо!

И она спустилась к самой воде, чтобы получше себя рассмотреть.

Так до сих пор и летает Стрекоза над водой. То поднимется, то опустится…

И всё смотрит и смотрит на своё отражение. Никак не насмотрится».

Большинство стихов Пивоваровой — вот такие маленькие притчи, нередко весёлые, всегда с подтекстом. Гостеприимный крот удивляется, почему к нему не идут гости, ведь у него такой отличный дом — в нём и темно, и сыро, и с потолка течёт вода! А вежливый ослик, поздоровавшись, отходит на шаг и тут же начинает злословить про своих друзей. Читателю и слушателю, как бы он ни был мал, достанет опыта и чувства, чтобы догадаться, в чём тут дело, и понять, чем кротовья «душа нараспашку» отличается от настоящего гостеприимства, а ослиное поведение — от подлинной вежливости…

И. Пивоварова любила сталкивать в стихах противоположности, объяснять посредством поэтической речи очень важную для малышей разницу между большим и маленьким, тихим и звонким, светлым и тёмным, своим и чужим. «Очень люблю, когда дети смеются! — говорила поэтесса. — Если мне приходится их учить, стараюсь, чтобы это было не слишком заметно».

Звёзды в небе светят —

Золотой песок.

Я считал песчинки,

Сосчитать не мог.

Рано-рано утром

Вышел я в лесок,

Стал считать я листья,

Сосчитать не мог.

Дождь в лесу закапал.

Сел я на пенёк,

Стал считать дождинки…

И насквозь промок.

Кстати, переиздание возвращает не только стихи, но и замечательные иллюстрации Лидии Шульгиной. Лидия Михайловна Шульгина (1957–2000), художник, скульптор, книжный график, прожила недолгую жизнь, но оставила яркий след, прежде всего, в детской иллюстрации. Несколько десятков книг, ею оформленных, стали уже библиографической редкостью — это книги Л. Кэрролла и А. Милна, Б. Заходера и С. Козлова… Помню, как в середине 80-х я с огромным воодушевлением и трудом раздобыл первое издание пивоваровской «Птицы в небе» с удивительными иллюстрациями Шульгиной, в которых фантазия, теплота и мастерство художника слились в одно необыкновенное целое, — с тех пор рисунки Шульгиной, ни на что не похожие, сразу узнаваемые, стали для меня определённым символом детства в его книжной ипостаси. Художник Виктор Пивоваров писал о том, что рисунки Шульгиной экспрессивны и очень ранимы. Ранимы своей открытостью, «страхом и трепетом», её страхом и её трепетом, которыми она с такой трогательной беззащитностью делилась со зрителем. А ещё, добавим, удивительной теплотой и добротой, отчего её книги обретают душевность и наполняются духовностью.

Признаться, я очень надеюсь, что эта книга принесла и принесёт читателям много радости и удовольствия, как уже долгие годы приносит их мне.

Что я видел в Эрмитаже

Олег Тарутин

Ещё одно своевременное переиздание — книга Олега Тарутина «Что я видел в Эрмитаже» — впервые появилась в 1989 году и ждала второго рождения целых двадцать два года. В те, уже неблизкие, годы у ленинградского поэта Олега Аркадьевича Тарутина (1935–2000), геолога по специальности, участника трёх антарктических экспедиций, издавались не только книги лирики, но и книги стихов для детей — могу напомнить некоторые (с удовольствием и доброй памятью об авторе храню их у себя в домашней библиотеке): «Что лежало в рюкзаке» (1973), «Это было в Антарктиде» (1975), «Для чего нам светофор» (1976), «33 богатыря» (1978), «Про человечка пятью-шесть» (1982)… Это, в основ ном, образцы уже почти забытого ныне жанра сказок в стихах или даже научно-популярных поэтических историй.

Тогдашний редактор ленинградского отделения издательства «Детская литература» Дора Борисовна Колпакова взяла на себя нелёгкую, но, как со временем выяснилось, замечательную миссию привлечь к работе детского издательства серьёзных взрослых поэтов. В какой-то степени повторялась история маршаковского Детгиза. Так в 70-е — 80-е годы прошлого века стали появляться поэтические книжки Майи Борисовой, Глеба Горбовского, Александра Кушнера… Отдадим должное и Олегу Тарутину: всё, что писал он для детей, было интересно и живо.

Вот и первое издание книги «Что я видел в Эрмитаже» оказалось поэтически достоверным. Это сегодня мы можем говорить, что жанр «стихотворной прогулки» по музею или картинной галерее «замылен» и «затоптан»; тогда же он был внове, а то, что книга была оформлена работами детей, посещавших изостудию при Эрмитаже, придавало ей особый колорит и познавательность.

По сравнению с первым изданием, книга вышла в несколько сокращённом варианте, но всё живое, остроумное и точное в ней осталось:

Древние греки, античные греки,

многим прославились греки навеки.

даже порой удивленье берёт:

ну до чего знаменитый народ!

……….

Ну, а всего поразительней, братцы,

то,

что мы с ними могли б изъясняться:

«физика», «космос», «медуза», «стратег» —

понял бы мигом слова эти грек!

Скажешь:

«асфальт», «стадион» и «динамо» —

скажешь ты это по-гречески прямо!

«Библиотека», «театр», «берилл» —

так, между прочим, и грек говорил!

Художник Александр Аземша

Вслед за поэтом переходим из одного эрмитажного зала в другой, останавливаемся в тех, что наиболее интересны детскому восприятию: в Рыцарском зале, или в Военной галерее 1812 года, или в залах античного искусства, и, конечно же, в зале Древнего Египта:

…Мы видели бога по имени Тот,

а также богиню по имени Нут…

Мы помнили точно,

кто — этот,

кто — тот,

наверное, целых пятнадцать минут.

Весёлая получилась книжка и, действительно, разжигающая «музейный аппетит». Этому способствуют превосходные иллюстрации Александра Аземши. Вот уж кто рисует, без промаха попадая в эпоху, в быт, во все мелкие этнографические детали, — так что хождение с авторами книги по Эрмитажу удерживается в памяти куда дольше этих «пятнадцати минут».

Салют из тысячи огней

Дина Бурачевская

Я искренне рад выходу этой книжки. Много раз слышал выступления автора, много раз мы обсуждали стихи Дины на творческих семинарах — в книгу «Салют из тысячи огней» вошли стихи опробованные и, можно сказать, проверенные, ударные.

Дине Бурачевской свойственно не просто чисто и аккуратно писать, ориентируясь на звучание стиха (что само по себе немало); она всякий раз выстраивает особый лирический сюжет, как правило, с блестящей концовкой. Всего один пример — вошедшее в книгу стихотворение «Уроки». Юный герой отвлекается от домашних уроков, у него дело куда важнее: игра в войнушку. Что, казалось бы, в этом нового и оригинального? А вот что: чем всё кончается. Описание военных подвигов нерадивого ученика так и осталось бы простым описанием, когда бы не такой «эпиграмматический пуант»:

Звенит моя награда,

И день недаром прожит.

Уроки делать — надо,

Но Родина — дороже!

В этой достаточно иронической, но такой искренней концовке сосредоточена «философия поколения»: лучше не скажешь!

Дину Бурачевскую отличает от её талантливых сверстников, молодых поэтов, не только собственная интонация, но и своя особая стихотворная игра, умело организованная и «выписанная»:

Я очень старалась,

Я вывела слово:

Немножко коряво,

Немножко корова,

Немножко карета,

Немножко корыто —

Значенье его

До сих пор не открыто!..

Эта «наступательная» игра с читателем ведётся в двух направлениях: внутри языка и внутри сюжета. В обоих случаях победное слово опять остаётся за концовкой:

Наклею я наклеечку

На дверцу холодильника,

На кружечку, на леечку,

На циферблат будильника,

На лампочку, на форточку,

Подушку, одеяло,

И на щенячью мордочку,

Чтоб пасть не разевала…

Наклею я наклеечку

На всю в зелёнке ранку,

На рубль, на копеечку,

На дырку от баранки,

Всё зеркало уляпаю,

На лоб себе наклею!

И только маму с папою

Немножко пожалею:

Возьму два красных паспорта —

И вклею аккуратно

На место лиц их пасмурных

Принцессу и пирата!

Поэтический мир Дины Бурачевской немного ёрнический, но очень простодушный. Её героям сразу же веришь — а это главное.

Художник Диана Лапшина

Педаль от огурца

Игорь Шевчук

Нередко мы говорим про какого-нибудь взрослого: он не перестаёт удивляться всему, что вокруг него происходит, он прямо как ребёнок! Так оно и есть: ребёнок удивляется — и в своём удивлении открывает мир. Дело известное. При таком «первом» удивлении самые простые, обыденные вещи могут показаться странными, даже невероятными. Поэтому если мы читаем детские стихи или рассказы, в которых происходит нечто несусветное, то как раз этому мы и не удивляемся. В детстве часто рискуешь оказаться вверх ногами, а значит, можно увидеть, услышать и прочитать многое, о чём в обычном состоянии мы даже не задумываемся.

Поэт Игорь Шевчук замечательным образом умеет стоять на руках — именно к такому сравнению хочется прибегнуть, когда читаешь его стихи, от книжек, вышедших в начале 90-х годов — «Шагалочка» и «Бесконечный караван», до сегодняшних публикаций и вот этой книги «Педаль от огурца». На первый взгляд, у Шевчука всё время происходит что-то, противоположное здравому смыслу. Не люди стоят в очереди за дынями, а дыни — за людьми. Не у детей карантин, — а у болезней. Не щенка дарят его маленькому герою, а малыша — щенку:

Вот это подарок!

Я падаю с ног…

Щенок называется?

Ну и щенок!

Второго такого, наверно, и нету.

Да он же проглотит меня, как котлету!

Подарок глядит на меня свысока.

Наверное, он размышляет пока…

Я тоже гляжу и никак не пойму:

А может, меня подарили ему?

Ход «от противного» — один из самых популярных в поэзии для детей. Мы можем вспомнить, например, фольклорные перевёртыши, или Маршака с Чуковским, или «Вредные советы» Г. Остера… Игорь Шевчук умеет прекрасно распоряжаться этой богатой традицией — среди его непосредственных предшественников нетрудно вычислить Александра Шибаева, Эдуарда Успенского или — нередко нами вспоминаемого — Олега Григорьева:

— Мне жалко автобус…

— Вот тебе раз!

За что же?

— За то, что уехал без нас!

Художник Николай Воронцов

Но и сам по себе он вполне узнаваем, всякий раз ждёшь, что наш поэт выкинет очередной поэтический фокус. Ясное дело: если гусеница вырастает в мотылька, а зёрнышко — в пион, то и вагон должен непременно «вырасти» в длинный поезд. И всё это продолжается и наяву, и во сне:

Мне снился страшный-страшный сон,

И чтобы мне не снился он,

Я взял и ловко перелёг

На новый бок —

на правый бок.

Но сон мой — видно, не дурак —

Смекнул в секунду, что и как!

Он взял и тоже перелёг

На новый бок —

на правый бок.

Или — такой пассаж:

Нам всю ночь мешали спать:

Мне — два балла,

Морю — пять.

В общем, в книге «Педаль от огурца» достаточно стихов, чтобы удостовериться, насколько богат выбор «трюков» и как ими можно поэтически жонглировать. А если рядом со стихами ещё и возникают забавные рисунки Николая Воронцова, то эта взрывчатая смесь может оказаться вполне по вкусу любителю острых ощущений. Правда, я не уверен в том, что этот любитель обязательно будет ребёнком. Многое в книжке рассчитано на взрослое восприятие.

Но продвинутые юмористы хороши в любом возрасте.

Шёл по улице Пиджак

Елена Ярышевская

Количество поэтов, пишущих для детей, как ни странно, всё увеличивается и увеличивается. Это явление безусловно отрадное. Значит, возрастает престиж детского писателя. Значит, накапливается потребность в новом ракурсе, новом взгляде, наконец, в новом звучании детских стихов. С другой стороны, всё отчетливее видны колдобины и опасности, которые возникают на этих новых дорожках. Теперь надо всё больше и больше знать — чтобы не повторяться. Всё лучше и лучше понимать современного ребёнка — чтобы ему не было скучно. Всё чётче и чётче «работать» с фантазией и игрой в неожиданность — какое без них детское стихотворение?

Не так уж и давно я познакомился со стихами Елены Ярышевской. А уже сегодня с удовольствием и радостью читаю её первую книжку «Шёл по улице пиджак» (2011), — Елена так «вкусно» называет свои стихи, что хочется использовать эти названия для будущих её книжек. С удовольствием почитал бы книжку, которая называется «Лошадь улетела!», или — «Бегемот и Качели», или — «Почему расстроилась Божья Коровка?»… В общем, сплошной праздник названий!

И это не случайно — от стихов Ярышевской веет свежестью, радостью, оптимизмом. Даже если стихи грустные или задумчивые, так и тянет «пристроить» их к стихам весёлым и занятным — получается многообразие тем и настроений. От лирического:

Зима в феврале свой багаж собирала:

Метели, сугробы, пургу паковала.

Последним впихнула промозглый туман,

И к марту был сложен большой чемодан!

На север старушка катила без спешки:

Зевала и щёлкала льдинки-орешки,

Чуть-чуть почитала, немного вздремнула,

Зачем-то потом в чемодан заглянула:

— Постойте! Забыла! Ужасный склероз!

Оставила в марте свой лучший мороз!

Пора, очевидно, к врачу обращаться.

Обидно! Придётся теперь возвращаться!

— до сказочного:

Огорчается Яга:

— Не найду ответа,

Где же правая нога —

Эта или эта?

Мой злодейский древний род

Не силён в науке.

Может, Леший разберёт

Эти ноги-руки?

Леший ноги осмотрел,

Проворчал: — Не знаю!

Всё, что я понять сумел —

Эта — костяная!

Эти стихи не вошли в книжку — не страшно: Елена Ярышевская, несмотря на совсем ещё небольшой по времени опыт писания детских стихов, уже предстаёт поэтом и талантливым, и искушённым, и много пишущим. А главное — она большая выдумщица. Умудрённый читатель детской поэзии, возможно, заметит чужие «хвостики», которые нет-нет да и проглядывают в её стихах. Это понятно — и это, мне кажется, не смертельно. Зато мы все, я надеюсь, с удовольствием проследим за тем, как она строит свой стих и что придумывает. А Ярышевская именно придумывает и продумывает истории. Каждая её миниатюра — маленький рассказ, в котором участвуют то какие-то выдуманные симпатичные персонажи, то явления природы, то герои ближнего мира ребёнка — домашние животные и вещи:

На плите Сковорода

Возмущается:

— Это что за ерунда

Получается!

Я же лучшая подружка

У бабушки!

Ловко жарю и блины,

И оладушки,

И котлет румяных

Целую дюжину

Приготовлю с удовольствием

К ужину.

Но ни разу за четыре

Годочка

Не досталось мне самой

Ни кусочка!!!

Художник Диана Лапшина

Что мне по-настоящему кажется примечательным: Елена Ярышевская могла бы просто остановиться на сюжете — сюжетных стихов сегодня не так уж и много, нужда в них есть, ну и вперёд! Но часто сюжетные стихи, увы, пишутся небрежно, и то, за что мы все так ратуем, — чистота звука, например, или точная рифма — остаются далеко не в центре внимании автора. Ярышевская почти всегда добивается необходимой языковой чистоты, и это создаёт особое поэтическое настроение. А настроение — вещь ценная. Например, такое настроение, как в стихотворении «Средство от бессонницы»:

Солнце усталое прячется в речке,

Ночь наступает, сгущается мрак…

Что-то не спится сегодня Овечке,

Сон не приходит к бедняге никак!

Но средство надёжное есть у овечек.

Снова Овечка глаза закрывает:

«Раз, человечек,

Два, человечек,

Три, человечек…»

И засыпает.

Ну как не запомнить такие стихи!

Отступление девятое

Продолжение…

А это несколько историй уже из моей собственной читательской и «выступательной» практики…

Умные дети

Идя навстречу неуёмной детской страсти разгадывать загадки, я сочинил «Азбуку в загадках для умных детей» и, когда читаю её в школах, начинаю с чего-нибудь простенького, например:

Большое бревно подниму на бегу,

А маленький камень поднять не могу.

Что это?

Первоклашки быстро догадываются: вода, река.

Но попадаются изобретатели особых ответов. Один юный отгадчик ответил так:

— Это я! Когда я бегу с бревном, руки заняты, и я уже не могу поднять маленький камень.

Есть у меня загадки и посложней. Например, такая:

Он свой морщинистый живот

То выставит, то спрячет.

То вместе с нами он поёт,

То вместе с нами плачет.

До отгадки мы постепенно добираемся: это баян, аккордеон.

В середине 90-х я однажды загадал эту загадку тогдашним третьеклассникам и тут же получил ответ:

— Это наш президент! Ельцин!..

Во время одной из встреч тоже загадывал загадки и дошёл до загадки про собаку: «Вы знаете особенность мою: я сидя выше, чем когда стою…» Умный мальчик Гена выдал потрясающий ответ: «Это, — сказал он, — поэт. Когда поэт сидит и пишет стихи, он на голову выше всех, в том числе и себя, когда стоит и ничего не пишет».

Молочный зуб

Выступаю в школе и хочу почитать стихи о молочном зубе — тема для детей понятная, болезненная, но весёлая. Спрашиваю:

— У кого остался последний молочный зуб?

Один из мальчишек:

— У моей бабушки!

Дом культуры

Ещё в стародавние времена — выступаю перед огромным залом в районном Доме культуры. Детей — сотни три, не меньше.

Читаю стихи и с трудом перекрикиваю этот галдящий зал.

После выступления подходит массовичка:

— Мне очень понравились ваши речёвки! Где их можно взять?

Вопль души

В шестом классе писали сочинение: «Какой я хочу видеть родную школу». Один ученик написал: «Я вообще не хочу её видеть».

Жизнь меняется

Реалии прежней жизни стремительно уходят, однако наше косное школьное образование не хочет с этим мириться.

В знакомой школе учительница младших классов дала ученикам задание написать небольшое сочинение со словами: плуг, сено, борозда, покос, чернозём, и т. д. Уж не знаю, что написали остальные ученики, но дочка моих друзей, с ног до головы городская девочка, вымучила из себя одну-единственную фразу: «Борозда стояла в музее».

Мыслитель

Один из моих дошкольных собеседников долго мучился вопросами, что такое мысль и как работает человеческий мозг. Наконец, он выдал формулировку, заслуживающую всяческого внимания: «Мысль, — сказал он, — это когда рот закрыт, а голова говорит». «Думать полезно, — сказал он в другой раз. — А дальше — не знаю».

Опечатка

Среди многочисленных опечаток, которые сегодня можно встретить чуть ли не в каждом издании, одна меня растрогала до слёз. В книге о детском творчестве я обнаружил тихую радость для глаза: «Литературно одараённые дети».

Счастливый человек

Моя знакомая маленькая Диана увидела, как во двор въезжает машина «Скорой помощи».

— Счастливый человек! — сказала Диана.

— Это почему же?

— Прокатится на «Скорой помощи» — карета всё-таки!

Тутанхамон

На встречах с детьми самый распространённый вопрос — сколько вам лет? Я традиционно отвечаю: тысяча. Один пятиклассник заметил:

— Да вы не писатель, вы прямо Тутанхамон!

Последний вопрос

Детей интересует всё. Где родился, сколько лет, какая семья и т. д., и т. п. Устав от одного и того же, говорю:

— Хватит. Кто задаёт последний вопрос?

Последней тянет руку девочка Луиза:

— У меня не вопрос. Я просто хочу вам сказать большое спасибо за то, что вы бросили жену и приехали к нам!

Невеста

На одном из моих выступлений в глубинке шестилетняя Лиза, дочка одной из библиотекарш, прочитала, жутко стесняясь, мои стихи, но когда я восхитился её чтением, тут же стала вешаться мне на шею: «Давай скорее поженимся! У нас будет мальчик и девочка». Я: «Тогда поехали прямо сейчас со мной в Петербург». Она, помедлив: «Нет, я, пожалуй, пока останусь здесь». Ещё помедлив: «Но буду скучать». Так, на самом деле, рассказала свою будущую жизнь.

Песня сильнее всего

Дети очень тонко и точно реагируют на то, о чём поётся в песнях. Одна моя знакомая в детстве была уверена, что в знаменитой «Катюше» первая строка звучит так: «Расцветали яблони игруши», и долго просила взрослых, чтобы те купили ей яблок именно этого сорта. А один юный любитель песен никак не мог понять, почему Леонид Утёсов поёт о том, что Молдаванка и Пересыпь уважают какую-то кость у моряка.

Недавно я стал свидетелем такого разговора. Маленькая Женя спрашивает:

— Мама, а мы как-нибудь поедем с папой на океан?

— Ну, не знаю, может и поедем когда-нибудь, а что?

— Я хочу посмотреть на Остров Невезения.

— Да, но это сказочный остров, его нет на самом деле.

— Как это нет? В песне же ясно сказано: «Остров Невезения в океане есть!»

Соавтор

На встречах в младших классах я часто рассказываю о моём соавторе, таксике Берримоше, вместе с которым мы написали много стихов. В одном первом классе эта тема настолько увлекла слушателей, что они засыпали меня вопросами:

— А ваша собака в живых или в мёртвых? — А автограф у неё взять можно?

Соска

Возвращался в поезде из Москвы. Рядом, на коленях у матери, ребёнок — рисует каляки-маляки на бумаге, расположившись за столиком. Во рту — соска. Гундосит что-то, время от времени берёт машинку и возит ею по тому же столику. Машинка падает под моё сиденье. Я достаю её и протягиваю малышу: «У тебя упало…» Он внимательно смотрит на меня, одной рукой берёт машинку, другой вынимает изо рта соску и детским басом говорит: «Спасибо!» Потом засовывает соску назад в рот и, продолжая мурлыкать, принимается за свои каляки. Настоящий современный ребёнок!

Реклама

Приехали выступать в Ростов-на-Дону. Пока из аэропорта нас везли в областную библиотеку, мы насладились рекламой по радио. Особенно всегда радует участие в рекламе детей. Дебильный детский голосок декламирует: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» — «Даром, девочка, даром!» — ликуя, отзывается столь же располагающий к себе мужской бас. Зато, оказавшись в городе, мы нашли наслаждение и глазу, когда стали встречать лотки с мороженым, украшенные лозунгом: «Миру — мир! Всем — пломбир!»

Детское время

Нашёл у себя в архиве ответы детей на вопрос «Что такое детское время?». Вот некоторые из них:

«Детское время — это когда тебе нравится еда из Макдональдса».

«Когда я был у бабушки в деревне, я катался на козе. Это и есть детское время».

«Ну вы подумайте, только в детское время мама уговаривает вас пойти к зубному после того, как вы съели все в доме конфеты!»

«Это чудо из чудес, время детское. То вообще совсем уходит, то вперёд, а то назад, а то вообще так тянется, как жирафу нравится».

«Дедское время это весёлые дни. Школа, заапарк. Мне кажется, дедское время это жизьнь. Я люблю своё дедское время. Я лублу читать книжки и один раз попробовал написать книжку у меня получилось. Я учусь хорошо на 4–5. Я знаю цывры от 1 до трилеон».

Юбилей поэта

С Пушкиным связано в детской жизни гораздо больше, чем мы думаем. О Пушкине интересно писать. Из тех же школьных сочинений:

«У маленького Саши была очень хорошая, добрая няня Арина Родионовна. По вечерам она рассказывала Саше стихи и сказки Пушкина».

«В Пушкина на дуэли стрелял француз-дантист».

«В образе Татьяны Пушкин первый отобразил всю полноту русской женщины».

«Маша побледнела, узнав, что её сватает Верейский. Тогда Кирила Петрович строго сказал: «Маша, выйди из комнаты и вернись к нам навеселе!»

«Маша Миронова — клёвая, а Швабрин вообще — козёл».

Ещё интереснее писать о Пушкине стихи. Например, к 200-летию со дня рождения поэта, пушкиниана пополнилась такими замечательными произведениями второклассников:

Мы вчера в Лицее были

И в класс Пушкина ходили.

Он писал свои стихи

Вместо арифме-ти-ки!

А ещё — так:

Сидел Пушкин на опушке

И писал стихи.

Громко квакали лягушки

И кричали петухи.

Детская народная тропа к поэту не зарастает!

Специалист

Пришёл холодильный мастер по имени Захар. Долго возился с мотором, скептически приглядывался к нашему новому холодильнику, вертел его так и сяк; в конце концов, как выяснилось, ничего с ним не сделал, зато поговорил.

— Вы, — говорит, — наверное, профессор, вот у вас сколько книг.

— Нет, — говорю, — не профессор.

— А чем же вы занимаетесь?

— Литературой.

— Пишите, что ли?

— Ну да, пишу. Для детей.

Тут он посмотрел на меня пренебрежительно-недоверчиво и говорит:

— К кому не приду, все пишут. И всё — для детей!

2012

Хитрые старушки

Эмма Мошковская

Вот попала мне в руки свеженькая книга избранных стихотворений Эммы Мошковской «Хитрые старушки», с тёплыми, чуть ли не акварельными иллюстрациями Натальи Корсунской, — и на меня прямо дохнуло от этой книги радостью чтения, которую я испытал когда-то, впервые открыв для себя стихи Эммы Эфраимовны Мошковской (1926–1981).

Первая книга её стихов для детей вышла в 1962 году и называлась «Дядя Шар». Поэтесса словно подчёркивала преемственность традиции, идущей от воздушных шаров в давних детских стихах Даниила Хармса, Осипа Мандельштама или Евгения Шварца. Это традиция изображать ребёнка в реальных обстоятельствах жизни, в которой главное место уделяется праздничному удивлению и радости от соприкосновения с неизвестным. Герой Э. Мошковской задаёт множество вопросов, с дотошностью допытывается, как устроен мир, и настолько чувствует себя на равных со всем вокруг, что свои страхи и свою решимость их преодолеть, не задумываясь, переадресует окружающему:

Я боюсь,

и лес боится —

Замирает и таится…

Ты не беспокойся, лес!

Ты не бойся —

я же

здесь!

Художник Наталья Корсунская

Дошкольник, детсадовец — любимый персонаж стихов Э. Мошковской. Стихов множество — как много загадок, которые приходится решать открывателю мира. И мир этот постепенно расширяется. Сначала вопросы домашние — кто притворился часами? Почему стул не ходит? Какие бывают подарки? Потом уличные — легко ли грузовику? Куда из города девались лошади? Не попробовать ли взлететь? Потом «природные» — как лягушки научились квакать? О чём ревёт осёл? Ходит ли крокодил на работу? Кто видел зелёное солнышко?.. На каждый вопрос — свой ответ, своё стихотворение.

Удивительна ритмика этих стихов, — как будто девчонка скачет через скакалку или восторженный ребёнок, глотая слова, рассказывает о чём-то для него небывалом:

Жил Лев.

Лев добрый.

Ел

хлеб.

Хлеб с воблой.

И кефир

пил

на ночь.

Звали его

ЛЕВ ИВАНЫЧ!

Кажется, что это уже давно ставшее хрестоматийным стихотворение, равно как и многие другие стихи, буквально копирует детскую речь, давая высказаться каждому по любому, даже пустяковому поводу. Если внимательно читать Мошковскую, на вас обрушится такая разноголосица, будто вы стоите в окружении целого детского сада, и все наперебой спешат поделиться с вами своими новостями.

Правда, книга «Хитрые старушки» адресована уже детям чуть постарше, младшеклассникам, поэтому целый раздел в ней отдан поэтическим урокам — про всё на свете.

Вычитаем!

Начинаем

изо всех ручьёв и рек

вычитать и лёд и снег.

Если вычесть снег и лёд,

будет птичий перелёт!

Сложим солнышко с дождём

и немного подождём…

И получим

травы.

Разве мы не правы?

А ещё стихи Эммы Мошковской переполнены словами, рассказывающими о звуках и изображающими звуки. И вдруг из весёлого звукопада рождается тишина, когда можно посидеть и подумать. Ведь вопросы, которые звучат в стихах Мошковской, вызваны тем, что её герои — думают. Вот что самое главное.

Кошки-собаки

Елена Липатова

Художник Александра Семёнова

Уже не первый год я слежу за новыми книжками Елены Липатовой. Она пишет и стихи, и прозу — первая её большая поэтическая книжка «Выворот-нашиворот» вышла ещё в 2004 году. В 2011 появилась новогодняя сказка в стихах «Ёлка Алёнка», а этот нынешний разговор о стихах Липатовой состоялся после выхода её книги «Кошки-собаки».

Познакомились мы с Леной давным-давно, в 1989 году, на одной из конференций молодых писателей, которые в то время проводил журнал «Костёр». Вскоре после этой конференции у Лены вышла книжка «Дневник ученика 2-б класса Кости Галкина». Несмотря на прозаическое название, это была настоящая книжка стихов, только написанная в форме дневника. И начиналась она поэтической записью от 10 сентября под названием «Роль»:

Мама!

Папа!

Вы слыхали?

Мне ведь роль

В спектакле Дали!

В самой лучшей

В мире

Пьесе —

О принцессе!

Я совсем не растерялся —

Хорошенько постарался!

Получилось очень громко,

И заливисто,

И звонко!

Я за сценой выступаю —

Лучше

Шарика

я лаю!!!

Разумеется, мне припомнилось это давнее стихотворение, маркированное «липатовсим» юмором как раз в связи с выходом книжки «Кошки-собаки»! Так уж прекрасно получилось, что и в дальнейшем лучшие стихи Елены Липатовой не растеряли заряд неистребимого юмора, который порою заметен даже в оттенках слов или в графике самих текстов: Лена любит выделять слова, делать интонационные переносы — всё играет на звук и смысл, а из этих «звукосмыслов» рождается интересная детская лирика.

Елена Липатова родом из Арзамаса и в своё время сетовала, что до провинции детские книги не доходят. Началась эпоха Интернета — жить с ним в книжном смысле стало куда как проще, но в провинциальных наших городах по-прежнему днём с огнём не сыскать, скажем, хорошей, а не изданной на потребу детской книжки. Правда, в те, уже давние года, Елена Липатова стала печататься в разных детских журналах, а потом уехала жить в Америку. Там она принялась переводить американских поэтов, однако продолжала писать и свои стихи и прозу, и издаваться в московских издательствах… Слава Богу, мир за последние годы невероятно расширился. И мы теперь не удивляемся, а просто радуемся тому, что наши детские стихи пишутся и в далёкой от нас Америке. И, кстати, очень неплохо пишутся!

О том, как пишутся её собственные стихи, Лена рассказала в одном из интервью:

«Самые мои любимые — это те, которые написаны в один присест — на клочке бумаги, на оборотной стороне книжки, “на коленке”… Когда пишется вот так, легко — это значит, что человек находится в энергетическом потоке, слова и рифмы приходят сами, а после того, как стихотворение (или строчка) запишется, наступает состояние, близкое к эйфории!..

А вот войти в такое состояние — трудно, потому что неизвестно, что его вызывает… И если “потока” нет, можно сколько угодно пялиться в компьютер и бессмысленно рифмовать “красивые” слова.

Если при этом человек обладает опытом, вкусом и техникой, то может даже получиться вполне приличное стихотворение, с интересными рифмами, эпитетами, метафорами… Но я всегда чувствую — во всяком случае, в своих стихах — есть эта энергия или нет».

Давняя книжка «Выворот-нашиворот» превратилась в один из разделов новой, значительно расширенной книги Е. Липатовой «Кошки-собаки» — понятное дело, расширенной за счёт стихов «кошачьих» и «собачьих». Стихи симпатичные — Елена Липатова в поэзии человек игровой и писать умеет. Чего стоит хотя бы вот такая «Обида»:

Все ушли —

А я скучаю…

Вот возьму —

И ОДИЧАЮ!!!

Другое дело, что и стихов про собак, и стихов про кошек (или — от имени собак и кошек) понаписано немало, и теперь всякий раз надо бы оглядываться на то, что уже существует у тебя за спиной. А существует богатейшая традиция — от Бориса Заходера до Марины Бородицкой (это если брать только то, что можно назвать современной поэзией, не забираясь «в глубь веков»).

Стихи Елены Липатовой безусловно добавляют несколько новых штрихов кошкам и новых цветовых пятен собакам, но, хотелось бы, как говорится, «свежатинки». В этом смысле мне куда как интересней читать и перечитывать стихи из последней части, в которых Липатова и оригинальна, и искусна.

«Выворот-нашиворот» — не описка и не случайность. Если вы прочтёте стихотворение «Конец», которым открывается эта часть книги, то поймёте, что в стихах Липатовой, действительно, всё может происходить несколько не так, как в обычном мире:

Извините!

Это —

недоразумение…

Кто-то перепутал

стихотворения.

КОНЕЦ

угодил в начало,

А НАЧАЛО

совсем пропало!..

Ах, как плохо всё получается,

Когда не с того конца

начинается!

Но мы не ударим в грязь лицом:

Начнём сначала —

и дело с концом!

Или вот, например, как удивительно написала Лена про жирафа: оказывается, он смотрит на небо «сверху вверх» — а ведь до чего точно! Или — на что похожа Луна? Можно перебирать сравнение за сравнением, но в конце концов придёшь к выводу — и этот вывод исподволь подсказан поэтессой, — что больше всего Луна похожа на чудо!

У Липатовой есть излюбленные поэтические ходы, которые она со вкусом эксплуатирует — размышления, «мудрые мысли» героев, классические максимы и афоризмы, перенесённые из мира взрослой литературы в детство, отчего становится весело большим и, надеюсь, интересно маленьким читателям. Их дополняют смежные жанры — «плакаты», «жалобы», отрывки из дневника. Безусловно, всё это превращает чтение стихов в умную игру, требует эрудиции, а если её ещё не хватает, всегда можно понадеяться на помощь многоопытного родителя.

В конце книги вы найдёте стихотворение, которое называется «Песенка, которую сочинила моя пишущая машинка, когда меня не было дома». В мире Елены Липатовой всё бывает, так что уже не приходится удивляться, что пишущая машинка сама сочиняет песенку. Я же не устаю удивляться другому — тому, как иногда вроде бы просто, но на самом деле до чего же искусно пишутся детские стихи:

Крутится лента туда и сюда,

Буквы стучат вразнобой,

Мудрые мысли и просто слова

Пишутся сами собой…

Буква за буквой — и слово готово.

Это не трудно: раз-два!

Песенку выдумать проще простого,

Если известны слова.

Елене Липатовой известны какие-то тайные детские слова, которые под её пером превращаются в хорошие стихи.

Яблочки-пятки

Анастасия Орлова

Я бы очень хотел, чтобы на эту книгу обратили внимание все — и родители, и педагоги дошкольных учреждений, все, кто имеет дело с воспитанием малышей. Книга «Яблочки-пятки» — очень редкий случай в новой (новейшей!) поэзии для малышей, когда традиционная поэзия пестования, в основном фольклорная, широко распространённая в уже далёком прошлом, возвращается к нам, возрождается в новом — авторском — исполнении. Возрождается, на мой взгляд, блестяще, интересно и по-настоящему поэтически. Из её нынешних предшественников могу назвать разве что Нину Пикулёву, столь же последовательно работающую с самыми маленькими нашими читателями.

Однажды Настя написала: «Как только я научилась читать — с книжками не расставалась. Стихи очень уважала. Маршак, Барто, Михалков, Чуковский, Заходер, Берестов — всем большое спасибо! Скоро и сама стала что-то сочинять. А в девять лет моё стихотворение опубликовали в моём любимом журнале “Трамвай”. Вот это была радость! Ещё через несколько лет мне посчастливилось попасть на страницы ещё одного славного журнала “Мы”. В общем я росла, росла, но когда выросла, стихи писать постепенно перестала. А несколько лет назад стихи вернулись, но уже в новом виде — для детей, ведь я и сама стала мамой. И так меня это захватило, что мне срочно стало нужно с кем-нибудь стихами поделиться. И я начала искать единомышленников. И столько я отыскала добрых, чутких, тонких и талантливых людей, что только ради этого стоило начинать писать».

Несмотря на молодость, стихи Настя пишет просто отборные — в том смысле, что из них можно отобрать весёлые, занятные, чисто написанные и психологически точные картинки нашей детской поэтической жизни:

Надеваю колготки

Я свою родную ногу

Отправляю в путь-дорогу.

А туннель длиннющий — Жуть! —

Вправо-влево не свернуть.

Темноты я не боюсь,

Да и ты, нога, не трусь!

И, что немаловажно, Настя так и рвётся чему-нибудь поучиться — нещадно правит строчки, предлагает новые варианты, то есть занимается очень правильной лабораторной работой. К тому же она автор не только стихов, но и прозаических миниатюр, которые ещё ждут своего издателя. Многие из этих миниатюр, прежде всего, конечно, поэтических, рассчитаны на семейное чтение: легко представить маму, которая читает своему ребёнку стихи и не только читает, но и играет в них, вызывая малыша на ответную игру, звуковую и тактильную, полезную и так нужную малышу:

Кулачок-улитка,

Отвори калитку!

Дай с ладошкой подружусь!

Дай за пальчик подержусь!

Художник Ксения Колосова

В этом смысле стихи Анастасии Орловой — редкое явление в нашей сегодняшней детской поэзии: песенки, прибаутки, поэтическое тетёшканье, в которых Орлова показала себя умелицей и мастерицей, выполнены на таком хорошем, а иногда и просто высоком поэтическом уровне, что порою диву даёшься. Стихи её тактичны, легки, красивы, — в общем, настоящая поэзия для тех, кто осваивает первое своё жизненное пространство:

Встала Настенька со стула

И сама вперёд шагнула!

Утомилась и присела:

Первый шаг —

Большое дело!

Очень надеюсь, что вы порадуетесь вместе со мной этим точным и таким жизнерадостным миниатюрам. И мы вместе пожелаем Анастасии Орловой удачи: «Первый шаг — большое дело!»

В море мылся великан

Елена Аксельрод

Стихи Елены Аксельрод — и детские, и взрослые — я люблю с давних пор, и эта детская книжка, «В море мылся великан», вобравшая, кажется, почти всё, написанное поэтессой для детей, возвращает нам её имя, несколько подзабытое не столько читателями, сколько издателями.

Елена Аксельрод — известная поэтесса и переводчица, автор многих книг стихотворений для взрослых и детей. Дочь замечательного художника Меера Аксельрода, в недавней книге воспоминаний «Двор на Баррикадной» она с удивительной памятью и тактом воскресила многие годы своей московской жизни. Сегодня Елена Аксельрод живёт в Израиле, и голос её, доходящий оттуда, переполнен отзвуками детства, примечательного и трогательного.

Первая детская книжка Е. Аксельрод — «Ванька-Встанька и Санька-Спанька» — была опубликована ещё в давнем издательстве «Детский мир» в 1961 году. С тех пор в московских издательствах «Детская литература» и «Малыш» у неё вышло немало стихотворных книжек, тоненьких и толстеньких, — например, книжка «Кто проснулся раньше всех», которая открывалась таким стихотворением:

Городу ночью

Холодно стало.

Ночь для него

Одеяло достала.

Снегом заботливо

Город одела

И посветлела

От доброго дела.

Художник Алина Рубан

Подобная умная и нежная интонация свойственна многим детским стихам Елены Аксельрод. Эти стихи, вроде бы, непритязательны, и мир детства в них традиционен, спокоен и привычен. Нужно иметь по-настоящему поэтическое зрение, чтобы вычленить в нём главное, а этим главным, как нередко бывает, становится то, что ускользает от глаза, и только взгляд любопытного ребёнка (вернее, взгляд поэта, которым тот одаривает ребёнка) способен остановиться на этой до поры до времени скрытой тайне. Так светящееся зёрнышко звезды превращается в настольную лампу, а другая звезда — в светлячка, а солнце — в шляпку гриба, и эти простые, но такие важные для маленького читателя и слушателя сопоставления превращают весь мир в загадочный ребус, который хочется — и необходимо! — разгадать.

И лес был тёмным,

И вода,

Когда мы шли домой.

Вдруг я зажмурился —

Звезда

На палец села мой.

И я звезду зажал в горсти.

Звезда просила: —

Отпусти!

Звезду я выпустил из рук,

Хоть было жаль немного.

И снова темнота вокруг,

И не видна дорога…

Вдруг вижу:

Светится сучок!

Так вот ты где,

Ночной жучок —

Моя звезда,

Мой светлячок!

Я уже как-то об этом писал, но не грех и повторить: психолингвисты давно пришли к выводу, что маленькие дети достаточно плохо понимают метафоры и, как правило, не умеют их объяснить. Однако наблюдения тех же специалистов и родителей доказывают, что в самой детской речи полным-полно метафор, и это — закономерность и одно из главных свойств формирования речи ребёнка. На этом психологическом противоречии может, а мне кажется, и должен «играть» детский поэт: показывая мир «изнутри» детского сознания, он подталкивает малыша к активному освоению родного языка, а через него — и богатства всего окружающего.

Стихи Елены Аксельрод могут послужить ярким и живым примером всему этому.

Розовые очки

Маша Лукашкина

Однажды мне попалась на глаза книжка, вышедшая в московском издательстве «Радуга», — двуязычное издание Роберта Льюиса Стивенсона «Детский сад стихов и другие стихотворения». Составила эту книжку, откомментировала и по большей части перевела поэтесса Мария Лукашкина. А свои стихи для детей М. Лукашкина подписывает именем Маша: Маша Лукашкина.

С тех пор у Маши Лукашкиной вышло немало книг: поэтесса, прозаик, переводчик — для каждого вида и жанра она находит время и место и относится ко всем видам литературного творчества с вниманием и настроением.

Книжка «Розовые очки» — небольшая по объёму, но насыщенная хорошими стихами книжка избранного. В неё не вошли некоторые любопытные, на мой взгляд, стихи Маши, но зато вошли другие, не менее, надеюсь, интересные. Например, стихотворение «Разговор в тёмной комнате»:

— Знаешь, там за занавеской

кто-то дышит и молчит…

— Это кит.

— Чья-то тень крадётся — видишь? —

по стене на потолок…

— Это волк.

— Кто-то скрипнул дверцей шкафа…

— Домовой.

— Отчего ж тебе не страшно?!..

— Ты со мной.

Маша Лукашкина говорит о понятных, знакомых, порою обыденных вещах, но говорит тепло, стараясь сохранить свою собственную интонацию, а в стихах для детей это особенно ценится.

Эта своя интонация у Маши Лукашкиной звучит буквально в каждой строфе, в немного сбивчивом ритме, напоминающем детский лепет, или в том, как внезапно пропадают рифмы и возникает естественная, бытовая речь, а в стихах оживает ребёнок (или зверёныш) в самом своём «природном» виде:

Стать бы китом…

Стать бы китом…

В море весь день купаешься,

Плывёшь, как корабль,

Блестишь, как рояль,

И солнышку улыбаешься!

В океане пустом

Бьёшь огромным хвостом.

За рыбкой ныряешь — трудишься!

И бабушка-кит

Тебе не кричит:

— Вылезай из воды!

Простудишься…

Художник Ольга Боловинцева

Бабушка — особая тем нашей детской поэзии. Кажется, бабушкам посвящено куда больше стихов, чем другим членам семьи. И это понятно: именно с бабушкой ребёнок проводит, как правило, своё «главное» время, и отзвук этого остаётся на всю жизнь. Поэтому взаимоотношения детей и их бабушек становятся объектом наиболее пристального поэтического внимания:

Не дарите бабушкам

Спицы и клубочки,

Шерстяные варежки,

Шали и платочки.

Не дарите бабушкам

Ни очки, ни палочку…

Подарите бабушкам

Обруч и скакалочку!..

Эскимо на палочке,

Шарик на верёвочке,

Фильм «Уроки карате»

И мелки в коробочке.

Армию солдатиков,

Куклу — хоть одну.

И в придачу телескоп —

С видом на Луну!

Чтобы ваши бабушки

Подарки увидали,

Чтоб сказали бабушки:

— Как вы угадали!

Чтоб сказали бабушки:

— Вот праздник — в самом деле!!!

Чтобы так обрадовались,

Что помолодели.

Мир детства узнаваем — в этом его очарование. Мир детства всегда нов — в этом его достоинство. На мой взгляд, Маша Лукашкина с достоинством возвращает нам очарование детства, за что ей сердечная благодарность.

Дом без крыши

Елена Григорьева

Художник Татьяна Гнисюк

Хочу поделиться ещё одним читательским удовольствием — знакомые и незнакомые мне стихи Елены Григорьевой из её книжки «Дом без крыши». Отличная получилась книжка с такими пивоваровскими по духу картинками, которые отсылают нас к эстетике 70-х — 80-х годов. И стихи сами по себе напоминают о тогдашних открытиях и ценностях меняющегося мира, которые аккуратно сохранены и вот — оживляют сегодняшний день.

У стихов для детей есть одно неотъемлемое качество: чем они ближе к детским речениям, тем, понятное дело, естественнее и органичнее входят в сознание маленького читателя. Правда, писать такие стихи непросто, и далеко не всегда даже опытных поэтов ожидают на этом пути заслуженные удачи.

У Елены Григорьевой стихи для малышей получаются, кажется, легко и ненатужно, словно кто-то нашёптывает ей на ухо тихие детские разговоры:

Ночь ушла.

А куда?

День уходит.

А куда?

Мне пять лет,

А где четыре?

Убежали —

А куда?

Может, на Кудыкину гору?

Может, там есть маленький город,

В котором живут года?

Вот бы попасть туда!..

Взрослого читателя в стихах Елены Григорьевой наверняка привлекут мягкость и лиричность, юного — весёлая узнаваемость мира. Но, пожалуй, для читателей любого возраста наиболее близким окажется чувство сострадания, буквально разлитое в этих стихах. Чувство редкое, а потому особенно ценное. Маленький герой Григорьевой умеет сочувствовать — природе, людям, вещам. Что-то происходит в его душе, незаметное, но очень важное, когда, например, он с вниманием разглядывает бабушку, рядом с которой непонятно почему так легко и спокойно, или старый стул, с которым сроднилась семья:

Жил на кухне старый стул.

Был ворчлив он и сутул.

Он стоял на гнутых ножках,

С безрукавкой на плечах,

А на нём сидела кошка,

Точно сторож на часах.

Стул по-доброму скрипел:

«Не болтай ногами!»

Только очень надоел

Этим скрипом маме.

Он теперь на чердаке

Поселился,

Он, наверное,

Совсем запылился

И вздыхает о нас поминутно.

Да и нам без него неуютно…

Кажется, это чувство сопричастности позволяет автору — а вслед и нам — увидеть и понять важные вещи. Например, рядовое явление — упала звезда. Но автор задаётся вопросом: а вдруг эта звезда — для кого-нибудь солнце, и вот оно зашло? Или, предположим, тень: всё она повторяет, а вот мамину улыбку повторить не может. Если маленький читатель обратит на всё это внимание, его можно будет поздравить с открытием нового мира.

Главное — Елена Григорьева умеет писать не назидательно и проникновенно. А ведь нередко бывают минуты, когда именно такие — не побоимся сказать: тёплые и нежные — стихи наиболее нам близки и нужны.

2013

Мы теперь ученики

Людмила Фадеева

Есть такие детские писатели, которым очень везёт. Это я про тех, кто работает в школе. Например, мой большой друг поэт Марк Вейцман много лет был учителем физики и написал про школу кучу стихов. А другой мой друг писатель Артур Гиваргизов работает учителем музыки — от его школьных «музыкальных» рассказов просто обхохочешься!

А вот поэтесса Людмила Фадеева — учитель рисования. Понятное дело, у неё есть стихи и про собственный предмет. Но главное — ей вот в чём повезло: она ведь может делать к своим стихам иллюстрации! А кто, как не автор, уж точно знает выраженья лиц своих героев? У Людмилы Фадеевой даже есть по этому поводу стихотворение, которое так и называется — «Выраженье лица»:

Вот новость!

Я чуть не упала с крыльца!

У каждого есть выраженье лица!

Испуганно соображаю:

А я что в лице выражаю?

Наверное, смелость!

Наверное, ум!

А вдруг,

Что в примерах-то я ни бум-бум?

Художник Ксения Почтенная

Если бы я сейчас был маленьким, я бы хотел поучиться рисованию у Людмилы Фадеевой. И чтобы про меня, как про мальчика Славу из её стихотворения, говорили, что я владею «чувством цвета». То есть –

Чувством ласточки летящей,

Чувством бури настоящей,

Чувством лютика, что плачет…

Он у нас художник, значит!

А ещё мне очень нравится стихотворение Людмилы Леонидовны Фадеевой «Личное знакомство» — оно вошло в её последнюю книгу «Мы теперь ученики» (2013):

Все буквы

Мы знали до школы отлично!

Но в школе

Мы с ними знакомимся

ЛИЧНО.

Нам букву покажут,

А мы представляем,

Что мы эту букву

Как будто не знаем

И вот увидали её

В ПЕРВЫЙ РАЗ!

А буква глядит с удивленьем

На нас.

Здесь соединилось то, что и должно, на мой взгляд, быть в стихах для детей: точность, удивление, а ещё радость от самого чтения, когда хочется повыкрикивать вслух эти весёлые строчки! Стихам Людмилы Фадеевой свойственно чудесное качество: они запоминаются чуть ли не с первого прочтения — и уже не забываются.

Если перечислить всех её героев, то получится целый класс — больше всего он любит стоять на голове во время переменки. А на уроках или по дороге домой с учениками происходит множество событий, а главное — открытий. Все эти портфели, уроки, тетрадки с двойками, девчоночьи шушуканья, мальчишеские проказы, учительские наставления переплетаются в какой-то бесконечный клубок — и вдруг с удивлением замечаешь, как из разноцветных ниточек вяжется вполне реальная, весёлая, а нередко и непростая жизнь… Нет, всё-таки больше — весёлая! Потому что эти школьники несут в себе добрый заряд оптимизма и доброты. Даже в сложных обстоятельствах самоирония так чудесно приходит на помощь — и персонажам, и читателям:

Стою на сцене.

Зал затих.

И я молчу —

Не вспомнить стих!

Стою и думаю о том:

Сейчас реветь

Или потом?

Я несколько раз был свидетелем тому, как Людмила Леонидовна Фадеева читает ребятам стихи. Читает мягко и негромко, и вот аудитория послушно переходит от смеха к серьёзности, и что-то там про себя соображает… Как писал Валентин Дмитриевич Берестов: «А вокруг только умные лица, потому что считают в уме».

Надеюсь, дочитав эту книжку до конца, вы поняли, что и у вас состоялось ЛИЧНОЕ ЗНАКОМСТВО со «своим» поэтом.

Расклейщики афиш

Татьяна Стамова

Вот ещё одно поэтическое событие 2013 года — поэтическая книжка Татьяны Стамовой «Расклейщики афиш» (кстати, отменное название для сборника стихов!). Автор — поэтесса, переводчица, живёт в Москве, автор книг лирики для взрослых и переводов с английского и итальянского языков.

В предисловии к книжке Григорий Кружков раскрывает одну биографическую подробность из жизни Татьяны Стамовой: «В детстве она мечтала стать капитаном или лётчиком, но судьба сложилась так, что после школы ей пришлось работать расклейщиком афиш. И это оказалось очень увлекательным делом. Представляете, вы встаёте на рассвете, берёте рулон с афишами, ведёрко с клеем, кисть и выходите из подъезда. Во дворе ещё ни души. Покачавшись немножко на качелях, вы идёте на улицу, находите подходящую стену и — бац-бац! — приклеиваете к ней афишу, что в город приехал Цирк Новой Гвинеи с Дрессированным Драконом или состоится единственный концерт всемирного кошачьего хора КОТАНГЕНС!»

Это беглая биографическая канва, по которой вышивается детская лирика Т. Стамовой (за пределами книжки остались «дошкольные» стихи автора — надеюсь, и их публикация не за горами!). Вышивается — здесь вполне уместное слово: вы, надеюсь, обратите внимание, какие это лёгкие, точные стихи, будь то совсем короткие зарисовки, или стилизованные песенки, или маленькие притчи, чуть-чуть назидательные, но, на мой взгляд, очень симпатичные:

Мама-птица учила

птенца в гнезде:

«Надо быть храбрым!

Небо с тобой везде!

Встань на цыпочки —

попробуй его обнять!»

Мама-птица учила

птенца летать!

Художник Виктория Попова

Татьяна Стамова — поэт традиционный, и этим привлекает внимание. Для детей, наверное, и надо писать традиционно, то есть чисто по звучанию стиха и аккуратно по употреблению возможных образов. А всё остальное доделает фантазия читателей — её им не занимать! Тем более, что автор всё время задаёт необычные вопросы или бросает в воздух странноватые идеи. Например, как научиться летать? Как видите, очень просто — всего-навсего нужно обнять небо! Или — почему вымерли мамонты? А они и не вымерли вовсе, а от жары скинули шерсть и превратились в слонов. А знаете, на что похожа божья коровка? На красную пуговку, пришитую к воротнику травы. А кот? На герб семьи! А сапоги? На два корабля в океане лужи!

У Татьяны Стамовой особое поэтическое видение. Вот, например, как видится её герою (а вслед за ним — и нам) улитка:

Спросил воробей, робея:

— Улитка, улитка,

почему у тебя такая длинная шея?

Сказала улитка, вытянув рога:

— Это не шея! Это — НОГА!

— А если нога, то почему — рога?

Ведь ты — не коза?

— А потому

что это —

ГЛАЗА!

А ещё у автора особый поэтический слух — только с тонким музыкальным слухом можно писать «детские верлибры», без рифмы и почти без размера, зато какие занятные!

— А какие ты знаешь изделия хлебобулочные?

— Круглобулочная булка!

Длиннобулочный батон!

Тонкобулочные хлебцы!

Толстобулочный кулич!

А ещё кривобулочный крендель,

Чёрствобулочный очень сухарь,

И ещё хлебодырочный бублик,

И баранка, и пончик!

Ещё?

Это стихотворение не вошло в книжку — а жаль: некоторые стихи Стамовой написаны «на стыке» классических размеров и свободного стиха, что, на мой взгляд, вносит живую разговорную ноту в её «философскую» детскую лирику.

В сборнике можно обнаружить ещё один серьёзный вопрос: читают ли афиши расклейщики афиш? Ответить на него сможет тот, кто прочтёт эту книгу от корки до корки!

Разбегаюсь и лечу

Юлия Симбирская

Везёт малышам Ярославля! Мало того что в Ярославле живёт Анастасия Орлова, чьи стихи для маленьких уже завоевали весьма большую аудиторию, — теперь к ней присоединилась её землячка Юлия Симбирская: стихи Юлии для детей кажутся мне примечательным событием в нашей детской поэтической жизни — по крайней мере, в поэтической жизни 2013 года, когда вышла первая Юлина книжка — «Разбегаюсь и лечу»: вместе с иллюстрациями стихи создают впечатление праздничности, солнца, тепла, воздуха.

Юлия Симбирская — филолог по образованию и поэт по призванию. Причём поэт новой школы детской поэзии: она не столько развлекает своего юного читателя, сколько ставит перед ним разного рода вопросы — не боясь вполне взрослых тем и сюжетов, но решая их средствами «детского видения». Одно из её первых стихотворений, что попалось мне на глаза, таким и оказалось — игровым и неожиданным:

— Какой чудесный попугай!

Ты сам слепил, сынок?

— Мам, здесь табличка, прочитай.

«Висёлый насарок».

Остроумие, как правило, требует краткости. И другие стихи Юлии не отличаются многословием, зато я обнаружил во многих из них то весёлую игру, то трогательный сюжет, то занятный разговор о предметах и явлениях, которые что ни день окружают маленького ребёнка.

Художник Наталия Кондратова

По гамбургскому счёту мне очень нравятся два стихотворении в книжке — «Ненужные» и «Папа приехал!» Поэтам редко удаётся ставить серьёзные — с детской точки зрения — вопросы о мироздании. Вопросы и проблемы — дело, в основном, прозы. Как дело поэзии — воспитывать вкус, чувство меры и представление о гармонии. Тем более ценно, когда именно поэту удаётся изящно и ненавязчиво привлечь юного читателя (и даже ещё слушателя!) к вполне философским проблемам бытия:

Ненужными стали игрушки:

Солдатиков горстка, две пушки,

Хромая лошадка, вагон без колёс.

Я сам их на дачу сегодня отвёз.

Сижу, ковыряю свой ужин.

А я им, наверное, нужен.

Мне кажется, в стихах для детей важна вот такая трогательность, опосредованность, своего рода тактильность, когда семейное тепло передаётся через вещь или предмет. Мир — соучастник детского счастья, и чем раньше ребёнок это поймёт, тем больше времени у него останется на собственные доказательства:

Папа вернулся

Из командировки.

Жмутся к сапожкам

Большие кроссовки.

Папина куртка

Мою обняла.

Тоже соскучились…

Ну и дела!

Теперь уже легко сделать шаг от ироничного к серьёзному. А вот это, возможно, главное: то, что новое поколение детских поэтов спокойно и естественно впускает в свой мир и в мир читателя взрослые темы и сюжеты. Может быть, это не совсем понравится тем родителям, которые хотят видеть в стихах, в основном, праздник и веселье. Значит, задачи детской поэзии расширяются: мы пишем не только для детей, но и для их мам и пап, которые тоже нередко нуждаются в добром, внимательном и чистом поэтическом слове:

Незаметный дом у сердца

Без окошка и без дверцы.

Сердце спряталось надёжно,

Но его услышать можно.

День и ночь оно топочет.

Вдруг совсем уйти захочет?

Приложу ладонь к груди,

Попрошу: «Не уходи!».

Отличные стихи и отличная получилась книжка! И поскольку она первая, хочу поздравить и автора, и всех нас с таким приметным дебютом.

Луна за диваном

Михаил Есеновский

Художник Маргарита Щетинская

Евгения Оскаровна Путилова в своей антологии, с которой мы начали разговор, мудрым и опытным взглядом вычленила из потока детских стихов конца прошлого века тогда не то что совсем молодого, но всё-таки ещё начинающего поэта Михаила Есеновского и нашла место для его небольшой, но своеобразной подборки в третьем томе этого издания.

Маленький герой Есеновского в этих стихах вёл себя странно, но трогательно и очень по-детски — как, например, в стихотворении «Раковина»:

Раковина в ванной, белая, покатая,

Ты пришла незваная и зовёшь куда-то.

Приложусь я ухом к дырочке на дне,

Ты протяжным звуком жалуешься мне.

И пока не вспомню, что пришёл умыться,

Буду слушать волны и не шевелиться.

Эта «перевёртышная» раковина, не морская, а «городская» словно задавала тон тому ироническому и одновременно тёплому миру, который стал достоянием детской прозы Есеновского, а затем и других его более поздних стихов.

Столь же иронично он написал о себе (в третьем лице!) в короткой автобиографии: «Первая публикация (“Огонёк”, 1993), — отмечал он в частности, — оставалась долгое время одной единственной, а время идёт и идёт. С 1997 года более успешно пошли дела — стал автором детских газет и журналов: “Жили-были”, “Пионерская правда”, “Куча мала”. Автор отдельных брошюр: “Лазарет”, “Людоеды” и “Бутерброды”. С 1999 года и до сих пор составляет серию книг в Доме детской книги в Москве, делая основной упор на авторов молодых и никому ещё неизвестных, а также продолжает писать стихи, рассказы и даже песни. И больше того, работает в альманахе “Колобок и Два жирафа” главным редактором (очень строгим), вот и вся его совсем недлинная биография, известная лишь немногим».

«До сих пор» закончилось, когда закрыли московский Дом детской книги, и «Колобок и Два жирафа» приказали долго жить (а какой бодрый — под стать незабвенному «Трамваю» — был альманах!), но ирония, слава Богу, осталась при Есеновском, и в традицию иронической поэзии (вспомним Олега Григорьева или Артура Гиваргизова) вполне вписалась его книга «Луна за диваном» — собрание парадоксальных, ёрнических да и просто весёлых и игровых стихов для «умных» детских читателей. Отталкиваясь от законов и формул физики, математики, астрономии поэт, как точно написано в аннотации к сборнику, из законов мироздания выводит свои собственные законы — «квантовую механику» нашей повседневной жизни, насыщенной невероятными событиями:

На день рождения подарили Солнечную систему,

модель в масштабе один к сорока трём.

Пришлось немного расширить дверной проём,

а также частично в гостиной разрушить стену,

сместить орбиты Венеры, Марса, Луны,

чтобы Луна в масштабе, когда появлялась из-за дивана,

казалось, касалась верхушки вон той сосны,

но за Луну настоящую боком не задевала.

Или такой замечательный эпизод под названием «Угодил, но не угадал» с пародийным эпиграфом-объяснением: «Чтобы в будущем стать светилом науки, следует с детства регулярно посещать школу. Это хорошо развивает зрительную память».

В кои-то веки зашёл на урок географии

и, представляете, не прогадал.

Ткнул наобум у доски в какие-то графики

и — не поверите — угадал!

Марьиванне, географичке,

что называется, угодил.

Просто мимо шёл с электрички

и зашёл,

а раньше не заходил.

Потом оказалось, что это не география, то,

куда я нечаянно угодил,

и вовсе не Марьиванна Кондратьева,

а Кварацхелия Автандил,

кажется, Луарсабович,

учитель по рисованию

(пацаны за глаза называли его «кацо»).

Очень похож на Кондратьеву Марьиванну.

Правда, я плохо помню её в лицо.

Сборник Есеновского, буквально напичканный высокомудрыми и блистательно обыгранными истинами, великолепными аллюзиями на классическую и современную культуру, вполне реальными фактами и отсылками к энциклопедиям, и одновременно тонкой поэтической издёвкой над нерадивыми учениками и игрой с банальными бытовыми истинами, — сборник этот, надеюсь, уже принёс, а кто впервые его прочитает — принесёт массу удовольствия всем «незакомплексованным» читателям поэзии, большим и маленьким. Уверен на сто процентов!

Волшебное слово, или Вместо послесловия

Приехал я однажды в Москву. Утром, в половине девятого, вышел на платформу в предвкушении длинного «литературного» дня. Морозец, солнце, градусов шестнадцать, шубейка ладная и греющая. Иду себе по платформе, дохожу до головного вагона и хочу свернуть в метро — благо вход в него тут же, почти с платформы. И тут меня останавливает очень симпатичный молодой человек.

— Извините, ради бога, — говорит, — вы, кажется, с этого поезда?

— С этого.

— А вы не скажете, как у вас там, в Питере, сейчас с билетами? А то я вот встречаю мою знакомую и не знаю, приехала или нет…

Только я собираюсь что-то ответить, как к нам подходит ещё один человек, не менее симпатичный, постарше, и спрашивает у моего визави:

— Вы случайно не такси предлагаете?

— Нет, — искренне удивляется тот. — А что случилось?

— Да вот, — вздыхает второй, — метро перекрыли… Нашли там какой-то чемодан, возможно, с бомбой… Всё закрыто.

Тут сердце у меня ёкает, поскольку дел невпроворот и всё наперёд расписано.

— Понятно, — говорит первый. — Вам куда надо? — обращается он ко мне.

— На Беговую!

— А вам?

— Мне подальше, но хоть до Беговой довезите! — отвечает второй.

— Ладно, мужики, по полтиннику скинетесь?

— Скинемся!

— Тогда подождите, я всё-таки посмотрю, не приехала ли моя дама, пять минут, и тут же поедем.

И он исчезает в толпе, а мы остаёмся и обмениваемся с моим товарищем по несчастью разными незначащими фразами: он меня про Питер, я его про Москву. Наконец, он спрашивает:

— А вы сюда, небось, в командировку приехали? — Да нет, — отвечаю, — так… — А чем вы занимаетесь?

И тут я говорю первое, что приходит в голову:

— Литературой.

При этом слове лицо его, буквально на моих глазах, меняется, глаза тускнеют, он мгновенно теряет ко мне интерес, быстро отворачивается и, вынимая из кармана мобильный телефон, бросает через плечо:

— Идите, метро уже открыли!

И в эту секунду я понимаю всё: я тут же вижу, что метро так и было открыто — вон ведь он, вход, тут же, и никакой толпы при дверях! Пожалуй, впервые в жизни слово «литература» спасло мне жизнь.

Я вспоминаю эту историю всякий раз, когда слышу о том, как размывается преподавание литературы в школе или изымается преподавание детской литературы в педагогических вузах. Будущие педагоги перестают изучать детскую книгу как таковую. Это значит, что через несколько лет само понятие детской художественной литературы в принципе может исчезнуть — сначала из сознания воспитателей, а затем постепенно и из круга непосредственно детского чтения. Мы в очередной раз готовы уничтожить то, что создавалось десятилетиями, то, что цементировало, объединяло в пристрастной любви все слои советского и постсоветского общества, то, что стало действительно всенародным достоянием: нашу детскую литературу.

Но ведь мы уже всё это проходили! В 20-е годы наших родителей спрашивали: нужна ли сказка пролетарскому ребёнку? Сегодня вас, дорогие родители, спрашивают: нужно ли знание детской литературы воспитателям ваших детей?

Я могу только догадываться, почему так происходит. Но опасаюсь, что мои догадки справедливы. У нас уже давно есть национальная идея, способная объединить всех от мала до велика, — это детская литература, детская поэзия. На одних и тех же произведениях воспитывались все, кто сегодня представляют нашу страну в политике и промышленности, бизнесе и культуре. Но игра в стихи — опасное дело: в такой игре юный человек учится думать. Неспроста же именно детской литературе оказалось по силам пробуждать объединяющие всех чувства — любви, гордости, сострадания, совершенствования, то есть чувства понимания и удовольствия, которые так необходимы детям в общении друг с другом и со взрослыми.

Вот, может быть, найдены ещё два важных слова: понимание и удовольствие — суть поэзия для детей.

Сноски

1

Русская поэзия детям / Вступительная статья, составление, подготовка текста, биографические справки и примечания Е. Путиловой. Л., 1989. (Библиотека поэта. Большая серия).

2

Русская поэзия детям. В 2 т. / Вступительная статья, составление, подготовка текста, биографические справки и примечания Е. Путиловой. СПб., 1997. (Новая Библиотека поэта. Большая серия).

3

Путилова Е. Четыре века русской поэзии детям. В 3 т. / Вступительные статьи, составление и примечания Е. Путиловой. СПб.: Лики России, 2013.

4

Кон И. Ребёнок и общество. Историко-этнографическая перспектива. М., 1988. С. 40.

5

Кон И. Ребёнок и общество. Историко-этнографическая перспектива. М., 1988. С. 8.

6

Кон И. Ребёнок и общество. Историко-этнографическая перспектива. М., 1988. С. 9.

7

Кон И. Ребёнок и общество. Историко-этнографическая перспектива. М., 1988. С. 7.

8

Размышления и афоризмы французских моралистов XVI–XVIII веков. Л., 1987. С. 46.

9

Путилова Е. Русская поэзия детям / Четыре века русской поэзии детям. Т. 1. С. 13.

10

Русаков А. Предисловие / «Детская библиотека» Александра Шишкова. СПб., 2012. С. 5 («Книга о книге»).

11

Блок А. Записные книжки. 1901–1920. М., 1965. С. 273.

12

Путилова Е. Русская поэзия детям / Четыре века русской поэзии детям. Т. 1. С. 19.

13

См., напр., работы большого специалиста в этой области Стеллы Наумовны Цейтлин: Язык и ребенок / Лингвистика детской речи. М., 2000; Словарь детских слово образовательных инноваций. СПб., 2006.

14

Кушнер А. Ночной парад / Избранные стихотворения. Нью-Йорк, 2003. С. 128–129. О «цитатных совпадениях» «Двенадцати» и «Крокодила» пишут и исследователи Блока и Чуковского — М. Петровский, Б. Гаспаров, И Паперно и др.

15

Четыре века русской поэзии детям. Т. 1. С. 720.

16

Четыре века русской поэзии детям. Т. 1. С. 32.

17

Четыре века русской поэзии детям. Т. 1. С. 19–20.

18

Хейзинга Й. Homo ludens. Опыт исследования игрового элемента в культуре // Самосознание европейской культуры XX века. М., 1991. С. 82.

19

Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006. С. 49.

20

Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006. С. 252 и далее.

21

Маслинская С. Корней Чуковский: Детские чтения. № 2. 2013. С. 61.

22

Путилова Е. Поэзия 1920–1930 годов — детям // Четыре века русской поэзии детям. Т. 2. С. 48.

23

Особенно подробно и любовно — в связи со стихами Мандельштама — составитель комментирует значение в детской поэзии образа трамвая. Итоговая на нынешний день статья об этом сюжете принадлежит А. Губайдуллиной: Символика трамвая в поэзии XX века для детей. Детские чтения. № 2. 2013. С. 163–178.

24

Путилова Е. Поэзия 1920–1930 годов — детям. С. 31.

25

Путилова Е. Поэзия 1920–1930 годов — детям. С. 24.

26

Путилова Е. Поэзия 1941–2000 годов — детям // Четыре века русской поэзии детям. Т. 3. С. 52–53.

27

Эссе было написано к 70-летию Детгиза.

28

Эткинд Е. Русская переводная поэзия XX века // Мастера поэтического перевода. XX век. СПб., 1997 (Новая Библиотека поэта). С. 32.

29

Чуковский К. Высокое искусство. М., 1988. С. 251.

30

Блок. А. Записные книжки. М., 1965. С. 270.

31

Маршак С. Портрет или копия? (Искусство перевода) // Маршак С. Воспитание словом. М., 1964. С. 230–235.

32

Чуковский К. Маршак // Жизнь и творчество Самуила Яковлевича Маршака. Маршак и детская литература. М., 1975. С. 58.

33

Бухштаб Б. Поэзия Маршака 20-х годов // Жизнь и творчество Самуила Яковлевича Маршака. Маршак и детская литература. М., 1975. С. 73

34

Чуковский К. От двух до пяти // Чуковский К. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 2. М., 2001. С. 352–353.

35

Эткинд Е. Мастер поэтического портрета (О стихотворных переводах С. Маршака для детей) // О литературе для детей. Вып. 7. Л., 1962. С. 131–155.

36

Эткинд Е. Поэзия и перевод. — М.-Л., 1963. С. 371–372.

37

Чуковский К. Квитко // Чуковский К. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 5. М., 2001. С. 355–356.

38

В конце жизни Заболоцкий составил нечто вроде своих заповедей переводчика. Одна из них гласила: «Успех перевода зависит от того, насколько удачно переводчик сочетал меру точности с мерой естественности. Удачно сочетать эти условия может только тот, кто правильно отличает большое от малого и сознательно жертвует малым для достижения большого» (Заболоцкий Н. Заметки переводчика // Избранные произведения: в 2 т. Т. 2. М., 1972. С. 284).

39

«Между нами долго была какая-то стена». Письма К. Чуковского к С. Маршаку // Подготовка текста, вст. ст. и коммент. М. Петровского. Егупец. № 12. Киев, 2003. С. 297.

40

Анализу этого стихотворения Л. Квитко и его переводам посвящена статья В. Дымшица «Скрипичные мастера», опубликованная на сайте «Booknik.ru» 5 ноября 2008 г. (http://booknik.ru/context/?id=27896). «Сейчас это, может быть, и не так, — замечает в её начале автор, — но в моём детстве стихи Льва Квитко входили наряду со стихами Маршака, Чуковского, Михалкова и Барто в канон детского чтения. Дети не читают оглавлений, поэтому мало кто помнит, что Квитко писал свои стихи на еврейском языке, идише, а на русский язык их переводили разные, в том числе очень хорошие, поэты и переводчики. В сущности, гениальный еврейский поэт Лейб Квитко (ударение на первый слог) и советский детский поэт Лев Квитко (ударение на второй слог) уже очень давно — два разных автора. Даже когда первого расстреляли в 1952 году по делу Еврейского антифашистского комитета, книги второго не были изъяты из школ и детских садов».

41

Береговская Э. Французский фольклор для русского читателя // По дороге на Лувьер. Фольклор Франции. М., 2001. С. 28.

42

Тем более, важно, что сегодня имя Детгиза возвращено старейшему ленинградскому-петербургскому издательству.

43

Лурье С. Не плакать, не смеяться. // Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006. С. 417–418.

44

Петровский М. Книги нашего детства. М., 1986. С. 21.

45

Чуковский К. Собр. соч.: в 15 т. Т. 1. М., 2001. С. 12.

46

Петровский М. Читатель. // Воспоминания о Корнее Чуковском. М., 1983. С. 396.

47

Петровский М. Городу и миру. Киев, 1990. С. 189.

48

Чуковский К. Матерям о детских журналах // Собрание сочинений: в 15 т. Т. 2. М., 2001. С. 559.

49

Петровский М. Книги нашего детства. СПб., 2006. С. 32, 42.

50

Подробная биография М. Моравской принадлежит Р. Д. Тименчику (Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь. Т. 4. М., 1999. С. 124–126).

51

Путилова Е. Русская поэзия детям // Русская поэзия детям. Т. 1. СПб., 1997 (Новая Библиотека поэта). С. 53–54.

52

Жибуль В. Детская поэзия Серебряного века. Модернизм. Минск, 2004. С. 104–105.

53

Инбер В. Страницы дней перебирая… (Из дневников и записных книжек) М., 1967. С. 26.

54

Волошин М. Поль Верлэн. Стихи избранные и переведенные Ф. Сологубом // Волошин М. Лики творчества. Л., 1989. С. 438, 440.

55

Эткинд Е. Об искусстве быть читателем (Поэзия). Л., 1964. С. 50.

56

Берестов В. Лестница чувств // Берестов В. Избранные произведения. В 2 т. Т. 2. М., 1998. С. 582.

57

Вейцман М. Сергей Васильевич // «Всем улыбка и привет…» Из литературного наследия С. В. Погореловского. Воспоминания о поэте. СПб. — Пушкин, 2006. С. 170–173.

58

Крестинский А. Перечитывая старые письма… / О литературе для детей. Вып. 32. Л., 1989. С. 118–119.

59

Арсеньев В. Найти ключ к памяти. Известия, 1988. 3 января.

60

Бегак Б. Дети смеются. М., 1971. С. 99.

61

Гусев В. Как выросла эта книга? // Шибаев А. Язык родной, дружи со мной. Л., 1981. С. 94.

62

Сумерки. Л., 1989. № 5. С. 38.

63

Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966. С. 190.

64

Шубинский В. Очень хотелось бы обрадоваться… // Олег Григорьев. Стихи. Рисунки. СПб., 1993. С. 225.

65

Понизовский Б. Он всё изначально принимал // Олег Григорьев. Двустишия, четверостишия и многостишия. СПб. — Франкфурт-на-Майне, 1993. С. 111.

66

Флоренская О. «Чёрные тучи падучи, а белые тучи летучи». Смена, 1998, 1 апреля.

67

Поэт умер — да здравствует ПОЭТ! — Литератор (газета писателей Санкт-Петербурга), № 22, июнь 1992.

68

Крестинский А. Русские алкоголи. Невское время, 1993, 21 декабря.

69

Береговская Э. Поэт эпохи безвременья Олег Григорьев. Русистика сегодня, 1996. № 1. С. 84.

70

Крестинский А. Угол. Петрополь. № 7. СПб., 1997. С. 210.

Content

Михаил Яснов
Путешествие в чудетство. Книга о детях, детской поэзии и детских поэтах

«Не стой под грузом!», или Из чего состоит эта книга

Из давнего

Начнём с отступления У каждой биографии есть своё предисловие — им-то я и воспользуюсь

Уроки детской поэзии

Отступление второе Шарль Бодлер однажды сказал: «Гений — это чётко сформулированное детство»

От Робина-Бобина до малыша Русселя О ленинградских переводчиках и стихотворных книжках

Отступление третье Мирон Петровский читает Корнея Чуковского — и трудно себе представить более увлечённое и зажигательное чтение

Из портретов

По следам золушки Мария Моравская

Простые вещи Вера Инбер

Отступление четвёртое В августе 1968 года произошли два события, удивительным образом совпавшие и навсегда соединившие в моём представлении два далёких понятия — поэтику и политику

Праздник чтения Валентин Берестов

Фрагменты о Берестове

Что сказал карандаш… Сергей Погореловский

Взялись за руки друзья Александр Шибаев

Кто кусается?

Отступление пятое Каждый из нас может припомнить немало столкновений с цензурой и попыток оболванивания, урезания и переосмысления его стихов разного рода «рецензентами»

Человек зоны Олег Григорьев

Учитель смеха Леонид Каминский

Про художника, который всё перепутал

Отступление шестое Однажды ещё в советские времена в редакции журнала «Таллин» попросили меня написать о переводе стихов эстонских детских поэтов на русский язык

Из ближнего круга

«Уж как хочешь — верь не верь» Эдуард Успенский

Большая новость Александр Кушнер

«О землю ударился Вася Козлов…» Вячеслав Лейкин

Большой и маленький Андрей Усачёв

Чародей из Макарокко Пётр Синявский

Мурашки по коже Марк Вейцман

Оп! — Тимист Вадим Левин

Стихи и не только Марина Бородицкая

Отступление седьмое Раз уж снова зашёл разговор о переводах, возвращусь к вопросу, который нет-нет да и задают читатели: а нужна ли вообще детская поэзия? Не уловка ли это взрослого разума?

От физики до филологии Григорий Кружков

«Когда-нибудь в тридцатом веке…» Сергей Махотин

«Умное смешное» Артур Гиваргизов

Утро в сосновом лесу. Дом престарелых

Вслед за музыкой Виктор Лунин

Заводной Тим Собакин

Семейный поэт Олег Бундур

Я любуюсь человеком Галина Дядина

Отступление восьмое, или маленькие заметки о стихах для маленьких

Из книг

2004

Немного про осьминога Рената Муха

2005

Весёлый мамонт Дина Крупская

Сорок сорок Алексей Шевченко

2006

Двигайте ушами Юнна Мориц

Стихи Юрий Кушак

Колыбельная для ёжика

Подарок в день рождения

2007

У кого какие мамы Инна Гамазкова

2008

Пусть бегут неуклюжи… Александр Тимофеевский

Нелюдимый людоед Наталья Хрущёва

2009

Я был в стране чудес Михаил Грозовский

Толстое солнце Игорь Жуков

2010

Потягушеньки Нина Пикулева

У меня есть тайный остров Наталия Волкова

В остатке Лев Яковлев

Отступление девятое У каждого, выступающего перед детьми, со временем накапливаются забавные и поучительные эпизоды —

2011

О слонах, троллейбусах и принцах Анна Игнатова

Ребятишкина книжка Иван Демьянов

Парикмахеры травы Сергей Белорусец

Потерялась птица в небе Ирина Пивоварова

Что я видел в Эрмитаже Олег Тарутин

Салют из тысячи огней Дина Бурачевская

Педаль от огурца Игорь Шевчук

Шёл по улице Пиджак Елена Ярышевская

Отступление девятое Продолжение…

2012

Хитрые старушки Эмма Мошковская

Кошки-собаки Елена Липатова

Яблочки-пятки Анастасия Орлова

Надеваю колготки

В море мылся великан Елена Аксельрод

Розовые очки Маша Лукашкина

Дом без крыши Елена Григорьева

2013

Мы теперь ученики Людмила Фадеева

Расклейщики афиш Татьяна Стамова

Разбегаюсь и лечу Юлия Симбирская

Луна за диваном Михаил Есеновский

Волшебное слово, или Вместо послесловия

Сноски