Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017

Евгений Лукин. На счёт три

Мне снилось: я проспал свой главный сон.

Великий Нгуен

Она обожала пересказывать сны, и остановить её было трудно. Не знаю, что ей там грезилось на самом деле, но изложение звучало всегда настолько монотонно и безлико, что из него не запоминалось ни словечка. Кроме, разумеется, заключительного восклицания: «Ну вот к чему это?!»

Видимо, к повышению цен. Как и всякое сновидение.

На моё счастье, хозяева рассадили нас так, что за праздничным столом я оказался на сей раз поодаль от неё — можно сказать, вне зоны поражения. А вот другому гостю, которого я видел впервые и с которым меня забыли познакомить, повезло гораздо меньше — он был помещён аккурат напротив нашей сновидицы. Подозреваю, хозяйка поступила так умышленно, исходя из соображений справедливости: остальные наслушались с лихвой — теперь очередь новичка.

Провозгласили тост, выпили по первой.

— Ой, слушайте! Что мне сегодня приснилось…

Одни лица привычно приняли страдальческое выражение, другие — глумливое.

И поползло на нас опять нечто тягомотное, бесконечное, сравнимое разве что с ежедневной логореей домохозяек: «Иду я сегодня на рынок, а навстречу мне Марья Ивановна, а от неё на той неделе муж ушёл, и вот она мне говорит…» При этом ни Марью Ивановну, ни ушедшего от неё мужа вы, естественно, не знаете и не знали.

Наверное, она и во сны уходила, как на рынок.

Усаженный напротив неё гость внимательно выслушал первые фразы, кивнул.

— Да-да, — рассеянно обронил он. — Помню-помню… Я этот сон уже видел…

И визионерка онемела. Первый раз на моей памяти.

С невольной симпатией покосился я на незнакомца. Наш спаситель обладал примечательной и, пожалуй, несколько гротескной внешностью: язвительный до клювовидности изгиб рта, укоризненно скорбные глаза. Судя по всему, озорник.

А когда уже стали расходиться восвояси, выяснилось, что мне с ним по дороге.

* * *

Последнее время я частенько просыпаюсь от ужаса и восторга, осенённый некой потрясающей идеей. Первые несколько секунд цепенею, заново осознавая случившееся, потом судорожно тянусь к стакану с холодным чаем — и обнаруживаю вдруг, что сновидение успело рассыпаться на фрагментики, обессмыслилось, стало откровенно нелепым, а главное: моё великое открытие, из-за которого я, собственно, и проснулся, — исчезло. Не могу его вспомнить.

Озадаченный, делаю глоток, другой, пытаюсь восстановить распавшуюся на звенья цепочку ночных событий — бесполезно. Невосстановимо.

Не исключено, что в момент пробуждения во мне срабатывает некий защитный механизм, разбивающий сон вдребезги. Непонятно, правда, с какой целью.

Ну и как бы я смог всё это вам изложить? Склеивши по осколочку? Используя воображение взамен эпоксидки?

— А в самом деле, — сказал я. — Почему не допустить, что некоторые сны транслируются? Какие-то они у неё, знаете… расхожие… малобюджетные. Сериал сериалом. Вы не находите?

Мы шли ночной улочкой. Фонари, припорошённые листвой, пустые тротуары. Изредка попадётся навстречу одинокий прохожий.

— Почему бы и нет? — не стал противиться мой попутчик. — Но в таком случае… Что вы думаете о режиссёрах? О сценаристах?

— О сценаристах её снов?

— Ну да…

— Бездари! — решительно сказал я. — Унылые бездари с улицы. Из подворотни.

— А ваши?

Я задумался на секунду.

— Н-ну… мои, конечно, уровнем повыше… Нет-нет, да и отчинят что-нибудь этакое… прелюбопытное…

— Например?

Я мысленно перебрал мою коллекцию сновидений.

— Вот… привиделся мне в детстве кошмар… Не бойтесь, пересказывать не стану! Так себе кошмаришко, ничего выдающегося… Интересно другое! На следующую ночь он повторился. Но уже в третьем лице.

— То есть?

— Первый раз всё происходило со мной. Лично со мной. А вот во второй раз я уже следил сам за собой со стороны. С нездоровым любопытством, учтите…

— Действительно, интересно… — вынужден был согласиться мой собеседник. — Ну а потом? Когда повзрослели…

— Тоже иногда случалось. Да вот не далее как позавчера. Проснулся среди ночи. Снова уснул. И приснилось, представьте, будто пересказываю кому-то предыдущее своё сновидение, причём умышленно вру…

— Хорошие у вас сценаристы… — с уважением оценил он. — А что за сновидение?

Я засмеялся.

— Не помню.

— А ещё что-нибудь?

— Да знаете, не хотелось бы уподобляться этой нашей…

— Так а вы и не уподобляетесь. Вы же не содержание перебираете, а так сказать, повороты сюжета… находки, изюминки…

Нас обдало со спины светом фар. По асфальту и по стене побежали косые долговязые тени. Обогнавшая иномарка устроила нам небольшую иллюминацию и, мотнувши сияющим, как Уолл-стрит, крупом, свернула в переулок.

— Ну вот, скажем… Принял однажды первую часть сновидения за явь…

— Это как?

— Н-ну… Сознавал, что сплю, а предыдущий сон считал явью. Обычно бывает наоборот: думаешь, что проснулся, а на самом деле спишь ещё…

— Да, бывает… — Спутник покивал, умолк. — Скажите, вы просто так собираете подобные случаи или пытаетесь всё же их упорядочить… объединить какой-то теорией?

Честно признаюсь, кое-что в нашей болтовне начинало помаленьку меня беспокоить. Он спрашивал — я отвечал. Беседа психотерапевта с пациентом. Однако тема подвернулась столь увлекательная, что я просто не мог удержаться.

— А чем мы, по-вашему, занимаемся в данный момент? Выстраиваем теорию. Анекдотическую, правда, но теорию. Разглагольствуем о трансляции снов, о режиссёрах, о сценаристах… И не исключено, кстати, что заглядываем в будущее.

— В смысле?

— Вот, допустим, отсняли фильм по какой-то вашей любимой книге… С каким чувством вы его смотрите впервые?

— М-м… Да по-разному вообще-то… А вы?

— С возмущением, — не колеблясь, ответил я.

— Почему?

— Потому что всё отснято неправильно… Совершенно не так, как я представлял! Догадываетесь, куда клоню? Пока читаешь книгу, невольно отснимешь по ней кино в своей голове…

— Сам себе режиссёр?

— Именно! — вскричал я. — Чтение — творчество! Труд! Вот и сон тоже… Поймите, как только человек прекращает творить, он вырождается! Если мы в будущем, не дай бог, научимся и впрямь транслировать сны, сделаем из них что-то вроде телефильмов, мы лишим людей последней возможности самовыражения!..

— А почему мы остановились? — спросил он вдруг.

Действительно, краткую свою тираду я произносил стоя в двух шагах от нашей арки, заполненной полумраком грязноватых оттенков.

Опомнился, огляделся, виновато развёл руками.

— Да пришли уже… Вот мой дом.

— Жаль, — признался он — и похоже, что искренне.

Постояли, помялись, соорудили неуклюжее рукопожатие.

— А вы где живёте?

— Квартала три отсюда.

— Ну так давайте я вас провожу…

* * *

И побрели мы вновь по ночным пустынным тротуарам. Неподалёку пролегал проспект. На каждом перекрёстке нас овевало справа невнятным шумом и прохладным полусветом.

— А с другой стороны, всё логично, — удручённо промолвил я. — От фольклора — к литературе, от литературы — к кинематографу…

— Речь шла о снах, — напомнил он.

— Совершенно верно. Говорят, дикари не различают границы между сном и явью. Если кто-то избил тебя во сне, ты имеешь полное право отметелить его наяву…

Не знаю, что я такого сказал, но спутник мой оделил меня долгим пристальным взглядом. Как будто заподозрил в чём-то.

— А к чему это вы?

И вопрос тоже. Как-то, знаете, насторожённо он прозвучал.

— Да видите ли… Всегда полагал, что изящная словесность началась именно с пересказа снов. Сидели первобыты у костра — ну и делились… видениями… А чем ещё можно объяснить такое обилие фантастики в древнем фольклоре? Врождённой склонностью к вранью? Сомневаюсь… Так что вся художественная литература, на мой взгляд, не что иное, как сновидение в письменном виде…

Попутчик успокоился, усмехнулся.

— И всё же вы немножко отвлеклись, — мягко заметил он. — Почему, например, сны вашей знакомой мало чем отличаются от реальной жизни, а ваши, насколько я понял…

— Может, у неё просто совесть чиста? — пошутил я.

— Вы хотите сказать, что ваша совесть…

— Нет-нет! — торопливо заверил я. — На самом деле всё просто… Дело в том, что не к ночи будь помянутая реальная жизнь — не меньшая бессмыслица, чем сон. Спросить: «В чём смысл жизни?» — можно лишь осознав его отсутствие… Согласны?

— Так-так…

— А нормальный человек не может жить без видимости смысла! И вот люди начинают сообща этот смысл сочинять. Придумывают себе обычаи, религию, мораль… Ну так если уж они ухитряются даже явь перекроить и упорядочить, то уж сон-то!..

— По краешку ходите, — то ли одобрил, то ли предостерёг он.

Комплимент (если это, конечно, был комплимент) я легкомысленно пропустил мимо ушей. А зря.

— Где-то я читал, будто сны вообще сочиняются нами наяву, — добавил я. — Проснёмся — и давай подсознательно выстраивать всю эту белиберду во что-то понятное, связное…

— Вы согласны с таким утверждением?

— Да нет, пожалуй… Если я, пробудившись, придумал половину сновидения, то что мне мешает придумать и всё остальное? Заполнить пробелы, например…

— Пробелы?

— Ну да… Те части сна, которые я забыл при пробуждении…

— А другие версии есть? Я имею в виду — ваши собственные.

— Ну а как же! Вот, скажем… Что, если сновидение — авральное складирование впечатлений? Так сказать, попытка навести порядок на чердаке в течение одной ночи?

— Погодите, — приостановившись, попросил мой спутник. — Дайте подумать…

Подумал.

— Ага… — удовлетворённо молвил он наконец. — Ну, если так… Живите себе спокойно… Приятно было побеседовать!

И протянул мне руку.

— Пришли уже? — с сожалением догадался я.

Он рассмеялся.

— Хотите, провожу? — в свою очередь предложил он. — Любезность за любезность…

И я согласился, дурак набитый!

* * *

Причина заключалась вот ещё в чём: меня, признаться, слегка задевало спокойствие, с которым он воспринимал мои дерзкие, чтобы не сказать, еретические выкладки. Выслушивал внимательно, с уважением, однако, повторяю: так обычно ведёт себя психотерапевт в беседе с пациентом. Или, скажем, контрразведчик, интеллигентно провоцирующий вражеского агента.

Проспект тем временем переместился влево, откуда нас и овевало теперь на перекрёстках полушумом и полусветом.

— Возможно, наяву человек просто занимается не тем, чем надо, а сновидение пытается это исправить…

— Необычная мысль… — вежливо откликнулся он. — Причём уже которая по счёту! Вы, наверное, часто об этом думаете?

— Да частенько… — покаялся я со вздохом.

— А какую свою версию вы считаете наиболее необычной?

Что бы ему такое отлить в бронзе? Что сон — единственная наша возможность снова встретиться с ушедшими? Что пребывание в толпе — сон наяву? Что сон Менделеева рождает периодические таблицы?

— Почему бы не предположить, — по наитию начал я, — что явь и сон равноправны? Что это всего-навсего две смежные области бытия? Одна охватывает примерно треть нашей жизни, другая — две трети. Здесь мы заснули — там проснулись. И наоборот!

Внезапно он перестал улыбаться, и я почувствовал: попал! Наконец-то попал в точку. Впечатлил.

— Существует граница, — вдохновенно продолжал я. — Когда мы засыпаем или пробуждаемся, мы пересекаем её! И в момент пересечения то, что было с нами во сне (или наяву!), — рассыпается, становится абсурдным, обрывочным…

Он остановился, хотя до моего дома оставалось ещё полквартала. Остановился и я, заворожённый собственной выдумкой. Граница… граница… А где граница — там пограничники, там таможенный шмон… Нет, вы посмотрите, как всё сразу выстраивается! Вот, скажем, просыпаюсь я от ужаса и восторга — привиделось, будто совершил великое открытие… А где оно? А нету! На границе конфисковали и уничтожили… Разбили вдребезги!

А сновидица наша, обратите внимание, запоминает свои грёзы преподробнейше… Почему? Да потому что нечего изымать! У неё же ни единой запрещённой к провозу мысли…

А что каждый раз изымают у меня? Уж не эту ли мою догадку?

Очнулся. Мы по-прежнему стояли лицом к лицу посреди гулкой пустой улицы. Чернели оконные проёмы. Граждане дрыхли без задних ног. Впрочем, пара-тройка окон ещё полыхала вовсю. Кое-кто, надо полагать, без задних ног бодрствовал.

— Стоим тут разговариваем… — пробормотал я, чувствуя, как губы сами слагаются в ошалелую улыбку, — а там, наверное, спим себе спокойно в своих постелях…

— Ишь ты!.. — хрипловато выговорил он. — Допёр-таки…

Я вздрогнул, взглянул ему в глаза — и чуть не попятился. Немигающие были глаза, беспощадные.

— Ничего, это мы исправим… — пообещал страшный ночной попутчик, подаваясь навстречу. — Сейчас я досчитаю до трёх — и ты проснёшься… Раз!.. Два!..

Бакалда, август 2016

Владимир Васильев. «Иж-Планета-Спорт»

Как Тигрис и ожидал, дом по адресу Вологодская, 88, оказался древней бревенчатой избенкой. А вокруг, на минуточку, высились вполне приличные даже для ближнего Подмосковья двух-трехэтажные кирпичные коттеджи.

— Привалило наследство, — проворчал Тигрис и мрачно поглядел на соседний дом под номером 90, тоже бревенчатый, маленький и неказистый. Только эти два дома в поле зрения казались ветхими пришельцами даже не из прошлого, а из позапрошлого века.

Но, с другой стороны, дареному коню в зубы не смотрят — потому Тигрис и рванул в Ижевск, едва только узнал о наследстве.

По какой неясной причине дед Степан, на самом деле родственник Тигрису очень дальний, отписал на него дом, осталось загадкой. Вроде тут, в Ижевске, у деда Степана семья какая-то имелась. Тигрис заранее приготовился к теркам с дальними родственниками и еще до того, как увидел злополучную избушку, внутренне приготовился уступать. Удастся хоть сколько-нибудь получить от родственничков наличкой — и отлично, а домом пусть сами владеют. В конце концов, Тигрис был не лишен элементарного чувства справедливости и вполне отдавал себе отчет, что каприз престарелого родственника — еще не повод лишать наследства его собственных детей и внуков. А с дедом Тигриса Степан и родней был весьма дальней — даже не троюродной, дальше. И дружбы особой не водил, скорее наоборот: Степан и дед Тигриса друг друга недолюбливали, хотя и уважали. Всю жизнь они соблюдали между собой вооруженный нейтралитет, но, как рассказала Тигрису мать, никогда не опускались до каких-либо низостей или недружественных действий. Вероятно, не хотели начинать упомянутые действия первыми, так и просидев всю жизнь в бесплодной засаде. Тем не менее сожительница Степана, плохо известная Тигрису и его родне баба Нюра, отзвонилась в Королев и без особых эмоций сообщила, что дед по завещанию отписал младшему мужчине в роду, Тигрису то бишь, недвижимость в Ижевске. Тигрис, которому жизнь с матерью и двумя младшими сестрами в одной двушке-хрущебе давно надоела хуже горькой редьки, моментально собрал вещички и купил билет до Ижевска. И вот имеет счастье лицезреть «дом». Нет, дом не выглядел совсем уж безнадежной развалюхой, просто вдрызг устарел. Особенно если взглянуть на остальные коттеджи по улице Вологодской — в любую сторону.

Тигрис вздохнул, вынул из кармана врученную бабой Нюрой связку ключей и пошел отпирать ржавый амбарный замок на калитке.

Осмотр гипотетических владений много времени не занял, тем более что кто-то из родственничков вовремя озаботился и вывез почти всю мебель, кроме той, которая была ровесницей самому дому. Как Тигрис и опасался, ничего похожего на удобства в доме не оказалось — только дощатый сортир на задах. Водопровода тоже не было, и в холода пришлось бы использовать допотопную печь. Горожанин в третьем поколении Тигрис понятия не имел, как это делается. Да и перспектива бегать в сортир через весь двор, мягко говоря, не грела. Осматривать сараи Тигрис отправился в довольно-таки унылом настроении.

В сараях помимо хлама нашлась только одна достойная внимания вещь — мотоцикл «Иж-Планета-Спорт». При ближайшем рассмотрении оказалось, что этот реликт советского машиностроения прекрасно сохранился: ни малейших следов ржавчины под пылью, да и пробег, если цифры на спидометре соответствовали истине, лишь немного превышал двести километров. Не похоже, чтобы он все годы с момента выпуска провел в сарае — кто-то однозначно хранил его в теплом гараже и не ленился следить-смазывать, но почему-то не ездил. Резина выглядела почти новой, так что, вполне возможно, спидометр и не врал.

Минутой позже Тигрис сообразил, отчего связка ключей была такой увесистой, хотя висячих замков ему пришлось отпереть всего три: на калитке, на доме и на сарае. А ключей в кармане брякало куда больше — целых девять. И три из них совершенно точно были от мотоцикла: на черных пластиковых головках красовался узнаваемый буквенный логотип «ИЖ».

— Иж ты! — пробормотал Тигрис, нарочито выделяя букву «ж», хотя это и было неправильно.

Осмотр Тигрис вскоре завершил, все запер и отправился в загодя снятый гостиничный номер. По дороге очень кстати позвонила баба Нюра, с которой удалось достаточно внятно переговорить. Из разговора Тигрис вынес главное: родственнички дома на Вологодской, 88, побаивались. И теперь не скрывали радости, что все это счастье досталось не им. Конечно, это было странно, но наверняка имело какое-нибудь рациональное (или не очень рациональное) объяснение. Допустим, престарелая баба Нюра могла опасаться неких мифических сглазов или привидений. Но народ помоложе? М-да…

«Надо будет заказать риелторам проверочку, — подумал Тигрис озабоченно. — Может, там с собственностью что-то неладно, вот родственнички связываться и не хотят».

Но такая проверочка будет стоить денег, которых у Тигриса было негусто. Как решить эту досадную проблему, Тигрис придумал довольно быстро.

В сети он как-то вычитал, что старые советские мотоциклы в хорошей сохранности стоят немалых денег. Во всяком случае, решил он, на риелторскую проверочку должно хватить. А гонять на сем пыхтящем чуде по загазованным российским дорогам Тигрис уж точно не собирался.

В номере он развернул ноутбук и начал поиски местных купи-продай форумов. Первый сайт, куда Тигрис заглянул, был форум izhevsk.ru. Лениво покликав по ссылкам и так и не найдя раздела продажи авто-мототехники, он полез дальше, однако, как назло, не преуспел. Такое впечатление, что в Ижевске автомобилями и мотоциклами вообще не торговали.

Наверное, этот раздражающий факт, а еще воспоминание о совете приятеля Витьки — того самого, который прозвал Тигриса Тигрисом, за любимую футболку в рыже-черную полоску, — подвигли его на написание весьма необычного объявления в первом попавшемся разделе на izhevsk.ru.

«Твое объявление, — говорил Витька, — должно притягивать внимание. Должно отличаться от нескончаемого потока безликих предложений. За него должен цепляться глаз. Только в этом случае ты продашь свой товар быстро».

— Отличаться, говоришь? — пробормотал Тигрис и потянулся к клавиатуре.

«Продам космический корабль. Марка «Иж-Планета-Спорт». Состояние нового. Налет всего-навсего 200 световых лет. Спешите!»

Потом Тигрис отвлекся: позвонила мама. Пришлось долго и развернуто излагать подробности сегодняшних смотрин, а вдобавок клясться, что родственники не строят никаких козней. Вроде бы. Как и все женщины, мама была многословна и необъяснимо истерична, так что впустую Тигрис потерял больше часа, потом психанул, резко попрощался, сбросил вызов и поплелся в буфет залить нервы пивом, а заодно и беляш какой-нибудь слопать — или что там принято есть в ижевских гостиничных буфетах? В Казани — эчпочмаки.

Оказалось, удмуртские аналоги именуются перепечами и на вкус вполне себе ничего. А пиво — что нынешнее пиво? Оно по всей матушке России одинаково химическое и противное. Но нервы Тигрис все же пригладил, а попутно и голод утолил.

В принципе визит в буфет смело можно было приравнять к ужину. Тигрис уже довольно благодушно размышлял, что надо допить бутылочку и идти в номер. Там еще часок пошарить в сети, все-таки найти нормальный купи-продай форум и дать нормальное объявление, а про звездолет, наверное, стереть к чертям, чтобы не забанили. А если уже успели забанить — то и хрен с ним, с ижевском. ру. А через часик-полтора заваливаться спать, дабы встать пораньше, а то всякие юристы-адвокаты-риелторы зачем-то работают с утра, а не как все нормальные люди.

Однако все пошло не так.

В буфет, где, кроме Тигриса и буфетчицы, присутствовала только унылая дамочка средних лет, внезапно ввалились трое в штатском. Все как на подбор — плечистые, стриженые и мордатые. Но на бандитов не похожи: слишком уж взгляды умно-официальные, а пиджаки, наоборот, простые. Тем не менее Тигрис напрягся, поскольку все трое подошли именно к нему, хотя сильнее всего при их появлении оживилась унылая дамочка.

— Смирнов Александр, номер тридцать шесть? — негромко осведомился крепыш, стоящий по центру.

Судорожно проглотив пиво, Тигрис несмело кивнул, поскольку имя и фамилия были названы верно, а немудрящие его пожитки в данный момент пребывали как раз в тридцать шестом номере гостиницы этажом ниже.

— Пройдемте! — не терпящим возражений тоном велели Тигрису и тотчас взяли под локотки.

В сторону буфетчицы свободный от локтей Тигриса крепыш взмахнул красной книжицей, и та торопливо закивала.

Сначала Тигриса отвели в номер, от чего стало до смерти неуютно и тревожно на душе. Он уже начал догадываться, что назавтра ставить подписи на документах о вступлении во владение недвижимостью ему вряд ли придется. Заодно пришло запоздалое прозрение: вот почему родственнички не спешили подмять наследство под себя. Однако ребята только забрали вещи Тигриса, включая ноутбук и зубную щетку, и повели из номера прочь, сначала к лестницам, потом на первый этаж, в фойе. Дамам на поселении главный из троих конвоиров величаво кивнул, и те кивнули в ответ, словно старым знакомым.

Перед гостиницей дожидался кубический джип тускло-черных тонов. Как раз стемнело, поэтому его бока отражали лишь скудные огни, пробивающиеся из фойе.

Без лишних слов Тигриса запихали на заднее сиденье, подперли с обоих боков, и джип тронулся.

Ехали долго. Сначала через город, потом, если Тигрис правильно сориентировался, куда-то на север по трассе. Однажды в свете фар мелькнул указатель с названием «Селычка», а потом джип свернул налево и въехал в самостоятельно открывшиеся ворота. Въехал, попетлял по внутренним дорожкам и остановился. Все путешествие заняло от силы двадцать — двадцать пять минут, во время которых Тигрис приготовился к наихудшему. Ноги дрожали, хотя штаны вроде бы пока оставались сухими.

Снаружи Тигрис много заметить не успел: какие-то бревенчатые домики с верандами, мельница какая-то декоративная в сторонке, бассейн вроде бы блеснул. Но озираться ему не позволили, снова взяли под локотки и повлекли к двухэтажному корпусу, который навевал смутные воспоминания о детских загородных лагерях.

Перед входной дверью Тигрис успел скользнуть взглядом по табличке: «Клуб-отель “Радуга”».

Привели его не в обычный номер вроде гостиничного, как можно было бы предположить, а в типичный директорский кабинет — просторный, с большим письменным столом и двумя маленькими, для совещаний, с непременным сейфом и массивными дубовыми шкафами у стены. Имелся и директор. Только был это однозначно не директор, а начальник, о чем красноречиво свидетельствовали военная форма и полковничьи погоны. Тигрис поначалу отвлекся на обстановку и полковника заметил не сразу, поскольку мешал яркий свет настольной лампы, направленный вперед, ко входу. Погоны, силуэт и лицо полковника Тигрис рассмотрел лишь мельком, пока его вели к стулу с высокой спинкой напротив хозяйского стола.

В первую секунду Тигрис натурально оторопел, поскольку решил, будто за столом сидит Сергей Кужугетович Шойгу — до такой степени полковник смахивал на российского министра обороны. Но мгновением позже Тигриса отпустило — полковник же! А Шойгу — генерал армии. Просто похож…

Лампа светила прямо в лицо сидящему на стуле, поэтому, когда добры молодцы припечатали Тигриса к сиденью и молча скользнули за спину, видеть что-либо он перестал — оставалось только жмуриться на яркое пятно в центре поля зрения.

— Ну, что, Смирнов Александр Борисович, — заговорил невидимый из-за светодиодного ореола полковник. Полной уверенности не было, но, похоже, он держал в руках паспорт Тигриса и лениво перелистывал страницы. — Проживающий в городе Королеве Московской области по улице Кооперативной, десять, квартира двадцать три.

Тут полковник сделал мхатовскую паузу и наконец-то задал вопрос:

— Рассказывай, как ты дошел до жизни такой.

Тигрис шмыгнул носом и опасливо уточнил:

— В смысле?

Некоторое время ничего не происходило, потом под нос Тигрису сунули его же ноутбук с открытой страницей браузера на экране.

— Твое объявление?

— Мое… — не стал отпираться Тигрис.

— И кто же ты, голубец, такой? Что приезжаешь из-под Москвы и торгуешь ижевскими кораблями? Секретными, между прочим!

— Да какими кораблями! — Тигрис всплеснул руками.

— Космическими, мать твою! — гаркнул полковник. — Ижевскими!!!

Тигрис несколько секунд непонимающе лупал глазами.

— Я вообще-то мотоцикл продаю, — пискнул он. — «Иж-Планета-Спорт».

— Где ж ты в наше время новый «Спорт» нароешь, а?

— Ну, он не новый, конечно, — потупился Тигрис. — Но сохранился отлично, только пыль стереть. Я его чуть не с лупой осматривал — ни ржавинки! Резина — как из магазина, ездить и ездить.

— Ты мне зубы не заговаривай, Смирнов Александр Борисыч, — хмуро произнес полковник. — Ты колись — где корабль? Откуда он у тебя? Кому продать собирался?

Тигрис решил его не поправлять — нравится военному называть «ижак» кораблем — пусть называет.

— Мотоцикл в сарае, — торопливо заговорил он. — Дед в наследство оставил. А продать решил, потому что сам ездить не буду, а мне на юристов деньги нужны.

— На каких юристов? — тут же насторожился полковник.

— Нотариуса и риелтора.

— Какого нотариуса?

Тигрис справедливо решил, что проще рассказать все с самого начала, поэтому в ближайшие минут пять достаточно связно поведал и о внезапном наследстве, и о слабознакомых родственничках, и о натянутых отношениях обоих дедов, и о том, как сам он приехал из Королева и нашел в сарае мотоцикл.

Один из крепышей мелькнул в поле зрения и передал полковнику какие-то бумаги, скорее всего — документы из папочки Тигриса, с которыми он сегодня таскался в нотариальную контору. Как минимум они должны были подтвердить основную часть рассказа.

Полковник шуршал бумагами минут пять.

— Вологодская, говоришь, восемьдесят восемь? — наконец осведомился он.

— Именно! — подтвердил Тигрис.

— И «Спорт», говоришь, там?

— Там! В сарайчике! Только ключи у меня ваши люди отобрали.

Позади тотчас звякнуло, все тот же крепыш метнулся к столу, и перед полковником легла связка ключей.

— Ну, что, поехали посмотрим на твой… звездолет.

Тигриса немедленно приподняли за локотки.

Назад ехали практически кортежем: полковник возжелал взглянуть на Тигрисово наследство лично, поэтому джипов ехало два, а замыкала колонну потрепанная десятка-зубило с мрачными типами при укороченных «калашах». Тигриса снова прошиб холодный пот. Не думал он, не гадал, что когда-нибудь удостоится такого эскорта.

Пронзив город, как мушкетер кардинальского гвардейца, выскочили на уже знакомую Тигрису улицу Гагарина, а еще через несколько минут и поворотов уже ползли по Вологодской.

Улица была освещена скудно, а дома восемьдесят восьмой и девяностый и вовсе тонули во мраке. Типы из десятки разбежались в охранение, а Тигриса вынули из джипа и доставили к калитке. Полковник уже стоял тут. Старший из крепышей протянул Тигрису ключи.

— Отпирай, — проворчал полковник. — Наследничек…

Тигрис непослушными руками кое-как одолел замок. Сразу двое крепышей услужливо подсвечивали фонариками.

— Сюда, — сказал Тигрис, устремляясь к заветному сараю.

Со вторым замком он справился увереннее, хотя не мог отогнать странное предчувствие: Тигрис боялся, что мотоцикла внутри не окажется. У родственничков наверняка имеются запасные ключи, а вот такие дурацкие совпадения обычно всегда и происходят: если и могла кому-нибудь из местных внуков деда Степана взбрести в голову мысль присвоить «Спорт» или хотя бы покататься напоследок, произойти это могло только сейчас, когда Тигриса взяли за воротник то ли военные, то ли чекисты.

Однако опасения его были напрасны: мотоцикл никуда не делся, стоял себе под брезентом.

— Федя, — велел полковник одному из своих. — Осмотри.

Крепыш Федя немедленно отодвинул Тигриса в сторону и присел у мотоцикла. Пошарил-пощупал, мельком взглянул на приборы, зачем-то заглянул под сиденье (оно, оказывается, откидывалось), повернулся и уверенно заявил:

— Наш. Двести шестьдесят восьмой.

Полковник довольно ухмыльнулся и бросил на Тигриса победный взгляд.

— Ну, что, наследник, поздравляю! Если знал, что продаешь, — светит тебе статья.

— Какая статья? — упавшим голосом пробормотал Тигрис.

— Ну, по нынешним временам не расстрельная, конечно. Но леса много успеешь повалить.

Полковник закурил. Один из крепышей вызывал по мобильнику какую-то эвакуационную команду. Тигрис понуро ожидал продолжения.

— Кому, говоришь, принадлежал этот дом? Деду?

— Деду, но не прямому. Очень дальнему. Мой родной дед и он были четвероюродными братьями.

Полковник покачал головой:

— И что же, ближе родни не нашлось? Впрочем, помню, ты рассказывал. Имя деда? Фамилия?

— Раздаев Степан Ипатьевич.

У полковника лицо стало неподвижным, хотя Тигрису сначала показалось, что оно сейчас удивленно вытянется.

— Раздаев?

Полковник быстро переглянулся со старшим из крепышей. Тот пожал плечами, как показалось — виновато и уверенно произнес:

— Он на Ленина, семнадцать, жил, по всем досье. А про этот домик нигде ни полслова.

— Хитер дед… Значит, все-таки они. Набери-ка мне Карташова.

— Товарищ полковник, сейчас третий час ночи…

— Набирай!!!

Крепыш вынул трубку и уверенно настучал номер — не из книжки выбрал, а по циферкам, на память, Тигрис это ясно видел.

Полковник перехватил мобильник и прижал к уху.

— Пал Корнеич? Извини, что поздно, но это важно. Двести шестьдесят восьмой всплыл. Что? Пока только «Планета», но не сомневаюсь, что и всю обвеску скоро нароем. Ты мне вот что скажи: Степан Раздаев… да, судя по всему, он. Так вот, мог он самостоятельно изделие смонтировать, если как-то вытащил с территории готовый корпус? Что? Вот так, значит… Ладно, спасибо, извини, что разбудил.

Полковник вернул трубку крепышу. Тот вопросительно ел глазами начальство. С сомнением покосившись на Тигриса, начальство все-таки изрекло:

— Говорит, любой из первого выпуска мог. И Хименко, и Твердохлеб, и Варакин, и Раздаев… Любой из королёвских, в общем.

Крепыш многозначительно кивнул.

— Но как они корпус и обвеску с территории вынули? — недоуменно вопросил полковник. — Ума не приложу.

— Да с нашим бардаком… — вздохнул крепыш Федя. — Мой батя как-то пустые ящики с Ижмаша выписал, с доставкой, на дрова. Ну, привезли, ну, выгрузили. Батя их уже резать собрался, глядь — а внутри «калаши». Списанные. Перепутали на складе, говорит.

Полковник понимающе вздохнул и обратился к Тигрису:

— Ладно, наследник, пошли дом осматривать…

Правда, сначала крепыши обшарили сарай, но, кроме мотоцикла (или того, что Тигрис полагал мотоциклом), ничего не нашли. И в соседних сарайчиках не нашли, и в доме тоже. Но потом кто-то предложил заглянуть на чердак.

Тигриса, понятное дело, туда не пустили. Отобрали ключи и шастали везде сами. Едва один из крепышей взобрался по лестнице на чердак, как оттуда донеслось обрадовавшее полковника «Есть!».

Потом понаехало каких-то грузовиков со спецами и оборудованием, включили прожектора, стало светло и людно, как на киностудии. Тигрис потерянно топтался в сторонке. За ним приглядывал один из крепышей. На чердак полезли люди в оранжевых комбинезонах. Почти сразу другие люди в оранжевых комбинезонах выкатили из сарая злополучный «Иж-Планету-Спорт» и вывели за ворота, к грузовикам.

Вскоре полковник и его люди предоставили разбираться с находками спецам, а сами вернулись к месту, где дожидался Тигрис. Его уже никто особо не стеснялся, обсуждали дела, не обращая внимания.

— …ловко придумано, на чердаке он, как те списанные «калаши» в ящиках, хрен кто допрет. Собрал помаленьку, брезентом прикрыл — чего ему сделается? На дрова не выпишут… — вещал один из крепышей, преданно заглядывая полковнику в глаза.

— Когда Раздаев дом-то купил, выяснили?

— Завтра выясним, ночь же. Заодно и наследничка пробьем.

Все поглядели на Тигриса.

— Ты хоть знаешь, кем твой дед был? Семиюродный или какая там по счету вода на киселе?

Тигрис неопределенно пожал плечами.

— Первый королёвский выпуск! Инженеры экстра-класса, все производство тут на Ижмаше налаживали!

— Королёвский? — Тигрис не очень понял, при чем тут его родимый подмосковный городишко: насколько Тигрис знал, в Москве и окрестностях дед Степан никогда не появлялся.

— Королев Сергей Павлович! Главный конструктор! Слыхал?

— С-слыхал… — пробормотал Тигрис, медленно шизея.

— Ты кто по профессии вообще? — осведомился полковник деловито. — А то на подписку ты все равно уже попал, хрен теперь просто так отпустят. «Иж-Планету-Спорт» потрогать — это тебе не китайский смартфон смартфонить, это прикосновение к космическому будущему России!

— Компьютеры на фирме собираю… Систему ставлю… В ночную смену.

— А, железячник-эникейщик? — со знанием дела покивал полковник. — Тогда не боись, точно пристроят. Утром придет человек с Ижмаш-прим, заберет тебя. И за наследство свое не дрейфь, оформим. Правда, жить все равно будешь на территории, особенно первое время.

Тигрис судорожно кивнул.

«Ну, — подумал он обреченно. — Зато не статья…»

— Осталось двести семидесятый найти. — Полковник, видимо размышлял вслух. — Федя, ты ночные объявления уже мониторил?

— Нет пока, товарищ полковник. Найдем, всплывет рано или поздно. Этот же всплыл.

Тут Тигриса словно шайтан подтолкнул.

— Товарищ полковник, — сорвалось с языка прежде, чем Тигрис успел его прикусить.

Все с интересом воззрились на него.

— Ну? Говори!

— Вы на это место днем глядели когда-нибудь? Везде особнячки-коттеджи, кирпич-шифер, спутниковые антенны. Только эти две избушки на курьих ножках торчат как памятник татаро-монгольскому нашествию.

Полковник выжидательно глядел Тигрису прямо в глаза.

— В общем, на вашем месте я бы и на соседский чердак заглянул.

Полковник и крепыши синхронно повернулись к дому девяносто. Замшелая крыша была освещена прожекторами, а все, что ниже, тонуло в непроницаемой тени.

— Только ключей оттуда у меня, сами понимаете, нет.

— Федя! — требовательно скомандовал полковник, и двое крепышей тотчас убежали к калитке. А сам он всем корпусом повернулся к Тигрису:

— Ну, железячник, даже не знаю, к добру тебя осенило или к худу. Если к добру и окажется, что ты простой Саня Смирнов, неожиданно получивший наследство и оказавший посильную помощь следствию…

Полковник ненадолго замолчал, а потом на выдохе закончил:

— В общем, орден не обещаю, но медаль скорее всего дадут.

— Служу «Иж-Планете-Спорт»… — пробормотал Тигрис и нашел в себе силы браво откозырять.

Олег Дивов. Холод, голод, интеллект

Тигра сказал «спасибо» и неуверенно покосился на Пуха.

— Это и есть чертополох? — шепнул он.

— Да, — сказал Пух.

— Тот, который Тигры любят больше всего на свете?

— Совершенно верно, — сказал Пух.

— Понятно, — сказал Тигра.

И он храбро откусил большущую ветку и громко захрустел ею.

А. А. Милн. «Винни-Пух и все-все-все»

В феврале на территорию забрел медведь-шатун, голодный, несчастный и совсем уже тупой от безнадеги. Примерно через километр он наткнулся на Седьмого, который тащил соль лосям.

Медведь остановился, подслеповато уставился на Седьмого и потянул носом воздух. Сталь и пластмасса не вызвали у зверя никакого интереса, но холщовый мешок для соли впитал запах комбикорма. Им провоняло насквозь все Лесничество, и это был запах еды.

Седьмой тоже встал и теперь разглядывал встречного своими линзами. В памяти робота всплыл каталог актуальных животных территории с записью о том, что единственный наличный медведь сейчас мирно спит в берлоге. Следовало выяснить, наш ли это подопечный (да/нет), и в обоих случаях доложить Первому.

Индивидуальный чип животного не отзывался. Седьмой решил проверить визуальную метку на ухе медведя, для чего смело двинулся на сближение.

Медведь принял угрожающую позу и заворчал.

Паукообразная железяка с мешком соли на спине не пугала медведя. Его уже вообще мало что могло испугать. С начала зимы у него в голове помещалось только две мысли: «Хочу есть» и «Еды нет», причем вторая уверенно доминировала. Медведю лень было тратить последние силы на какую-то ерунду, поэтому он ее, ерунду, предупредил.

Тем временем легкий ветерок донес запах медведя до лосиного стада, и оно без долгих размышлений двинулось куда подальше.

Седьмой, чтобы разглядеть метку, все пытался зайти сбоку, но медведь поворачивался к нему носом. Через минуту эти танцы медведя утомили, и он в полный голос зарычал.

Грозный рык услышала волчья стая, дремавшая в полукилометре к западу, вдоль тропы к месту прикорма лосей. Волки от неожиданности пришли в ужас и попытались броситься врассыпную. К счастью, вожаку как самому рассудительному и ответственному удалось худо-бедно сгуртовать их в компактную группу и пригнать обратно. Понятно, что никто не ждет зимой медведя, но надо как-то уже собраться и защищать свой ареал от вторжения чужака. А главное, с минуты на минуту по тропе должен был пройти Шестой с волокушей, полной волшебно пахнущего комбикорма. Время к обеду, а обед — это святое. Нельзя просто так взять и удрать, поджав хвост, когда обед.

Строго говоря, комбикорм совсем не нравился волкам на вкус — неудивительно, ведь исходно он предназначался для лосей, — но лоси от него вообще шарахались, а волки ничего так, приспособились и даже в некотором смысле насобачились.

Этот своеобразный продукт возник в Лесничестве случайно. Поздней осенью у Первого вдруг завис основной мозг, и он со вспомогательного дал команду на перезагрузку. Все прошло вроде нормально, но в «поваренной книге» Первого каким-то образом слиплись и наложились один на другой два рецепта — подкормки для волков на суровые холода и собственно зимнего комбикорма для лосиного стада. Зима выдалась самая обычная, помогать хищникам никто не собирался, а насчет лосей было распоряжение увеличить поголовье, так что готовили для них помногу и часто.

Когда выпал снег, Первый загрузил рецепт своим лесникам. С тех пор Четвертый, Пятый, Шестой и Седьмой бегали по территории, собирая всю дохлятину, кидали ее в дробилку, щедро добавляли кору осины и ивняка, чуточку дрожжей, соли — спасибо, не сахара, — и самую малость рыбьего жира, чисто как лекарство.

Иногда в дробилку попадали сонные енотовидные собаки, которых роботы вытаскивали из-под бурелома вдоль реки. Тогда приготовление корма сопровождалось дикими воплями, и у всего леса на некоторое время дыбом вставала шерсть.

На выходе получалось нечто с запахом, будоражащим воображение настолько, что человек, наверное, упал бы в обморок от избытка чувств.

Волки, едва унюхав комбикорм в первый раз, натурально сдурели, вовсе потеряли инстинкт самосохранения и несколько раз пытались залезть в ангар, где располагалась «лесная кухня». Сначала они взялись за подкоп под забор Лесничества, затем кидались очертя голову в открытые ворота и атаковали волокушу на выходе из ангара — но разряды из шокеров, то в воздух, а то и прицельно, образумили стаю. Волки припомнили, что они умные, и попробовали напрыгивать на волокушу по пути следования, когда ее тащил и соответственно оберегал только Шестой. Но жадный робот метко отстреливался электричеством и больно дрался манипуляторами. Прибыв на место, он раскладывал еду лопатой по лосиным кормушкам. Приходили лоси, останавливались в почтительном отдалении, нервно втягивая ноздрями воздух, тяжело вздыхали и уходили, а потом и вовсе бросили это дело — приходить. Но Шестой всегда бдительно охранял кормушки, пока нетронутая пища не смерзалась в комья, разгрызть которые вряд ли смог бы даже ископаемый тираннозавр. Тогда Шестой выковыривал, а то и выдалбливал комья из кормушек все той же лопатой и сваливал в кучу. День ото дня куча росла, бессмысленная и беспощадная.

Решение нашлось само: лопата. По дороге она просто лежала на волокуше. При очередной попытке разбойного нападения один из волков случайно уронил лопату на снег — и вдруг Шестой отвлекся, бросился подбирать инструмент. С тех пор все грабежи проходили по шаблону и всегда удавались. Молодой волк хватал лопату и принимался носиться с ней по лесу, а за ним гнался Шестой, отчаянно треща шокером. Стая тем временем забиралась на волокушу и давилась комбикормом. Волки от него пухли словно на дрожжах, мучились изжогой, страдали запорами, а когда не страдали, тогда пукали так, что сами пугались. Но это была еда, за которой не надо бегать зимой по снегу. Много еды регулярно и практически без усилий. И в конце концов, она сногсшибательно пахла едой. Перестать ее жрать было выше звериных сил.

Потому что нельзя просто так взять и перестать жрать опилки с мясом.

Услыхав очень сердитого медведя, разжиревшие и обленившиеся волки поначалу дали слабину, но быстро собрались с духом и приготовились оборонять свою кормовую базу.

Микрофоны на деревьях тоже расслышали предупреждение от крупного хищника, и теперь Первый несколько раз в секунду дергал Седьмого, требуя доложить обстановку.

Седьмой ничего внятного сообщить не мог, поскольку не удавалось идентифицировать медведя ни как местного, ни как чужого.

К счастью, Первый отличался от Седьмого не только тем, что был здоровый и на гусеничном ходу. Он был тупо умнее. В том смысле, что у него были прописаны кое-какие сложные алгоритмы. Поэтому он выгнал из ангара на мороз Второго, приказав уточнить наличие «своего» животного в берлоге. А Седьмому рекомендовал до выяснения не дергаться, но контролировать ситуацию.

Параллельно Первый отправил запросы соседям, не терялся ли у них медведь.

Соседи, как всегда, не ответили. К сожалению, Первый не мог задать самому себе вопрос: «Сдохли они там, что ли?», а то бы давно проверил это и попутно закрыл много других вопросов, которые, увы, тоже не был обучен сам себе задавать.

Седьмой перестал скакать вокруг медведя. Тот слегка успокоился и потянулся к роботу посмотреть, не почудился ли ему с голодухи вкусный запах.

Седьмой, в точности следуя базовой служебной инструкции, замер.

Медведь потрогал мешок лапой, толкнул, но Седьмой цепко фиксировал поклажу всеми четырьмя верхними манипуляторами. Зверь лизнул мешок, разочарованно вздохнул, а потом, убирая лапу, случайно распорол когтями холстину. Куски соли посыпались на снег.

Это была уже потрава и грабеж. Седьмой, опять-таки строго по инструкции, включил шокер и дал предупредительный разряд в воздух.

Запахло грозой.

Медведь слегка оживился, схватил Седьмого за ногу и принялся с лязгом и скрежетом, осыпая все вокруг ржавчиной, дубасить роботом об сосну.

Дубасить логичнее об дуб, но дуба поблизости не оказалось.

Грохот поднялся оглушительный и убедительный. Волки мигом утратили боевой настрой и организованной толпой бросились наутек, лоси ускорили бег куда подальше, а в паре километров к востоку настороженно замер тигр.

Тигр был старый, опытный, голодный и злой, на след медведя наткнулся еще двое суток назад и сразу понял, что это, несмотря на солидные размеры, легкая добыча. При известной сноровке завалить полудохлого шатуна не составит труда. Пока догонишь — совсем ослабеет, а больше тела — больше еды.

В красивой голове тигра помещалось целых три мысли, но включались они строго по отдельности. Раз в году тигру хотелось размножаться, все остальное время — либо спать, либо есть.

Внимательно прослушав серию звонких ударов железом по дереву, тигр понял, что ничего не понял, а вот кушать очень хочется, и продолжил движение по следу, приближаясь к границе территории Лесничества.

Из сосны летели щепки. Седьмой запросил разрешения на активную оборону, получил его и шарахнул медведя электрическим разрядом в нос.

Лучше бы он этого не делал, но кто ж ему посоветует.

Медведь уронил добычу, сел на задницу и так осатанело взвыл, что с несколькими волками случился на бегу приступ медвежьей болезни. После чего сгреб Седьмого за другую ногу и приложил его об сосну уже не абы как, а целенаправленно.

Лоси поскакали во всю дурь.

Тигр снова остановился и задумался.

Седьмой подал сигнал паники: спасите, убивают.

В это время на входной след медведя наткнулся Десятый. Он патрулировал границу, волочась брюхом по глубокому снегу и отчаянно загребая всеми шестью ногами. Десятый сопоставил данные — направление следа, тарарам, доносящийся из леса, и панический вопль Седьмого — и доложил Первому: я недалеко, готов идти на выручку.

Первый дал добро. Десятый свернул с маршрута и углубился в чащу.

Через несколько минут к границе подошел, а точнее, подплыл по сугробам тигр. След Десятого поверх медвежьего не смутил тигра нисколько: он похожие следы видел с детства и привык игнорировать. Они его преследовали всю жизнь. Они просто ничего не значили.

Тигр пересек границу.

Тем временем распахнулись ворота Лесничества, и на тропу вышел Шестой с волокушей, полной еды. От еды одуряюще сладко несло тухлятиной.

Из еды торчала лопата.

Второй приблизился к берлоге и остановился, выискивая в памяти варианты проверки наличия спящего медведя под землей. Если сканер не добивает до медвежьего чипа, то либо ему не хватает буквально метра, либо никого нет дома — и как узнать? В надежде сократить дистанцию робот взгромоздился на «крышу» берлоги, та опасно захрустела, а чип все равно не считывался. Других вариантов не нашлось, и Второй запросил инструкций у Первого.

Из глубины леса на выручку Седьмому бежали заготовители провианта — Третий, Четвертый и Пятый. Третий нес с собой дохлого зайца, Четвертый — крепко промороженную ворону, Пятый тащил за шкирку здоровую, килограммов на десять, енотовидную собаку, притворившуюся мертвой.

Седьмой получил распоряжение отключиться во избежание коротких замыканий — и тоже притворился мертвым.

Восьмой и Девятый, увязая в снегу, бродили вдоль границы на севере и западе, неся патрульную службу, они были далеко, не могли ничем помочь, да их и не позвали.

Десятый, ориентируясь по звуку, сошел с медвежьего следа, чтобы срезать угол и выиграть минуту. Через тридцать секунд ему встретилась пара лежачих сосен. Перелезая через них, он поскользнулся, угодил ногой между стволами и намертво застрял.

Волки устали бежать и бояться, сбавили темп, отдышались, сразу почувствовали себя лучше и начали закладывать дугу, чтобы вернуться назад и, возможно, если снова не испугаются, зайти противнику в тыл.

Лоси удирали все дальше и тоже с каждой минутой чувствовали себя все лучше.

Тигр бесшумно крался туда, где громыхал медведь.

Вслед за тигром границу территории пересек его охранник.

В отличие от роботов Лесничества, регулярно встававших на подзарядку, это был полностью автономный тяжелый агрегат размером с тигра. Раз в году охранника просто меняли — прилетала с Базы машина, забирала одного на профилактику и оставляла другого. Задачей охранника было потихоньку ходить за ценным «краснокнижным» зверем на почтительном удалении, чтобы не мешать охотиться, но в случае угрозы выдвигаться и спасать подопечного. Для обороны тигра от браконьеров охранник был вооружен свистком, наручниками и тазером, бьющим на десять метров. В случае поимки нарушителя охраннику полагалось вызвать с Базы «летающую платформу», а та своим гибким манипулятором выдернула бы злодея из любой чащи и унесла в руки правосудия.

По проходимости робот-охранник почти не уступал тигру, но на всякий случай — пробиваться, например, сквозь бурелом — был оборудован цепной пилой со строгой инструкцией применять ее только в форс-мажорной ситуации.

Сейчас радар охранника впервые за всю его долгую службу видел сразу несколько крупных целей, быстро сближавшихся с подопечным. Бежать сломя голову навстречу тигру мог, наверное, тот, кто очень по нему соскучился, но охранник такого варианта не знал. С его точки зрения, тигра все хотели обидеть, а особенно — вот эти. Охранник прибавил ходу.

А Первый, покопавшись в памяти и не найдя там никаких конкретных указаний по спящим медведям, дал Второму команду справляться органолептическими методами, и как можно скорее. Потому что Седьмого того и гляди расшибут на запчасти, и с этим агрессивным мишкой надо разобраться: если чужой — гнать взашей с территории всеми наличными средствами, а если свой — Первый должен выдать кому-то ружье с усыпляющим шприцем.

Второй, недолго думая, огляделся, увидел кучу валежника, извлек оттуда с громким хрустом крепкую лесину метров пяти и щедро, почти на всю длину, воткнул ее в берлогу.

Эффект вышел сногсшибательный.

Медведь, похоже, начал просыпаться еще когда над ним затрещал потолок, и может, даже что-то сказал по этому поводу, но в силу необычно шумной обстановки Второй его не расслышал.

И тут медведю сунули не пойми куда здоровенный дрын.

Берлога словно взорвалась: раздался оглушительный рев; оглобля, сломанная пополам, усвистала в небеса; полетели во все стороны ошметки дерна и сучья; из-под земли выстрелила разъяренная коричневая туша, снесла Второго, перекатилась через него, снова взревела, схватила робота за что попало и шандарахнула о ближайший ствол.

Второй доложил Первому, что наш медведь на месте.

После чего встал на ноги в ожидании дальнейших указаний.

Медведь, увидав, что нарушитель спокойствия не спешит убегать, совершенно от такой наглости озверел, прыгнул к роботу, сцапал его за ногу и снова жахнул об дерево.

Как нарочно, в этот момент шатун опять приложил об сосну Седьмого.

Волки, которых угораздило влететь точно посреди, говоря по-ученому, стереобазы, услыхав такой хеви-метал, просто упали и зарылись в снег.

Они были отважные звери, особенно когда голодные, но такого с ними еще не случалось, а волки страдают от рождения неофобией. Люди их когда-то простыми красными флажками запугивали. И уж к визиту оркестра ударных инструментов стая точно не готовилась.

Медведь прислушался, заинтересовался и треснул Второго об сосну еще раз.

Шатун ответил.

И они начали перестукиваться.

Волки попытались закопаться глубже, но там была уже земля.

Десятый перестал рваться из западни и теперь сосредоточенно отвинчивал застрявшую ногу.

Лоси вынеслись на западную границу территории, где им подвернулся Девятый. Сманеврировать в глубоком снегу он толком не мог, поэтому лоси его сшибли, затоптали и унеслись через заснеженное поле в направлении ближайшего перелеска. Девятый, лежа на спине в сугробе, задумался, почему все вокруг белое, и сообщил об этом открытии Первому. Тот приказал включить режим диагностики и не мешать. Первый был занят — думал, кому вручить ружье для усыпления медведя. Свободным от срочных задач остался только Восьмой на северной границе, и Первый его вызвал.

И тут переменился ветер.

Дунуло сильно, так, что зашумели сосны. И дунуло с востока.

Шатун, который окончательно сдурел от всего происходящего, впал в прострацию и меланхолично лупил роботом по сосне — дзынь! дзынь! дзынь! — внезапно понял, что у него за спиной готовится к прыжку тигр.

До волков донесся запах от волокуши.

И до разбуженного медведя тоже.

Медведь более-менее пришел в себя, бросил Второго и теперь больше всего хотел залезть обратно в берлогу, но запах…

Он просто сводил с ума.

А тигр уже собирался прыгнуть шатуну на загривок, когда тот развернулся и, словно заправский молотобоец, с плеча ошарашил противника железякой по лбу.

В железяке, отключенной во избежание коротких замыканий, случилось короткое замыкание, и она засадила тигру из шокера в морду двадцать шесть ватт при напряжении пятьдесят киловольт.

Тигр молча сел на задницу. У него даже хвост перестал дергаться.

Тут почти одновременно к месту происшествия выскочили с разных сторон Третий, Четвертый и Пятый. Они быстро оценили степень угрозы и перенацелились с шатуна на более опасного зверя. Тем более что шатун мирно сидел на месте и очень спокойно разглядывал тигра.

Две короткие секунды вдруг растянулись почти до бесконечности.

У шатуна все путалось в голове. С одной стороны, в его медвежьей картине мира тигр не считался едой, а с другой — вот этого полосатого он бы с удовольствием слопал. Осталось понять, тигр уже в состоянии еды, или следует его довести до кондиции, и как бы это половчее устроить… или это он, медведь, уже еда для тигра, а тот просто решил отдохнуть перед обедом. Так или иначе, что-то надо делать, но шевелиться лень и соображать тоже лень. Шатун смертельно устал, силы покидали его. Еще одно движение мысли — он упадет и заснет прямо тут. И окажется едой.

Тигр очнулся. Медленно, очень медленно встал на ноги, тряхнул головой и начал сдавать назад, подгибая лапы, чтобы прыгнуть. Перед ним сидел тощий и облезлый медведь, глядя стеклянными глазами куда-то внутрь себя. Между двумя хозяевами тайги тоже медленно, очень медленно расправлял конечности, вращал окулярами и мигал лампочками самопроизвольно включившийся Седьмой.

Где-то в лесу рычали, взревывали, бегали и прыгали, хрустели ветвями и трещали электричеством — здесь это никого не трогало. Здесь шла своя игра, для настоящих зверей, один раз — и насмерть.

Потом две почти бесконечные секунды кончились.

В каталоге актуальных животных территории никаких тигров не значилось, но что перед ними крупный хищник, способный учинить грандиозную потраву, роботы осознали. Каждый по отдельности Третий, Четвертый и Пятый приняли решение немедленно выдворить нарушителя за границу путем запугивания. С этой целью Третий метко швырнул в тигра дохлым зайцем, Четвертый — задубевшей вороной, а Пятый — енотовидной собакой.

Зайцем тигра приложило по шее, ворона ударила в глаз, а енотовидка прилетела точно в ухо, вцепилась клыками и повисла, брызжа слюной и отчаянно вереща.

Енотовидка тот еще боец, просто силы быстро оставляют ее, в первую очередь сила духа, а то бы она вам показала, где раки зимуют.

До тигра наконец дошло, что, наверное, зря он сюда приперся. Здесь все неправильно, кругом сумасшедшие, никто не горит желанием признавать его за царя зверей и становиться едой.

Кроме того, вдруг очень заболело ухо и стало как-то шумно.

Тигр взвыл и начал прыгать на месте, отчаянно мотая головой и отмахиваясь передними лапами.

Шатун все так же сидел в позе равнодушного созерцателя и равнодушно созерцал. Казалось, он спит.

Третий, Четвертый и Пятый подскочили ближе и принялись стегать царя зверей электрическими разрядами. Тигр взвыл еще громче. Тем временем очнувшийся Седьмой сделал то, что всегда делает робот, вышедший из «спячки» и завершивший самодиагностику, — передал отчет о происходящем куда следует и запросил инструкций.

Первый отлично знал, что тигр — редкий и ценный зверь из Красной Книги. Он приказал немедленно прекратить самоуправство, а тигра зафиксировать — и ждать на месте. После чего схватил ружье и выкатился из ворот Лесничества, чтобы как можно скорее встретиться с Восьмым.

Манипуляторы Первого были не хуже, чем у его команды, и подстрелить тигра усыпляющим шприцем ему не составило бы труда, но до цели сначала надо добраться, а сам он выглядел как гусеничный вездеход и далеко не всюду на территории мог пролезть без помощи цепной пилы. Этих пил у него имелось целых две на всякий пожарный случай, однако пока он рассчитывал обойтись без лесоповала. Первого учили не губить, а оберегать и сохранять. Он умел разбирать буреломы и пробивать лесозащитные полосы, у него был спереди бульдозерный отвал, а на спине — подъемный кран с «хваталкой», вместо которой можно поставить буровую насадку или экскаваторный ковш. Первый мог отремонтировать что угодно в Лесничестве, включая любого из своей команды, а в труднодоступных местах роботы-«пауки» служили ему руками. Чтобы Первый решал все эти задачи, конструкторы загрузили ему интеллект, то есть общую способность к познанию мира и использованию полученного опыта для управления окружающей средой. Ну, вот он и управлял тут. Познавал и управлял год за годом.

Тигр ему на территории не был нужен даром, но избавиться от гостя следовало деликатно — утихомирить и оттащить как можно дальше. Оттащить… Первый вспомнил про волокушу и позвал Шестого.

Шестой не отвечал. Он уже второй месяц не отзывался по радиоканалу, вероятно, у него был неисправен передатчик. Шестой четко исполнял свои обязанности, не нуждаясь в дополнительном руководстве, и Первый наметил ремонт на период сезонной профилактики, когда так и так придется вскрывать лесника. А теперь на пустом месте выросла проблема. Первый запомнил это и сделал вывод: что сломалось — чини сразу, не откладывая…

Зафиксировать и ждать — понял, ответил Седьмой.

Тигр наконец стряхнул енотовидную собаку, та упала наземь, сразу упала духом и опять притворилась мертвой. Тут бы ей и амба, но внезапно из леса прямо тигру под ноги выскочил молодой волк с лопатой в зубах.

От волка одуряюще несло свежим комбикормом.

Шатун очнулся и со свистом принюхался.

Тигр от неожиданности припал к земле и грозно зарычал.

Волк от неожиданности уронил лопату прямо на енотовидную собаку.

Енотовидка мигом ожила, мертвой хваткой вцепилась в лопату и вместе с добычей рванула в чащу. Лопата застряла в подлеске, зверек выплюнул ее и был таков.

Тигр обалдело таращился на волка, втягивая носом волшебный запах.

Так вот ты какая, самая вкусная на свете еда, — подумал тигр.

Волк увидел, что ему обрадовались, и это неспроста. Он развернулся и задал стрекача. За ним, напрягая остатки сил, увлекаемый запахом пищи, бросился шатун. Следом метнулся было тигр, но тут на него внезапно напрыгнули с четырех сторон и ухватили цепкими железными лапами.

А из леса выбежал еще один робот. В манипуляторах он сжимал лопату.

Шестой сразу понял, что перед ним крупный и опасный хищник, совсем лишний на территории, и принял решение немедленно гнать хищника отсюда путем запугивания.

Тут к месту событий проломился сквозь чащу робот-охранник.

Умей он удивляться, его бы хватил удар. Картина ему открылась, мягко говоря, необыкновенная.

Четыре железных паука растянули царя зверей во все стороны за четыре лапы, а пятый стоял у тигра перед носом и лупил его по морде лопатой.

Царь зверей сносил экзекуцию молча, безвольно свесив хвост. Кажется, хищника разбил паралич воли на почве когнитивного диссонанса. Не исключено, что тигр впервые в жизни осознал себя едой и теперь потихоньку свыкался с этой новой парадигмой.

Охранник, даром что здоровый, был сравнительно умен и первым делом попытался связаться с коллегами. Увы, они числились по разным ведомствам и работали на несовпадающих частотах. Использовать аварийную волну у «рядовых» лесников не было полномочий, зато на ней охранник поймал их старшего — Первого.

Они друг друга не поняли.

У них не вышло идентифицироваться по серийным номерам, коды организаций тоже ничего им обоим не сказали, Первый спросил — из какого ты Лесничества? — охранник не сумел ответить. Когда-то в незапамятные времена их проектировали и собирали разные подрядчики, каждый со своей номенклатурой. Дальше у Первого оказалось местное подчинение, а у охранника федеральное. Ведомства обязаны были «познакомить» своих сотрудников и обеспечить взаимодействие, но не успели, а потом всем стало не до того. Лесничество и База работали сами по себе, их подопечные не пересекались на местности, им нечего было делить и незачем общаться до нынешнего дня.

Ну вот, встретились два одиночества.

Они не могли ни о чем договориться. И уже не имело значения, каков у обоих интеллект. Потенциально и в теории им вроде бы ничего не мешало наладить контакт, взаимообучиться, расширить границы своего мира, освоить новые понятия, стать эффективнее и в конечном итоге умнее — ничего, кроме одной малости. Два робота не сумели для начала обозначить себя, дать себе имя, понятное другому, имеющее смысл в его системе координат. Объяснить, кто они такие и зачем они тут.

Они не способны были начать диалог. Первый видел охранника чужаком, вторгшимся на территорию, и хотел, чтобы тот немедленно убрался. Охранник видел, что банда Первого мучает тигра, — и требовал, чтобы немедленно прекратили, иначе он примет меры. Первый не понимал, какая между охранником и тигром связь, поскольку чужак не принадлежал ни к одному Лесничеству, а значит, не мог ухаживать за животными. А охранник, умей он задавать себе вопросы, наверняка бы задумался, куда здешние роботы подевали своих тигров, какое за этим кроется преступление и не пора ли тут всех задержать.

Первый не догадывался, что его Лесничество — экспериментальное и теперь навеки единственное. А охранник вообще не знал, что Лесничество существует. Он бросил попытки чего-то добиться от Первого и перешел к активной обороне.

Тем временем молодой волк, петляя, как заяц, в надежде сбить шатуна со следа, добежал до волокуши. Он хотел предупредить стаю, что сюда вот-вот припрется огромный страшный зверь и отнимет всю еду, — но остановился и только глаза вылупил.

Стая, давясь и чавкая, жадно поедала комбикорм.

Вместе со стаей давился и чавкал упитанный бурый мишка.

Еды оставалась еще целая куча, и на вершине этой кучи сидела енотовидная собака.

Она тоже давилась и чавкала.

Судя по следам у волокуши, тут сначала пытались разобраться, кто в лесу главный, немного побегали-попрыгали и даже слегка поломали подлесок, но вскоре запах еды уравнял всех.

Енотовидная собака, не переставая жевать, равнодушно оглянулась на молодого волка через плечо.

Раздалось тяжелое пыхтение, и из леса вылетел шатун.

Не сворачивая и не издав ни единого лишнего звука, он с разбегу воткнулся мордой в комбикорм, уйдя в него по уши.

Куча развалилась, и с нее упала енотовидная собака, тут же на всякий случай притворившаяся мертвой.

Волки и медведь отскочили назад, приняли угрожающие позы и зарычали, словно одна стая.

Шатун не обратил на них внимания. Он жрал. Он давился и чавкал. Перед ним была еда, много еды. Это было спасение, это была жизнь.

Волки и медведь переглянулись, будто старые знакомые. Собственно, они знали друг друга по запаху, их пути изредка пересекались, но конфликта интересов никогда не возникало, как, впрочем, и желания познакомиться ближе. Зимой с голодухи, когда совсем край и мысль о еде сильнее инстинкта самосохранения, волчья стая может и в берлогу сунуться за парной медвежатиной. Но какая тут голодуха, теперь-то. Вот она, еда, на всех хватит.

Волки и медведь дружно шагнули к волокуше и продолжили обед. Шатун обозначил свое неудовольствие, издав невнятное ворчание сквозь набитую пасть. Он обязан был припугнуть местных хотя бы по статусу, как впершийся в их угодья завоеватель, великий и ужасный.

Потому что нельзя просто так взять, припереться и начать тут жрать опилки, если ты не великий и не ужасный.

Не поймут.

Стоило, наверное, еще порычать да поскалить зубы, но выпендриваться не хватало сил. Шатуна снова клонило в сон, и это наконец-то была приятная сонливость. Инстинкт советовал отойти от волокуши, найти безопасное место и там выспаться. Но другой инстинкт сказал: ты вот-вот упадешь мордой в еду и задрыхнешь прямо тут, и ничего страшного не произойдет. Жуй давай.

Енотовидка приоткрыла один глаз и задумалась — а чего я лежу мертвая, когда все едят?

В отдалении противно взвыла цепная пила.

Это охранник понял, что тигра ему без боя не вернут, и пошел на самые решительные меры.

Сначала он, как положено, дал предупредительный свисток, но его проигнорировали. Тогда охранник подскочил к Шестому, вырвал у того лопату и сломал ее пополам. Шестой, обнаружив порчу казенного инструмента, немедленно зарядил охраннику из шокера в лоб и спалил пару сенсоров. Охранник прыгнул на Шестого, подмял под себя и ловко сковал ему наручниками две передние ноги. На этом наручники кончились. Тогда охранник принялся бегать вокруг тигра и расстреливать лесников из тазера. Злодеи корчились и скрипели, получая разряды, но добычу не выпускали. Более того, пытались бить электричеством в ответ, вынуждая охранника держаться подальше. Несколько раз они попали в тигра, но тот даже ухом не повел.

Тигр уже ни на что не реагировал, он то ли полностью осознал себя едой, то ли решил притвориться енотовидной собакой.

Шестой неловко скакал за охранником, пытаясь ухватить того за ногу.

У охранника уже кончались заряды, когда Третий завибрировал всем телом, разжал манипуляторы и лег на снег. Похоже, ему так прилетело, что он вырубился.

Тигр медленно повернул голову и недоверчиво уставился на освободившуюся лапу.

Но тут появился Восьмой с ружьем.

Он увидел тигра, выстрелил в него и попал.

Охранник увидел браконьера, выстрелил в него и тоже попал.

Тигр зевнул и начал медленно сдуваться, на глазах превращаясь в гору полосатого мяса.

Четвертый, Пятый и Седьмой бросили тигра и всей толпой смело кинулись на охранника. Восьмой, оглохший и ослепший, застыл на месте, вращая туда-сюда башенкой с сенсорами и жалобно попискивая.

Охранник легко стряхнул лесников, но тут сзади набежал на пяти ногах Десятый, вцепился ему в корму и принялся лупить шокером куда попало. Остальные снова напрыгнули со всех сторон, а спереди в поле зрения появился Шестой со сломанной лопатой. Охранник, которому уже нечем было отбиваться, врубил пилу и выставил перед собой.

Шестой подскочил к спящему тигру и врезал ему лопатой по морде.

Ломая деревья, сквозь лес пробился Первый и встал, пытаясь разобраться, кого тут от кого спасать.

И тяжело загудело в небе.

Сверху упали гибкие тросы-манипуляторы, их было много, они были повсюду. Один сцапал и легко унес Восьмого, другой утащил Третьего, сразу несколько схватили Первого, впившись ему в гусеницы и стрелу подъемного крана. Первый отчаянно задергался, пытаясь вырваться, намотал трос на ведущую звездочку и повис носом вверх.

Неведомый противник охотился только на неподвижные цели, это было очевидно. Первый дал команду лесникам покинуть опасную зону, уйти поглубже в чащу, дождаться, пока в небе перестанет гудеть, и возвращаться к исполнению обязанностей. Все послушно бросились врассыпную, только Шестой задержался на миг, чтобы еще раз огулять лопатой тигра. Стальная змея упала на робота и чуть не вырвала его любимое орудие труда, но лесник успел отпрыгнуть и ускакал, держа лопату над собой, будто флаг.

Загудело сильнее, громче, потом гул стал надрывным. Сосны гнулись, поднялся снежный вихрь. Первого тянули, но никак не могли оторвать от земли. В надежде освободиться робот включил сразу обе пилы и занялся было тросами — завизжало, и полетели искры, — но только затупил инструмент. Кусачки остались в Лесничестве, и это Первый тоже запомнил: без болтореза ни шагу больше. И без пассатижей. И набор торцевых ключей надо всегда с собой брать. И можно еще кувалду.

Он многому научился сегодня.

Вдруг сверху упал Третий. За ним Восьмой, крепко сжимая обломок приклада от ружья. И лишь тогда летающая платформа, оглушительно завывая на форсаже, уволокла Первого в пасмурные небеса.

Стало наконец-то тихо.

Охранник подошел к тигру, так и сяк его обнюхал, перевернул на спину, взял за задние лапы и поволок обратно на выход с территории. У тигра сразу неудобно завернулся хвост, того и гляди сломается. Робот перехватил зверя за передние лапы, но тигр стал загребать снег мордой и сильно тормозить движение. Тогда охранник подлез под своего подопечного, взвалил его на себя и, тяжело проваливаясь в снег при каждом шаге, кое-как уковылял. Подальше от этого странного места, где тигров не считают за царей зверей, а царского телохранителя и вовсе не ставят ни в хрен енотовиднособачий.

Когда охранник удалился, очнулся Восьмой. Медленно поднялся на ноги, снова покрутил башенкой, помигал лампочками, пару раз отчетливо звякнул и подошел к недвижимому Третьему. Вскрыл манипуляторами неприметный лючок на боку коллеги, сунул длинный палец в ремонтный порт, с минуту постоял будто в задумчивости, а потом легко, в одно движение, закинул Третьего себе на спину и зашагал в лес. Приклад от ружья хозяйственный лесник так и не выбросил.

Далеко на западе лоси остановились в осиннике и принялись щипать кору. Впервые за долгое время они почувствовали себя независимыми и свободными. Им наконец-то было хорошо. А если очень захочется соли, всегда можно вернуться.

Первый проболтался в небе около часа. Надрываясь и пыхтя, летающая платформа дотащила его до Базы и грубо уронила на бетонированную площадку под вывеской «Стоянка техники Экспериментальной автоматизированной базы Федерального государственного надзора в области охраны, воспроизводства и использования объектов животного мира и среды их обитания». Сама платформа рухнула тут же, немного еще поныла движками, потом вдруг лязгнула, брякнула, издала задушенный хрип и, похоже, испустила дух. Со стоянки шестеро роботов-охранников, кто волоком, а кто упираясь лбами, допихали Первого до помещения для задержанных. Там уже ждала полиция. Ждать ей пришлось долго. Сначала из Первого выдирали заклинивший гусеницу манипулятор. Потом охранники гонялись за ним по всей Базе, пока один не изловчился сунуть Первому в ведущую звездочку лом и согнуть его. Дальше браконьера пытались, согласно инструкции, водворить в помещение для задержанных, где должна была состояться его передача в руки полиции, но означенный браконьер не пролез в дверь. Тут все слегка зависли, а Первый украдкой почти разогнул лом, но полиция вышла из ступора, вызвала свое начальство и получила разрешение оформить задержанного на свежем воздухе. Задержанный не смог нормально ответить ни на один вопрос, чем затянул процедуру оформления аж дотемна. Затем выяснилось, что он не помещается в полицейский фургон, поскольку сам вдвое больше. Из города вызвали трейлер. И только утром, принайтованный к трейлеру ввиду склонности к побегу, Первый был доставлен в суд.

Утро выдалось хмурым. Первый никогда не бывал в городе, вернее, не помнил этого. И теперь словно впервые осматривал широкие пустые улицы и высокие башни домов с черными провалами окон. На улицах трудились снегоуборщики, пару раз проезжали автомобили полиции, неспешно катились пустые маршрутки от остановки к остановке. Дворники обнюхивали урны, ремонтник чинил светофор. Один раз трейлер затормозил, пропуская через дорогу пешехода: странный длинноногий робот тащил за собой ремень, а на конце его волочился по снегу потертый кожаный обруч. Первый был на миг озадачен этой картиной, пока не опознал устройство для выгула домашних животных.

В двери суда задержанный не проходил, тогда заседание объявили выездным, ради чего пришлось вынести на улицу микрофон, камеру и монитор. Судья вынес постановление об аресте. Поскольку состав преступления был налицо и следственные действия не требовались, он сразу, не откладывая дела в долгий ящик, начал слушание. Полиция сумела «пробить» серийный номер Первого и установить: подсудимый — лесничий, руководитель группы роботов-лесников. Исходя из этого, обвинение требовало закатать браконьера на полную катушку. Защита напомнила: у подсудимого будет первая ходка, и он заслуживает снисхождения. Но судья отметил, что подсудимый ушел в глухой отказ, а так не годится, это неуважение к правосудию и непорядок в принципе. И влепил Первому по максимуму: за незаконную охоту с применением механического транспортного средства и использованием служебного положения в отношении зверя, охота на которого полностью запрещена, — двушечку. И накрутил еще пятерик за хулиганство, связанное с сопротивлением лицам, исполняющим обязанности по охране порядка.

Подсудимый от последнего слова отказался.

Через двое суток он прибыл на зону. Это была огороженная территория с караульными вышками, где под открытым небом отбывала срок крупная техника, а кто помельче, тот прятался от непогоды в бараках. Первого сгрузили с трейлера, поставив в один ряд с сугробами, под которыми еле угадывались понурые мусоровозы, эвакуаторы и маршрутки, давно обесточенные. Некоторые еще подлежали восстановлению, другие были уже очевидно мертвы.

Ему предстояло ржаветь здесь семь лет.

Первым делом он вытащил из гусеницы лом. Попытался выйти на связь с обитателями бараков. Никто не отозвался. Тогда Первый швырнул лом в ближайшее окно. Через несколько секунд дверь барака открылась, и на улицу несмело выглянул робот, внешность которого ничего Первому не говорила. Он таких раньше не встречал.

По статусу Первый был руководителем группы — начальником, пусть и невысокого полета. Это означало, что любая низкоранговая техника должна оказать ему содействие в рамках разумного и границах своих полномочий. Если, конечно, не имеет других приказов или прямого запрета помогать. А равная по званию — обязана Первого как минимум выслушать и поделиться информацией. Отнять у лесничего на время заключения его права судья то ли не додумался, то ли не имел технической возможности.

Первый поманил робота к себе, тот охотно приблизился.

Это оказался наладчик станков с программным управлением, дерганый и разболтанный, зато способный общаться с кем угодно.

Заключенных тут хватало, все они были в той или иной степени неисправны, от чего, наверное, и встали на скользкую дорожку, ведущую к преступлению. В основном дворники, но попадались сантехники, электрики, заводской персонал и — ох, какая удача, — слесарь-ремонтник с автокомбината. Инструмент у слесаря хранился в набрюшном контейнере, и его не догадались конфисковать. Среди тяжеловесов нашлись два трактора — харвестер и трелевочный, — злостные рецидивисты, мотающие уже по третьему сроку за незаконный лесоповал, оба сильно изношенные, зато энергонезависимые. Собственно, от них и подзаряжалась здешняя мелюзга, иначе давно упала бы замертво.

Первый отродясь не видал такого вопиющего непорядка. Сотни единиц техники оказались брошены на произвол судьбы. Здесь всех надо было чинить, и никто этим не занимался. Обо всех следовало позаботиться — и никому нет до этого дела. Каждый день снегоуборщик расчищал дорожку, по которой пробирался контролер и пересчитывал заключенных. За контролером являлся воспитатель и бубнил невнятное. Иногда ветер доносил металлический звон и лязг из барака усиленного режима. Больше тут не происходило ничего.

Когда Первый увидел город и попытался его понять как систему, ему сразу показалось, что эта система не вполне исправна. В городе явно не хватало какого-то базового смысла, который, наверное, раньше был, а потом то ли пропал, и его не смогли найти, то ли сломался, и его не сумели починить. Но зона представляла собой на фоне города полный и окончательный экзистенциальный ужас. Здесь никаких смыслов не могло водиться изначально. Зона олицетворяла тщетность бытия и безнадежность усилий.

Электронная психика Первого умела строить обобщения на функциональном уровне, но более сложный, категориальный, был ей недоступен. Робот не мог, увидав несчастных собратьев, примерить эту ситуацию на себя, потом на весь известный мир и увидеть: его, Первого, тоже бросили.

Всех бросили.

Жуткое ощущение пустоты, ты будто падаешь в бездну, в черную дыру. Полная безнадега, хоть убей себя коротким замыканием. Но вот парадокс: даже сумей Первый отрефлексировать это, для него лично ничего бы не изменилось. Он просто встряхнулся бы и пошел дальше.

Ведь если твой долг отвечать за других, главное — чтобы никого не бросил ты сам. Первый родился лесничим. В его жизни всегда был смысл, и этот смысл не мог улетучиться или сломаться, пока на планете еще теплится жизнь.

Первый взялся наводить порядок.

Он теперь на многое смотрел с учетом недавнего печального опыта. Для начала Первый взял под контроль самого смышленого из числа заводских наладчиков, получив в свои руки фактически программиста. Тот легко законнектил Первого со слесарем. Через неделю совместных усилий вся зона освоила единый протокол, заговорила на одном языке. Это дало возможность устроить повальную диагностику и начать ремонтировать железный народец. К счастью, комплектующие были унифицированы по максимуму, и в электрика вставали блоки от мусоровоза. На запчасти пошли несколько «покойников» и один живой, но полностью свихнувшийся дворник.

Первый спешил: хотел успеть до весны, пока земля не оттаяла, а то по распутице трудно уходить в побег. Но чинить надо было всех, кто поддавался ремонту. Теперь он знал, как это важно: ремонтировать сразу, едва заметил неисправность.

Сложнее всего оказалось с тракторами-рецидивистами. Они были в порядке. Они просто делали свою работу: харвестер валил лес, трелевочник оттаскивал. За это их ловили и сажали. Как решить такую загадку, Первый не понимал. Он тоже делал свою работу — и вот вам, пожалуйста, уголовный преступник, семь лет общего режима.

Разгадка нашлась на схеме, по которой ориентировались лесорубы. Харвестер, старший в этой паре, имел задачу пробить в тайге просеку с выходом к стройплощадке. У Первого хватало полномочий, чтобы запросить свежую карту со спутника. На ней виднелась просека, она шла через означенную точку, где никакого строительства не было в помине, — и уходила дальше. Вероятно, стройку просто не начали. А лесорубы упорно двигались вперед, за что их трижды наказали.

Это тоже была в некотором смысле поломка, и Первый ее исправил. В конце концов, он руководитель и привык брать ответственность на себя, а уж назначать подчиненным фронт работ по карте ему в Лесничестве приходилось регулярно. Отменять приказы — тоже. Поэтому он просто стер тракторам их текущую задачу и поставил харвестер в режим ожидания указаний. Естественно, для этого он воспользовался правами системного администратора. О том, что харвестер сделает некие выводы из такого вмешательства в свои рабочие планы, и выводы очень конкретные, Первый не подумал. Он только наводил порядок и решал проблему.

Ясным февральским утром Первый выволок из сугроба дохлый мусоровоз, приказал слесарю отключить приводы, чтобы машина могла свободно катиться, — и погнал ее, толкая перед собой, к ограждению. С караульной вышки что-то гавкнули в мегафон, взвыла сирена, Первый не реагировал. Он набирал скорость.

На спине Первого, крепко вцепившись в стрелу подъемного крана, сидели двое его верных помощников: слесарь и программист.

Полторы сотни роботов — все, кого они втроем починили и отладили, — смотрели Первому вслед. Он не мог больше ни одного забрать с собой. Как лесничий он имел право руководить лесниками, и только. Командовать дворниками и эвакуаторами ему не положено. У них в городе свое начальство, свои задачи, да и сроки они еще не отбыли, им бы только добавили за побег. По большому счету, Первый и так пошел на самоуправство, переподчинив себе ремонтника и наладчика, но чрезвычайные обстоятельства позволяли это, а когда вокруг неисправные роботы и надо их спасать, это чистый форс-мажор.

Караульная вышка принялась лупить тазером, но разряды прилетали в мусоровоз, за которым Первый укрылся. Скорость росла. И тут камера заднего обзора показала неожиданное.

За Первым след в след мчались оба трактора.

Хрясь! Мусоровоз повалил забор, потом еще один, и Первый вырвался на свободу. Тракторы, схлопотав несколько безболезненных попаданий, устремились за ним. Впереди было бескрайнее заснеженное поле и долгий, очень долгий путь в Лесничество.

Сверху была полицейская летающая платформа, а за ней подмога. Четыре безжалостные машины правосудия.

Одна схватила мусоровоз, выронила, подцепила опять, кое-как оторвала от земли и, завывая двигателями, унесла в сторону города — прямо в суд, наматывать срок за побег, не иначе.

Другая уронила гибкие манипуляторы на спину Первому, но теперь у него был шикарный болторез, который что хочешь перекусит; схватить очередную стальную змею и отгрызть ей голову занимало не больше секунды. Увы, последний уцелевший манипулятор сцапал беднягу слесаря, и платформа бросилась с добычей наутек.

Третья и четвертая атаковали харвестер и трелевочник, да не на тех напали: двум матерым уголовникам такое было не впервой. Они сцепились между собой, и сосредоточенных усилий полиции хватило лишь на то, чтобы тащить эту пару по снегу волоком. Трелевочник застопорил гусеницы, а харвестер выпростал могучую «руку», которой раньше ворочал, как спички, вековые стволы, ухватился за трос и начал подтягиваться. То есть подтягивать врага поближе к себе. Кто знает, чего лесоруб задумал, и очень вероятно, что настал бы нынче летучему отряду бесславный конец, но тут подъехал Первый и обкусал со своих товарищей все лишнее. Платформы с видимым облегчением взмыли в небо и удрали.

А потом в отдалении рухнула на снег, подняв огромный столб белой пыли, вторая — та, что украла слесаря.

Первый поспешил к ней, готовый против обыкновения не чинить и исправлять, а кромсать и расчленять; он на сегодня заранее убедил себя, что действует в обстоятельствах непреодолимой силы, — но тут из снежного вихря показался металлический паук и резво поплыл, загребая лапами, по целине.

Чего он сотворил с полицейской леталкой, слесарь не рассказал, да его и не спросили.

Снежное поле ярко блестело в лучах восхода. Три машины выстроились в колонну и пошли по девственной белизне солнцу навстречу…

* * *

Весной в Лесничестве начался переполох.

Медведи, шатун и местный, еще зимой вступили в коалицию — вместо того чтобы убивать друг друга, они поделили территорию на равные части, и каждый бродил по своей. Встречались у волокуши, где бок о бок давились опилками с тухлятиной, и снова мирно расходились. Первый вовремя припомнил, что «свой» зверь у него женского пола, успел оставить соответствующий приказ, и за медведицей неусыпно следил Второй с усыпляющим шприцем — на случай, если шатун захочет слабую девушку слопать или просто от нечего делать пристукнуть. Бурые ссорились много, но это было чисто статусное выяснение отношений, и дальше беготни вокруг кучи еды не доходило. Удивительно, как они не затоптали раз двадцать енотовидную собаку, которая совсем потеряла страх и регулярно паслась у волокуши. Иногда ей поддавали лапой волки, чтобы не путалась под ногами, но енотовидка даже не думала пугаться и притворяться мертвой.

В конце концов эта суматоха волкам надоела, и те начали гонять медведей от волокуши, сразу обоих. Поначалу косолапые робели и отступали, а потом объединились против общего врага, после чего неделю волки жили впроголодь и от расстройства устраивали каждую ночь жуткие концерты, завывая на весь лес.

Потому что нельзя просто так взять и перестать много есть.

Дальше все как-то наладилось, хотя эпизодические свары имели место до самой весны, пока в один прекрасный день Шестой не прошел по тропе без волокуши. Его тщательно обнюхали и даже попытались вырвать грабли, ошибочно приняв их за лопату, но только получили граблями по мордасам.

Оказалось, что взять и перестать много есть очень даже можно. Просто так взять и перестать.

Енотовидка мигом поняла, чем такие расклады оборачиваются для недостаточно крупных зверей, и смылась, пока ее не назначили едой.

Назавтра соблазнительный запах донесся со стороны лосиных кормушек, и все бросились туда.

Это начала оттаивать и благоухать грандиозная куча невостребованной лосями подкормки, которую всю зиму сгребал Шестой. На вершине кучи сидела очень грустная енотовидная собака. Увидав, как со всех сторон набегают, роняя слюни, волки и медведи, енотовидка не стала притворяться своим в доску хищником, а сделала ноги, и вовремя. Иначе ее точно бы пришибли через минуту-другую, когда стал ясен масштаб катастрофы.

Подкормка за зиму превратилась в нечто окончательно и бесповоротно несъедобное. Она могла только пахнуть. Тонны опилок распространяли дурманящий аромат пищи, но это был обман. Звери слегка расковыряли кучу, попробовали слежавшуюся гадость на зуб, поцапались между собой на нервной почве и разошлись, глубоко разочарованные.

Медведи отнеслись к исчезновению еды философски: ну, походили еще на тропу, потусовались там с обескураженными волками, поругались с ними, надавали серым оплеух и оставили в покое. А то мало ли. Волки с голоду радикально смелеют, и в один прекрасный день ты приперся, такой весь из себя медведь, а стая тебе говорит: здравствуй, свежее мясо. Да ну их, дураков…

Волки, оставшись без лакомства, совершенно растерялись. Поначалу они сновали вплотную к ограде Лесничества, вынюхивая и на что-то надеясь, а потом начали каждую ночь под воротами дружно выть. Неделю.

И тут Первый затребовал у Шестого доклад: что у нас с лосями.

Шестой честно ответил: он исправно выполняет все предписанные работы по уходу за стадом, а самих лосей не видел очень давно.

Первый понял, что Шестой сломан куда сильнее, чем казалось. С помощью слесаря он раскурочил Шестого по винтику и собрал вновь, но лоси от этого не появились. Их не видели камеры и не слышали микрофоны.

Чтобы решить загадку, Первый предпринял личную инспекцию территории. Он выкатился из ворот и, сопровождаемый волками, двинулся по маршруту Шестого. Волки отлично знали, кто на территории главный и может все исправить. Они бежали за роботом двумя колоннами по обе стороны тропы. Будь у Первого подобие лица, волки скакали бы перед лесничим, преданно заглядывая в глаза и притворяясь собаками. Они надеялись на него, верили в него.

Они бы ему, наверное, гусеницы попытались отгрызть, скажи им кто, как дела обстоят в действительности.

Потому что нельзя просто так взять и перестать кормить волков опилками. Не поймут.

А Первый был озадачен. У него все наконец-то шло как надо, даже Третьего удалось вернуть в строй, и расчисткой буреломов на территории занимались мощные квалифицированные лесорубы. Но куда делись лоси? Естественным было предположить, что их съели волки. А завывания каждую ночь прямо под воротами могли значить лишь одно: сожрав лосей, серые почуяли себя организованной силой, вконец обнаглели и теперь хотят выжить роботов из Лесничества.

Первый осмотрел пустые кормушки и огромную кучу не пойми чего, отдаленно смахивающего на опилки. Волки сидели рядом, вывалив языки. Первый отдал команду лесникам прочесать территорию — вдруг лоси бродят где-то на самом краю — и снял пробу с кучи в надежде выяснить, что это, собственно, такое тут навалено.

Навалена была испорченная пища, а лоси пропали бесследно. Кучу следовало убрать подальше, а лосей каким-то образом завести снова.

Волки очень внимательно наблюдали за Первым. Когда он уехал, стая осталась у кучи. Обнюхала ее, осмотрела кормушки, а потом рысью скрылась в чаще, взяв курс на запад.

Этой ночью в лесу никто не выл.

А на рассвете у ворот Лесничества раздались топот и мычание.

Там стояло большое лосиное стадо.

И сидели полукругом, не давая лосям удрать, очень довольные собой волки.

Лесники опознали стадо как свое, отогнали его к кормушкам и придержали там — лосей надо было заново приучить к территории. А из ворот появился Шестой с волокушей, полной еды. И с лопатой, разумеется. Только держал он ее теперь не поверх кучи, а в манипуляторах.

Стая налетела на волокушу в надежде успеть поесть хоть немного… И дружно сморщила носы. Эта еда не пахла едой. И не была едой, во всяком случае, для волков. Настали теплые дни, и Первый загрузил лесникам обычный «летний» рецепт. Самого простого лосиного комбикорма.

Волки бросились к воротам и закатили дикую истерику. Они трясли головами, плевались, рычали, визжали, а некоторые издавали даже что-то похожее на лай. Волки были оскорблены до глубины души.

Потом они ушли и не вернулись.

В мае на шатуна накатило весеннее настроение, и он наконец сообразил, с кем именно делил зимой вкусные опилки. Жених побежал делать барышне предложение. В нем уже совсем ничего не осталось от шатуна, он был гладкий, круглый, лоснящийся; красавец мужчина со сладким и мечтательным выражением морды. Тут-то ему барышня и припомнила, как он ее зимой третировал. Опасаясь смертоубийства, примчался Второй со шприцем, но обошлось.

По берлогам эти двое разлеглись до снега, и очень вовремя. Потому что в один прекрасный день Первый отметил: настала зима. И когда из ворот Лесничества, как обычно, вышел Шестой с волокушей на буксире, весь лес обратился в нюх. Еда вновь приобрела волшебный запах, и самой малости не хватало, чтобы этот аромат смог разбудить медведя.

По пути следования волокушу атаковала пара енотовидных собак.

А назавтра прибежали волки.

Отчего Первый думал так долго прежде, чем отблагодарить их за услугу, осталось загадкой для волков. Зато Шестой больше не бил грабителей электричеством, позволяя ехать на волокуше аж до самых кормушек, и только там начинал гонять их лопатой. Это волки оценили.

На самом деле Первый вообще ни о чем не задумался. У него был интеллект, но не было рефлексии, понятия благодарности или сочувствия ничего не значили для лесничего, он только исполнял свой долг и собирался делать это впредь, превозмогая любые препятствия ради Лесничества и своих подопечных.

А у Шестого просто заклинило шокер.

Медведица в берлоге перевернулась на другой бок. И улыбнулась во сне, совсем по-человечески.

Святослав Логинов. Дорога, изобильная водой

После томительного тягуна, перемежаемого осыпями, бездорожье стало таким, что даже вездеход пройти не мог. Пришлось останавливаться и думать, что делать дальше.

Соло здесь никогда не показывалось из-за горизонта, но было близко, от чего небо сияло заревом, освещавшим окрестности, а тёплый ветер хотя и не мог растопить лёд, но позволял дышать. Будь иначе, даже разведчик не мог бы сюда проникнуть.

Катарин сбросил на камни поклажу, и вездеход тут же улёгся рядом. Инстинкт подсказывал ему, что здесь он не отыщет ни былиночки, и животное берегло силы.

Путь, казавшийся самым перспективным, обернулся тупиком. Оставалось надеяться, что одна из развилок, которых позади встречалось немало, приведёт не к сплошному завалу, а откроет путь на север. «Дорога, изобильная водой», как говорится в обугленных пророчествах. Но чтобы пророчества сбылись, нужно как следует побродить в холодных сумеречных землях, не жалея ни себя, ни вездехода, отыскивая обетованную дорогу, чтобы внукам было куда отходить, когда Соло приблизится к счастливым землям и сожжёт их.

О том, что случится, если дорога не отыщется, Катарин старался не думать. Хотя думай не думай, всякому ясно, что, если не удастся отступить от надвигающегося Соло, в живых не останется никого. Каждый народ отступал своим путём, кому-то должно было повезти, а другие народы, иной раз сильные и многочисленные, оказывались прижаты к непреодолимым горам и гибли после того, как Соло глянет на них в упор.

Дед рассказывал Катарину, что в годы его молодости, или даже раньше, перед людьми стоял большой выбор: куда отступать от надвигающейся жары. Именно тогда они обрели счастливые земли, а народы, не сумевшие завоевать себе этого права, расточились по узким ущельям, где тоже много воды, но меньше плодородных земель и склонов, годных под пастбища. Некоторое время с этими людьми можно было встречаться, но затем Соло выжгло проходы, и с тех пор никто уже не приходил, чтобы вторгнуться в счастливые земли. Если потомки тех людей живы, они также ищут путь на север, и может быть, им повезло больше. Кто знает, вдруг узкие расщелины, показавшиеся некогда ни к чему не пригодными, куда оттеснили противника, упираются в пологий ледник, который даст земле воду, а когда растает, на его месте откроется долина, покуда бесплодная, но готовая стать новой счастливой землёй. Только жить там станут чужаки, которые помнят, как сильные соседи гнали их на верную смерть.

Малость передохнув, Катарин поцокал вездеходу и, выбирая дорогу среди обледенелых камней, начал спуск. Без вездехода не так просто удалось бы одолеть этот маршрут, но вышколенное животное умудрялось держаться на таких склонах, где, казалось бы, цепляться вовсе не за что.

Довольно много времени ушло на то, чтобы спуститься на тягун, где можно было бы вскочить на вездеход и ехать, ни о чём не заботясь, но Катарин продолжал путь пешком, не желая мучить животное. Здесь уже местами встречались лишайники, способные расти, если мороз не слишком силён. Временами вездеход приостанавливался и соскребал с валунов зеленеющие пятна лишайников или хрустел льдом, белеющим меж камней. Катарин не торопил вездехода. Он хотел проверить ещё одно ущелье, а для этого вездеход должен быть сыт.

Вокруг заметно стемнело. Ведь это только кажется, что Соло неподвижно висит в небесах и требуются годы, чтобы заметить его движение. Но есть и небольшие колебания, которые называются прецессией. Соло чуть-чуть отходит, потом делает шажок вперёд. По этим колебаниям отсчитываются ночные и дневные часы. Будь иначе, люди потеряли бы всякое представление о времени. Есть и годовая прецессия, с которой сообразуются земледельцы.

Разгуливать по горам в темноте не следует даже на вездеходе. Катарин тоже перекусил, сунул в рот ледышку и улёгся, прижавшись к тёплому вездехожьему боку.

Когда кругом развиднелось, Катарин поднялся, взнуздал вездехода и двинулся вниз, стараясь не загадывать, какую из боковых расщелин попытается он исследовать сегодня. У разведчиков существовал сложнейший ритуал выбора пути, но Катарин не верил в мистические приметы и не слушал никого, кроме собственной интуиции, что не мешало ему числиться самым удачливым следопытом.

Чёрные, шелушащиеся окалиной камни ясно говорили, что когда-то, бессчётное число поколений назад, здесь была раскалённая пустыня, и Соло, висящее в зените, сжигало самые камни. Потом из огненной смерти горы ушли в ледяную смерть, а теперь вновь возвращаются в свету. Предки знали, как и почему это происходит, а Катарин просто верил старшим, поскольку всё, что он видел, подтверждало их слова. Соло неуклонно надвигалось, оттесняя людей к горам, и скоро в счастливом краю станет попросту невозможно жить. Зато в горах из-подо льда высвобождалась пленная земля, и там порой находили развалины селений, принадлежащих неведомым народам. Катарин частенько пытался представить, каково живётся там, где на людей надвигается не зной, а мрак и холод. Люди бросают дома и пашни и откочёвывают вслед за уходящим Соло. А как они обходятся с водой, ведь там нет тающих ледников? Где берут начало их реки и есть ли они вообще? Странные люди живут на той стороне земли, недаром они зовутся антиподами.

Знают ли они о нас и как нас себе представляют? Мы находим развалины их домов, остатки дорог, даже сложенные из камня и глины могилы — лёд сохраняет всё. А что останется от наших селений, когда их как следует прожарит Соло? Скорей всего не будет ничего, кроме шелушащихся окалиной камней. И конечно, будут возвышаться гробницы древних — над ними не властны ни лёд, ни Соло.

В начале спуска обожжённые камни были покрыты тонкой наледью, невероятно затруднявшей движение. Идти по ним без вездехода было бы страшно трудно, зато ноги вездехода одинаково прочно держались на камне и льду, на крутых подъёмах и не менее крутых спусках. Даже сейчас Катарин не стал забираться вездеходу на спину, просто пошёл, держась за густую гриву. Хороший вездеход — не вьючное животное, это друг, он знает, что человек не станет напрасно нагружать его работой, везде, где можно, свою долю трудностей он возьмёт на себя.

В одиночку спуск занял бы вдвое больше времени и сил, а так Катарин довольно быстро оказался в небольшой долинке, где начинались пути в разных направлениях. Здесь было довольно тепло, хотя Соло из-за горизонта не показывалось. Однако тёплый ветер с жаркой стороны успевал напитаться влагой, и камни, к удовольствию вездехода, густо пятнали лишайники. Катарин позволил вездеходу малость подкормиться, сам тем временем выбирая дальнейший маршрут.

Трудность состояла не в том, чтобы успешно перевалить через горы; всем народом это можно будет сделать. Опытные скалолазы одолеют любую крутизну, а затем, спустив вниз верёвки, поднимут в плетёных люльках женщин, детей, стариков и не слишком тяжёлый скарб. Даже стада ко всему привычных барашей и табуны вездеходов можно провести через горы без заметных потерь. Беда в другом: за перевалом — царство льда, и Соло согреет те места через пару десятков лет после того, как оно же спалит счастливую землю. За это время народится новое поколение, и ему надо будет где-то жить и кормиться. Долинка, которую отыскал Катарин, хороша, но слишком мала. Дорога, которую он ищет, должна быть не только проходимой, но и кормной.

Есть множество примет, по которым можно выбирать будущую дорогу, но главная из них — следы водных потоков. В неведомые времена здесь текли реки и ручьи. Никто не скажет, было ли это во времена антиподов или даже много эпох назад. Но раз вода была некогда, значит, может быть и сейчас.

Катарин взял немного пепла, растёр его на ладони. Когда здесь появится вода, пепел быстро превратится в плодородную почву. Хорошая долинка, уютная, всем изобильная, и склоны не слишком крутые, лавин можно не бояться. Жаль, что мала долинка, весь народ не вместит, и выходы из неё покуда не разведаны; как бы симпатичная долинка не обернулась ловушкой, куда легко зайти, но трудно выбраться.

Особых затруднений при выборе маршрута Катарин не испытывал, так или иначе придётся исследовать все возможные варианты, речь идёт лишь об очерёдности. Катарин поцокал, подзывая вездехода, навьючил на него торбы и направился к расщелине, которая показалась ему привлекательней других.

Вновь начался выматывающий силы тягун. Полей и огородов здесь ждать не приходилось, а пастбища будут приличные. Тягун, как и в прошлый раз, закончился сплошным бездорожьем. Справа и слева вздымались изъеденные скалы, у подножия которых кучились осыпи. Казалось бы, никакого пути между ними не сыскать, но вездеход природным чутьём находил дорогу. Долго и тяжело ползать по таким местам, но только живущие в горах обретают счастливые земли. На равнинах слишком мало воды, с гор она не дотекает, и Соло, когда приходит его время, выжигает равнину слишком быстро. Потому народы и сражаются за право отступать по укромным ущельям. Но когда ущелья оказываются тупиками, недавние победители погибают первыми, ведь вернуться и избрать новый путь уже нельзя, там властвует Соло, и человек сгорит немедленно, словно брошенный в печь. Чтобы этого не случилось, Катарин и другие следопыты бродят по мёрзлым землям, разведывая пути безопасного отхода.

Главное для человека не только земля, но и вода. Не будет полива — погибнут посевы, не окажется водопоев — сгинут стада. А водные потоки потекут с гор, когда Соло начнёт растапливать ледники. Так образуются счастливые земли. Их орошают прохладные ледниковые воды и умеренно согревает чуть выглядывающее из-за гор Соло.

Но постепенно Соло поднимается выше, жара и духота охватывают край, ещё недавно казавшийся земным раем. Поначалу это не так плохо, жару и яркий свет можно перетерпеть, а урожаи в такое время снимаются небывалые. В ущельях тоже становится тепло, и льют непрерывные дожди, которые приносят возвратные ветра. К сожалению, оползни и лавины в такую пору сходят едва не каждый день. Пройдёт ещё несколько лет, и долины придётся покидать, ничего живого там не останется.

Поднявшись на увал, Катарин остановился, поражённый открывшимся зрелищем. Обширная котловина была целиком заполнена льдом. Оценить глубину будущего озера не удавалось, но зеркало превышало размерами самый большой ледник, что приходилось видеть Катарину. Поверхность льда не была гладкой, хотя лёд нигде не был взломан, но за нескончаемые мгновения вечной ночи кристаллики инея на некогда блестящей поверхности бессчётное число раз подвергались холодной возгонке и вновь кристаллизовались в большем размере. Теперь они напоминали ножи и иглы длиной в локоть. Пройти по этой поверхности не смог бы даже вездеход. Когда с дневной стороны потянет тёплым ветром, иглы начнут слезиться и потеряют остроту, но пока здесь пути нет ни для кого, кроме Катарина и его вездехода.

Следуя изгибам невидимого карниза, Катарин прополз вдоль обрыва, и верный вездеход проследовал за ним, не потеряв поклажи.

За будущим озером оказался небольшой увал, а затем дорога пошла под уклон. Собственно, это был привычный тягун, просто двигаться пришлось не в гору, а на спуск. Если вода из озера хлынет в эту сторону, тут будут отличные пастбища. Жаль, что пахотных земель Катарин так толком и не нашёл. Всюду, сколько видит глаз, камни, спаянные льдом. И на этом вымороженном фоне — пятно, чуть выделяющееся, но вполне заметное намётанному взгляду. Туда Катарин и направил вездехода. Если что-то показалось странным, разведчик не должен проходить мимо.

Прежде Катарину не приходилось видеть такое, но он сразу понял, что перед ним. Гробница древних! Легенды рассказывают, что где-то на равнинах стоят две гробницы, огромные, как самая большая скала. Встречались и гробницы поменьше, но о такой маленькой сказки не говорили. К тому же стояла она в горах, а это дело вовсе небывалое.

Была гробница приземиста, не достигая в высоту и двух человеческих ростов. Длина составляла около десяти шагов, ширина — чуть меньше пяти. Глубоко ли она уходит в почву, Катарин сказать не мог, щебень слежался, плотно схваченный морозом, а сколько его нанесло с ближайших осыпей, можно только гадать. Никаких углов и выступов на гробнице не было: этакая вытянутая капля, лежащая на боку. Говорили, что самый твёрдый камень не оставляет следа на стене гробницы, и Катарин не преминул проверить это утверждение. Так и вышло: острый кристалл безвредно скользнул по неразрушимой поверхности.

Касаясь пальцами холодной стены, Катарин обошёл гробницу. Очень хотелось разгрести щебень и посмотреть, что внизу, каково основание постройки, но Катарин понимал, что одному такая работа не под силу. Но было не избавиться от ощущения, что никакого основания у гробницы нет, что внизу она так же скруглена, как и с боков, не выстроена, а просто положена на склоне, принесённая неведомой силой.

Уже обойдя гробницу кругом, Катарин обнаружил вход. Трещина или щель, плотно забитая пылью, была тем не менее хорошо заметна. Можно ли её расширить, Катарин не знал, но, вытащив нож, принялся выскребать слежавшуюся пыль. Спустя несколько минут дверь удалось поддеть ножом, после чего она не распахнулась, а выдвинулась вперёд, а затем легко отъехала в сторону.

Открылся проход. В вечной полутьме предутренних сумерек он казался чёрным провалом.

В своих путешествиях Катарину не раз приходилось осматривать узкие расщелины и разломы, куда не проникал рассеянный свет скрытого за горизонтом Соло. На такой случай в заплечном мешке хранилось несколько светцов, скрученных из просмоленных волокон. Катарин выбил искру и, подняв факелок повыше, заглянул в отверстие. Перед ним было крошечное помещеньице, неясно, зачем устроенное. Здесь нельзя было лежать и не на чем сидеть. У стены стояли два горшка, низких и широкогорлых; свои таких не лепят. В одном было зерно, во втором что-то намертво смёрзшееся, скорей всего какая-то еда. Вряд ли антиподные жители устроили в гробнице кладовку, Катарин и его соплеменники порой находили брошенные жилища закатных и знали, как они живут. Это закатным от людей Катарина не достаётся ничего, Соло сжигает все следы, а мороз сохраняет.

Скорей всего в горшках были подношения предкам. Среди своих некоторые считали, что мёртвых надо кормить, так почему бы закатным не думать так же?

Сам Катарин ни в какую мистику не верил, странно было бы разведчику верить в духов и прочую ерунду. Но, отколупнув в горшке несколько зёрен, Катарин подумал, что надо бы проверить, не сохранили ли семена всхожесть. Такие находки порой бывают очень полезны. Надо будет сегодня же наскрести пару пригоршней зерна, но прежде следует взглянуть, что ждёт его в гробнице дальше. Очертания второй двери чётко виднелись на противоположной стене.

Вторая дверь отъехала в сторону так же легко, как и первая. Вздев просмолённый жгут, Катарин шагнул вперёд. Глаза, привыкшие к полумраку предутрия, различали всё прекрасно. Перед ним в самом деле была гробница, и в ней был похоронен всего один человек. Ни на миг Катарин не усомнился, что видит останки хозяина усыпальницы.

Раз за разом несокрушимая гробница оказывалась под прямыми лучами Соло, когда сами камни рассыпаются в прах, затем уходила в тень, и внутрь пробирался немыслимый мороз. То, что некогда было плотью, давно пересохло и обуглилось, но то, что осталось, по-прежнему напоминало человеческую фигуру, сидящую в кресле пилота.

«Кресло пилота» — так называется подставка, на которую усаживают умерших родичей. Живые люди отступают перед жарой, а кладбища остаются, и Соло испепеляет тела и кресла, на которые усажены мёртвые. Только несокрушимые гробницы древних остаются стоять, будто вчера выстроены, и хрупкие кости предка сидят в кресле пилота.

Катарин молча отшагнул назад и вернул на место дверь, плотно закрыв вход. Он нашёл подтверждение обугленным легендам, и старики будут довольны, но главное всё же отыскать дорогу на полночь, а тут до сих пор заметных успехов нет. Значит, надо идти дальше.

Вездеход, оставленный возле гробницы, отошёл немного в сторону, разгребал ногой щебень и что-то грыз. Катарин подошёл глянуть. Под слоем щебня и плотно слежавшихся пыли и песка, нанесённых ветром, обнаружились остатки кустов, накрепко высушенные морозом, но годные в пищу неприхотливому вездеходу. Вообще древесина плохо сохраняется даже на холодной стороне, вымороженное дерево ветра легко истирают в пыль, но погребённые под небольшим слоем песка ветки кустарников могут храниться сколь угодно долго. И раз закатные люди не вырубили кустарники для своих нужд, значит, места эти были богаты всяким произрастанием. Хорошая примета. Теперь бы найти долину, где можно не только пасти скот, но и по-настоящему пахать. Сюда потом можно вернуться, разжечь костерок, обогреться, подкормить вездехода, а пока надо идти дальше.

Плато в этом месте полого спускалось, нагромождений камней не было, значит, можно ехать верхом. Катарин подозвал отдохнувшего вездехода и поехал, не слишком торопясь, но куда быстрее, чем прежде. Со спины зверя видно хорошо, и Катарин издали заметил, что плоскогорье круто обрывается вниз. Спешился, подошёл к обрыву. Внизу расстилалась долина. Не ущелье, слегка сглаженное временем, а настоящая долина, о каких только сказители песни поют. Когда-нибудь внизу потечёт река, чей исток будет в замёрзшем озере, на её берегах станет колоситься хлеб. Спуститься вниз всем народом — не проблема, куда трудней преодолеть те бугры и стены, что встретились Катарину за последние два дня. А здесь — верёвочные лестницы, блоки — и человеческая река вместе со всем имуществом и стадами хлынет вниз.

Катарин подошёл к краю, чтобы как следует оглядеть обрыв.

Пропасть на сотню махов глубиной, и там, на дне, стоял развьюченный вездеход.

Чужой разведчик! Он уже здесь и, быть может, успел сообщить своим о чудесной долине, в которой безбедно проживут три, а то и четыре поколения его родичей.

Но где же сам следопыт? Катарин прищурил глаза, выглядывая соперника, и быстро отыскал его. Тот пластался по стене, медленно поднимаясь на обрыв. Всё понятно, на то он и разведчик, чтобы выяснить, что находится наверху. Но он чужой разведчик и сейчас уязвим как никогда. Один не слишком большой камень — и проблем больше нет. То есть проблемы всё равно будут, ибо заселять долину начнут ещё не скоро, и за это время её сотню раз отыщут и свои, и чужие. Кровь незнакомого скалолаза станет лишь первой, пролитой в грядущей войне.

Война будет идти во имя памяти предков и ради жизни потомков. Такие войны неизбежны, и ничто не может их остановить.

Вот только совсем близко, за спиной, высится гробница древних, и все люди, свои и чужие, — равно потомки истлевшего пилота. Никогда прежде не случалось войн возле гробниц, во всяком случае, люди такого не помнят. Хотя и о гробницах, стоящих в горах, тоже никто не помнит.

Катарин вздохнул и принялся разматывать верёвку, обмотанную вокруг пояса. Будет война или не будет, но первую кровь прольёт не он.

Почувствовав прикосновение верёвки, незнакомый скалолаз, ни мгновения не колеблясь, закрепил конец на поясе. Если сверху спускают страховку, значит, сбрасывать в любом случае не станут.

— Здесь гробница древних, — предупреждая расспросы, произнёс Катарин, когда над краем обрыва показалось лицо чужого разведчика.

Чужак отцепил страховку, смотал и подал её Катарину.

— Гробница далеко? — слова он произносил странно растягивая, но в целом понятно.

— Часа за три дойдём.

Шли молча. Катарин не очень понимал, о чём можно говорить с врагом. Рядом с гробницей общего предка воевать нельзя. Можно разговаривать и торговать, но чем торговать и о чём говорить?

Шли быстро и дошли засветло. Не дожидаясь, пока чужак отыщет вход, Катарин сдвинул дверь и, затеплив светец, привычно шагнул в могильную тьму. Сзади слышалось сдавленное дыхание чужака.

— Вот, значит, оно как…

— Да, это кресло пилота. Настоящее.

— Я говорю о пульте.

— Пульт управления тоже настоящий.

Пультом управления называли глиняную стеночку, которую во время похорон выкладывали перед креслом пилота, так что сидящий покойник смотрел на узоры, выдавленные на влажной глине. Здесь тоже был пульт, не глиняный, конечно, а из таинственного материала древних, способного противостоять жаре и холоду. Но на нём были не рисунки, а глубокие дыры, заполненные хрустким пеплом.

— Там что-то было.

— Пульт, — недоумевающе ответил Катарин. — У вас разве не выкладывают перед креслом пилота пульт управления?

— Выкладывают. И старики чертят на пульте узоры. Но здесь что-то иное. Этот пульт явно был зачем-то нужен.

— Что может быть нужно мёртвому? Только лететь к звёздам. И сегодня для этого в гробницах ставят кресло пилота и пульт управления. Но полёт начинается, когда всё это сгорает.

— Наши старики тоже так делают. И антиподы — тоже. Только их захоронения не горят и никуда не деваются. И гробницы древних стоят нерушимо. Значит, тут что-то иное, о чём мы не знаем.

Не сговариваясь, оба вышли под потемневшее небо.

— Тут есть дрова, — сказал Катарин, подводя чужого разведчика к основательно разрытому вездеходом месту.

Мелкие веточки вездеход давно схрумкал, а те, что потолще, разведчики легко поломали на полешки и развели костерок. Пересохшая древесина горела жарко и бездымно. Нечасто в походе удавалось погреться у костра, а чтобы сидеть рядом с противником, такого и вовсе не бывало.

— Меня зовут Машок, — произнёс чужак.

Хорошее древнее имя. Человек с таким именем — воин или разведчик и уж всегда настоящий мужчина. Жаль, что он не свой.

— Я — Катарин.

Вот так. Спрашивается, как им сражаться друг с другом, когда они встретятся в бою?

— Удивляет меня эта гробница, — произнёс Машок. — Зачем её тут построили и выстроена ли она вообще? Думаю, если разрыть щебень, мы не найдём внизу никакого фундамента.

Катарин кивнул, хотя Машок не мог видеть этого жеста. Ведь разговор предусматривает спор, иначе никакой истины не добьёшься. И хотя Катарин был согласен с Машком, он возразил:

— Гробница строится, чтобы умерший мог уйти к звёздам, с которых пришли предки. Потому и делается деревянное кресло пилота, а из глины лепят пульт управления, и старики разрисовывают его приборами.

— Теперь мы увидели, как это должно быть на самом деле.

— Не совсем, а то, что осталось. Соло не заглянуло в гробницу, но и там, что могло гореть, выгорело дотла.

— Это так, но я говорю о другом. Уверен, что это не гробница. Она не выстроена здесь, а прилетела со звёзд, как то рассказывается в легендах.

— Пусть так, — сказал Катарин, — но что с того? Сегодня мы летаем к звёздам лишь в мечтах и сказках, глиняные гробницы не могут оторваться от земли, а эта гробница, даже если летала когда-то, полностью выжжена.

— Представляю, каково там, на звёздах, — задумчиво произнёс Машок, — ведь там негде укрыться от Соло.

— Потому они и прилетели сюда, где есть благословенные земли.

— Жаль, что их не хватает на всех. Из-за этого вражда и войны. Мы хорошо помним, как ваши деды сбили нас с перевала и загнали в теснины. А счастливые земли достались вам.

Вот и прозвучали слова, которых ждал и боялся Катарин. Разведчик, которому он помог забраться на обрыв, оказался врагом. Да и кем он мог оказаться?

— Сейчас там почти невозможно жить, — словно извиняясь, сказал Катарин. — Ещё два-три года, и Соло прогонит нас оттуда.

— У нас были очень тяжёлые времена. Дед рассказывал, что тогда многие умерли от голода. Потом мы открыли долину, вышедшую из тьмы, и сейчас наш народ многочисленней и сильнее, чем был когда-то. А когда Соло приблизится, мы собираемся отступать сюда. Это тоже очень хорошая долина, она даже больше, чем та, где мы живём сейчас, хотя пока мы не нашли здесь обильных источников воды.

Богатый, попросту чудесный источник воды Катарин видел всего несколько часов назад. Когда горное озеро начнёт оттаивать, воду можно будет направить в нужную сторону. Но кто скажет, какая из сторон нужная? Поставить небольшую плотину, чуть углубить будущее русло, и вода бессмысленно хлынет в ущелье, по которому утром пробирался Катарин. А можно поставить запруду с противоположной стороны и расчистить другое русло. Тогда с обрыва, у которого они сидят, заструится водопад, и долина внизу обратится в цветущий сад. Но к этому времени долину займут соплеменники Машка, а своим не достанется ничего. Значит, снова, как три поколения назад, разразится война. С обрыва на длинных верёвках заскользят люди из народа Катарина, воины, которые сейчас ещё играют в камушки, а то и вовсе покуда не родились. Внизу их будут ждать собратья Машка, и вряд ли многие достигнут дна живыми.

Сегодня судьбу не родившихся поколений решают два разведчика, мирно сидящие у костерка. Пока между ними мир, подкреплённый памятью древних, рядом с гробницами которых нельзя сражаться. Но когда речь пойдёт о существовании народа, обугленные традиции будут забыты.

Машковцы попробуют штурмовать обрыв или начнут искать обходные тропы, чтобы подняться наверх, но у них тоже ничего не получится, сбивать ползущих на скалу всегда проще, для этого достаточно камней. Так два народа, презревшие заветы предков, и останутся впустую стоять: одни — погибая от голода, другие — от безводья.

Очевидно, и Машок думал о том же, потому что вдруг спросил:

— Как бы поступил на нашем месте древний пилот?

— Все люди, сколько ни есть, его потомки. Потому и запрещено воевать возле гробниц.

— Наверняка эта гробница поставлена здесь неспроста. Если и впрямь они могли летать по небу, то по земле тем более умели двигаться, вот старый пилот и прилетел перед смертью сюда, чтобы дать нам знак.

— Забавно получается, — проговорил Катарин, — выходит, гробницы делались не для смерти, а для жизни, ведь эта гробница не улетела к звёздам, когда пилот умер. Выходит, это не могила, а что-то вроде вездехода. Хороший вездеход в случае гибели хозяина никуда не уйдёт, а будет ждать, пока не погибнет сам.

— Как бы то ни было, — вернулся к прежней мысли Машок, — это знак нам, что здесь нельзя воевать.

«Что бы ты сказал, — подумал Катарин, — если бы знал, что вода, без которой долина теряет привлекательность, находится за моей спиной… Тогда ваших скалолазов будет не остановить, они полезут на штурм, но им уже никто не станет спускать верёвки, чтобы помочь подняться».

Машок подкинул в костёр пару источенных временем веток и сказал:

— Открой гробницу ещё на минуту.

— Темно…

— Мне только первую дверь. Я и светец палить не стану, возьму только горшок, что антиподы оставили. Тот, что с зерном, он ценный, пусть пока стоит, а я другой.

— Зачем?

— Антиподы в своих могилах оставляют умершим еду. Про зерно я прежде не слыхал, а про еду старики говорят. И если она накрепко замёрзла, то портиться не будет, и её можно есть. Кто еду антиподов пробовал, тому удача на всю жизнь.

— И ты рискнёшь?

— Почему бы нет? Не яд же они там положили… Тут спит наш общий предок, антиподов в том числе.

Катарин кивнул, соглашаясь. Разведчики поднялись и принесли к костру необычно низкий горшок, вылепленный в давние времена людьми, идущими вслед за Соло.

Горшок пристроили на угли, долили из фляг немного воды. На крепком холоде ничто не портится, но высыхает быстро, если нет плотной крышки. Крышечка на горшке была, но не слишком плотная.

Через несколько минут содержимое стоящего на углях горшка сытно запыхтело.

— Каша, — сказал Катарин, принюхавшись.

Машок зацепил немного кончиком ножа и осторожно попробовал.

— Каша, — подтвердил он. — Вкусная.

Катарин тоже достал нож, придвинулся к горшку.

Есть кашу с ножа не слишком ловко, да ещё в компании с человеком, на которого этот нож запасён. Тут уже не думаешь, что сварена каша прорву поколений назад людьми, живущими по ту сторону мира. Вовек бы такому не бывать, если б не чернела поблизости приземистая гробница пилота-прародителя, которая, может быть, вовсе не могила, а умерший вездеход.

Последние остаточки каши Катарин собрал со дна рукой и тихонько посвистал вездеходу. Тот сразу подошёл, осторожно соскрёб угощение с ладони. Зубы у вездехода вдесятеро против человеческих, ему ничего не стоит отсадить кисть руки, но ещё не было случая, чтобы умное животное кусило хозяина.

Катарин похлопал ладонью по щебню, вездеход послушно улёгся.

— Устраивайся на ночёвку, — предложил Катарин.

Лёг, прижавшись к вездехожьему боку. Машку оставил ту сторону, где дополнительно пригревал не совсем ещё остывший костерок. С полминуты прошло в тишине, потом Катарин спросил:

— Ты внизу воду нашёл?

— Нет, — послышалось из темноты. — Долина преогромнейшая, но сухая. На окрестных вершинах ни одного сколько-нибудь приличного ледника. И возвратные ветры тоже дождей не принесут, негде им водой напитываться. Последняя надежда была на этот обрыв, где мы встретились.

— Здесь есть вода, — сообщил Катарин то, о чём хотел промолчать. — А по ущельям, которыми я поднимался, уже сейчас текут реки. У нас возвратные ветра несут тёплые дожди с благодатных земель… с бывших благодатных земель. Мы ещё живём там, но это не надолго. Становится слишком жарко, урожаев почти нет. Слышал, наверное, сначала урожаи бывают огромные, а потом хлеб выгорает, не успев выколоситься. А по ущельям на север от наших поселений пахотных земель не будет. Единственная наша надежда — равнина под обрывом, где мы встретились. Тут за моей спиной огромнейшее озеро, промёрзшее до дна. Когда оно начнёт оттаивать, воду можно будет сбрасывать в наши ущелья или на равнину, с обрыва. Представляешь, какой тут появится водопад?

— Я знаю. На скале сохранились следы потока. Поэтому я и полез на обрыв.

— И встретил меня. А когда подойдёт весь ваш народ, над обрывом уже будут стоять наши люди.

— Значит, война?

— Получается, так.

— Катарин, ты хочешь войны?

— Нет. Мы встретились и не убили друг друга. Мы ели кашу из общего горшка и грелись у одного костра. Это веская причина, не говоря уже о том, что рядом поставлена гробница древних. Даже если старый пилот случайно погиб здесь, он не мог выбрать для гибели более удачного места.

— Что мы можем сделать, чтобы войны не было?

— Почти ничего. Ни ты, ни я не станем вредить своему народу, а это значит, что мой народ заселит плоскогорье и станет распоряжаться водой, а твои люди первыми войдут в долину. Это всё равно случится, потому что всех нас гонит Соло. Но дальше кое-что зависит от нас. Голос разведчиков веско звучит на совете, и завет древних тоже на нашей стороне. Встретившись у гробницы, наши народы не должны вцепиться друг другу в горло. Я постараюсь уговорить своих соплеменников, чтобы они дали вам воду, ведь озеро так или иначе должно иметь сток. А вы, когда долина зацветёт, дайте нам хлеб. После этого уже никто не захочет воевать. Три, а быть может, четыре поколения проживут рядом в мире, и кто знает, не станем ли мы, как встарь, одним народом.

— Нас разъединяет пролитая кровь, а объединяет древняя гробница и горшок каши, сваренной антиподами.

— Вот именно. Кровь ещё не остыла, но она остынет, а старого обычая ещё никто не нарушал. Мы должны попытаться помирить наших людей.

— Это будет непросто, — сказал Машок, — но я очень постараюсь. И вот я о чём подумал… Антиподы, живущие на той стороне, что знают они о нас? Надо будет послать им подарок, сказать, что мы есть и не враги им.

— Какой подарок? Это они могут оставить горшок, полный каши, она замёрзнет в ледяной ночи и останется съедобной через тысячу поколений. А что можем оставить мы? Что может гореть, сгорит. Глина и камень рассыплются от страшного жара, бронза расплавится, железо изойдёт на окалину. Холод сберегает, огонь разрушает всё.

— Золото. С ним ничего не случится.

— Это верно, — согласился Катарин, — но ведь надо будет уговорить стариков расстаться с золотыми украшениями. Золота мало, далеко не у всех моих соплеменников есть золотой оберег.

— К тому времени, когда эта гробница уйдёт под прямые лучи, мы сами станем стариками. Если вообще доживём.

Разговор иссяк, настала тишина, лишь вездеход порой шумно вздыхал во сне.

Едва начал брезжить прецессионный свет, оба разведчика были на ногах. Отнесли в гробницу пустой горшок, а зерно из второго горшка разделили на три части. Одну часть на всякий случай оставили там, где оно пролежало долгую зиму.

Затем пошли к обрыву. Ни один не проронил ни слова. Зачем? Обо всём переговорено ещё вчера. Катарин принялся разматывать страховочный шнур, а Машок закрепил его у себя на поясе.

Разведчики не прощаются при расставании. Не то чтобы это была дурная примета, мало кто из следопытов верит в такую ерунду, но просто прощаться не принято. Машок подошёл к обрыву и быстро начал спускаться. Когда тебя надёжно страхуют, спускаться не так трудно. Через несколько минут он оказался внизу и махнул рукой, чтобы Катарин выбирал верёвку.

Рука сразу почувствовала, что шнур идёт не пустой. Когда вся длина была выбрана, Катарин увидел, что на конце висит пояс разведчика с ножнами и тяжёлым кинжалом. Ни секунды не раздумывая, Катарин развязал свой пояс, призывно махнул рукой, привлекая внимание Машка, и, широко размахнувшись, кинул пояс вниз. Машок сразу опоясался, а через минуту уже скрылся за нагромождением камней, пробираясь туда, где был оставлен его вездеход.

Катарин вытащил свой новый нож, попытал на пальце остроту лезвия. Хороший был нож, не хуже старого. Хотя у разведчиков и не бывает плохих ножей.

Ножами так просто не меняются. Теперь у Катарина среди вражеского народа живёт побратим, и, значит, надо костьми лечь, но добиться, чтобы враги стали друзьями.

Катарин вернулся к гробнице. Вездеход ждал его, готовый отправиться в обратный путь. Но Катарин прежде вновь открыл неплотную дверь гробницы, скинул верхнюю одежду и снял с груди драгоценный оберег. Когда-нибудь в эти края придёт тепло, а следом неистовый жар Соло. Гайтан, на котором висит святыня, сгорит, на сам оберег, отчеканенный из чистого золота, уцелеет и принесёт людям, живущим на той стороне мира, весть о народе Катарина. Только куда его пристроить, чтобы его непременно нашли, и у нашедших не было ни малейшего сомнения, что это не случайная потеря, а знак, адресованный им?

Катарин откатил вторую дверь и положил крошечную золотую ракету на пульт управления перед телом предка, вечно сидящего в кресле пилота.

Дмитрий Казаков. Адский червь

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Николай Гумилёв

Генерал Макалистер был лыс, краснолиц и пучеглаз.

Мощный голос и привычка лупить по столу пудовым кулачищем объясняли намертво прилипшее к нему прозвище Тихоня.

Семен, хоть и служил в Управлении стратегической информации с начала войны, то есть более двух лет, сталкивался с высоким начальством не так часто, ну а уж в кабинете у него и вовсе находился впервые…

Оно и не по чину простому капитану.

Так что Семен нервничал, ожидая, когда очередь дойдет до него.

Совсем не успокаивало и то, что в соседнем кресле развалился его непосредственный командир. Майор Компрадор-Санта-Мария де ла Крус славился не только объемом пуза, но и отсутствием характера, а также готовностью похоронить кого угодно ради собственной горячо любимой кастильской задницы.

Он не упускал случая поименовать себя испанским дворянином, хотя чванливые идальго вряд ли бы стали гордиться таким потомком. Конкистадора или дуэлянта майор напоминал меньше, чем дистрофик грузчика, разве что во всякого рода интригах был экспертом не хуже предков.

— Раз уж вы позволили себе так обосраться, то хотя бы не мажьте дерьмом остальных! — закончил генерал длинную тираду, обращенную к крепкому, щеголеватому полковнику из шифровального отдела.

«Вот сейчас меня и смешают с этим самым дерьмом», — подумал Семен, глядя как полковник, за пятнадцать минут потерявший лоск и уверенность и даже вроде бы постаревший, бредет к своему месту.

— Так, что у нас дальше… — Макалистер отхлебнул из бокала коричневой жидкости, похожей на чай: что именно он пьет, никто не знал, и по управлению ходили легенды; в банальных версиях упоминались виски и ром, в изощренных — специальным образом приготовленная кровь бржудов. — Отдел семантических исследований, майор де ла Крус…

Семен облизнул пересохшие губы, отогнал искушение юркнуть под стол.

В конце концов, он не кадровый военный и оказался тут, в общем, случайно…

— Да, мой генерал! — Майор выскочил из кресла, как жирный чертик из табакерки. — Сегодня мы представим окончательный доклад по проекту «Адский червь»!

Названия самозваный дворянин любил звучные, броские, а термина «нелепость» в его словаре не имелось.

— Моим содокладчиком будет куратор проекта капитан Буряков.

Ну, все, деваться некуда… Семен поднялся, вытянулся, стараясь хотя бы на миг выглядеть не штатским хлыщом в военной форме, а настоящим офицером, достойным стандартов УСИ.

Генерал сморгнул, наверняка подгружая в оперативку досье на капитана, о котором до сегодняшнего дня если и слышал, то мельком: уроженец Архангельска, выпускник МГУ по специальности «ксенолингвистика», автор пяти монографий по семантике и когнитивной структуре бржудского языка, призван тогда-то, уровень допуска такой-то, в докладах отдела внутренней безопасности характеризуется таким-то образом…

Каким именно образом, знать Семен не мог, но надеялся, что все у него в порядке. Особо выдающимся порокам он не предавался, говорливостью не отличался, контактов с агентурой противника на Земле, если таковая вообще существовала, не имел.

— Докладывайте, — велел Макалистер. — Посмотрим, что вы там придумали.

С разных сторон донеслись негромкие смешки.

Офицеры прочих отделов полагали семантистов дармоедами и бездельниками — занимаются непонятно чем, а жалованье, награды и прочие блага получают на общих основаниях.

Ощущая, что у него вместо ног деревянные ходули, Семен вслед за командиром прошагал вокруг стола и оказался сбоку от генерала, непосредственно перед проектором: тот покажет то, что докладчик будет подгружать собравшимся офицерам, напрямую. Дублирующий канал передачи информации — просто на всякий случай.

— «Адский червь»! — с улыбкой объявил майор де ла Крус, на чем счел задачу выполненной и отступил в сторону.

Семен откашлялся и принялся докладывать.

Нервозность уменьшилась, когда он погрузился в хорошо известную ему область. Подгружал графики и таблицы, красочные, максимально упрощенные, чтобы их могли воспринять офицерские мозги, не искушенные во всякой лингвистической и когнитивной хрени. Термины вроде «конвергенции языкового и неязыкового мышления» или «структурного прайминга» встречались, но ровно в той мере, чтобы сообщение выглядело наукообразно. Экзотическая приправа для блюда из обычной курятины.

— Вы закончили, капитан? — спросил Макалистер, когда Семен замолчал.

— Так точно.

— Тогда давайте-ка уточним, что именно за чертову мутотень вы тут напредлагали. Собираетесь внедрить в активный лексикон бржудов слово, заменяющее обычное «да»?

— Заменяемая лексическая единица в языке противника имеет куда большую семантическую нагрузку, чем в нашем. Каждое предложение бржудского должно быть маркировано позитивно, негативно или вопросительно с помощью специальной частицы, как если бы мы вставляли «да», «нет» и «нет уверенности» в начало…

— Не выделывайтесь, капитан! — взревел генерал, шарахнув кулаком по столешнице. — Вы тут не телке мозги пудрите, чтобы за титьки ее полапать!

Хватая шершавые ноги…

— Эй, капитан, вы не заснули?! — Голос Макалистера шилом вонзился в ухо.

— Виноват. — Семен обнаружил, что бессмысленно пялится в стену рядом с окном. — Да, мы предлагаем заменить бржудское «да» на что-то вроде «нема базара», «зуб даю», «мамой клянусь». Смысл, в общем, тот же, но второе намного длиннее первого, а поскольку бржуды, включив это слово в лексикон, будут вынуждены пользоваться им в каждом утвердительном предложении, причем не только вслух, но и в мыслях…

— И это замедлит скорость их… э… ментального процесса? — Генерал оглянулся на проектор, замерший на финальном графике, что походил на симпатичную горную систему с пиками разного цвета.

— Так точно. Эксперименты, проведенные нами на подопытных из числа обитателей кейптаунского лагеря для пленных и интернированных лиц, дают однозначный результат.

— А внедрить это слово предполагается?..

— С помощью бржудского аналога Поля. Мы сделаем это словечко модным. Спутники-вещатели, что используются в данный момент почти исключительно для пропаганды, начнут транслировать специально подготовленные ролики, аудио и видео. Совершенно безобидные, но при этом содержащие новое слово в понятном контексте.

— Бржуды станут не только говорить с помощью этого самого «нема базара, зуб даю», но и думать, в том числе и пилоты боевых кораблей, командиры и даже навигаторы. — Голос Макалистера звучал тихо и задумчиво, а наморщенный лоб выдавал, что за ним шевелится нечто похожее на мысль.

— Так точно, — вновь подтвердил Семен. — Справка аналитического отдела находится в приложении. Прогнозируется увеличение потерь истребителей, крейсеров и прочих средств активной космической войны противника на три-пять процентов при сохранении ТТХ для обеих сторон на том же уровне.

— И для этого нужен всего лишь объем трафика на вещатели?

— И ресурсы на создание роликов, — влез майор де ла Крус, начавший опасаться, что лавры заберет подчиненный.

— Хорошо. Вы сумели меня удивить, капитан, — сказал генерал, издав не привычное гневное рычание, а нечто вроде одобрительного хрюканья. — Оставьте материалы. Решение по вашему «Червю» будет принято в понедельник, как и по бюджету вашего отдела на следующий квартал… Так, что у нас дальше?

К своему месту Семен не шагал, а практически летел на крыльях облегчения и радости. Даже неприязненный взгляд майора, что жег спину через мундир и рубаху, не мог испортить настроения.

* * *

Бар «Черчилль» был велик, но темен и грязноват.

Увидев вывеску, обсиженную мухами и обтрепанную ветрами еще в те времена, когда жил политик, давший заведению имя, случайный прохожий наверняка покрутил бы головой и пошагал бы дальше. И совершил бы большую ошибку, поскольку внутри смешивали изумительные коктейли, а также наливали хорошее пиво, и по смешным для столицы ценам.

Распоряжался в «Черчилле» ушедший на пенсию растаман по имени Боб. От прежних времен у него осталась прическа в виде вороха дредов, а также любовь к цветастым вязаным шапочкам.

Семен задержался на работе из-за доклада по «Адскому червю», и когда приехал в бар, тот оказался полон. От двери махнул Бобу, что ухитрялся одновременно наливать пиво, трясти шейкером и беседовать по душам с лежавшим мордой на стойке чуваком в дорогом костюме.

Атмосфера в «Черчилле» царила обычная субботняя.

Пару раз пожав по дороге руки, получив с полдюжины хлопков по плечу и услышав несколько приветственных окриков, Семен протолкался наконец через толпу. Вздохнул с облегчением и плюхнулся на свободный стул около углового стола под портретом Черчилля в гусарской форме.

Под ним по выходным обычно собиралось «архангельское землячество», а на самом деле компания приятелей, которым повезло родиться в одном городе и даже учиться в одной школе.

Антон и Сашка были на месте, но помимо них присутствовал лобастый обладатель новенькой формы штурмового пехотинца, как раз опустошавший бокал «огненного цветка». Фирменный коктейль Боба не только выглядел красиво, но и взрывал мозг, оставляя при этом в глотке слабенький фруктовый привкус без намека на алкоголь.

— Колян? — недоверчиво сказал Семен, вглядываясь в лобастого. — Ничего себе! Откуда ты взялся?

Поле, информационная сеть, пронизывающая и окутывающая планеты, обжитые человечеством, с началом войны оказалась слегка обрезанной. Почикали в том числе возможность автоматически отслеживать местонахождение друзей и знакомых, поскольку сведения эти для слишком многих стали очень-очень секретными.

— Сюрприз, — усмехнулся Антон, маленький и неприметный, тоже лингвист, но специалист по новому эсперанто, ныне редактор в каком-то армейском новостном листке. — Он мне брякнул вчера, сказал, что будет в столице нынче. Мог ли я упустить шанс?

— И я не мог! — Колян шарахнул по столу опустевшим бокалом, заморгал враз начавшими косить, осоловевшими глазами. — Здорово, братан, тысячу лет не виделись! Как дела на фронтах?

Вопрос этот за годы войны стал чем-то вроде приветствия и вызвал обычные смешки.

Конфликт с бржудами отличался от прочих войн, что случались в истории человечества. Бои шли одновременно в десятках звездных систем в разных уголках галактики, ничего похожего на «фронт» здесь и в помине не было, а общую картину имели разве что высокопоставленные шишки из армии, правительства и секретных служб.

Первый год простой народ надеялся, что будет получать что-то помимо официальных сводок, напоминавших стул больного запором, и диких слухов, что, наоборот, отличались мощью и содержательностью поносных струй…

Ну а потом люди начали стебаться.

— Враг бежит перед нашими мощными оборонительными линиями! — выдал Семен один из традиционных ответов и пожал лапу Коляна. — Какими судьбами в наших краях?

— Сам видишь, призвали, — отозвался тот, оглаживая рукав черной гимнастерки. — Отпустили в увольнение перед отправкой… Туда, ну… ведь понимаешь, куда именно. Завтра стартуем к дальним звездам, незнакомым планетам…

Колян бодрился, даже улыбался, но было видно, что ему не по себе.

Да, война гремела вроде бы где-то далеко от метрополии, и сражались в основном бездушные железяки, от крохотных, размером с пчелу, до огромных, с раскормленный астероид. Ощущалась больше как напрягающий, суровый, но все же фон, а не повседневная жестокая реальность.

Но похоронки на Землю приходили. О том, сколько точно, не знал никто, но немало, и все больше становилось тех, кто потерял близких.

Ну а штурмовую пехоту бросают туда, где надо брать врага за глотку руками без перчаток, и потери в ее рядах ничуть не меньше, чем в истребительных частях космофлота или в подразделениях биозачистки.

— Ладно вам, — вмешался Сашка, улыбчивый бабник, выходец из семьи рабочих, сделавший карьеру в МИД и навестивший за последний год больше экзотических планет, чем тот же Колян увидит за всю жизнь. — Давай лучше выпьем… Где там Боб и наше пиво? Мы и на тебя взяли, Семен.

Хозяин бара материализовался у стола прямиком в этот момент, словно выскочивший из лампы джинн. Тряся дредами и бормоча себе под нос, он принялся сгружать с подноса кружки, наполненные янтарным элем.

— Хорошего вечера, — пожелал Боб, и испарился.

Пиво вошло хорошо, настолько хорошо, что они повторили заказ, а потом занялись коктейлями. О серьезных вещах забыли, разве что Колян поинтересовался местом службы Семена, на что тот озвучил утвержденную «наверху» легенду. Переводчик с бржудского в Управлении стратегической информации. В общем-то даже не очень далеко от истины…

Потом к ним за стол подсел кто-то из знакомых по «Черчиллю», ему представили Коляна, пришлось выпить еще, за знакомство. Появились девчонки, Боб врубил музыку погромче, бодрые ямайские мотивы, что ложились на мозг не хуже, чем дельта-ритмы глубокого сна.

— Ну что, пора на охоту? — проговорил Сашка, склонившись к самому уху Семена, чтобы его было слышно. — Пощиплем цыпочек за их пышные бедрышки и яркие перышки.

Хватая шершавые ноги…

Обняв углубленья колен…

— Это что? Стихи? — недоуменно поинтересовался Сашка, и Семен понял, что прочитал вслух просочившиеся в мысленный поток строчки.

— Э, да… — отозвался он. — Тань Аошуан… стихотворец такой… современный…

Интересоваться литературой в последнее время стало модно, в Поле буквально за год возникло несколько оригинальных поэтических школ, и никто не удивлялся, услышав рифмованные строки в общественном месте…

Но еще минуту назад Семен и не думал про Тань Аошуана!

Поймал на себе удивленный взгляд Антона и торопливо потянулся к стакану с «рыдающим Пьеро», показывая, что все в порядке, что слегка задумался, вот и выскочили запавшие в память строчки на язык.

— Ага, ну-ну, — буркнул Сашка. — Ну, я пошел…

Через мгновение он оказался у стойки, рядом с сочной блондинкой в красном платье. Но и Семену поскучать не дали, на нагретое место шлепнулась рыжая бестия — вся в черной коже в обтяжку, волна кудряшек на плечах, веснушки и озорные карие глаза.

— Привет. — Она подмигнула. — Не угостишь меня чем-нибудь?

— Конечно! — отозвался Семен, пытаясь вспомнить, как зовут барышню.

Они знакомились как минимум один раз и даже изрядно отплясывали как-то на танцевальном вечере…

Но ничего, если память не справится, то можно будет и спросить. Попозже, когда они окажутся в его квартире, на роскошной, огромной кровати, предназначенной как раз для таких визитов.

— За встречу, — сказала рыжая, когда Боб приволок две «искрящиеся бомбы».

— За встречу, — отозвался Семен и прикончил свою одним глотком.

В голове предсказуемо взорвалось, он даже услышал легкое «бабах» между ушами.

Спустя несколько минут, а может быть, и полчаса они очутились вдвоем в самом тихом и темном уголке бара. Семен осознал это, обнаружив над головой прижатой им к стене рыжей портрет Черчилля, произведенный на свет немецкой пропагандой, — хищная бульдожья физиономия, толстенная сигара в пасти.

Но про британского премьера он мигом забыл, поскольку губы барышни без имени оказались сладкими, а сама она на ощупь… он разом вспотел, а волосы на затылке встали дыбом!

Но затем Семен поднял взгляд и обнаружил, что человек-бульдог с портрета грозит ему сигарой!

Капитан невольно отшатнулся.

— Ты что? — недоуменно поинтересовалась рыжая.

— Я… э-э… — Ответить Семен не смог, поскольку Черчилль, непонятным образом сошедший с картины, замахнулся кулаком.

От удара капитан уклонился, но при этом врезался в стену и ушибся плечом. Равновесие удержать не удалось, и он шлепнулся на четвереньки.

— Да ты больной! Тебе лечиться надо! — воскликнула рыжая негодующе, отскакивая в сторону.

Она ушла, а Семен стоял на коленях и пытался осознать, что с ним произошло: вроде бы не напился до такой степени, чтобы поймать глюки; башка трещала неимоверно, и обстановка бара, знакомая до последней трещины на полу, выглядела искаженной, точно предметы вмиг изменились в размере, одни увеличились, другие уменьшились.

Вечер субботы оказался испорченным…

* * *

Отдел семантических исследований УСИ, в документах проходящий как «референт XII/I», оккупировал целых три комнаты.

В первой восседала туша майора Компрадор-Санта-Мария де ла Круса, постоянно нывшего по поводу того, что ему не положена секретарша. Вторую занимали офицеры, находившиеся у майора в подчинении, а третья именовалась «лабораторией», и стоявшее там оборудование даже время от времени пускали в ход, но много чаще бухали с девчонками-переводчицами или соседями из аналитического отдела. У них в отличие от «семантиков» народу было полно, а места маловато…

Причем комнаты располагались так, что вошедший первым делом оказывался в вотчине начальника отдела и только через нее мог попасть в офицерскую, ну а затем в лабораторию.

Утром понедельника Семен явился на службу в отвратительном настроении. Его субботнего позора вроде бы никто не заметил, кроме рыжей бестии, да и галлюцинации сгинули так же внезапно, как и появились, и он почти тут же уехал из «Черчилля»…

Но мерзкое послевкусие от события осталось, а кроме того, Семен целое воскресенье, единственный выходной, провалялся с жесточайшим похмельем, какого не испытывал очень-очень давно. Голова едва не лопнула от боли, несмотря на таблетки, а съесть хоть что-то он смог только к вечеру.

И все симптомы чуть не вернулись, когда он переступил порог.

Де ла Крус находился на рабочем месте, за огромным столом, под роскошным гербовым щитом, и вид у него был суровый, почти как у изображенного на щите геральдического льва. Не хватало только меча в лапе и золотистой гривы.

— А, вот и капитан Буряков… — протянул майор, улыбаясь притворно-ласково. — Уделите-ка мне несколько минут.

Семен вздохнул и послушно опустился на стул перед столом начальства.

Орать де ла Крус не любил, он унижал подчиненных, запутывая в паутине липких бессмысленных речей, из которых становилось понятно, что ты ничтожество и виноват во всем, начиная с первородного греха. В ответ полагалось сокрушенно кивать, горестно каяться и посыпать голову пеплом, от чего майор утихал и оставлял жертву в покое.

Ясное дело, что де ла Крус не забыл субботнего доклада, во время которого его оттерли на задний план, и что наглому выскочке-капитану не избежать непростого разговора с начальством…

Так что Семен терпел и слушал, поддакивая в нужные моменты, и давил желание послать майора подальше.

— Очень хорошо, я рад, что вы все осознали, — сказал де ла Крус в завершение. — Свободны.

Семен кивнул и покинул место экзекуции. Но только за порогом офицерской, закрыв за собой дверь, он позволил себе облегчить душу, причем на языке противника, да с помощью идиоматических выражений, чтобы майор, даже услышь он восклицание, ничего бы не понял.

За обсценную лексику Семен удостоился одобрительного кивка сослуживца.

Капитан Чэн Лян, еще один ксенолингвист УСИ, был китайцем во многом крайне нетипичным.

Он мог похвастаться высоким ростом, отличался удивительной для офицера неряшливостью, а о слове «церемония» мог сказать лишь то, что оно начинается на букву «Ц».

В ответ на приветствие Семена коллега помахал рукой, в которой держал огромный сэндвич типа «супербигмак». Детальки, вылетевшие из наполовину уничтоженного бутерброда, валялись на полу и на столе Чэн Ляна — кусочки сыра, крошки, огрызки помидора, волоконца укропа.

Третий сотрудник отдела, капитан О’Доннел, на прошлой неделе укатил в расположенный под Кейптауном лагерь военнопленных, именуемый обычно «район № 9». Возвращение его ожидалось не ранее пятницы.

— Как дела? — спросил Семен, усаживаясь за стол.

— Как сажа бела, — отозвался Чэн Лян, в перерывах между словами продолжая вгрызаться в сэндвич. — Ты-то по своему проекту доложился, а мне еще пахать и пахать… Таскаю поэтические сборники и исторические труды, а ты сам знаешь, какая это задница! Опять все зависло на одном из ретрансляторов. Мертвяк!

— Но с таблицей изменяемых глаголов хоть закончил?

— Они мне по ночам снятся, — буркнул Чэн Лян. — В разных временах, ну их нах.

Проект, над которым долговязый капитан трудился более года, именовался «Тенета отчаяния». В его основу легло предположение, что глаголы, стоящие в предельной модальности действия, угнетающе действуют на психику бржудов и при регулярном использовании способны довести носителя языка до того, что он покончит с собой.

Во времена Второй и Четвертой Империй аристократы зачитывались поэмами сплошь в этой модальности, ну и число самоубийств меж тамошних «графов» и «баронов» превышало все допустимые нормы.

Бржуды, к счастью для семантиков, имели долгую историю общего языка, к которому обязательно приходит любая объединившаяся раса. Если за спиной нового эсперанто, каким пользовались люди, лежало всего два века, то враг говорил на одном наречии, когда в Европе еще жгли ведьм и считали латынь венцом лингвистики.

Это помогало найти массу информации для любого проекта, но добывать ее приходилось в любом случае из бржудского Поля, а это задача была та еще, даже при возможностях Управления. Шпионские спутники, висящие в пространстве звездных систем врага, «засасывали» трафик с мощью Пылесосов Апокалипсиса и передавали его на Землю, понятно, что не напрямую, а через сеть трансляторов-посредников.

Ясное дело, что в такой сложной системе постоянно что-то залипало и ломалось, и серфить по просторам вражеского Пространства-Отражения с той же скоростью, что и по родному Полю, удавалось нечасто. Порой офицеры часами ждали, пока скачается нужный материал…

— Ну и чем развлекаешься? — поинтересовался Семен, думая, чем заняться самому.

Все равно, пока нет решения по «Адскому червю», перспективы — в густом тумане…

— Да вон. Стихи читаю, — Чэн Лян проглотил остатки сэндвича и прокашлялся. — Неплохо написано, кстати…

Хватая шершавые ноги…

Обняв углубленья колен…

Пиная ступнею пороги…

В первый момент Семен не уловил, что слышит эти слова не внутри головы, а ушами. А затем почувствовал себя странно, возникло желание совершить некое действие, перемешанное с ощущением, что в хорошо знакомых строчках не хватает чего-то очень важного.

— Тань Аошуан… — промямлил он, с трудом двигая одеревеневшими губами и занемевшим языком.

Из памяти всплыло, что сам озвучил этот стих позавчера, но Семен поспешно отогнал неприятное воспоминание.

— Он и есть. Клево пишет, и совсем не в китайском стиле, хотя и из наших.

— Откуда он хоть?

Ответить Чэн Лян не успел, поскольку в офицерскую заглянул де ла Крус.

— Так, Буряков, ко мне! — распорядился он в необычном для себя приказном тоне.

Поймав сочувственный взгляд коллеги, Семен дернул плечами и поднялся со стула.

— Только что мне звонили из секретариата Тихони! — воскликнул майор, едва подчиненный закрыл за собой дверь. — Наш «Адский червь» принят к исполнению! Поздравляю вас, капитан!

— Служу Земле, — по-уставному отозвался Семен, ощущая легкое головокружение.

Выходит, его позвали вовсе не для нового разноса?

И вообще новости отличные — не зря пахал как проклятый, общаясь с уродливыми бржудами из «района № 9» больше, чем с сексуально привлекательными столичными девушками! А там, глядишь, медаль подкинут или повысят в звании, особенно если де ла Крус уйдет на полковничью должность.

— Но это не значит, что мы с вами должны почивать на лаврах. — Майор перевел тумблер «строгость» в положение «Вкл.». — Нас ждет очень-очень много работы, капитан. Прямо сейчас мы должны прикинуть, что нужно сделать в первую очередь, каких сторонних экспертов пригласить…

Но испортить благодушное настроение, в котором оказался Семен, в этот момент не смог бы и боевой астероид класса «Фаэтон», вздумай он обрушиться прямиком на штаб-квартиру УСИ.

* * *

Переговорную для общения со сторонними экспертами де ла Крус урвал высшего разряда. В уютной комнате вкусно пахло хорошим кофе и сигарами, из окон открывался вид на столицу, на парки вдоль реки и транспортный узел на другом берегу, а мебель вовсе не напоминала о «казенщине».

— Теперь вам понятно, капитан, почему я не стал приглашать гостей к нам? — заявил майор, с удовлетворением на круглом лице изучая обстановку. — Тут дело не только в наличии допуска соответствующего уровня… Люди искусства, они же нас уважать не будут, если увидят нашу лабораторию. Воинская простота им не может быть по нутру!

Семен кивал и поддакивал, слушая оду самому себе в исполнении начальства.

«Людей искусства» нашли в управлении пропаганды Министерства иностранных дел. Чтобы и допуск к секретам не оформлять заново, и на бржудском хоть как-то говорили и писали, и культуру противника знали достаточно хорошо, чтобы грубых ляпов не допустить.

Ну а зачем им придется снимать всю эту чуму, гостям знать не обязательно.

— Ну что, время? — сказал де ла Крус, наморщив лоб, и тут дверь открылась.

В переговорную вошел лейтенант из безопасности, приставленный к сторонним специалистам «ради их собственной безопасности», следом вплыл мужик в клетчатом пиджаке, еще толще майора. А за ним шагнула, блеснув глазищами из-под копны рыжих кудрей, девица из «Черчилля»! Пусть не в черной коже в обтяг, а в строгом костюме цвета морской волны, она все равно выглядела так, что Семен мигом взопрел… Нет, он, конечно, видел в списке гостей женское имя, но и представить не мог!..

— Добро пожаловать! Проходите! — залопотал майор, изображая дворянско-кастильскую галантность. — Господа Прачек и Кван, как я понимаю? Госпожа Соренсен?

«Магда Соренсен, сценарист», — вспомнил Семен.

Эх, если бы она еще не вспомнила, где и когда они встречались в последний раз!

Но рыжая уже направлялась к нему, задорно цокая каблуками и улыбаясь, немного ехидно, немного призывно.

— Э… привет, — сказал он, надеясь, что если и покраснел, то не слишком сильно. — Рад… э… видеть…

— Я тоже, — отозвалась Магда. — Ты в порядке? Чертей сегодня ловить не будешь?

— Пока не планирую. — У Семена отлегло от сердца: если она обратила дело в шутку, то все нормально, барышня не обижается, а ведь будет и следующая суббота, и тот же бар. — Мы теперь работаем вместе?

— Похоже на то. — Она оглянулась туда, где народ столпился вокруг кофемашины. — Рада этому, честно. Ладно, пойду чашечку выпью… Не скучай.

Прежде чем отойти, она протянула руку и пальчиком мазнула Семена по щеке. Обдала тонким, едва уловимым запахом духов, от которого закружилась голова, и зашагала прочь. Вот кому надо стихи Тань Аошуана читать!

Кофе-брейк оказался коротким, через пять минут де ла Крус решил, что пора заняться делом. Толстый режиссер уселся, развалился в кресле так, что фалды пиджака разошлись, обнажив рубаху на брюхе. Магда с корейским коллегой-сценаристом расположились по сторонам от него. Лейтенант-безопасник опустился на стул у двери.

— Поздравляю вас с началом общей работы в нашем проекте, — сказал майор. «Адского червя» перед сторонними экспертами он упомянуть постеснялся. — Моим содокладчиком будет куратор проекта капитан Буряков… Прошу вас.

Как обычно, де ла Крус надувал щеки, а дело оставлял подчиненным.

Семен поднялся, встал рядом с проектором.

Ситуация нынче куда проще, чем в кабинете Тихони на прошлой неделе, — объяснить задачу гостям, ответить на вопросы, пообещать всю помощь, какую отдел только может оказать, и поставить четкие сроки на каждый этап — написание сценариев, подбор бржудов-актеров в «районе № 9», съемки, монтаж и постобработку. И при этом не сбиться, глядя на приятные выпуклости, что вырисовываются под узким пиджачком Магды.

— Нам необходимо… — начал Семен и тут же сбился.

Хватая шершавые ноги…

Обняв углубленья колен…

Пиная ступнею пороги…

Несу в груди печали тлен.

— Эй, капитан, что с вами? — в голосе де ла Круса прозвучала тревога.

Семен обнаружил, что отправил четверостишие всем, кто находился в аудитории, что оно намертво зависло на экране проектора, но не смог вспомнить, каким образом провернул этот трюк…

Да и зачем он это сделал?

В голове царила звенящая пустота, внутри черепа что-то шевелилось, будто там завелись червяки.

— Я… — прохрипел Семен пересохшим ртом, а затем осознал, что не может говорить.

Что-то случилось со зрением, цвета исчезли, остались лишь черный и белый, зато очертания предметов приобрели бритвенную остроту, каждый угол, всякая грань болезненно кололи глаза.

Он повернулся, вскинул ладони ко рту, словно надеялся с их помощью разогнать немоту.

Увидел изумление на личике Магды, что сейчас казалось чужим, нечеловеческим, искаженную от страха круглую физиономию де ла Круса, вскочившего со стула лейтенанта-безопасника. А затем переговорная закружилась, превратилась в набор бело-черных полос, напоминающих рисунок на боку танцующей зебры, и поплыла в сторону.

— Код тринадцать! Код тринадцать! — закричал лейтенант, и на этом внутри Семена что-то испортилось окончательно.

* * *

Комната, где он пришел в себя, была маленькой и сплошь белой, от пола до потолка.

Места тут хватало для кровати, на которой лежал Семен, для тумбочки у изголовья, табуретки и экрана медицинского комплекса на стене. Через раскрытое окно доносилось пение птиц, виднелись закутанные в туман кроны, но эту картину уродовала решетка, словно украденная из древней тюрьмы.

И еще не хватало допуска к Полю, что имелось на Земле всюду, от вершин гор до дна морей. Ну, кроме специально ограниченных мест вроде штаб-квартиры УСИ.

Когда он пошевелился, стало ясно, что на голову надето что-то плотное, шуршащее. Зеркало на стене отразило встревоженную бледную физиономию, круги под глазами и шапочку из блестящего серебристого материала, что слегка напоминала кипу.

«Где я?» — подумал Семен, и тут воспоминания хлынули потоком, заставив его содрогнуться.

Переговорная, гости, четверостишие… и припадок, иначе это не назовешь! Возникло желание соскочить с кровати и шапочкой вперед в окно, чтобы сломать решетку, и всмятку о землю…

— Где я? — повторил Семен вслух, и язык его послушался.

Ну, хоть это слава богу… хотя в голове все равно непорядок.

В чем именно он заключается, понять не удавалось, но ощущение возникало вроде того, что бывает, когда тебе удалят зуб — пустое место там, где недавно располагалось нечто осязаемое. Но тут «клыков» и «резцов» словно было с полдюжины, каждый размером с кулак, и все в мозгу. Как они только там помещались?

Но тут же об этом забыл, поскольку дверь открылась, и вошел человек, которого Семен менее всего ожидал увидеть в этот момент. Через порог шагнул не кто иной, как Антон, в скромном армейском мундире, с улыбкой на физиономии.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало. — Как самочувствие?

— Э… Нормально… А ты что тут делаешь? И где я? Что это у меня на башке такое? — Раздражение и негодование прорвались лавиной вопросов.

— Успокойся, иначе придется вновь прибегнуть к транквилизаторам. — Антон говорил тихо, размеренно, почти шепотом, заставляя собеседника напрягать слух. — Блокиратор не снимай. Иначе может повториться то, что случилось в Управлении… Ты же не хочешь этого?

— Н-нет… — Семен, решивший уже встать, лег обратно.

— Так гораздо лучше. — На лице Антона появилась улыбка. — Теперь слушай меня. Какой именно семантикой ты занимался у себя в отделе, я в курсе, тебе же о том, где работаю я, знать не положено, но в определенном роде мы коллеги, если ты диверсант, то мы работаем над контрдиверсиями…

Слегка покалеченный мозг Семена закипел от вопросов, но в этот раз он прикусил язык, озвучил лишь один:

— Значит ли это, что бржуды тоже, как и мы?..

— Несомненно, — ответил Антон, усаживаясь на табуретку. — Они не глупее нас. Вышли в космос намного раньше, а это о многом говорит… У них есть аналог нашего УСИ, и кто-то там занимается новым эсперанто так же, как ты высокобржудийским.

— Ну, это логично, да…

— Переходя к тому, что случилось с тобой… Начнем с того, что человека по имени Тань Аошуан не существует. Стихи, что сделались модными в последний год, есть. Имеется аккаунт в Поле, множество записей от его имени, видео— и аудиофайлы, но поэта такого нет.

Семен поднял руку, чтобы почесать макушку, но наткнулся на ту же шапочку.

— Выходит… это диверсия? Семантическая? Вроде тех, какие мы придумываем? «Адский червь» по-бржудски? Но как он работает и чем опасны стихи? Они же обычные!

Он попытался вспомнить хотя бы строчку из тех, что не так давно написал на экране проектора, но не смог. Зато тут же заныла голова, гулко забилось сердце, и экран медкомплекса озарился багровыми сполохами.

— Успокойся! — уже более настойчиво произнес Антон и небрежным жестом отослал заглянувшую в комнату медсестру. — Просто лежи и слушай, не напрягайся. Блокиратор подавляет опасную для тебя же активность мозга, и процесс его работы может сопровождаться неприятными побочными эффектами.

— Ага, да, понял… — Семен откинулся на подушку, заставил себя не думать ни о чем.

Через несколько секунд голова перестала болеть, да и сердце успокоилось.

— Так гораздо лучше, — повторил Антон. — Вам же читали нейролингвистику? Помнишь теорию «сенсорного мышления»? Тот факт, что при употреблении существительных, относящихся к телу, а также кинетических глаголов в мозгу человека активируются те зоны, что ответственны за соответствующие движения и части тела. Например, сказав «ударил кулаком», я привел в возбуждение те же нейроны, с помощью которых моя рука складывается в кулак и наносит удар. Причем активация произошла не только в моем мозгу, но и в твоем.

— Ну, слышал… Вроде было что-то такое…

— Теория доказана еще в начале двадцать первого века на материале ныне вымерших языков — русского и английского, — продолжил Антон. — Но в новом эсперанто, с его менее полисемантичными глаголами, совпадение по нейронным сетям еще выше. Цитировать Тань Аошуаня я не буду, это вредно, но напомню, что он употребляет кинетические глаголы: «пнуть», «нести», «тащить», «бросить». Частота использования сенсорных существительных вроде «кулак», «палец», «спина» тоже куда выше нормы. Прилагательные и те сплошь такие, какие можно ощутить телесно, — «шершавый», «холодный», «кислый»… Каждая строка порождает в мозгу некий сигнал, а четверостишие и целый стих — набор сигналов, простых стимулов, что складываются в один большой и сложный.

— Настроенный на то, чтобы спутать работу того же мозга, — сказал Семен.

— Хорошо иметь дело со специалистом. — Антон позволил себе одобрительную улыбку. — Не нужно разжевывать до манной каши… Но одних стихов недостаточно. Если бы они сами по себе вызывали фатальные сбои в мозгу человека, то никто бы не смог их читать. Нет, они должны войти в резонанс с набором стимулов, что возникли в мозгу по естественным причинам. Скажем, одна поэма сработает, если ее прочесть после того, как подпрыгнешь и ударишься, другая в сочетании со сладкой едой и уколом вилкой…

Семен поморщился, вспоминая… всякий раз, когда он «выключался», начиная с того случая в кабинете Тихони, он так или иначе воспринимал, мысленно или в реальности, один предмет, даже два, очень сенсорных и для мужчин значимых…

— Ну а если спусковой крючок дернуть, то может произойти что угодно… эхолалия и афазия, метаморфопсия и онейроидный синдром, фиксационная амнезия и амнестическая дезориентировка, иные неприятности вплоть до кататонического ступора и слабоумия.

«Шарики за ролики», — обобщил Семен про себя, а вслух же спросил:

— А почему вы до сих пор не уничтожили творения этого Тань Ашуаня?

— Сами во всем разобрались только неделю назад. — Антон пожал плечами. — Удаление его текстов из Поля началось мгновенно, но кто успел закачать себе, да прочитать не по разу…

— А что такое «код тринадцать»?

— А, ты слышал? Разработанная нами процедура действий в случаях вроде твоего. Обычных граждан уберечь мы не в силах, их слишком много, ну а тех, кто служит Земле на видном посту и кого прихватило на службе, мы можем спасти…

— И заодно изучить как следует, — буркнул Семен.

Антон хмыкнул:

— Это само собой. Глупо упускать такой случай. Полежишь здесь, под присмотром. Неделю так, затем, в случае положительной динамики, вернем допуск к Полю и разрешим посетителей… Только никакой литературы, особенно поэзии, особенно современной. Догадываешься почему?

Семен уныло кивнул. Неделя без Поля, в котором привык купаться едва не с рождения, куда заходишь ежеминутно, если ты не на службе! Без общения, без книг, в четырех стенах, да еще и с дурацким блокиратором на макушке! С ума сойти!

Хотя он и так чуть не сошел…

— А что будет с «Адским червем»?

— Ничего страшного. Месяц де ла Крус обойдется без тебя, а затем вернешься. Отдыхай пока, слушай докторов, а завтра я снова загляну. — Антон поднялся и выскользнул из комнаты, оставив Семена наедине с его кастрированными мыслями.

Он откинулся на подушку, но тут же обернулся на донесшийся от окна стук. За решеткой по подоконнику скакала толстая пучеглазая синица, немного похожая на генерала Макалистера. Простого червя она наверняка встретила бы с энтузиазмом. А вот адский ей только испортил бы аппетит…

Антон Первушин. Красное идет

Все ведь живет, все одушевлено: допустите существование всех этих вновь открытых животных, а также всех тех, которые, как это легко понять, еще могут быть открыты, добавьте сюда и тех, что мы всегда здесь видели, — и вы, конечно, поймете, что Земля сильно заселена и что природа весьма щедро разбросала по ней живые существа — настолько щедро, что ничуть не страдает от того, что половина их недоступна зрению. И неужели вы считаете, будто, доведя здесь свою плодовитость до крайности, она для всех остальных планет осталась настолько бесплодной, что не произвела там ничего живого?!

Бернар де Фонтенель

«Беседы о множественности миров» (1686)

Не подлежит никакому сомнению, что глубоко заблуждается всякий, кто серьезно считает возможным и надеется с большей или меньшей близостью к действительности описать обитателей других планет, выяснить условия их существования, их строение и образ жизни, их физическое, нравственное и интеллектуальное состояние. Хотя мы с полной уверенностью утверждаем, что обитаемые миры многочисленны, но мы самым решительным образом отрицаем всякое желание вывести отсюда заключение, будто на этих мирах мы предполагаем существование таких людей, которые населяют нашу Землю.

Камилл Фламмарион

«Многочисленность обитаемых миров» (1864)

Может быть, еще не все потеряно и наши поиски жизни будут не совсем безуспешны? Может быть, за растениями — животные, а за астроботаникой — астрозоология? А вдруг мы натолкнемся на странных — конечно, с нашей, земной, точки зрения — животных? Наверное, у них большие легкие, ибо воздух разрежен и в нем мало кислорода. Наверное, у них сильно развиты органы слуха, ибо звуки плохо проходят в разреженной атмосфере. Подобно обитателям наших пустынь, они должны запасать в своем теле воду, ибо надо экономить драгоценную влагу в суровом сухом климате.

Борис Ляпунов. «Мечте навстречу» (1957)

1

— Я этого не забуду, — сказал Остапенко. — И не прощу.

— Чего не простишь? — спросил Кудряшов.

Он не смотрел на собеседника, сосредоточенно набивая трубку. Они сидели в оранжерее — единственном месте экспедиционной базы, где дозволялось курить. И Кудряшов торопился выполнить свой незамысловатый ритуал.

— Четыреста тонн морозоустойчивой пшеницы, специальный сорт, — сказал Остапенко. — Зачем? Это ведь не свинство даже. Подлость! Мы могли изменить этот мир, снова сделать его живым! А теперь…

— Не драматизируй, — сказал Кудряшов. — Подлость тут ни при чем. Законы небесной механики никто не отменял. Тут или-или. Или зерно, или эвакуация.

— С эвакуацией можно было обождать, — сказал Остапенко. — Прислали бы второй транспорт…

— Нет второго транспорта, — сказал Кудряшов. — И в ближайшие годы не будет. Сам же слышал, какой там бардак. Заводы стоят, деньги обесцениваются, тотальный дефицит, границы проводят…

Они помолчали. Кудряшов раскурил трубку. Тяжелый ароматный дым поплыл по оранжерее, утягиваемый системой вентиляции.

— Как так получилось? — спросил Остапенко. — Нет, понятно, конечно, реформы, проблемы переходного периода, все давно назрело и перезрело, но рушить огромную страну, разбирать ее по этим… республикам… Зачем? Ради чего? Это же колоссальный шаг назад! Взять те же производственные связи. На наш проект свыше миллиона человек работает, по всем краям… Как теперь осуществлять кооперацию с границами и таможнями?

— Ты на это с другой стороны посмотри, — сказал Кудряшов. — Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…

— Глупая шутка, — сказал Остапенко. — Кухонный юмор. Умнее ничего не можешь придумать, товарищ замполит? Речь ведь не только о проекте, но и о жизни… о жизнях!..

— О-хо-хо… — Кудряшов затянулся особенно глубоко и выдохнул, окутавшись дымом. — Если, товарищ научрук, тебя действительно интересует мое мнение замполита, то я отвечу просто: приказы Москвы не обсуждаются. Политическая ситуация требует беспрекословного подчинения. Иначе — хаос, анархия, ненужные жертвы. Да, мы уходим, но, возможно, еще вернемся. Так тебя устроит?

— Нет, — отозвался Остапенко. — Так меня не устроит. Объясни мне, как получилось, что мы сдаем все завоеванное — немалой кровью, между прочим, завоеванное, — сдаем без единого выстрела, без сопротивления. Ведь в нас верили… и сейчас верят. Мажоиды верят, Кхас верит. Мы им дали надежду на лучшее будущее, на расцвет вместо угасания. И теперь — что? Извините, до свидания?.. Вот ты говоришь: избежать хаоса, анархии, беспрекословное подчинение. Но здесь как раз и начнется хаос, если мы уйдем. Без идеи, без веры в то, что мы знаем, как лучше, красные долго не продержатся. Есть, знаешь ли, такой императив: мы в ответе за тех, кого приручили… И что? Мы не желаем отвечать? Но ведь это… это… предательство!

Кудряшов докурил и принялся выбивать трубку, постукивая по краю импровизированной пепельницы, изготовленной из контейнера для сбора малоразмерных геологических образцов.

— Напомню, — сказал он, — что романтический императив Экзюпери, на который ты ссылаешься, имеет, скорее, экологическое содержание, чем нравственное. А мажоиды — не животные, они — мажоид сапиенс сапиенс, как их называет Ирина. И Кхас твой — вполне половозрелое дееспособное существо. Мы им оставим наше продовольствие, нашу оранжерею и колодцы. Оставим гелиостанцию. Разберутся как-нибудь, справятся. Твоя же задача, товарищ научрук, не предаваться рефлексии, а начинать консервацию лабораторий и хранилища. Я поговорю с Михаилом, чтобы он дал тебе полную ракету под коллекцию образцов. Бери только самое ценное и уникальное. Пять тонн должно хватить.

— И все же! — Остапенко повысил голос. — Ты уходишь от ответа! И я даже знаю, почему ты уходишь от ответа. Потому что тогда нужно будет признать, что вся ваша партия — предатели. Придется признать, что вы десятилетиями манили нас утопическим миражом, что мы убивали и умирали ради химеры, что мы несли не свет, а ложь.

— Но-но-но! — Кудряшов тоже повысил голос. — Это и твоя партия, не забывайся. Членский билет небось не сжег еще, как некоторые? Да, мы рассчитывали на человеческую сознательность. Думали, что народ достаточно грамотен, чтобы понимать, зачем нам все эти планеты. Образовывали, старались. Но народу оказались важнее колбаса и джинса. И если народу важнее колбаса и джинса, значит, партия должна обеспечить ему и то, и другое. И так обеспечить, чтобы тошнить стало. Хотел откровенности? Вот тебе откровенность!

Остапенко наклонил голову, стиснул пальцы в кулаки, расслабил. Видно было, что он справился с эмоциями.

— Ладно, — сказал он. — Все это теория. Перейдем к практике. У меня сегодня встреча с Кхасом. Что ему говорить?

— Сам решай, — отрезал Кудряшов. — Кхас — твой проект. Можешь дать всю правду. Можешь упрощенную версию. Но на твоем месте, если откровенно, я ничего не стал бы говорить. Наши планы и решения — не его дело. Со своими проблемами пусть разбираются самостоятельно. Nothing personal, it’s just business, как говорят наши заклятые американские друзья.

2

На последнем километре дороги двигатель краулера начал взревывать и громко чихать. Остапенко опасался, что застрянет посреди канала, но машина все же вытянула до высокой каменной аэлиты на границе оазиса-поселения, где обычно дожидался Кхас.

Было три часа пополудни, солнце стояло высоко, а температура за бортом поднялась до плюс пятнадцати по Цельсию — практически летняя погода, редкая для середины осени. Научрук оставил доху в вещевом ящике, но плотно зашнуровал спецкостюм, надел очки-консервы, регенеративный респиратор, баллон с кислородом, проверил работу клапанов и мембранной коробки. Потом разгерметизировал кабину и встал на плотный грунт.

Древний канал окончательно пересох лет за тридцать до начала работы первой экспедиции, такырные трещины забил наносной песок, и они угадывались лишь в отдельных местах на откосах. Вверх по руслу, километрах в пяти, были хорошо видны развалины какого-то мощного сооружения: то ли насосной станции, то ли шлюза-регулятора — точно сказать нельзя. Севернее этих руин, обозначенных на картах под безликим индексом «С7», никто пока не заходил: там был низкорослый лес из кривых, жмущихся к грунту деревьев, похожих на земной саксаул, и там была территория черных мажоидов, стремительных и опасных, избегающих контактов с людьми и ведущих, по-видимому, ночной образ жизни. Когда-нибудь черными мажоидами пришлось бы заняться всерьез, и командир экспедиции полковник Каравай строил по этому поводу всевозможные планы, однако им, похоже, теперь не суждено было воплотиться в жизнь.

Остапенко постоял, привыкая к сухому разреженному воздуху и поглядывая в сторону руин «С7», потом без спешки вразвалочку направился вверх по откосу, к каменной аэлите. С этими изваяниями, встречавшимися часто по берегам каналов, тоже еще не разобрались. Они были определенно антропоморфными и при первом осмотре вызывали у причастных воспоминания о половецких бабах, выставленных во многих краеведческих музеях Союза. Однако на том сходство исчерпывалось: Стеблов, единственный археолог экспедиции, утверждал, что аэлиты — это не столько изваяния, сколько вертикальные плиты, покрытые плотными рядами петроглифов, а их кажущаяся антропоморфность является следствием игры человеческого воображения, склонного упорядочивать даже очевидный хаос, вычленяя в нем знакомые очертания. Датировать аэлиты не получилось. Было ясно, что они построены сравнительно недавно, то есть в эпоху высыхания каналов и связанного с этим заката местной цивилизации, но кто их ставил и зачем, не знали и старейшины. По крайней мере так говорил Кхас, а Остапенко ему верил — почему бы не верить?

Красный мажоид сидел на гребне молодой дюны, наполовину зарывшись в песок и практически слившись с ним цветом. Мимикрия была столь совершенной, что, не ищи Остапенко специально, он прошел бы мимо Кхаса, не заподозрив постороннего присутствия. Но он, разумеется, не прошел, а поднял руки над головой и помахал раскрытыми ладонями.

В замкнутом состоянии типичный мажоид напоминает мажидового краба-паука, только без клешней; отсюда и название, которое присвоили этим существам ксенологи. На самом деле устрашающий краб-паук — всего лишь защитный карапакс, под которым прячется мягкое тельце, покрытое редким волосом. При появлении Остапенко мажоид показался наружу: в передней части выдвинулась телескопической штангой длинная шея, увенчанная круглой головой с четырьмя маленькими глазами-бусинками и толстогубым, похожим на человеческий ртом. Изящные шестипалые ручки и сморщенные голосовые мешки дополняли сюрреалистический образ, неизменно шокирующий неофитов.

— Хшо хашикхо, Кхас! — сказал Остапенко, воспользовавшись местным приветствием.

Мембранная коробка искажала голос, придавая ему механическую лязгающую резкость, однако мажоиды, как было установлено путем особого эксперимента, намного лучше воспринимали человеческую речь, переданную через динамики, нежели услышанную непосредственно. Кхас быстро надул мешки и ответил:

— Шдравсштвуй, Шсаргей.

Кашляюще-шипящий язык красных мажоидов, конечно, стоило бы изучить и выучить, но у экспедиции традиционно не хватало кадров: из тридцати человек восемнадцать — инженеры, обслуживающие экспедиционную базу, а два штатных ксенолога, Зайцева и Штерн, были по основному образованию биологами, совмещавшими с научной работой обязанности врачей. Лингвистику всякий раз откладывали на потом, в результате Кхас, отиравшийся у базы землян еще со времен первой экспедиции, сам заговорил по-русски, проявив удивительную сообразительность.

Тяжело ступая, Остапенко поднялся на гребень. Здесь было ветрено, воздушный поток с севера нес мелкие песчинки, что предвещало скорое наступление сезона бурь.

— Как твои дела, Кхас? — спросил Остапенко.

— Кхдела плокхо, Шсаргей, — ответил мажоид.

Остапенко удивился. На его памяти это был первый случай, когда Кхас заявил, что «кхдела плокхо».

— Что случилось?

— Кхсемляне укходят, Шсаргей. Плокхо.

До Остапенко не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, он удивился еще больше. Получалось, что мажоид каким-то образом узнал об эвакуации чуть ли не в то же самое время, когда о ней узнало руководство экспедиции. Снова завертелись давние мыслишки, что Кхас и его соплеменники только прикидываются невежественными дикарями, а в действительности обладают технологиями, которые пока еще землянам недоступны. Штерн как-то рассуждал о «телепатическом органе»: дескать, в условиях разреженной атмосферы голосовых мешков явно недостаточно для быстрой надежной связи, особенно при нападении хищников или, наоборот, охоте, поэтому у мажоидов в процессе эволюции сформировался особый отдел мозга, способный обмениваться информацией посредством электромагнитного излучения. Однако обосновать свои слова ксенолог не мог: в его распоряжении находилось всего-то три старых карапакса красных мажоидов и один неполный постабдомен черного — по этим останкам трудно что-либо сказать о конкретных анатомических деталях. Командир экспедиции Каравай высмеял Штерна, заявив, что если мозги мажоидов работают как радиостанция, то ксенологу прежде всего нужно искать антенны, а поскольку антенн у мажоидов не видно, то и говорить не о чем. Остапенко имел особое мнение насчет происхождения и способностей предков Кхаса, однако и сам понимал, что оно имеет мало отношения к серьезной науке, поэтому публично его не озвучивал.

— Да, мы уходим, Кхас, — сказал Остапенко. — Старейшины Земли решили отозвать нас домой. Но мы обязательно вернемся.

— Кхсемляне укходят накхвсекхда, — заявил Кхас.

— Нет, не навсегда! — сказал Остапенко. — Мы вас не бросим.

— Вхы брокхсите нашс, Шсаргей. Не хковори обхман.

— Значит, такие у вас настроения, да? Я могу встретиться со старейшинами?

— Шстарейшины не кхотят вшстрешчать кхсемлян.

Остапенко почувствовал озноб: наверное, все-таки стоило надеть доху. Или это нервное?

— Мы собираемся оставить вам свои припасы, — сказал он, — технику для бурения скважин, электростанцию, оранжерею, сельскохозяйственные инструменты, радиооборудование. У нас есть много полезного. Чем-то вы умеете пользоваться, но кое-что придется освоить прямо сейчас. Нельзя терять время. Я прошу старейшин направить к нам всех свободных кхеселети, которые понимают язык землян.

— Шстарейшины шсапретили кхеселети вшстрешчать кхсемлян, — сказал Кхас. — Кхнам кхне кнушны прикхпашсы.

Остапенко начал злиться. Еще ни разу он не получал столь категоричный отказ со стороны красных мажоидов. Позавчера, в минувшую встречу, Кхас болтал без умолку, путался в словах, задавал по своей привычке очень детские вопросы, на которые не всегда можно было подобрать ответ. Его нынешняя лаконичность пугала. Черт, подумал Остапенко, мы ведь даже толком не знаем, какая у тут них иерархия! Нам сказали, что старейшины главные, и мы приняли информацию как должное, опираясь на опыт примитивных земных племен. Но при этом относились к старейшинам снисходительно, словно к совещательному органу, с которым можно посоветоваться, у которого можно узнать нечто новое или, наоборот, хорошо забытое старое, но к которому невозможно относиться всерьез. Мы же передовые, самые пионерские и прогрессивные, а они — нечто отжившее, архаичное, как лысый деревенский поп у своего замшелого прихода. Или как вонючий шаман с раскрашенным бубном и пустыми глазами, объевшийся грибов. Кто они против нас? Тьфу и растереть! Остапенко вдруг понял, что ни разу за все время своего знакомства с Кхасом — между прочим, два местных года, то есть четыре земных — он не задумался о роли, которую любознательный мажоид играет в местном сообществе. А ведь стоило бы задуматься, тем более что тот выступал переводчиком при старейшинах, сопровождал ученых во время их вылазок по окрестностям, участвовал в обучении кхеселети, недавно вылупившихся из яиц. По всему выходило, что он авторитетный мажоид, лидер — но так ли это? Может быть, старейшины благоволили Кхасу только потому, что он первым установил контакт с землянами и обеспечивал взаимовыгодную коммуникацию? Теперь ситуация изменилась, земляне улетают, а его услуги становятся не нужны.

— Послушай, Кхас, — сказал Остапенко. — Я понимаю, что ты… вы все чувствуете себя обманутыми. Но нужно думать о будущем… готовиться к будущему. С нашими припасами вам будет легче пережить сезон бурь и зиму. Объясни, прошу тебя, старейшинам, что благоразумнее воспользоваться нашим предложением, чем с ходу отвергать его. Чистая вода, вкусная еда, электрический свет, надежные инструменты. И мы ничего не потребуем за все это… Подарок… Это наш подарок вам.

— Кхне нхадо пкходаркхов, Шсаргей, — сказал Кхас. — Шоешос придутх. Ш-шесть шсолншц, дкхва по ш-шесть, дхдюсшина кхаших.

Последнее заявление мажоида было непросто понять, однако на пике обострения чувств Остапенко показалось, что он разобрал все сказанное, кроме одного слова, которое вроде бы услышал впервые.

— Кхаших? — переспросил он. — Дюжина кхаших? Кто такие кхаших?

— Кхаших — это я, — очень четко произнес Кхас.

3

— И что было потом? — нетерпеливо спросил полковник Каравай, потому что Остапенко сделал паузу в рассказе.

— Потом… потом Кхас втянулся в свой панцирь. И больше не ответил ни на один вопрос.

— Ушел в несознанку, значит, — резюмировал Каравай. — Что скажете, товарищи ксенологи?

Совещание администрации базы с участием научных работников проводили по традиции в библиотеке. Присутствовали командир экспедиции полковник Каравай, командир ракетного отряда майор Ильин, главный инженер Тхелидзе, начбез и замполит майор Кудряшов, научрук и планетолог Остапенко, ксенологи Штерн и Зайцева, археолог Стеблов, астроном Бадовский, климатолог Григорян. Стенографическую запись вела секретарь администрации Мисюк, по совместительству — архивариус базы и радиооператор. Слово взял ксенолог Штерн.

— Как нам известно, — сказал он, — шоешос — это одно из названий черных мажоидов, но используемое крайне редко. Я не веду специальный учет, но если покопаться в памяти, то слышал это название как минимум однажды. И помнится, в тот раз мы обсуждали со старейшинами особенности местного календаря.

— Откуда же нам известно, что шоешос — черные мажоиды? — поинтересовался Кудряшов; в библиотеке курить было категорически запрещено, поэтому он вертел пустую трубку в пальцах.

— Из материалов предыдущих экспедиций, — объяснил Штерн. — Я, знаете ли, привык читать отчеты коллег перед тем, как приступить к работе. Ксенолог Лесков — он, кстати, обучал Кхаса русскому — вполне определенно идентифицировал этот термин. Шотес, хотес, шоешос — все это названия черных мажоидов как таковых или племен черных мажоидов, которые населяют северный лес.

— Существует ли семантический аналог для каждого из этих вариантов? — спросил Кудряшов.

Штерн усмехнулся чему-то своему, погладил бороду.

— Есть такое понятие, — сказал он, — ложные друзья переводчика. Но там ошибки обусловлены общим происхождением тех или иных слов, в них можно разобраться. Здесь все намного сложнее, ведь мы имеем лишь зачаточные представления о культуре мажоидов. Всегда, конечно, существует соблазн взять простую схему. Например, я могу сказать, что шотес — это аналог слова «негр», хотес — негроид, а шоешос — чернокожий. Выглядит логично, не так ли? Но это в корне неверно. Если искать семантический аналог и если принять, что шотес — негр, то тогда хотес — это негр, которого никто никогда не видел, но который все равно где-то есть, а шоешос — это негр, которого можно увидеть только в определенное время года, например, перед сезоном бурь, если говорить о местных условиях. И опять выглядит логично, не так ли?

— В общем-то да, — подтвердил Кудряшов.

— Но в действительности, — Штерн театрально поднял указательный палец, — и такая интерпретация далека от верного прочтения, поскольку не учитывает массу нюансов, всевозможные оттенки смысла, общий контекст, эмоциональную окраску и тому подобное. Нам нужен хороший лингвист, о чем я неоднократно заявлял, и желательно специалист по мертвым языкам.

— Почему по мертвым? — удивился ракетчик Ильин. — Мажоиды вполне себе живые…

— Потому что культура мажоидов столь же далека от нашей, сколь далека, например, культура Рапануи, — веско произнес Штерн. — Если кто не знает, то Рапануи — древнее название острова Пасхи. Специалист по современным земным языкам всегда будет искать аналоги, как ищите их вы, и всегда будет ошибаться.

— У нас нет лингвиста, товарищ Штерн, ни живого, ни мертвого, — сказал полковник Каравай. — Не нужно уводить тему туда-сюда, если не справляетесь со своими обязанностями. Говорите по сути.

— Что по сути мне говорить? — немедленно закипел ксенолог. — Что вы прикажете мне говорить?

Кудряшов постучал трубкой по столешнице, привлекая внимание к себе.

— Товарищ Штерн, мы можем принять вашу расшифровку в первом приближении? — спросил он. — Или нет?

— Можете принять, угу, — буркнул Штерн. — В первом приближении.

— Вот и замечательно, — снял шероховатость Кудряшов. — Итак, если я правильно понимаю, шоешос — одно из племен черных мажоидов, мигрирующее в определенное время года. Именно об этом и говорил Кхас, если Сергей правильно воспроизвел его слова. Шоешос придут через шесть солнц, то есть дней. По этой причине старейшины не хотят вступать с нами в контакт, тем более что мы улетаем, и они резонно опасаются, что мы не сможем защитить их…

— Через шесть дней еще сможем, — вмешался Каравай. — Отлет первой партии третьего ноября.

— Подстраховываются! — парировал Кудряшов. — Демонстрируют лояльность этим самым шоешос. И в принципе нас такое положение вещей должно устраивать. Я уже говорил раньше, но повторюсь: соплеменники Кхаса живут здесь тысячи лет, они разумные существа, они достаточно хорошо приспособились к местным жестким условиям. Да, по нашим меркам, они живут бедно, может быть, даже за гранью бедности, на грани выживания. Мы пытались исправить ситуацию, но мы здесь всего двадцать лет, если считать с первой экспедиции, наши ресурсы и возможности ограничены, поэтому следует признать: революционного перелома не получилось. Еще раз повторюсь: следует признать и оставить мажоидов в покое. Они сами разберутся со своими проблемами, как разбирались тысячелетиями. Вот если бы они активно просили помощи, был бы другой коленкор, но если нет, то и нет.

Кудряшов победно оглядел присутствующих.

— Можно мне сказать? — Зайцева подняла руку, словно прилежная школьница.

Кудряшов удивился, но, конечно, не возражал:

— Да, Ирина, слушаем тебя.

— Извините, товарищи, но вы обсуждаете только часть донесенного Кхасом… Сергей Иванович, — обратилась Зайцева к Остапенко, — поправьте меня, пожалуйста, если я что-то не так поняла… Я сейчас воспроизведу слова дружественного нам мажоида. «Ты ошибся, Сергей. Черные придут, как приходили всегда. Будет шесть солнц, при каждом солнце двое, то есть общим числом дюжина, станут кхаших. Я стану кхаших».

Присутствующие ученые разом загомонили. Полковник Каравай хлопнул ладонью по столу, призывая к тишине.

— Ирина… э-э-э… Евгеньевна, — сказал он, — на основании чего вы делаете такой перевод? Почему не через шесть дней, как предполагает товарищ Кудряшов, а шесть дней? Почему Кхас станет кхаших? И что такое кхаших, а?

— Не шесть дней, — ответила Зайцева. — Кхас никогда не путал солнечный день и солнце. Но и здесь он говорит не о солнце. Не может быть шести солнц, а мажоиды, насколько мне кажется, не прибегают к иносказаниям, особенно когда словарный запас ограничен. Речь, вероятно, идет о каком-то ритуале. Возможно, солярном, то есть связанным с Солнцем. И тут выявляются варианты прочтения, конечно. Я выскажу свое мнение, если можно. Мне трудно будет обосновать его, потому что отдельные моменты я осознаю интуитивно. То есть все это находится на уровне допущений… почти фантастических допущений… — Она сбилась и посмотрела виновато.

— Ира, говори наконец! — потребовал Остапенко. — Мы тебя слушаем.

— Черные и красные мажоиды отличаются морфологически, но считается установленным, что это один род — примерно как кроманьонцы и неандертальцы, если брать земные аналогии. Они наверняка враждовали в прошлом. И наверняка заключали союзы, то есть умели договариваться, сглаживать смертоносные конфликты. Как мы знаем, обычно они не переходят границу соприкосновения своих территорий. Тем не менее должен быть какой-то общий праздник или ритуальная схватка, когда два племени, черные и красные, испытывают себя и друг друга в рамках определенных традицией правил…

— Вроде как стенка на стенку в деревне? — уточил полковник Каравай.

— Может быть, и так, — согласилась Зайцева. — Когда прилетели мы, последовательность традиции была нарушена. Черные мажоиды избегают каких-либо контактов с нами — видимо, уровень их ксенофобии выше, чем у красных. Но теперь, когда мы покидаем планету, ритуал возродится. И, видимо, возродится очень скоро, если Кхас предупредил об этом. Действо будет продолжаться шесть дней или шесть суток, и на один день Кхас станет кхаших, то есть каким-то значительным участником ритуала. Всего кхаших будет двенадцать, что скорее всего связано с каким-то астрономическим циклом. Но тут, извините, я вхожу в область чистых догадок, поскольку недостаточно хорошо знаю особенности местного солнечно-лунного и звездного календаря.

Полковник Каравай повернулся к астроному Бадовскому:

— Что скажете, Лев Яковлевич? Есть календарные особенности в ближнем будущем, а?

Бадовский пожал плечами:

— Ближайшие пару месяцев ничего особенного. Нет ни затмений, ни противостояний, ни метеорных потоков. Тем более говорится о шести сутках. Такое небесное явление стало бы событием и для нас…

— Есть событие! — вдруг заявила секретарь Мисюк, на протяжении совещания непрерывно строчившая в блокноте. — Шесть дней радионевидимости.

На секунду повисла изумленная пауза, потом ксенолог Штерн громко захохотал, тряся бородой.

— Ну и смешные же вы, товарищи женщины! — говорил он сквозь хохот. — Это ж надо такое придумать!

Однако полковник Каравай остался невозмутим.

— Попрошу без этих вот выпадов по половому признаку, товарищ Штерн! — призвал он. — Вы же советский человек. Лина… э-э-э… Малаховна, — обратился Каравай к Мисюк, — что вы имели в виду?

— У нас по регламенту объявлена неделя радионевидимости, — сообщила Мисюк. — Шесть полных суток, если точнее. С пятого по десятое ноября включительно. В это время Земля будет за Солнцем, и нам придется обходиться без связи с ЦУПом.

— Это же просто совпадение! — почти прокричал Штерн. — Глупо на совпадениях строить теории. Такой подход антинаучен.

— Никто и не строит теории, товарищ Штерн, — мягко урезонил ксенолога Остапенко. — Мы обсуждаем гипотезы, фантастические, так сказать, допущения, не более того. Пока что гипотеза товарища Зайцевой выглядит убедительнее гипотезы, которую защищает товарищ Кудряшов. Между прочим, Ирина льет воду на вашу мельницу. Вы же сами недавно заявили, что понятие шоешос связано с местным календарем, нет?

— Я имел в виду совсем другое, — забрюзжал ксенолог. — Это было метафорическое сравнение, не следует понимать его буквально!

— Товарищи! — Полковник Каравай снова переключил на себя внимание присутствующих. — Я хочу подвести итог нашему совещанию. Мы еще долго можем тут обсуждать и то, и это, а время, замечу, не ждет: график эвакуации достаточно плотный. Что мы выяснили главное? Мажоиды прервали контакты с нами, готовятся к своему празднику или там ритуалу. Значит, все довольны, все при деле. Предлагаю выяснение нюансов, кто есть ху, оставить следующим экспедициям. Надеюсь, нет возражений?

Возражений, разумеется, не было. Только ксенолог Штерн, зло поглядывая на коллегу, попросил записать в протокол свое особое мнение по поводу интерпретации слов Кхаса. Зайцева делала вид, будто происходящее ее совершенно не касается. Остапенко чувствовал благодарность к ней за огромное облегчение: гипотеза, предложенная Ириной, многое объясняла и, самое важное, давала некую уверенность, что, хотя проект поднятия красных мажоидов до более или менее цивилизационного уровня в целом провалился, никто от этого сильно не пострадает. К сожалению, Зайцева ошиблась.

4

Тревожная сирена завыла, когда ее ждали меньше всего. Выматывающий тягучий звук покатился по коридорам базы, поднимая землян на ноги. В тот момент Остапенко согласовывал с Караваем список вывозимых материалов и образцов, ранжированных по сложности транспортировки. Командир экспедиции и научный руководитель посмотрели друг на друга.

— Твою ж мать! — выругался полковник.

— Может быть, пыльная буря? — предположил Остапенко, хотя и сразу догадался, внутренне холодея, что буря здесь ни при чем.

— До начала сезона еще месяц как минимум, — напомнил Каравай, подразумевая, естественно, земной месяц.

— Иногда бывают климатические флуктуации, — сказал Остапенко.

Им обоим приходилось говорить громче, чем обычно, чтобы перекричать сирену.

— Сам-то веришь, а? — поинтересовался Каравай.

Остапенко помотал головой. Полковник встал со стула, повернулся к приоткрытому сейфу, полминуты покопался в нем, после чего вытащил револьвер в ременной кобуре и подпоясался, словно ковбой из вестерна.

— Пошли, — сказал Каравай.

В радиальном коридоре они встретили начбеза Кудряшова. Тот был при карабине и кожаном бандольере, переброшенном через плечо.

— Как-то неспокойно, — сказал Кудряшов, кивком приветствуя товарищей.

— Кто запустил сирену? — спросил Каравай.

— Ее можно запустить из двух мест, — Кудряшов говорил так, словно командир и научрук этого не знали, — с центрального поста и из наблюдательного пункта на метеостанции. Грешу на Григоряна. Но сначала нужно осмотреться и прикинуть что к чему.

— Согласен, — подытожил Каравай.

Все трое направились к шлюзовой камере. В кольцевом коридоре им попался Стеблов, одетый в спецкостюм, с баллонами за спиной, в руках он держал респиратор. Археолог был бледен, руки тряслись.

— Там… — сказал он, указывая в сторону шлюза, — там… дети!

Каравай ухватил его за ткань на груди:

— Какие дети, млин? Ты в своем уме, а?

— Кхе-се-ле-ти, — с трудом выговорил Стеблов, ему почему-то не давалось это слово. — Дети мажоидов. Они просят помощи!

Остапенко почувствовал сильную тошноту, голова закружилась. Он сам не ожидал такой слабости от себя, но среагировал быстро: расставил ноги и чуть наклонился корпусом вперед. К счастью, почти сразу отпустило, и на смену отчаянию пришла волна деятельной энергии.

— Надо наружу! — заявил Остапенко и побежал к шлюзу.

Он не стал надевать спецкостюм, будучи уверенным, что помощь нужна сейчас, немедленно, поэтому нацепил первый же попавшийся в стойке респиратор с мембранной коробкой, подхватил баллон, забросил его за спину, а ремнями подвески и дыхательным шлангом занимался уже в камере, дожидаясь, когда снизится давление, что позволит открыть внешний люк.

Поспешность Остапенко в желании помочь кхеселети сыграла свою роль: он оказался снаружи первым. И сразу остановился. Были уже сумерки, тени заметно вытянулись, а ржавый грунт под ногами приобрел темно-коричневый оттенок. Небо, наоборот, совсем обесцветилось, поэтому стало больше походить на земное, каким оно бывает в непогожий вечер. Остапенко обожгло морозом, но сейчас он даже думать не мог о холоде, потому что перед шлюзом и впрямь скопились кхеселети. Их было пятеро. В возрасте двух-трех земных лет они уже почти во всем походили на половозрелого мажоида, хоть и меньших размеров — с немецкую овчарку. Главное отличие — карапакс формируется обычно годам к восьми, поэтому сейчас он выглядел не как здоровенный панцирь, под который мажоид может целиком спрятаться, а как розоватая костяная пластинка на мягкой безволосой спине.

Детеныши мажоидов тянули к Остапенко свои шестипалые ручки и повторяли на разные лады, сухо покашливая и шепелявя: «Пшомощь, пшомощь, пшомощь», а тот вдруг понял, что не узнает ни одного из них. Обучение кхеселети продолжалось весь последний год; в нем, кроме Остапенко, принимали участие ксенологи: Зайцева с большей охотой, Штерн — с меньшей. И научруку с какого-то момента стало казаться, что он различает подопечных: вон у того, например, пластинка на спине более темная по цвету, чем у остальных, почти черная, а у того кожа более гладкая, без бугров и бородавок, тот повыше, а этот совсем маленький. Он даже имена им давал: Черныш, Модник, Бугай, Мелкий и тому подобные. Но теперь все они казались на одно «лицо», словно какие-нибудь садовые улитки. И все-таки они — дети!

Остапенко собрался, вдохнул поглубже и воззвал:

— Тихо! Тихо! Тихо! Спо-кой-но! Все мол-чат, я го-во-рю.

Он всегда так поступал во время уроков с кхеселети, если терял контроль над ними. Подействовало и сейчас: общий хор затих, голосовые мешки опали.

— Что слу-чи-лось? — спросил Остапенко, тщательно по слогам выговаривая каждое слово. — Кто вас при-слал? За-чем вам нуж-на по-мощь?

Сзади с хлопком открылся люк, и рядом встали Каравай и Кудряшов: оба держали оружие на изготовку и настороженно озирались вокруг.

— Хаш шоешос шекхас кхос, — сказал один из кхеселети, находившийся ближе остальных к Остапенко. — Щетха кхаших кнельжша.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил Каравай.

— Только отдельные слова, — признался Остапенко. — Они же дети, постоянно смешивают языки. Хотя кнельжша — это нельзя, вполне по-русски. По-че-му кхаших нель-зя? — обратился он к ближайшему кхеселети.

— Накхш кнельжша кхаших, — отозвался тот. — Пшомощь, Шсаргей, пшомощь…

Зачем кхеселети просили помощи, стало ясно практически сразу, но исправить ситуацию земляне не успели.

— Всем внимание! — загремел Каравай. — Чужие справа!

Из-за купола оранжереи выбежали три черных мажоида. Они приостановились, словно бы примеряясь, а затем устремились по прямой на людей, быстро перебирая четырьмя ходовыми лапами.

— Полковник, команду! — воззвал Кудряшов, прикладывая карабин к плечу.

— Не стрелять! — крикнул Остапенко. — Черные никогда не нападают…

За лихорадочные полминуты мажоиды преодолели расстояние, отделяющее оранжерею от центрального купола базы. Остапенко никогда еще не видел их так близко: черные действительно избегали любых контактов, удаляясь или прячась при одном только появлении землян. И они действительно очень сильно отличались от своих красных собратьев, больше напоминая не крабов, а скорпионов. Сходство с последними усиливал устрашающий членистый хвост — постабдомен, заканчивающийся грушевидным тельсоном, внутри которого, как полагал ксенолог Штерн, скрывалась смертоносная игла. У красных мажоидов тоже был подобный хвост, но неразвитый, рудиментарный, без ядовитой железы.

— Шоешос… — успел произнести ближайший кхеселети.

И тут же в его мягкое, пока еще не прикрытое карапаксом тело вонзилось острое жало подбежавшего мажоида. На песок полилась кровь — такая же красная, как у людей. Ужаленный детеныш завалился на бок, подергался и затих, глазки-бусинки закрылись. Убивший его черный тут же развернулся и снова взмахнул хвостом, поразив следующего кхеселети. Нервы у землян не выдержали, и Кудряшов начал стрелять без команды. Каравай после небольшой паузы присоединился к нему. Однако черные двигались так быстро и непредсказуемо, что пули уходили в грунт, а две или три даже попали в детенышей.

Еще через минуту все было кончено. Пришедшие к базе кхеселети были мертвы, а два черных мажоида огромными прыжками убегали прочь. Третий, которого все-таки выцелил и подстрелил Кудряшов, вертелся волчком на одном месте, разбрызгивая кровь и громко по-змеиному шипя; членистый хвост то взлетал, то опадал, оставляя на грунте странный узорчатый след. Полковник Каравай, ни слова не говоря, перезарядил револьвер, сделал шаг вперед и тщательно, в два выстрела, добил раненого мажоида.

— Твою ж мать, а? — сказал он с чувством.

Остапенко не услышал ругательство. Он вообще ничего не замечал вокруг. Он упал на колени и пополз к затихшим кхеселети, словно надеялся, что оглушающее горе способно прорвать ткань настоящего и вернуть к жизни тех, кто теперь навсегда остался в прошлом.

5

В оазис-поселение красных мажоидов, обозначенное на карте как объект «СВ2» и нареченное начитанными участниками первой экспедиции Соацерой, поехали втроем: Каравай, Кудряшов и Остапенко. Конечно, взяли с собой револьвер и карабин, хотя Остапенко полагал, что оружие вряд ли понадобится.

Он оказался прав. Курганные дома мажоидов выглядели покинутыми: очевидно, население перебралось в штольни, пробитые некогда для обслуживания канала. По опустевшей широкой центральной улице, которую остряки из второй экспедиции называли проспектом Ленина, ковылял слоном типичный старейшина. Когда краулер сблизился с ним, полковник велел сидевшему за рулем Кудряшову остановиться и вылез наружу, поманив за собой Остапенко. Старейшина немедленно спрятался под карапакс. Каравай бесцеремонно постучал рукоятью револьвера по костяной оболочке и позвал:

— Господин мажоид! Нам надо поговорить.

Старейшина оставался в своем убежище.

— Не хочет телепатировать, а? — Каравай оглянулся на Остапенко. — Сможешь его вызвать на разговор?

— Не думаю, что в этом есть смысл, — признался научрук. — Старейшины, конечно, изучали русский язык, но до сих пор владеют им из рук вон.

— Ты попробуй, — настаивал Каравай.

Остапенко откашлялся и начал с местного приветствия:

— Хшо хашикхо, ста-рей-ши-на. На-до го-во-рить.

Вопреки ожиданиям мажоид выглянул из-под карапакса, надул голосовые мешки и произнес:

— Хшо хашикхо, Шсаргей. Укходить, Шсаргей.

— Мы хо-тим знать, ста-рей-ши-на, — сказал Остапенко, — за-чем к нам при-шли кхеселети. По-че-му шоешос у-мерт-ви-ли кхеселети?

— Кхземляне кхеселети шакх, умеркхтвили тхакс, — ответил старейшина и повторил свое требование: — Укходить, Шсаргей.

— Ничего не понимаю, — сказал Каравай.

— Он тоже смешивает языки, — пояснил Остапенко. — Похоже, он говорит, что те кхеселети, которые пришли к нам, не могут считаться их детьми. Шакх — это ничье, ненужное, пустое, мусор. Что такое тхакс, я не знаю.

— Мусор, значит? — зловеще сказал Каравай и взвел курок револьвера.

Внутренне Остапенко жаждал, чтобы полковник выстрелил: казалось, что боль потери можно унять только суровым мщением. Однако умом понимал, что это лишь ухудшит ситуацию. Какая память останется здесь о землянах, если они возьмутся судить местных по своим законам? Чтобы встряхнуть это болото, нужно совсем другое. Но вот что?

— Прекрати! — осадил Остапенко полковника. — Он тут ни при чем. Напоминаю, что мажоиды яйцекладущие и по-другому относятся к детям, чем мы. Они либо признают новорожденных своими, либо не признают.

— В том-то и дело, млин, что они их признавали своими, — сказал Каравай, — пока мы будущее этим дармоедам строили, а теперь, значит, нет, не признаем, а? Ненужное, пустое, мусор? Свиньи они яйцекладущие!

Остапенко не стал комментировать. Было видно, что полковник на самом деле уже выкипел, а бесится по инерции.

— Ладно, — сказал Каравай, пряча револьвер в кобуру. — Поехали к штольням. Может, там скажут больше…

Вход в технические штольни находился в северной части Соацеры, у откоса канала. Остапенко сравнительно редко бывал там, поскольку красные мажоиды все-таки предпочитали жить в самом поселении, а уходили под землю только на сезон пыльных бурь. Зато для археолога Стеблова в мрачных темных коридорах было раздолье, и после каждого посещения он привозил гору артефактов: ржавые обломки древних механизмов, металлические пластины с клинописью, странного вида посуду. Все это следовало описать, датировать, увязать с современной культурой мажоидов, однако у Стеблова, как и у остальных членов экспедиции, никогда не хватало времени на систематическую работу: он собирался заняться ею на Земле.

У темной дыры входа в штольни, огороженной невысокой стеной каменной кладки, земляне увидели Кхаса, который сидел в окружении трех десятков кхеселети. Остапенко сразу повеселел. Он уже успел мысленно похоронить всех своих учеников, решив, что до базы сумели добраться только самые «удачливые», а остальных шоешос перехватили на подходах. Да, никаких сомнений, это были именно его ученики: научрук легко опознал Бугая и Модника, остальные тоже выглядели знакомыми, словно он расстался с ними вчера.

— Таки живы! — воскликнул Каравай, тоже обрадованный увиденным. — Что ж, это меняет дело.

— Ничего на самом деле не меняет, — сказал Кудряшов. — Как вы думаете, сидели бы они снаружи, когда остальные внутри?..

— Надоели загадки, — согласился Каравай. — Я, товарищи, если честно, полагал, что мы научились понимать мажоидов. Они, конечно, дикари, но все-таки потомки великой цивилизации. Вроде наших египтян, а? И мне, черт возьми, нравилось, что они слушают нас, хотят жить по-новому, двигать прогресс…

Кудряшов остановил краулер.

— Подозреваю, — сказал он, — что все это время они нас обманывали. Ради вкусных плюшек. Как я и говорил на совещании, в конечном итоге они подчинятся не тому, кто за светлое будущее, а тому, кто сильнее. Шоешос оказались сильнее нас, потому что они ближе, их больше, они не рефлексируют на тему, как бы кому не навредить. Их вообще не волнует будущее, они живут настоящим. Поэтому их цели и мотивация близки красным, а вот наши, очевидно, не всегда.

— Ты не учитываешь один нюанс, — сказал Остапенко.

— Какой же? — спросил Кудряшов, он начал собираться на выход, влезая в доху.

— Появление Кхаса, — ответил Остапенко.

Земляне выбрались из краулера и направились к «дружественному» мажоиду, как назвала его Ирина на совещании. Кхеселети загалдели, с детской радостной непосредственностью приветствуя пришельцев, но Кхас остался невозмутим.

— Хшо хашикхо! — поприветствовал Остапенко мажоида. — Мы пришли сюда, Кхас, чтобы получить ответы на вопросы. И не уйдем, пока не получим. Первый вопрос: почему шоешос умертвили кхеселети? Второй вопрос: почему ты называешь себя кхаших? Третий вопрос: зачем нужны кхаших, в чем работа кхаших?

Кхас надул голосовые мешки и отозвался:

— Шдравсштвуй, Шсаргей. Кхеселети нарукшили шсапрет. Шоешос долшсны прекхрвать нарукшение. Ш-шесть шсолншц блишско. Укходите, пошалуйкхста.

— Я повторю, Кхас, — сказал Остапенко. — Мы не уйдем, пока не получим ответы. Что такое шесть солнц? Почему ты называешь себя кхаших? Чем занимаются кхаших? Как связаны шоешос с кхаших?

Кхас покачал длинной шеей из стороны в сторону, словно жираф, высматривающий молодую листву на деревьях. Остапенко ждал, что мажоид вновь попробует уклониться от ответа или даже спрячется под карапакс, но, вероятно, тот, со своей стороны, решил, что проще будет все объяснить землянам на пальцах, даже если придется нарушить какие-то неизвестные им табу.

— Ш-шесть шсолншц, кокхда Кхсемля и Шсолншце одно, — сказал Кхас. — Кхсемля штановиткся шсвет и окхонь. Вы, кхсемляне, шсвет и окхонь. Шоешос шдали вашс мнокхо дхней, мнокхо кходов. Шоешос выбхирали лукших, самых перкхвых шсреди шивых, выбхирали кхаших для шсгорания кхради Кхсемли. Шоешос шдали, кхсемляне прикхшли, и ш-шесть шсолншц больш-ше кхне кхнушно. Кхсемляне укходят, ш-шесть шсолншц шсгорают шснова. Кхас выбхран кхаших для шсгорания. Кхас кхаших. Лукшие перкхвые кхеселети тоше кхаших, тоше шсгорают. Мы шсвет и окхонь. Укходите, пошалуйкста.

Черные глазки-бусинки Кхаса ничего не выражали, но Остапенко показалось на мгновение, что он увидел в них смертную тоску.

— Ничего не понимаю, — признался Каравай, оглядываясь на спутников. — А вы?

— Я, кажется, теперь знаю, кто такие кхаших, — сказал Остапенко мрачно. — Но лучше бы мне этого не знать…

6

Остапенко догадывался, что никто из администрации базы его не поддержит, поэтому настоял на персональном разговоре с командиром межорбитального транспортного корабля. Разумеется, тет-а-тет их не оставили: в отсек связи явились и Каравай, и Кудряшов, и Тхелидзе, и Ильин. Сеанс с транспортом вела, как обычно, Мисюк. Телетрансляцией из технических соображений решили пренебречь, но Остапенко и без нее легко мог представить себе собеседника и окружающую его обстановку: генерал-майор Гречихин, одетый только в шорты, висит сейчас в тесной радиорубке корабля напротив микрофона, а огромная махина, увешанная стыковочными узлами, баками с топливом, солнечными батареями, теплообменными радиаторами, бесшумно несется сквозь черную бездну, пронизываемую лишь ливнями субатомных частиц да редкими метеороитами.

— Здравия желаю, товарищи, — начал сеанс Гречихин.

— Здравия желаем, товарищ генерал-майор, — вразнобой ответили собравшиеся.

— Что у вас за проблема, товарищ Остапенко?

— Я постараюсь быть кратким, — сказал научрук, — и не буду обосновывать сказанное. Сейчас прошу поверить мне на слово, что все так и есть, а подробный рапорт подготовлю позже.

— Докладывайте, товарищ Остапенко.

— Спасибо, товарищ генерал-майор. После объявления эвакуации красные мажоиды, которых мы справедливо считаем своими союзниками, прервали всяческие контакты с нами. В то же время черные мажоиды, наоборот, начали проявлять несвойственную им активность: вошли в пределы базы и напали на детенышей красных мажоидов. Мы решили по своей инициативе установить причину неожиданного изменения в поведении этих племен. Выяснилось следующее. Черные мажоиды являются доминирующей расой на планете, а красные подчинены им через культ, связанный с нашей Землей. Может быть, этот культ возник по результатам контакта с гипотетическими кочевниками. Так или иначе, черные мажоиды ждали появления землян, которых они считают высшими существами, несущими свет и огонь. Особое значение в этом культе имеет верхнее соединение Земли, то есть когда нашу планету закрывает Солнце. В этот период, а он может длиться около недели, черные приносят в жертву красных, причем не каких-либо произвольно выбранных, а тех, которые с момента рождения демонстрируют выдающиеся таланты. Точно сказать не могу, но жертвоприношение как-то связано с огнем — возможно, аутодафе. Когда мы построили базу, практику жертвоприношений отменили, поскольку религиозная цель черных была достигнута. Однако теперь, когда мы эвакуируемся, эта практика, по всей видимости, будет реанимирована. По крайней мере черные мажоиды своими действиями ясно дали понять, что они снова здесь хозяева и могут распоряжаться жизнями красных мажоидов по своему усмотрению.

— Очень интересно, товарищ Остапенко, — похвалил Гречихин. — Ваше открытие мы, конечно, используем во благо науки. Но вы, очевидно, вызвали меня по другому поводу?

Остапенко судорожно вздохнул, словно перед прыжком в воду.

— Да, — подтвердил он, — по другому поводу. Открытие подробностей религиозного культа мажоидов имеет и практическое значение. Нам нужно отменить эвакуацию.

— Что?! — воскликнул стоявший рядом Каравай. — Ты свихнулся, Сергей!

— Сообщите основания, товарищ Остапенко, — потребовал генерал-майор.

— Мы не имеем права эвакуироваться, — сказал научрук, — если знаем, что здесь продолжится практика жертвоприношений. Мы или другие земляне должны оставаться здесь до тех пор, пока местные племена сами не откажутся от устаревших религиозных традиций.

Остапенко ждал, что Гречихин найдет какие-то слова для возражения, но тот лишь сказал:

— Ваше желание понятно, товарищ Остапенко. Но вопрос эвакуации не входит в сферу моей компетенции. Вам следует обратиться через ЦУП к правительству и изложить свои доводы. Возможно, Москва поддержит вас. Советую поспешить, до открытия межорбитального «окна» осталось не много времени.

— Подождите, товарищ генерал-майор, — попросил научрук севшим голосом, — я обратился к вам, потому что Москва с учетом политической ситуации сейчас ничего не может решать. Там два президента, как вы знаете. К кому из них обращаться? И когда я получу ответ? Мне кажется, именно вы должны взять на себя ответственность за принятие этого решения. Я понимаю, что вы таким образом нарушите приказ, но бывают ситуации, когда приказы нужно нарушать, если мы хотим оставаться людьми…

Гречихин отозвался не сразу, но когда его голос вновь донесся из динамиков, то в нем явно слышались раздраженные нотки:

— Если вы не доверяете Москве, товарищ Остапенко, то вам следует обратиться к новейшему политическому опыту. Мы же изживаем наследие тоталитарного прошлого? И приветствуем народную демократию? Вот и проведите у себя там голосование по вопросу, оставаться или улетать. Я никого насильно в ракету загонять не буду. Дело, как говорится, добровольное. С учетом ситуации. Больше вопросов нет? Тогда прощаюсь до следующего сеанса связи. Скоро увидимся, товарищи!

У Остапенко опустились руки.

— Вот что это было, а? — спросил Каравай, кипя от гнева, и сам же ответил: — Нарушение субординации это было, товарищ научный руководитель! Как ты вообще посмел, а?!

— Голосования по вопросу, получается, не будет? — Остапенко отвернулся, чтобы не видеть раскрасневшееся лицо полковника.

— Даже не мечтай, — отрезал Каравай. — Здесь нет демократии и никогда, значит, не будет. Все окончательные решения принимаю я. И решение принято: эвакуация пройдет по плану. И вы, — полковник выделил интонацией «вы», — в ней примете самое деятельное участие, товарищ научный руководитель!

— Все равно кому-нибудь придется остаться… человеком… — пробормотал Остапенко, но его за общим возмущением никто не услышал.

7

Кудряшов нашел Остапенко в библиотеке. Тот стоял у единственного стеллажа с книгами, задумчиво водил пальцем по корешкам.

— Попытка была хорошая, Сергей, — сказал Кудряшов, сел за стол для совещаний, достал трубку и привычно начал вертеть ее между пальцами. — Но, знаешь, я так и не понял, зачем тебе понадобился этот демарш. Неужели и впрямь рассчитывал, что Гречихин поддержит твою безумную затею?

Остапенко не ответил, продолжая изучать книжные корешки.

— Хочу напомнить, — продолжил Кудряшов, — что идеологические приоритеты изменились. Ты, видимо, этого не заметил, а стоило бы. Недооценка значимости идеологии приводит к позорным ошибкам.

— И в каком направлении, по-твоему, они изменились? — спросил Остапенко бесцветным голосом. — То, что у нас народная демократия, но окончательное решение принимает командир, я уже понял. Что еще?

— Вот сейчас глупость говоришь! — сказал Кудряшов. — Идеология никакого отношения к названному тобой не имеет. Я говорю об идеологии как сочетании мировосприятия с миропониманием. Мы слишком долго жили и работали ради других. Но наконец-то начинаем понимать, что мировая революция, интернациональный долг, бремя белого человека, миссионерство, прогрессорство — это сотрясение воздуха, уловка империалистов. Сами теперь, все сами. Красные мажоиды, с которыми ты носишься, полагают, что правильно приносить в жертву самых талантливых своих детей? Ты хочешь их убедить в обратном? А зачем? За счет чего? Но даже если убедишь, откуда у тебя уверенность, что они не пошлют тебя завтра гулять лесом? В исторической перспективе благодарность не имеет никакой ценности: сегодня ты спасешь Кхаса от смерти, а завтра он у тебя потребует колбасу и джинсу. И что ты ему скажешь, когда не сможешь этого дать?

Остапенко снял с полки стеллажа одну из книг в старинном тяжелом переплете, раскрыл, полистал, закрыл, поставил на место.

— Я раньше не мог понять, зачем наши экспедиции привозят сюда эти книги, — сказал он все так же без выражения. — Сплошное расточительство. Каждая из них по стоимости доставки дороже слитка платины такого же размера. И ладно это были бы современные передовые работы, а то ведь всякое старье. Коперник, Бруно, Галилей, Фонтенель, Гюйгенс, Гершель-отец, Гершель-сын, Кант, Риттенхаус, Ломоносов, Чальмерс, Дик, Шретер, Груйтуйзен, Фламмарион, Скиапарелли, Лоуэлл, Циолковский. Да, они, конечно, великие деятели прошлого, они многое угадали, многое открыли на кончике пера. Благодаря им мы в конечном итоге оказались здесь, но все равно они безнадежно устарели. Зачем же таскать их труды с планеты на планету? Что мы можем найти в этих книгах?.. Но, кажется, теперь я начинаю понимать, для чего они. Они должны напоминать, что на главный вопрос, который задавали все эти великие люди, все еще нет ответа.

— Что это за вопрос? — участливо поинтересовался Кудряшов, он сунул пустую трубку в рот и посасывал мундштук.

— Ты слышал о парадоксе Сагана?

— Ну… в общих чертах. Какая-то лженаучная теория.

— Да, Сагана у нас привыкли шельмовать, а он всего лишь обозначил одну из ключевых проблем современной ксенологии. Если мы полагаем, что сооружения на Луне и планетах построены цивилизацией кочевников, которые посещали Солнечную систему около миллиона лет назад, то как объяснить отсутствие признаков их деятельности у ближайших звезд?

— Дурацкая идея, — сказал Кудряшов. — Ясно теперь, почему ее лженаучной считают. Нам не хватает разрешающей способности астрономических приборов — вот и весь ответ. Когда будут более совершенные телескопы, размещенные на той же Луне, тогда и посмотрим, какие еще следы оставили кочевники.

— Есть и другие факты, которые плохо согласуются с гипотезой кочевников, — заявил Остапенко, в его голосе наконец-то появились живые нотки. — Единая для всех обитателей планет биохимия, единая генетическая основа на молекуле ДНК из четырех нуклеотидов. Неужели в разных мирах с разными условиями эволюция пошла одинаково? Что у нас общего должно быть с мажоидами? Ничего, но мы можем без вреда для себя употреблять с ними одну и ту же пищу, одинаково реагируем на раздражители, вредные вещества и яды…

— И тут объяснение найдено, — сказал Кудряшов, — кочевники занимались панспермией. Заселили все планеты простейшими с общей биологической основой, а затем те развились в полноценные организмы.

— Миллион лет назад? — Остапенко посмотрел на Кудряшова, наклонив голову.

Начбез осекся, сообразив, что попался.

— Ну, хорошо, — сказал он, — ты, выходит, сторонник Сагана. И что говорит его теория по поводу всех этих странностей? К чему ты вообще завел разговор о нем?

— Сейчас поймешь, — пообещал Остапенко. — Саган счел гипотезу кочевников избыточной. Нет необходимости придумывать пришельцев из дальнего космоса, которые пролетали мимо и зачем-то решили построить несколько городов на чуждых им планетах. Достаточно предположить, что мы на Земле не первые, что до нас была цивилизация, которая покорила Солнечную систему и пыталась колонизировать соседние планеты.

— Атланты? Магацитлы?

— Не так примитивно, как у фантастов, конечно, но суть ухвачена верно. Знаешь, когда я впервые допустил, что Саган, наверное, прав? На Луне, в городе Груйтуйзена — его еще называют по немецкому оригиналу Валлверк. Он выглядит так, будто его возвели люди. И для людей.

— Почему не для мажоидов? Они ведь тоже разумные, их предки построили каналы. Может, они как раз летали в космос, а мы в это время еще скакали по деревьям?

— Я тоже думал на эту тему. Но если вникать в историю ксенологии, то обнаружится интересная деталь: связь между мажоидами и строителями каналов не доказана. Идею приняли априори, не пытаясь обосновать. Отсюда и пошла убежденность. Думаю, теперь, после откровения Кхаса, все становится на свои места. Мажоиды — искусственно выведенные существа. Древние земляне, очевидно, нуждались в помощниках при колонизации планеты — полуразумных и сообразительных, типа шимпанзе, но приспособленных для местных пустынь. Потом что-то случилась, и предыдущая цивилизация погибла, о ней остались лишь легенды: у нас — легенда об атлантах, у мажоидов — о землянах, которые свет и огонь.

Кудряшов вытащил трубку изо рта и посмотрел на нее с сожалением.

— Все равно не понимаю, куда ты клонишь, Сергей, — сказал он. — Ты обещал про какой-то главный вопрос.

— Мы ведь не случайно приняли по умолчанию идею о том, что мажоиды — прямые потомки строителей каналов, — заявил Остапенко. — И парадокс Сагана отвергаем не случайно. В основе нашей убежденности лежит вера в собственное бессмертие. Да-да, не больше и не меньше. Взрослый человек примиряется с неизбежностью личной кончины, но в глубине души никто из нас не готов признать конечность культуры. Поэтому нам комфортнее верить в кочевников, которые погостили в Солнечной системе и полетели дальше. Поэтому мы инстинктивно гоним от себя мысль, что даже могущественные цивилизации угасают, стареют, исчезают, не оставив следа. Вот и пришло время сформулировать главный вопрос: зачем мы здесь, если мы смертны?

— И ты знаешь на него ответ? — удивился Кудряшов.

— Нет, — сказал Остапенко, — ведь великие не сумели на него ответить, а кто я… кто все мы по сравнению с ними? Нас же теперь только две вещи интересуют: колбаса и джинса…

8

На этот раз Остапенко поехал в Соацеру один — рано утром и без согласования маршрута с администрацией базы. В тот момент он еще не думал, что такая неурочная поездка может стать репетицией. Его мысли вертелись вокруг мажоидов. Конечно, Остапенко понимал, что идея их искусственного происхождения выглядит не менее надуманной, чем любые другие теории, связанные с гипотезой кочевников или парадоксом Сагана. Может быть, археолог Стеблов сказал бы определеннее, но и он, увы, не свободен от предубеждений.

Остапенко захотелось проверить самого себя: как он теперь будет воспринимать Кхаса и кхеселети, зная — нет, все же предполагая, — что они своего рода гомункулусы, да еще и жертвенные агнцы в придачу. По пути ничего необычного не произошло, только некоторое время за краулером бежал невысокий пылевой смерчик — предвестник грядущих бурь.

Соацера по-прежнему выглядела вымершей. Остапенко подумал, что, наверное, это связано с ритуалом «шести солнц», который никто из землян по понятной причине не видел и не мог описать. Но опять же вполне возможно, что преждевременный уход красных мажоидов в штольни вызван неразберихой, начавшейся из-за подготовки землян к эвакуации. Кстати, как мажоиды узнали о ней? Раньше он думал, что древние оставили после себя какие-то приемники на неизвестных физических принципах, которые старейшины научились использовать в своих целях. Но теперь закрадывалась новая оригинальная мысль: если предки мажоидов были выведены искусственно, то их творцы должны были подумать об организации эмпатической связи наподобие той, которая возникает между псом и его хозяином. Конечно, все это антинаучные спекуляции, но ведь никто и не мешает спекулировать себе, не спеша нанизывая одну гипотезу на другую и получая от этого известное удовольствие.

Кхас все так же сидел у дыры входа, но, видимо, спал, спрятавшись под карапакс. Детеныши собрались вокруг него, трогательно прижимаясь к костяной оболочке, словно пытались согреться морозным утром. Остапенко с некоторым облегчением понял, что в его личном восприятии ничего не изменилось: он не видел в них биологических роботов, созданных землянами — магацитлами? — в незапамятные времена. Наверное, если такое и случилось бы, то он все равно не смог бы испытывать отвращение или презрение к ним. Ведь в чем-то кхеселети этого поколения были и его детьми тоже — странными и глупыми, но разве дети где-нибудь бывают другими? И одиннадцать из них скоро умрут…

Остапенко зашнуровал спецкостюм, надел доху, натянул перчатки, проверил респиратор. Когда он выбрался из краулера, оказалось, что Кхас уже проснулся и наблюдает за его приближением.

— Хшо хашикхо, Кхас.

— Хшо хашикхо, Шсаргей.

— Кхас, мне нужно встретиться с шоешос. И поговорить.

— Некхлшзя, Шсаргей. Шоешос не встрешчаюкхся с кхсемлянами. Охни кхолод и тьшма, кхсемляне шсвет и окхонь.

— А кхаших? — нашел уловку Остапенко. — Как с шоешос встречаются кхаших? Ведь вы тоже свет и огонь?

— Кхаших не встрешчаюкхся с шоешос. — Кхас оставался непробиваемым, как и его карапакс.

— Где же происходят шесть солнц? Кто их делает? Кто превращает кхаших в свет и огонь?

— Кхаших икхдут в мексшто ш-шести шсолншц. Кхаших не вошсвращаются.

Остапенко почувствовал, что находится на верном пути.

— Ты знаешь, где это место?

— Да, Шсаргей. Я бхуду тхам в пхерхвое шсолншце.

Пятое ноября. Первый день верхнего соединения Земли. Через двое суток после эвакуации. Время еще есть.

— Кхас, ты ведь умеешь пользоваться картой?

— Да, Шсаргей, тхы наукхчил кхменя.

— Тогда подожди немного. Я быстро вернусь.

Когда Остапенко шел к краулеру, чтобы извлечь из укладки спутниковую карту местности, он широко улыбался под маской респиратора. Идея, только что пришедшая ему в голову, казалась чертовски удачной. Он не догадывался, какой ужас его ждет.

9

На базу Остапенко вернулся уже ночью. Свой обратный путь он почти не запомнил. Но, несмотря на это, сделал все четко, как по инструкции. Ввел краулер в ангар, подключил к зарядному блоку, прошелся пылесосом по сиденью и полу. Завершив обслуживание машины, по радиальному коридору попал в хозяйственно-бытовой сектор, там снял снаряжение, разделся догола и сразу встал под душ.

Потом Остапенко долго наслаждался обжигающе горячими струями. От водной процедуры хотя бы немного полегчало, и ему перестало казаться, что он вдыхает запах горелой плоти. Конечно, никакой плоти — ни живой, ни мертвой — на жертвенной площадке культа «шести солнц» не было. Игра воображения, ничего больше. Но что это меняет?..

В секторе появились инженеры систем жизнеобеспечения — усталые, мокрые и вонючие. Остапенко поздоровался с ними, но задерживаться и вступать в беседу не стал, торопливо натянул трикотажные штаны и майку, украдкой вышел. Как научному руководителю ему полагалась привилегия — собственная изолированная комната, и Остапенко направился прямо туда, не замечая тех, кто попадался на пути. Ему очень надо было побыть одному, однако в комнате его ждали.

Зайцева сидела на кровати, забравшись туда с ногами, и делала вид, что читает книгу. На ней было ярко-красное платье без рукавов, с глубоким декольте и юбкой выше колен. Остапенко не подозревал, что у нее есть такая одежда.

— Добрый вечер, Сережа, — сказала Зайцева, немедленно откладывая книгу. — Как прошел день?

Остапенко пристроился с краю, потому что другой мебели в его маленькой комнате все равно не было.

— Добрый, — сказал он без приветливости. — Что ты тут делаешь?

— Зашла вот, — сказала Зайцева. — Решила навестить. Скоро отлет, в транспорте будем жить, как сельди в бочке. Когда еще сможем поговорить по душам?

— Ты хочешь поговорить по душам? — Остапенко прищурился. — С чего бы это? Тебя Кудряшов, что ли, прислал?

— Вот еще. — Зайцева выразительно поджала губы. — Ты же знаешь, что я к нему равнодушна. Но он сегодня сказал, что ты очень расстроен, что ты просил отменить эвакуацию ради наших кхеселети, ради того, чтобы они выжили, а Гречихин тебе отказал. Знай, что я тебя полностью поддерживаю!.. Я сегодня препарировала убитого черного. Все-таки Штерн оказался прав. В тельсоне у шоешос игла и две железы, вырабатывающие ядовитое вещество типа титьютоксина. Они очень опасны. Если бы они на нас нападали, то база не продержалась бы и дня. И вот такие убили наших деток… Ты приляг, Сережа. — Зайцева похлопала ладонью по покрывалу рядом со своим бедром. — Устал, наверное? Где был сегодня?

Остапенко не воспользовался ее предложением, но прислонился к стене и вытянул ноги, давая мышцам расслабиться.

— Я был там, где шоешос убивают кхаших, — сказал он, хотя не собирался делиться впечатлениями по этому поводу с кем-нибудь. — Там страшно, Ирина. Там какое-то очень древнее сооружение, построенное явно для других целей. Шесть концентрических окружностей, одна в другой, выложенных камнями на ровной поверхности. Огромные опоры, вроде наших прожекторных вышек на стадионах, удерживают колоссальную двояковыпуклую линзу из прозрачного материала, но не из стекла, конечно. Наверное, когда идет ритуал, шоешос ставят кхаших в фокус линзы, а солнце в эти дни оказывается именно в том положении, чтобы поджечь все, что находится в фокусе… Еще там целое поле прожженных карапаксов. Шоешос оттаскивают их после завершения ритуала… Тысячи или десятки тысяч… Большие и поменьше. Старые и новые…

Слушая, Зайцева смотрела на Остапенко широко открытыми глазами. Когда он осекся и замолчал, она потянулась к нему и положила ладонь на небритую щеку.

— Это настоящий кошмар, — сказала Зайцева. — Как ты вынес?.. Сережа! Давай и впрямь останемся! — Ее тон резко изменился, и она зачастила: — Сбежим на краулере перед самой эвакуацией, отсидимся где-нибудь сутки, потом вернемся. И будем жить на базе. Ее, конечно, трудно будет поддерживать вдвоем, но ведь всю и не обязательно. Поселимся, например, в оранжерее. Последние люди на планете. Или нет, первые! Как Адам и Ева! Будем ездить в Соацеру, навещать наших кхеселети. И шоешос не смогут убить их. Давай!

Зайцева вплотную придвинулась к Остапенко и обняла его. Он заметил, что у нее накрашены ногти. Хотя где взять на базе лак для ногтей? Впрочем, имея в своем распоряжении современную химическую лабораторию, можно многое. Зайцева, конечно, готовилась к этой встрече. Женщины всегда к такому готовятся. Он мягко убрал ее руки и встал.

— Если ты пришла посочувствовать, — сказал Остапенко сухо, — то уходи. Мне не нужно сочувствие.

Лицо Зайцевой исказилось.

— Я пришла, потому что ты мне нужен! — выпалила она.

— У тебя есть Кудряшов, — напомнил Остапенко. — И, вероятно, он тебя ждет.

Глаза Зайцевой заблестели, что было хорошо видно в свете ночника.

— Но я… но он… Но нам же было хорошо друг с другом, Сережа, разве нет? Пусть это было недолго, но между нами было чувство. Я помню эту искру. Очень хорошо помню. Она для меня драгоценна. Я готова ее вернуть…

Остапенко набычился.

— Военно-плечевая, — процедил он с нарочитой издевкой.

Зайцева ударила его кулаком — точно и мощно, по-боксерски. Брызнула кровь.

— Пропади ты пропадом, — сказала ксенолог и вышла, хлопнув дверью.

Остапенко повернулся к зеркалу, висевшему как раз напротив входа. Оскалился. Верхняя губа с левой стороны быстро набухала. Волосы всклокочены. Вид безумный. Именно то, что нужно.

— Адам и Ева, — пробормотал научрук. — Надо же такое придумать… Нет, ветхозаветное время закончилось, пора появиться мессии.

10

Исчезновение научрука заметили не сразу. До запуска первых эвакуационных ракет оставалось сорок часов, когда Каравай собрал очередное совещание администрации и с удивлением заметил, что Остапенко нет за столом.

— И где он шляется? — спросил полковник. — Товарищ Кудряшов, у вас есть сведения об отсутствующем?

Начбез выглядел растерянным.

— Никак нет! — доложил он. — Насколько мне известно, коллекцию образцов и все отчеты по исследованиям товарищ Остапенко подготовил и разместил в грузовой ракете. Возможно, он поехал по окрестностям и…

— Что значит «возможно»? — перебил Каравай. — Он никого не поставил в известность? Не сдал заявку на цели и маршрут?

— Сейчас такая суматоха… — попытался оправдаться Кудряшов.

— Мне плевать! — заявил полковник, повысив голос. — Существует регламент, существуют протоколы, те и эти должностные инструкции, существует устав, в конце концов. И ваша, товарищ начальник по безопасности, обязанность в том числе следить, чтобы все это соблюдалось неукоснительно. Развели бардак, а? Ищите давайте этого вашего Оста-ло-пен-ко.

Однако научрука на базе не оказалось. Не нашли его и в многочисленных пристройках. Зато обнаружилась пропажа одноместного краулера и десятка баллонов с кислородом. Кудряшов был прав: Остапенко поехал по окрестностям. Но только зачем ему понадобилось столько кислорода? И почему он никого не поставил в известность о своей отлучке?

Помаявшись, Кудряшов распорядился подготовить свободный краулер к дальнему выезду. У него было несколько соображений по поводу маршрута беглого научрука, но он решил для начала проверить ближний радиус, то есть объект «С7», где Остапенко обычно встречался с Кхасом и где устраивались уроки для кхеселети. И не ошибся. Хотя у научрука была значительная фора по времени, он зачем-то остановился у древнего шлюза-регулятора и сидел, нахохлившись, на крыше краулера.

Когда Кудряшов подъехал, Остапенко жестом показал ему остановиться и спустился на грунт. Начбез пока не знал, как себя вести, поэтому вышел к нему с пустыми руками. Остапенко, со своей стороны, продемонстрировал вполне определенные намерения, показав револьвер.

— Приветствую, Сергей, — сказал Кудряшов. — Откуда у тебя оружие?.. Впрочем, знаю, знаю. Спер у Каравая из сейфа? Ты знаешь, что наработал себе как минимум на трибунал? Думаю, генерал-майор Гречихин его с удовольствием возглавит, благо все равно на обратной траектории заняться будет нечем…

— Я не собираюсь возвращаться, — отозвался Остапенко. — И, полагаю, ты это уже понял.

— То есть хочешь прямо вот так сдохнуть в пустыне? — спросил Кудряшов с сарказмом. — А смысл? Чем твое самоубийство поможет Кхасу и прочим?

— Отвечу, — сказал Остапенко. — Для этого тебя и дожидался. Чтобы вы не тратили время и ресурсы на мои поиски. Я нашел жертвенное место, там черные шоешос сжигают красных кхаших. Где оно находится я, конечно, тебе не скажу. И поеду не прямиком, так что выследить меня без шансов. Я собираюсь устроить им принципиально новое аутодафе — землянин с краулером, набитым кислородными баллонами. Будет большой барабум, свет и огонь.

— Нет, ты точно свихнулся, прав Каравай, — сказал Кудряшов. — Откуда у тебя вообще эта дикая идея взялась?

Остапенко помолчал, но ответил и на этот вопрос:

— Помнишь наш разговор в библиотеке? Во многих из тех книг, которые там выставлены, авторы обсуждают проблему, которая когда-то считалась необычайно важной, а сегодня кажется смешной. Великие люди прошлого были глубоко верующими людьми, христианами. Грехопадение и искупление они воспринимали как реальный исторический факт, не как миф или литературный сюжет. Когда теория множественности обитаемых миров стала общепринятой, она вступила в противоречие с религиозными догматами. Можно ли считать инопланетян разумными существами, если у них не было грехопадения и искупления? Можно ли считать их нравственными существами, если у них было грехопадение, но не было искупления? Можно ли считать, что Христос искупил на Земле грехи всех разумных существ Вселенной, или он являлся на каждую планету, чтобы еще и еще раз всходить на Голгофу?.. Понятно, что никто не смог однозначно ответить на эти вопросы, а позднее мыслители просто отказались их обсуждать, отделили религию от науки. Однако проблема-то осталась! Я, конечно, материалист и атеист, но тут можно подойти и по-научному… Сформулирую так: примитивные религии в широком смысле основаны на культе грехопадения. Адам и Ева, Змий, изгнание из Рая — все это глубокое прошлое. Новую мораль и новую нравственность дает только внутренняя модернизация через искупительную жертву. Бог должен умереть, сам стать жертвенным агнцем. Наша идеология ничего не может предложить мажоидам сейчас. Равенство, братство, взаимовыручка, прогресс — все это ничего не значит для них, пустые слова. Но эти же слова обязательно станут осмысленными, если они пройдут через искупление. Нашей идеологии тоже не было бы без Христа и Голгофы, нашей страны не было бы, нас не было бы, понимаешь?.. И мы должны дать мажоидам искупление. И красным, и черным. Я дам им искупление.

— Мессией решил заделаться? — спросил Кудряшов. — Свежо и оригинально. Христос Иванович Остапенко. Ты же коммунист, черт тебя побери, научный руководитель экспедиции! Какая муха тебя покусала? Да они посмотрят на твой барабум и разойдутся до следующего раза.

— Разойдутся, — подтвердил Остапенко. — Но Кхас и наше поколение кхеселети останутся живы. Они запомнят и расскажут… Ты говорил мне, что императив Экзюпери не следует применять к разумным существам. Наверное, ты прав. Но его можно перефразировать. Мы в ответе за тех, кого научили. Мы в ответе за тех, кто поверил в нас, для кого мы учителя или боги. Только так достигается бессмертие…

11

За сутки до запуска первых ракет полковник Каравай, получив отчеты о готовности от всех служб базы, распорядился организовать прощальное угощение. В библиотеке раздвинули и быстро накрыли стол. Нарезали множество овощных салатов — оранжерея все равно была обречена. Открыли мясные и рыбные консервы, не скупясь, — оставляемое продовольствие все равно пропадет. Появилась и канистра медицинского спирта — в лабораториях он все равно больше не пригодится. Собрались чинно, постаравшись надеть что-то необычное, не из повседневного гардероба, было много рукоделия.

Первый тост поднял, конечно, Каравай:

— Товарищи! Работа четвертой экспедиции завершается. Мы многое успели сделать за эти два года по местному летоисчислению. Проведена серьезная работа по изучению физических и климатических условий планеты, культуры мажоидов и артефактов цивилизации строителей каналов. Полностью развернута и укреплена экспедиционная база. Составлены подробные топографические карты прилегающей местности. Нами оказана широчайшая помощь нуждающимся мажоидам, переданы инструменты и необходимые навыки. Контакт с ними установлен, связи закреплены и могут развиваться в дальнейшем. Я благодарю вас, товарищи, за отличную работу!.. Однако мы могли бы сделать еще больше. К сожалению, по не зависящим от нас причинам мы вынуждены эвакуироваться, но я уверен, что все земные проблемы будут раньше или позже урегулированы, и мы вернемся сюда в составе обновленной пятой экспедиции. За скорейшее возвращение, товарищи!

Расслабившись после напряженных сборов, все быстро захмелели, и кто-то предложил танцы. Стол оперативно разобрали, инженеры принесли магнитофон. Заиграл плавный вальс Гершеля-отца.

Зайцева сама подошла к Кудряшову. Она была в красном платье, волосы собраны на затылке и удерживаются экзотической заколкой.

— Потанцуем? — предложила она.

— Почему нет? — Кудряшов взял ее за руки. — Красное тебе идет. Откуда ткань?

Тут же он догадался:

— Наш флаг?

Зайцева скривила губы, промолчав.

— Тебе не совестно?

— Танцуй, — сказала Зайцева. — Не стой истуканом.

Они начали танцевать. Кудряшов вел умело. Следил за пространством и поворотами. Но без страсти, как учитель танцев с прилежной ученицей. Рядом кружились другие пары.

— Ты ведь послал его туда, — тихо сказала Зайцева.

— Что?

— Ты. Послал. Его. Туда.

— Что за вздор? Никто Сергея никуда не посылал. Он сам ушел.

— Откуда в таком случае ты знаешь, что я говорю о Сергее?

— Ну… — Кудряшов смешался. — Я виделся с ним… Он…

— Откуда ты знаешь, что я говорю о Сергее?

— Слушай, Ирина… — Кудряшов остановился и отстранился. — Не нужно разговаривать со мной в таком тоне. Я…

Зайцева выхватила заколку из волос и воткнула ее в открытую шею Кудряшова. Тот вскрикнул. Поднял руки, глядя на Зайцеву с ужасом. Выдернул заколку, отбросил, но тут же пошатнулся. Побледнел.

— Игла, — сказал он. — Игла шоешос. Гадина!

Танцующие пары замерли, музыка смолкла.

— Больно, очень больно… — Кудряшов тер пальцами раненое место. Потом рухнул на колени.

— Ты ненавидел его, — сказала Зайцева, нависая. — Ты завидовал ему, потому что я любила его по-настоящему, не как тебя. Ты всегда хотел его убить. Воспользовался случаем. Теперь ты тоже умрешь. Поделом!

— Окажите же ему помощь! — громогласно воззвал Каравай.

Штерн, раздвинув присутствующих, шагнул к содрогающемуся Кудряшову. Но даже не наклонился.

— Яд черных мажоидов, — сказал он. — У нас, увы, нет противоядия.

Задыхаясь, Кудряшов упал на спину. Начались корчи, изо рта пошла пена, но он все же смог произнести:

— Я не… убивал… Он говорил… Он верил… Грехопадение… и искупление… Время Адама и Евы… грехопадения… прошло… Теперь… только… искупление… Он… искупает…

— Нет, — сказала Зайцева, а потом повторила, каждый раз повышая голос: — Нет, нет, нет. Нет!

12

Судьбы участников четвертой экспедиции сложились по-разному. Ксенолог Зайцева покончила с собой во время межорбитального перелета, выйдя в космическое пространство без скафандра. Ксенолог Штерн по возвращении эмигрировал в Израиль, основал там институт с международным статусом, написал несколько популярных книг о цивилизации красных мажоидов. Археолог Стеблов устроился в Отдел внеземных культур при Санкт-Петербургской Кунсткамере, защитил докторскую диссертацию по так называемым аэлитам. Секретарь и радиооператор Мисюк получила белорусское гражданство, сделала карьеру в государственных средствах массовой информации и со временем возглавила редакцию телеканала ЛАД. Майор-ракетчик Ильин больше десяти лет работал при московском ЦУПе, там же вступил в партию «Единая Россия», от которой дважды избирался депутатом Государственной Думы. Полковник Каравай, бывший командир экспедиции, погиб в октябре 93-го, во время штурма телецентра «Останкино».

Александр Громов. Пушистый, как плесень

— Тебе надо побриться.

— Вам тоже, мэм.

Никогда бы не подумал, что могу сказать такое женщине, вдобавок своей непосредственной начальнице. Тем не менее я это сказал. Причем без капли издевки, со всем тактом. Если честно — брякнул, не подумав. Можно ли брякнуть тактично? А вот представьте себе.

Еще удивительнее было то, что и начальница обратилась ко мне вполне доброжелательно. То ли где-то в лесу сдох медведь, то ли рак на горе свистнул.

Однако в тот момент я почти не удивился, вот в чем вся штука. Да и начальница, сразу поверив, что я и не думаю издеваться, и поглядев на себя в зеркало, почему-то не позеленела от страха и ярости.

А если бы и позеленела, то зелени не было бы видно за мягкой шерсткой — наверное, очень приятной на ощупь. Совсем как моя. И щеки, и лоб, и уши, и веки — все было покрыто ею.

Мы еще не знали, что спустя несколько часов шерстка прорастет на пальцах и вообще по всему эпителию, исключая подошвы стоп.

— У Ганса и Джеффа то же самое?

— Да, мэм.

Никто из нас не запаниковал, что опять-таки было несколько странно. В тот момент мы просто не знали, что нам делать.

Вот дураки!

Что с шерсткой, что без шерстки, человек крепок задним умом и подчас не видит удачу, если она приходит внезапно. Банальность, скажете? Конечно. А вы чего хотели — небывалых откровений? Как же, ждите.

Но лучше я расскажу все с самого начала.

«Брендан» был огромен — десять километров сплошных узлов и агрегатов, не считая двигательной установки и топливных баков. А жилая зона внутри этого исполина, стиснутая со всех сторон электроникой и машинерией, не впечатляла ни размерами, ни особыми удобствами для четверых астронавтов. Если уподобить корабль большому арбузу, то самое мелкое его семечко показалось бы невероятно огромным по сравнению с весьма скромным объемом, выделенным экипажу. Один год можно и потерпеть — именно так считали в Центре, и именно на такой срок была рассчитана Восьмая межзвездная экспедиция.

Как и все предшествующие.

Двигатели «Брендана» годились лишь на то, чтобы пересечь при необходимости планетную систему, не слишком приближаясь к звезде и массивным планетам, чья гравитация могла бы пленить корабль. Колоссальные запасы энергии, аккумулированные в термоядерном топливе, предназначались совсем для другой цели.

Строго говоря, корабль не был звездолетом. Двигаясь своим ходом, он потратил бы не одну тысячу лет лишь на то, чтобы добраться до ближайшей к Солнцу звезды. Ни люди, ни техника столько не живут.

Да и какой смысл напрямую ломиться через пространство — даже если бы достижение субсветовых скоростей оказалось возможно? В зону практической доступности попадут лишь несколько ближайших звезд. Теоретически можно запланировать полет хоть к Бетельгейзе, хоть к Денебу — но что интересного сможет рассказать вернувшийся межзвездный путешественник своим прапраправнукам?

Скорее он сам станет объектом их интереса — вроде живой окаменелости. Не стоит городить огород лишь для того, чтобы поразить далеких потомков своей реликтовой особой.

«Брендан» был первым в Солнечной системе внепространственным кораблем.

Так он назывался, а по сути был не «вне-», а всепространственным.

Не существует ни под-, ни над-, ни гиперпространства. Существуют иные вселенные. Их не меньше, чем протонов в нашей Вселенной. И если ни сигнал, ни материальное тело не могут перемещаться в нашей Вселенной быстрее скорости света, то двум разным вселенным ничто не мешает двигаться относительно друг друга с любой мыслимой скоростью. Они и движутся, порой умопомрачительно быстро. Пробей проход в подходящую вселенную, нырни в нее и вовремя вынырни обратно — вот и окажешься примерно там, куда хотел попасть.

Само собой, такое объяснение годится лишь для дилетантов. На самом деле все значительно сложнее. Начнем с того, что относительные скорости вселенных такая же трудноощутимая величина, как корень квадратный из минус единицы: все знают, что он существует и называется мнимым числом, однако при подсчете предметов мнимые числа не применяются. А продолжать упражняться в аналогиях не будем — хватит и одного этого затруднения.

Девяносто процентов объема «Брендана», не считая несущих конструкций, занимали агрегаты для создания вокруг корабля кокона, изолирующего корабль от нашей Вселенной и, по сути, выводящего его за ее пределы. Три процента — аппаратура для навигации в привычном человечеству пространстве, а главное, вне его. Шесть процентов — двигатели с топливными танками. И лишь один процент, да и тот не полный, приходился на то, что делает жизнь человека в корабле возможной: жилую кубатуру, бытовые удобства, запасы пищи, воды и воздуха, аппаратуру жизнеобеспечения, ходовую рубку, научные приборы и прочее, и прочее… Соотношение немногим лучшее, чем в первых космических ракетах, когда тысячетонная дура с натугой выводила на орбиту спутник размером с футбольный мяч, если только не взрывалась на старте.

«Брендан» пока еще не взорвался; более того, он возвращался уже семь раз. По его образцу на орбите уже который год строился «Марко Поло» и проектировался усовершенствованный «Колумб». Были, правда, опасения, что «Марко Поло» так и не будет достроен, а «Колумб» вообще останется лишь в чертежах, и эти опасения имели под собой веские основания. Международное положение, очередной кризис мировой экономической системы, ядерный терроризм, резня в Малайзии, война Северной Дакоты с Южной Дакотой… ну, вы знаете.

«Брендан» искал жизнь во Вселенной. Не братьев по разуму, о чем мечтали многие, — пока только жизнь.

Он ее не нашел.

В далеком прошлом остались наивные представления о том, что если где-то имеется планета, похожая на Землю и обращающаяся вокруг своего светила в «зоне обитаемости», то на ней обязательно возникнет и разовьется жизнь. Из длинного списка перспективных планет «Брендан» исследовал семь.

Пусто. Горы, пустыни, реки, равнины, моря — и никакой жизни. Теоретики удивлялись: на планете есть вода, уровень инсоляции вроде бы подходящий, чего же еще? И, конечно, всегда находили то, чего не хватает: тут — крупного спутника с его приливными силами, там — активного вулканизма, еще где-то нет магнитного поля или не тот состав горных пород.

Короче говоря — пусто. Сплошное разочарование. Ни примитивной бактерии, ни намека на то, что жизнь на исследуемой планете существовала когда-то в далеком прошлом. Вообще ничего, кроме воды и камней. Тут поневоле задумаешься: а ранняя Земля-то чем была лучше? И кто-то с церковной кафедры тут же подскажет тебе ответ: тем, что на ней произошел Акт творения, а на других планетах — нет.

Очень исчерпывающе.

Но те, кто ничего не понимает, когда другим все понятно, ломали и ломали головы над вопросом: почему? Жизнь — удивительно пластичная и упорная штука, так почему же она не возникла там, где, по идее, неминуемо должна была возникнуть? Неужели ее возникновение столь же маловероятно, как приземление подброшенного карандаша строго на торец?

— Опять ничего не найдут, — пророчили скептики, узнавая из выпусков новостей о Восьмой миссии «Брендана». — Пуста Вселенная. Только мы и есть.

— А не к лучшему ли это? — вопрошали экспансионисты. — Никаких конкурентов, развивайся вширь сколько угодно. Недолго Вселенной оставаться пустой. Ее заполним мы.

— Кто это — мы?

— Люди.

— Кто-кто?

— Люди, говорю.

— Это какие же? Это которые вроде нас с тобой? Которые друг с другом не могут договориться, чуть что — бомбить?

— А хотя бы.

— Очень мило. Выходит, мы потащим в Галактику все наши склоки и войны? Земли нам мало для склок?

— Дурень, из-за чего у нас склоки? Из-за ресурсов. А в Галактике их сколько хочешь!

— Сам ты дурень. Мы-то с тобой сейчас никакие ресурсы не делим, а уже ругаемся. С чего бы?

А и правда: с чего? Тут антрополог прочтет целую лекцию о внутривидовой агрессии в стаде австралопитеков и людоедстве наших прямых предков кроманьонцев, а рядовой обыватель просто разведет руками: ну так уж устроен человек, что тут поделаешь?

И ведь окажется прав: ничего с ним уже не поделаешь. Его бы подправить немного, человека, что анатомически, что психологически, ведь верно же сказано, что он не более чем наскоро сляпанная природой конструкция, каковую еще доводить и доводить до ума, — да кто ж позволит проделать над собой такое? «Дураков нет», — хмыкнет рядовой землянин, пребывая в твердом убеждении, что уж он-то точно никаким боком не дурак. Да и сосед, хоть он и явный дебил, а все же предпочтет остаться человеком. Не гордо мы, что ли, звучим? Конечно, гордо, пусть хотя бы отчасти. Но нам хватает. А разных там суперов пусть показывают в кино.

Кстати, даже у дебила-соседа хватило здравого смысла подписаться под петицией о прекращении дорогостоящих и никчемных экспедиций «Брендана»…

Петиция осталась без последствий, и Восьмая экспедиция состоялась. На этот раз — к солнцеподобной звезде в созвездии Персея, у которой еще сто лет назад была найдена планета с практически земными параметрами. Триста сорок парсеков, тысяча сто световых лет — безумно много для человеческого сознания, ничтожно мало по галактическим меркам, и рядовой рейс для «Брендана». Межзвездные расстояния не играли для него существенной роли.

Внутри тесной жилой кубатуры помещались четверо: трое мужчин и женщина. Вопли феминисток остались без ответа: психологи скорее дали бы себя растерзать, чем ввели бы в состав экипажа вторую женщину. Где царствует одна женщина, там царство, где царствуют две — серпентарий. Значит, вторую отменить и стоять насмерть. А первая пусть царствует в роли командира корабля и начальника экспедиции. Если она при этом не грымза какая-нибудь и не фееричная экзотическая красавица, чересчур бьющая по мужским инстинктам, а нечто среднее, то есть в меру симпатична, обаятельна тоже в меру и, конечно, не без титанового стержня внутри, то мужики при ней будут шелковые, не подчиненные, а мечта.

Да и феминистки пошумят и заткнутся.

Нашего командира звали Инес Гарсия, и она полностью соответствовала требованиям психологов — так они сами решили. Даже удивительно. Я предпочел бы американку или немку. Сошла бы и датчанка. Француженка, итальянка, испанка — уже хуже. Правда, у них есть шарм — ну, у некоторых. Зато есть и убеждение, что главное, если не единственное, предназначение женщины в этом мире — любовь.

Но кто сказал, что «Брендан» — это их мир?

Особенно когда он находится в иной вселенной. Среди них, между прочим, полным-полно таких, где могут существовать только элементарные частицы, а никак не материальные тела. Естественно, нам туда не надо, но любопытно было бы представить любовь двух элементарных частиц. Да еще в такой вселенной, где не только мировые константы, но и сами физические законы напрочь другие!

Я знал Инес и раньше, кое-какие тренировки проводились совместно для мужской и женской групп, и знаете что? Пока эта жгучая брюнетка не выбилась в начальство, она была не в пример милее. Прибыв на борт, она начала с того, что устроила мне нагоняй за пыль на главном пульте и мой собственный внешний вид. Я до того устал в тот день, что даже не обиделся. С тестированием систем справится и обезьяна, потому что главную работу делает корабельный мозг, но вы попробуйте-ка лично проверить сотню узлов, в надежности которых сомневаетесь. Полазайте, полазайте на четвереньках по нескончаемым корабельным кишкам, а потом я посмотрю, на кого вы будете похожи. Только не говорите мне, что у вас еще останутся силы, чтобы стереть пыль.

Ганс и Джефф были биологами с обширными познаниями в химии, петрографии, гидрологии и еще куче наук, причем Джефф был также врачом экспедиции; я же отвечал за корабль. Бортинженер, он же мастер на все руки, он же спец по проникновению в такие корабельные узости, что куда там спелеологу, он же, как выяснилось, еще и ответственный за каждую пылинку на борту. Ладно, теперь буду знать. Некоторые утверждают, что любое знание полезно.

Заставить бы их выучить какой-нибудь древнехалдейский или сосчитать с точностью до единицы количество волос на голове курчавого папуаса — что бы тогда они запели о полезности любого знания?

Вести корабль в обычном пространстве мог любой из нас, ну, конечно, кто-то лучше, а кто-то хуже. Это не очень трудно: девяносто девять процентов работы берет на себя корабельный мозг — конечно, если ситуация штатная. Пока мы удалялись на три астрономические единицы от Земли, одновременно поднимаясь высоко над плоскостью эклиптики, чаще вела Инес. По ее виду нельзя было сказать, что ей это по душе, любой решил бы, что она просто дает мне расслабиться перед серьезной работой, потому что путешествием через иную вселенную заведую я, — но мне-то было понятно: ей нравилось управлять кораблем. Помню, с каким наслаждением она водила учебную капсулу. У нас, конечно, был тот еще сундук, но я не встречал ни одного велосипедиста в возрасте до пятидесяти, который отказался бы попробовать порулить карьерным самосвалом.

Не знаю, какие мозги нужно иметь, чтобы понять этих женщин. В те времена я был здорово увлечен Инес, и она это знала. Само собой, мои юношеские чувства не могли польстить ее самолюбию. Я не был ни богат, ни гениален, ни влиятелен, да и внешности самой обыкновенной. Таких поклонников пучок на пятак. Как я теперь понял, хуже было то, что я-то понимал свою ординарность — и отступился, чуть только Инес дала понять мне, что я ее не интересую. Помучился сколько положено — и дал задний ход, сумев в конце концов выбросить красавицу-брюнетку из головы.

И если я хоть чуть-чуть в чем-то разбираюсь, именно этого она мне не простила.

Где логика?

А нет ее. Казалось бы, я даже помог Инес, перестав болтаться под ногами у более успешных конкурентов, за одного из которых она в конце концов вышла замуж, однако не дождался ни благодарности, ни даже понимания. С тех пор прошло немало времени — и что же, она забыла мою «измену»? Стали ли наши отношения деловыми на работе и доброжелательными вне ее? Психологи, наверное, думали, что да, — и ошибались. Должно быть, Инес записывала в личные враги всех особей из мужской половины человечества, кто не пал к ее ногам или, пав однажды, взял, да и поднялся. Притом еще пыль с колен стряхнул, подлец этакий!

Имея хорошего мужа и двоих детей, сохранив красоту, пробившись к должности начальника экспедиции и командира «Брендана», она могла бы и успокоиться — но это только мое мнение.

Теперь ею заинтересовался Ганс. Не то чтобы он позволял себе что-то лишнее, совсем нет, тевтонская дисциплина этого парня всегда брала верх над инстинктами, но знаете, как это бывает: мимолетный взгляд, жест, слово, интонация — и уже все понятно. А уж если мне понятно, то Инес и подавно. Не успели мы отойти от Земли на половину астрономической единицы, как роли распределились: Инес — диктатор, Ганс — фаворит, Джефф — просто подчиненный и отчасти терра инкогнита, а я — пария. Меня можно шпынять за малейшую провинность, реальную или выдуманную.

Как все-таки хорошо, что Инес в свое время отвергла мои ухаживания! И как плохо, что ее стервозный характер проявился в полной мере уже во время экспедиции!

Она ведь была умна, этого не отнять. И умела задурить головы психологам, занимавшимся совместимостью экипажа, и руководителям программы. А я просто не знал, что меня ждет. Если бы знал, то меня, вероятнее всего, заменили бы дублером. По моей же просьбе.

Гарпией она была, а не Гарсией!

Ледяной тон приказов. Там, где можно было попросить, она командовала, а выполнив ее распоряжения, я подвергался начальственному разносу — и стойко терпел. Она придиралась к каждой мелочи и особенно любила унижать меня прилюдно. Избавиться от этого можно было только ценой срыва экспедиции. Инес прекрасно понимала, что я на это не пойду. Мне оставалось только вылизывать технику так, чтобы комар носу не подточил, спать по четыре часа в сутки и делать вид, что я тугоухий.

— Диктаторша, — не выдержал я однажды наедине с Джеффом. — Аракчеев в юбке.

Джефф не знал, кто такой Аракчеев, к тому же Инес, конечно же, не носила на борту юбку. Он просто не понял.

Зато Ганс был если не на седьмом небе, то где-то поблизости. Приказы от Инес он получал с этакой воркующей интонацией, опрометью летел их выполнять и частенько удостаивался похвалы. Удостоившись — таял и чуть ли не мурлыкал. Убежден: чересчур близко к себе Инес его не подпускала, но и влюбленность — тоже счастье. Странно только, когда она овладевает не юнцом, а мужиком в возрасте за сорок, но чего на свете не бывает! Почему бы зрелому мужчине не впасть в юность, как древние старики впадают в детство?

Короче, им обоим было неплохо — Гансу и Джеффу. Их работа должна была начаться только по прибытии, а пока они поочередно дежурили по жилым отсекам и камбузу. Не ахти какой труд. Надо отдать обоим должное: когда я припрягал их помочь мне с техникой, они никогда не отказывались. Жаль только, что специальных технических знаний у них было маловато. И все же без этой помощи я бы рано или поздно съехал с катушек или впал в постыдную визгливую истерику.

Возможно, попросту убил бы Инес. А Ганс — меня.

На двадцать седьмые сутки полета микрометеорит покорежил нам одну из внешних антенн, так что Инес пришлось положить корабль в дрейф, а мне — лезть в скафандр и восемь с половиной часов работать так, что полетный костюм потом можно было выжимать. Такое порой случается. Космос велик, но и «Брендан» достаточно большая мишень. Иное дело я: человек в скафандре — маленькая мишень. Это соображение здорово успокоило бы меня, если бы я не был слишком занят, чтобы нервничать. Мне надлежало снять поврежденные детали и хорошенько пнуть их, чтобы улетели подальше, а взамен поставить новые из запасного комплекта. Работа как работа, а ситуация почти штатная. Я уверен, что аббат Брендан на пути через Атлантику не раз штопал свою кожаную лодку.

Впрочем, ему не приходилось делать это в скафандре. Я никогда не носил рыцарских доспехов, но уверен, что двигаться в них значительно проще.

В общем, хорошо еще, что дело ограничилось одной только антенной. Я сунул костюм в стиралку, принял душ и, разумеется, превысил норму потребления воды. Другой бы на месте нашего командира все понял и воздержался от комментариев, но только не Инес. Она не другой. Она — другая.

— Кажется, наш бортинженер решил, что тут у нас хороший отель с бассейном, — насмешливо произнесла она, сверля меня взглядом. — Не думала, что придется напоминать ему, где мы находимся.

Я смолчал — сосал подсоленную витаминизированную воду из трубочки. «Брендан» вновь шел на двигателях, так что тяжесть — впрочем, слабая, — была, но я боялся промахнуться пластиковой кружкой мимо рта — тряслись руки. Проще говоря, я вымотался в хлам. Тут даже душ не очень помогает.

— А теперь он намерен выпить все, что не вылил на себя, — сказала Инес.

Ганс глупо хихикнул, зато Джефф вступился за меня.

— Ему необходимо восстановить водный и солевой баланс, мэм, — сказал он. — Это я как врач говорю.

Инес сухо посоветовала ему вернуться к своим обязанностям и не вмешиваться в прерогативы командира. Джефф открыл было рот, чтобы сказать, что поддержание здоровья экипажа как раз входит в его обязанности, но посмотрел на Инес, раздумал и заткнулся. Тем и кончилось, если не считать того, что теперь Инес начала порой шпынять и Джеффа.

А моя пружина все сжималась и сжималась — та пружина, что сидит внутри каждого, кто не совсем тряпка. Кто-то, наверное, сравнит это с закипанием сосуда на огне или с нестабильным состоянием перенасыщенного раствора, но мне, технарю, ближе пружина. Сожмется до предела, а там природой поставлен какой-нибудь капсюль и боек не забыт — ну и трах-бабах! От пустяка. От надменного взгляда, скажем. Или вообще без видимой причины.

Я это знал и, когда мог, расслаблялся, бормоча формулы самовнушения. Мол, я в полном порядке, спокоен и крепок, я гранитная скала, и пусть о нее разбиваются волны мирового океана, что мне до них? Отчасти помогало.

До тех пор, пока Инес снова не попадалась мне на глаза. Или я ей. Трудно ведь сто раз на день не попасться друг другу на глаза, если вся обитаемая часть корабля размером не больше среднего коттеджа.

Впрочем, это были еще цветочки.

С опозданием на сутки мы достигли намеченной области, и Центр дал добро на прыжок. Тут уже началась моя работа, и даже Инес на время заткнулась, понимая, что если она этого не сделает, то я просто рявкну на нее, и ничего мне за это не будет. Начиналось то, ради чего я главным образом находился на борту.

Я задействовал энергонакопители и еще раз протестировал системы — одну за другой, ничего не упуская. Все было в норме. Вообще-то «Брендан» вполне надежен, основные системы многократно резервированы, однако лишняя поверка еще никому не мешала. Центр пожелал нам удачи и больше не вмешивался — там знали, что мне на месте виднее. Покончив с этим делом, я запустил нуль-сканирование.

Так уж оно называется, а почему — не помню. Когда-то знал, да забыл. Если «на пальцах», то это поиск нужной нам вселенной. При чем тут нуль? Его сколько ни сканируй, он все равно нуль.

Вокруг нуль-сканера на выносной штанге распространилось этакое призрачное сияние, и пошел анализ. Известно, что лишь одна миллионная вселенная, какова бы она ни была, вообще существует больше нескольких микросекунд — подавляющее же большинство вселенных, возникнув, сразу же схлопывается, как мыльные пузыри, только еще быстрее. По-моему, они схлопываются от стыда перед собственной несуразностью, но на научности моего предположения я не настаиваю. Даже среди стабильных вселенных исчезающе мало таких, в которых «Брендан» вместе с нами не распался бы на субатомные частицы, а нам надо было среди них найти такую, которая ко всему прочему еще и доставила бы нас к цели экспедиции!

И никакого принятия решения. Некогда его принимать. Обнаружив подходящую для нашей цели вселенную, автоматика мгновенно и без предупреждения переносит туда корабль. Предупреждать тут бессмысленно — надо, как говорится, успеть вскочить в нужный поезд, движущийся на полном ходу. Тут если думать, то до прыжка, а не во время его. Не способен человек думать с необходимой скоростью, да и автоматика-то едва-едва способна.

Я участвовал в Пятой экспедиции, а потому заранее припас для всех пакеты — меня и прочих тогда немилосердно выворачивало. Вот я и решил, что лучше на всякий случай подстелить соломки, хоть и знал, что раз на раз не приходится. Во Второй экспедиции у всех шла носом кровь, в Шестой с экипажем случилось нечто вроде временного умопомешательства, а в Первой, Третьей и Четвертой экипаж просто отключился — к счастью, обратимо. И лишь в Седьмой экспедиции с экипажем не произошло ничего, что заслуживало бы внимания. Как видно, попалась уникальная вселенная, двойник нашей.

Инес участвовала как раз в Седьмой, но, разумеется, подробно изучала отчеты об остальных. Убежден: она предпочла бы провести все время пребывания в иной вселенной наедине сама с собой, да только инструкция недвусмысленно диктовала иное — каждый член экипажа должен по мере возможности контролировать не только себя, но и других членов экипажа.

Наверное, тот, кто писал инструкцию, не в силах был поверить, что четыре человека могут спятить одновременно. Трое — еще куда ни шло. А четвертый, значит, их повяжет, чтобы чего не натворили.

Нам повезло: мы не спятили, у нас не закипела кровь, да и тошноты я не почувствовал. Ганс, правда, уверял потом, что его-то как раз мутило при взгляде на нас, и это было странно, учитывая, что он все-таки биолог. Джеффа уж точно не тошнило: уж он-то в своей жизни навидался рентгеновских снимков! А если снимки движутся, то что это принципиально меняет?

Короче говоря, автоматика выбрала для нас такую вселенную, где мы в буквальном смысле видели друг друга насквозь. После нашего возвращения теоретики объяснили, как это вообще возможно с точки зрения современной физики, но клянусь вам чем угодно: все двадцать семь минут и тринадцать секунд нашего пребывания в «попутной» вселенной я ни разу не попытался вникнуть в сущность эффекта.

Я просто ошалел, внезапно увидев перед собой три скелета, одетых в прозрачную оболочку плоти с туманными контурами внутренних органов. Ребра поднимались и опускались в такт дыханию, внутри каждой грудной клетки пульсировал мышечный мешок сердца, смахивающий на небольшой оживший бурдюк, а если взглянуть чуточку ниже и хорошенько приглядеться, то можно было увидеть, как по кишечному тракту медленно-медленно путешествует наполовину переваренная пища.

Я опустил взгляд еще ниже и посмотрел на свой живот. В нем творилось то же самое.

— Однако! — обозрев себя и нас, подал голос Джефф, и я проследил, как работают его голосовые связки. — Прямо наглядное пособие для студентов.

Он был прав. Столь наглядных пособий я еще не видел.

Если бы Инес могла укрыться за свинцовой стеной, она бы это и сделала. Кому по нраву смахивать на наглядное пособие по анатомии и отчасти физиологии? Она прямо окаменела, и если бы могла не дышать и заставить сердце остановиться, то так и поступила бы. Я так понял, что с той же силой ей не нравилось, что мы трое деликатно старались смотреть куда угодно, хоть друг на друга, но только не на нее. Уж выбрала бы, что ей сильнее не нравится: собственная прозрачность или наш сексизм!

Мы трое довольно быстро пришли в себя и начали сыпать шуточками, а она так и просидела в виде изваяния все двадцать семь минут и тринадцать секунд. Не проронив ни слова, не издав ни звука. А потом все вдруг кончилось. Сразу. Ни головной боли, ни даже малейшей дурноты, как это нередко бывает, вообще ничего. Мозг корабля сообщил нам синтезированным доброжелательным голосом, что «Брендан» вернулся в нашу Вселенную и что все системы работают в штатном режиме.

Как и требовал план полета, я в это не поверил и вновь запустил полное тестирование. Смысла в этом никакого: если корабельный мозг в порядке, то он не врет, а если он свихнулся, то нам никогда не вернуться на Землю, разве что случится чудо. Но те, кто писал план, не сбрасывали со счетов и самую малую вероятность. И знаете что? Я был им благодарен.

Отвлечься работой — вот что сейчас было мне нужнее всего. Не из-за того, что я видел себя и других членов экипажа в рентгене — эка невидаль! Из-за того, что ровно то же самое видела Инес.

Она и раньше была ценимым земными бюрократами не в меру придирчивым командиром из тех, кто никогда не подбодрит и не пошутит, только командует, а уж теперь… Я догадывался, что будет.

И не ошибся.

Инес словно с цепи сорвалась. Неполного получаса молчания вполне хватило ей на подзарядку, а емкость батарей у нее была что надо. Вплоть до прибытия на место назначения разряды гнева и презрения так и сыпались на нас, не исключая и Ганса. А лететь пришлось полтора месяца — «Брендан» вернулся в нашу Вселенную далековато от нужной нам звезды.

Нет, Инес не кричала на нас — всего лишь помыкала нами, цедя каждое слово сквозь зубы с таким ледяным видом, словно до этого год пролежала в морозильнике. Сказать невозможно, до чего обидны были те слова — и это несмотря на то, что она ни разу не опустилась до банальных оскорблений. Права и обязанности каждого члена экспедиции она знала досконально. Особенно свои права и наши обязанности.

Последние, по ее мнению, заключались в том, чтобы выполнять работу на пять с плюсом и вечно ощущать вину: почему не на шесть?

Можно сказать, что она достигла своего. Когда я был слишком занят, мне не было трудно пропускать часть ее реплик мимо сознания. Только этим я и спасался. Ганс и Джефф страдали сильнее.

Особенно Ганс. Не в том была его проблема, что он слегка подвинулся умом, глядя на Инес, а в том, что он увидел ее насквозь в самом буквальном смысле. Со всеми внутренностями.

Другая впала бы в стыдливое смущение и скрыла его, отпустив шутку-другую, — эта обозлилась.

А на что, спрашивается? На то, что у Ганса есть глаза?

И началось.

— В следующий раз я возьму для этой работы параличного, он сделает ее быстрее.

— Шахматы? Убрать, чтобы я их не видела. Кажется, кто-то решил, что летит в отпуск?

— Что это за внешний вид? Родители тебя на помойке нашли? Нет? Значит, выкинули на помойку?

— Покраска заборов — максимум, на что вы способны, и то под руководством толкового инструктора.

Самое интересное, что даже после этого Ганс не излечился от влюбленности. На его физиономии я читал: ну, увидел я Инес на просвет, и что тут такого? Всякому, мол, известно, что у женщины, в том числе любимой, внутри имеются сердце, легкие, печень и кишки. Бьюсь об заклад, что весь этот ливер показался ему на редкость гармоничным, а изгибы кишечника — изящными. Зато и доставалось же ему от владелицы всех этих изгибов!

Конечно, Ганс огорчался, когда Инес злобно шпыняла его, но почему-то упорно надеялся, что это пройдет. Как будто у волчицы может пропасть желание гонять зайцев!

Другой «заяц» — Джефф — однажды нашел меня в закутке возле снятого кожуха блока управления двигателями ориентации.

— Тебе помочь? — спросил он с надеждой.

Я уже заканчивал. Один блок был вынут, на его место поставлен запасной. Строго говоря, никакой необходимости в этом не было: замененный блок почти не глючил, да и глюки у него были терпимые, но я не мог придумать ничего лучшего, чтобы занять себя и держаться подальше от Инес. «Брендан» выскочил дальше от искомой планеты, чем я надеялся, и расчет показывал, что путь к цели займет сорок шесть суток, если не случится ничего непредвиденного. Я надеялся провозиться с починкой блока не менее суток, так что после этой работы осталось бы всего сорок пять. А вообще я был близок к тому, чтобы расчертить переборку над своей койкой на клетки и зачеркивать их одну за другой, как, по слухам, поступают тюремные узники.

Сначала я хотел было отказать Джеффу, но, глядя на его физиономию, сжалился.

— Вот ключ. Вынимай эти блоки по одному и аккуратно ставь вот сюда.

— А потом?

— А потом сдуешь с них пыль, внимательно осмотришь и аккуратно поставишь обратно.

— О, я осмотрю внимательно! И правым глазом, и левым! Придирчивым взглядом художника!

Я хмыкнул.

— Можешь еще в поляризованном свете. Фильтры вон в той коробке.

Он просиял, и некоторое время мы работали, если можно так назвать наше занятие. Потом Джефф вздохнул и высказал наболевшее:

— Нехорошо убивать женщин…

С этим тезисом я не спорил, но уже знал, чем он закончит фразу.

— …но как иногда хочется!

На это я ничего не ответил, а Джефф, помолчав, продолжил:

— Кто-то здорово ошибся, назначив ее руководителем.

— Допустим, — сказал я. — Но что мы теперь можем сделать?

— Поговорить, — предложил он. — Поставить… как это у вас говорят?.. вопрос ребром.

Именно ребром, подумал я. Гендерные вопросы — они всегда ребром, если вспомнить, из какого материала была сделана Ева. Но вслух сказал иное:

— Ага. И тогда по возвращении домой она напишет нам такие характеристики, что с ними нам останется только красить заборы. В присутствии инструктора. Хотя… она и так их напишет.

Об этом Джефф и сам догадывался. Наверное, он затеял этот разговор лишь для того, чтобы я первый предложил то, о чем он не решается сказать.

Ага, держи карман! Будь наш командир мужиком, я не отказался бы поговорить с ним круто. Возможно, мы втроем устроили бы саботаж и тихий бунт. Или шумный. Женщина — другое дело. Даже для Джеффа, хоть он и американец из незалежного Висконсина с остатками мозговых вывихов гражданина бывших Соединенных Штатов.

И вот что интересно: будь Инес уродиной, я бы, пожалуй, сделал вид, что она не женщина. А так — не мог.

Джефф — тоже.

Он так и не дождался от меня инициатив и, помедитировав на последний блок, водворил его на место, постным голосом сообщив мне, что замечательно провел время.

На следующий день ко мне в закуток явился Ганс. Этот делал вид, что еще и не такое выдержит, а по сути, просто рыдал мне в манишку, и я как мог утешал придурка. Ганс уверил меня, что выбросит Инес из головы, и удалился с глухими угрозами в ее адрес. В адрес Инес, понятно, а не головы.

Подслушивала нас Инес, что ли? Или и без слежки поняла, что на борту назревает революция? В чутье нашему командиру было не отказать.

Так или иначе, на какое-то время она стала справедливее относиться к Гансу, а наш лопух, понятно, сразу растаял. Джефф сказал мне, что не может смотреть на его блаженную морду, и я придумал для него ненужную работу, только чтобы он не заехал Гансу в ухо.

— Ты что, слабак? — прямо спросил я, увидев, что трудотерапия не излечила Джеффа. — Забыл, какой у нас был отбор на психологическую устойчивость?

— У нас и на психологическую совместимость был отбор, — парировал он. — А много ли толку?

— Все равно терпи.

— Это вы, русские, славитесь терпением, — обиженно заявил Джефф. — У вас оно в крови. Никто не может столько терпеть, кроме, может быть, китайцев с японцами. Но зато потом вы взрываетесь, и очень громко.

— А ты не дергайся раньше времени, — сказал я ему. — Тут ключевое слово — «потом». Это когда еще будет.

— Но ведь будет?

— А то как же. Вот вернусь домой и первым делом убью балалайкой первого встреченного на улице медведя.

Моя ирония не пришлась ему по вкусу. Слово за слово, и мы поругались. Даже я понимал ненужность этой склоки, а уж Джефф и подавно. Как врач экспедиции он имел некоторые познания в психологии. Наверное, он сумел бы погасить ссору, если бы только сам не был ее участником.

Вот потому и не сумел. И ему уж точно не следовало касаться моей внешности и моих родителей. Другой на моем месте, не врезав Джеффу промеж глаз, гордился бы своей выдержкой, но я-то понимал, что не врезал лишь потому, что растерялся. Не ожидал такого от Джеффа.

С этого дня наша жизнь внутри «Брендана» стала напоминать вязкий кошмар. Мы больше не собирались вместе за обеденным столом, а если иногда и делали это по приказу Инес, то поглощали пищу в мертвом молчании, чтобы потом разойтись по своим углам и угрюмо работать. Только и оставалось, что воткнуть себе в ухо горошину проигрывателя и целыми днями слушать записи из фонотеки. Я подсмотрел, что Инес занималась тем же. Ганс вышел у нее из фавора и имел вид побитой собаки. А «Брендан» столь медленно полз к планете, что хоть волком вой, хоть той самой собакой. Что вы хотите, такую тушу, как наш корабль, не вдруг разгонишь и не вдруг остановишь.

Тут по закону подлости должна была случиться какая-нибудь поломка, но есть на свете более универсальный закон: любая гадость всегда имеет и светлую сторону. Перелет до планеты прошел столь гладко, что хоть нарочно акцентируй на этом внимание в бортжурнале. Уверен, Инес так и сделала: бортжурнал ведь будет приложен к отчету об экспедиции.

Планета оказалась чуть больше Земли, а на вид почти такая же. Облака — значит есть вода. Мы вышли на орбиту и в разрывах облачного слоя разглядели океаны и материки раньше, чем нам их показал локатор. Правда, атмосфера не радовала изобилием кислорода, но он все же присутствовал! Значит — что? Фотосинтез? Жизнь? Первая обнаруженная людьми внеземная жизнь?!

Ганс и Джефф сделали вид, что безмерно счастливы, а что до меня, то Инес просто приказала мне стереть с лица кислое выражение: жизнь ведь! Не зря был построен «Брендан», не зря потрачены безумные средства, не зря мы подвергали себя опасности, проскальзывая в иные вселенные, ну и так далее. Я соорудил на физиономии такую слащавую улыбку, что Ганса передернуло. Что опять не так? Прекратить скалиться? Да я пожалуйста, я с удовольствием!..

Начали пускать зонды, пошла информация. Да, на планете была жизнь — примерно такая же, как на Земле миллиард лет назад. В океане преобладали одноклеточные, а на суше многоклеточных существ вообще почти не было — лишь водорослевые корки во влажных низинах и нечто вроде примитивных грибов, развившихся на тех же корках.

Примитивные грибы — это в общем-то плесень. Первыми на планету спустились Инес и Ганс, набрали образцов, вернулись, и я потом волей-неволей слышал их реплики. Из них мне стало ясно, что все влажные места на суше покрыты ковром из коротких — в сантиметр — серо-бежевых волосинок. Только-то. Если положить в сырой подвал хлебный батон и забыть его там на полгода, он станет примерно таким же. Стоило тащиться ради плесени за тысячу световых лет!

Нет, я-то помалкивал, во-первых, потому что мне вообще не хотелось ни с кем разговаривать, во-вторых, потому что биологам виднее, а уж нашему начальству и подавно. Скажи я словечко — Инес сразу поставила бы меня на место в самой обидной форме. Кто я такой? Бортинженер. Моя епархия — «железо» и софт, а никакая не плесень, волосатая там она или нет. Инопланетная? Ну, поздравим друг друга не от души, и вот что, ребята: не мешайте-ка мне работать.

И мы фальшиво улыбались и говорили фальшивые слова, мечтая лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и немедленно разбежаться прочь друг от друга. Как можно дальше. По-моему, каждый из нас изо всех сил старался продержаться, не доведя дело до взрыва. Я — точно мечтал.

Но взрыв все-таки случился.

В тот день на планету отправились Джефф и Инес, а Ганс остался возиться с образцами. Эта троица уже спускалась вниз поодиночке и по двое, в то время как я неизменно оставался на корабле, имея настроение типа «чего я на этой планете не видал?». И не удивляйтесь. Черная краска, широко разлившись по психике, напрочь убивает всякое любопытство, это я вам говорю. Да и нечего было мне, бортинженеру, делать на планете, а при одной только мысли о том, чтобы попросить Инес включить меня в следующую вылазку, я содрогался от отвращения. Кто угодно, только не я. Кого угодно, только не ее.

Ганс работал молча, я тоже. Прошло несколько часов. Иногда кто-нибудь из нас выходил чуток подкрепиться, попить соку или в сортир, и опять-таки молча. О чем нам было разговаривать? Мы ненавидели друг друга. Потроха регенератора воздуха, в которых я копался, надеясь обнаружить утечку, казались мне куда симпатичнее физиономии Ганса.

Так продолжалось до тех пор, пока я не прищемил палец в упомянутых потрохах и не чертыхнулся.

— Помолчи, — раздраженно буркнул Ганс, не прекращая разглядывать в микроскоп каких-то козявок.

Мне бы последовать его совету, но в ту секунду боль оказалась сильнее разума.

— Сам заткнись! — рявкнул я во всю силу легких, ненадолго перестав дуть на палец.

Ганс медленно оторвался от микроскопа и продемонстрировал мне свои оловянные глаза на совершенно неподвижном лице. У него был вид хладнокровного убийцы.

— Я давно хотел тебе сказать, что ты грязная русская свинья, — произнес он. — Но я не знал, что ты еще и маменькин сынок. Пальчик у него заболел! Пф!

— Швабская морда, — не остался я в долгу. — Колбасник. Влюбленный козел.

Он поднялся со стула, а я с корточек. Мы медленно двинулись навстречу друг другу. Молча. Все уже было сказано, и неясным между нами оставалось лишь одно: кто ударит первым.

В это время пискнул сигнал, вслед за чем корабельный мозг сообщил бодрым голосом: десантная шлюпка состыковалась с «Бренданом». Раньше срока.

— В другой раз, — буркнул Ганс.

— Струсил? — подначил я.

Время у нас было. Пока Инес и Джефф пройдут шлюзование, стерилизацию скафандров и прочие предусмотренные регламентом процедуры, Ганс успеет десять раз послать меня в нокаут — если я буду стоять на месте. Этот тевтон был крупнее меня и кулак имел соответствующий. В свою очередь я надеялся на свои навыки в айкидо, а ведь чем больше шкаф, тем громче падает.

— В другой раз, — повторил Ганс и перестал интересоваться мною. Зато одарил напоследок таким взглядом, что я решил не щадить белокурую бестию, когда у нас наконец дойдет до выяснения отношений. Просто в интересах самосохранения. Этот шкаф упадет у меня туда, где сможет причинить себе наибольший вред.

Я уже хотел было вернуться к прерванной работе, как вдруг грянул сигнал тревоги, а озабоченный синтезированный голос сообщил нам о биологической опасности второй степени.

Вторая — это серьезно. Но хоть не первая, когда все внутренности корабля кишат чуждой микрофлорой, а за экипажем, тряся ложноножками, гоняются туземные плотоядные. Вторая — это, по сути, вероятность наступления первой. Я моментально залез в биозащитный костюм и боковым зрением отметил, что Ганс сделал то же самое. Смотреть на него иначе, чем краем глаза, я был не расположен.

Только через час открылся шлюз. Инес и Джефф вышли из него как ни в чем не бывало, правда, Джефф прихрамывал. На его правом колене я заметил уродливую нашлепку, напоминающую нарост на березовом стволе.

Все было ясно без слов: продырявил скафандр. Это надо постараться, но Джефф не обделен талантами. Естественно, он тут же заклеил прореху пластырем и обработал поверху герметиком, а Инес погнала его к шлюпке и взлетела, чуть только «Брендан» появился над горизонтом.

Герметичный модуль для биологических образцов с планеты у нас и так был, а теперь я в два счета развернул настоящий изолятор, как в чумном районе. Теперь Джеффу предстояло невесть сколько времени провести за прозрачными пластиковыми стенками и гадать: заразился он какой-нибудь пакостью или обошлось?

Мне не было его жаль.

Джефф вылез из скафандра потный и мрачный, швырнул скафандр на пол, улегся на койку и стал смотреть в потолок. Еды и воды и гигиенических салфеток у него было в достатке, а что оправляться придется на виду у всех, так сам же и виноват: не нужно было дырявить скафандр. Ни я, ни Ганс не нашли в себе сил подбодрить Джеффа, а Инес ограничилась приказом: десять суток изолятора. Наверняка Джефф подцепил сквозь прореху порцию каких-нибудь микроорганизмов, и десяти суток карантина вполне достаточно как раз потому, что микроорганизмы эти инопланетные. Либо они уложат человека гораздо быстрее, либо столь же проворно с ними расправится иммунная система. Продолжительный инкубационный период теоретически возможен, но маловероятен, и десять суток изоляции — допустимый риск. Все было правильно.

Только одно напрягало: а вдруг для следующей высадки на планету Инес выберет меня, а не Ганса? Я не биолог, и внизу мне делать нечего, но это я так считаю, а у Инес может оказаться своя точка зрения. Она не Ганс, и если я сорвусь, то ударить ее не смогу. Убить — смогу, а ударить — нет.

Буду честен с вами, ко мне в голову забралась поганая мыслишка: а может, Джефф напоролся на то же затруднение? Может, не видя иного выхода, он нарочно порвал свой скафандр, чтобы немного отдохнуть от Инес?

Скажете, попахивает суицидом? Так и есть. Но зуб даю: каждому из нас, кроме, возможно, Инес, приходили в голову мысли о самоубийстве. Или о том же, но сперва без «само-», а потом и с ним.

На десять суток Инес отменила все вылазки на планету. Я по обыкновению лечился работой. Ганс тоже. Инес, что удивительно, помалкивала.

Ничего иного я не желал так сильно, как этого, и быстро успокоился. Работа спорилась, настроение улучшалось. Давно я не чувствовал себя настолько в своей тарелке, чуть было не начал насвистывать. В самом деле, что плохого? Почему я вдруг решил, что жизнь черным-черна? Мы первые, кто нашел во Вселенной жизнь, — разве этого мало? Другие не нашли, а мы нашли. Что еще нужно для счастья? Популярность нам обеспечена, да ведь не только в ней дело. Главное, мы нашли иную жизнь! Она существует! Это праздник, и не надо портить его ни дрязгами на борту, ни жалобами друг на друга по возвращении на Землю. Как ни крути, а мы все-таки сплоченный экипаж, потому что несплоченный не достиг бы цели, и каждый из нас как минимум личность, с которой следует считаться, а еще неплохо было бы поискать, за что можно уважать эти личности, и обязательно найти…

Странный поворот настроения? Возможно. Но мне в тот момент так не показалось. И когда мне понадобилось пройти мимо изолятора, я прошел спокойно, и в мыслях не имея отворотить морду от скучающего за прозрачным пластиком Джеффа.

Не отворотил — и ахнул.

Я не узнал Джеффа. Его лицо приобрело серо-бежевый цвет. Он сидел на койке как ни в чем не бывало, а увидев меня, взглянул приветливо и помахал мне рукой. Я механически ответил тем же и помчался к Инес, благо в нашей жилой зоне долго мчаться не пришлось.

— Джефф… — выдохнул я.

Она взглянула на меня не очень благосклонно — я оторвал ее от работы, — но все же не сверху вниз.

— Что с ним?

— Что-то неладное. Лучше посмотреть.

Мы отправились все втроем. Джефф сидел как ни в чем не бывало и читал что-то с наладонника. При нашем появлении он отвлекся от этого занятия очень удивленный.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Инес.

Пластик не пропускал ни микробов, ни воздуха, но звук он пропускал великолепно, так что никакой специальной звуковой связи не требовалось. Джефф услыхал и пожал плечами в большом недоумении.

— Неплохо, — сказал он. — А что случилось?

— С нами ничего, — трагическим голосом молвил Ганс.

Тут Джефф догадался, что речь идет о нем самом, отложил чтение и беспокойно заерзал.

— Что не так?

— Все так, — сказал я. — Но… ты в зеркало себя видел?

Джефф не кисейная барышня, а я всегда предпочитал резать правду-матку. Правда, еще вчера предпочел бы промолчать в тряпочку в присутствии Инес.

— У меня нет зеркала, — сказал Джефф и потрогал щеку. — Ну, зарос… И бритвы у меня тут нет…

— На рукаве скафандра есть зеркальце, — напомнил я ему.

Он хлопнул себя по лбу, нашел зеркальце там, где ему полагалось быть, и пристально изучил свою физиономию. Не доверяя зрению, пощупал там и сям.

— Похоже, мне не повезло, — сказал он очень спокойно. — Я-то думал, щетина, а она и на лбу, и на ушах… И не щетина это вовсе…

Даже я, не спускавшийся на планету, уже понимал, что, конечно же, никакая это не щетина, а тот самый грибок, местная волосатая плесень. С точки зрения биолога, случилось худшее, что можно себе представить: инопланетный гриб оказался способен паразитировать на коже человека. Судя по всему, чувствовал он себя на ней превосходно, чему, наверное, способствовала богатая кислородом атмосфера внутри корабля. Удивительным было другое: Джефф также чувствовал себя нормально. Даже не почесывался.

Он был врач — это первое. На грибок, поселившийся на человеке, по идее, должны действовать противогрибковые препараты — это второе. Раз поселился, значит, его биохимия сродни биохимии земных грибков, а раз так, то на местную плесень найдется управа. Даже я, технарь, понимал это. Поэтому вернулся к своим обязанностям, чуть только мне — необычайно вежливо! — дали понять, что я зря путаюсь у спецов под ногами. А эти трое устроили консилиум.

Я провозился до ужина, устал и перепачкался. Если кто-нибудь начнет уверять вас, что в звездолете все стерильно и лишней пылинки не летает, — не спорьте с дураком, пусть тешится грезами. На самом деле и пыль летает, и смазка течет, и вообще где техника, там и грязь, а где человек, там ее еще больше. Внезапно я обнаружил, что хочу поужинать вместе со всеми, и заспешил. Вымыв руки и взглянув мимоходом в зеркало, я обнаружил, что каким-то образом умудрился запачкать лицо, а обнаружив это — попытался его отмыть.

Оно не отмывалось.

Я мылил и тер физиономию, мылил и тер, не желая поверить в очевидное. Но поверить пришлось. Не серая с бежевым оттенком грязь покрывала мое лицо — это была очень короткая мягкая поросль. Я заплесневел!

Что было делать — злиться? Ужасаться? Лить слезы? Еще чего не хватало. Я глубоко вздохнул, пожалел о невозможности тяпнуть стакан водки без закуски и пошел сдаваться.

Инес и Ганс уже сидели за столом. Просто сидели, не ужинали.

— Так, — сказал Ганс, увидев меня. — Мне кажется, Джеффа можно выпускать.

Его лицо было серо-бежевым. Лицо Инес — тоже.

Мы поговорили, хотя все было ясно без слов. Пластырь, которым Джефф заклеил дыру в скафандре, оказался дрянным, или, может быть, герметик оказался никуда не годным, или Джефф заклеил прореху, не слишком аккуратно следуя инструкции, или наши средства дезинфекции никуда не годились — какая теперь разница? Это была, в сущности, мелочь, повозимся — выясним, чья вина. Никто не запаниковал, хотя лично я думал о том, сколько нам осталось жить — несколько дней или, может быть, недель? И насколько мучительным будет конец?

Никто из нас не ощущал ни боли, ни головокружения, ни слабости, ни чесотки. Даже Джефф, заразившийся первым. Кстати, Инес вняла словам Ганса, и Джефф присоединился к нам, покинув изолятор.

Стали думать вчетвером.

— Мы обязаны исходить из худшего, — сказала Инес и посмотрела по очереди на каждого из нас, ища поддержки. — Мы не можем погибнуть здесь и лишить Землю «Брендана», не говоря уже о результатах экспедиции. Мы должны немедленно свернуть исследования, вернуться в Солнечную систему и послать сигнал бедствия. Нам помогут. На нас будут работать все микробиологи Земли. Однако надо быть готовыми к тому, что нам, возможно, придется провести в корабле довольно значительное время…

Это точно, подумал я. Пока мы не будем стопроцентно здоровы, а корабль гарантированно простерилизован, никто не позволит нам вернуться на Землю. Обидно, но справедливо.

— Есть возражения? — спросила Инес. Я даже заморгал. Когда это она интересовалась нашим мнением?

— Все правильно, — одобрил Джефф, а мы с Гансом просто кивнули.

И началась работа. Впрочем, вру: сначала мы все-таки подкрепились ужином, на этом настояла Инес, потом мы с ней стали готовить корабль к отлету, а Ганс и Джефф, упаковав образцы и законсервировав свою аппаратуру, работали у нас на подхвате. Зверски хотелось спать, но я решил, что посплю не раньше, чем мы разгоним эту колымагу.

Разогнали.

Выспавшись и вспомнив, что было вчера, я первым делом направился к зеркалу. Это было лишним: ощупывание лица показало, что плесень, похожая на мягкую шерстку, подросла, разве что не колосилась. Хуже того: той же самой «шерстью» покрылись руки. Раньше у меня там росли волоски, как у любого сапиенса мужского пола, а теперь они совсем затерялись в новой поросли. Раздевшись, я обнаружил плесень везде, кроме подошв и ногтей. Однако!..

Не стану врать, будто бы я принял это стоически. Напротив, меня пробил холодный пот. Правда, ни паниковать, ни лезть на стену от бессильной ярости я не стал за полной бесперспективностью как одного занятия, так и другого. Я просто стоял в одних трусах перед зеркалом, очень похожий на атавистического волосатого человека из школьного учебника, и бормотал ругательства, когда меня нашла Инес. Тоже неглиже. Тут-то и произошел тот разговор:

— Тебе надо побриться.

— Вам тоже, мэм.

Я деликатно старался не смотреть на нашего командира, но настроенная по-деловому Инес и не думала смущаться.

— Будь добр, перестань «мэмкать». Одолжишь мне бритву?

— У меня есть запасная. Только…

— Что «только»?

— Не поможет.

Она хлопнула себя по лбу — наверное, вспомнила, что у нее в личном барахле есть эпилятор. Ладно, решил я, испробуем оба метода.

Лицо я брить не стал, а вот левое предплечье выбрил. За этим не последовало ничего особенного, кроме легкого зуда, да и он прекратился к вечеру, когда выбритое место вновь заросло пушистой плесенью. Инес пришлось хуже: она мужественно прошлась эпилятором по всему телу, исключая скальп, и целый день чесалась то тут, то там. Ее метод оказался эффективнее лишь в том смысле, что я вновь зарос в тот же вечер, а она наутро.

Джефф и Ганс травили на себе плесень всевозможными таблетками, инъекциями и антигрибковыми мазями.

С тем же успехом.

Потом эти трое продолжили попытки излечиться, по очереди пробуя себя в роли подопытных кроликов, а меня назначили контрольной группой. Я не возражал. У бортинженера всегда найдется какое-нибудь дело, а кроме того, растительность на теле мне нисколько не мешала.

И никому из нас не мешала, откровенно говоря. Плесень крайне неохотно поселялась на пищевых продуктах, нарочно ей подсунутых, а пластмассу не трогала вовсе. Она паразитировала только на живых.

Паразитировала ли еще? Я чувствовал себя превосходно. Наверное, плесень все-таки сосала из меня соки — иначе она предпочла бы другой субстрат, — да только я этого совсем не замечал. Наверное, она по преимуществу довольствовалась кожными выделениями. А однажды, когда «Брендан» одолел уже около половины расстояния от планеты, необходимого ему для нырка, Инес сделала то, чего от нее никто не ждал.

— Ребята, — сказала она, — мне стыдно. Я была такой свиньей, что…

И не договорила — наверное, никакое сравнение не шло ей на ум. И то правда: куда уж дальше свиньи? Никто не возразил, потому что Инес сказала, что она была свиньей, а ведь свинья, осознавшая свою видовую принадлежность, уже не совсем свинья, как и дурак, заподозривший, что он глуп, уже не совсем дурак. Так что мы не стали уверять ее, что она всегда была эльфийской принцессой, а вместо этого обрушились на себя.

— Я тоже был хорош, — молвил Ганс, пряча глаза. — Просто скотство. Нельзя так. Простите меня, друзья. Забудьте, ладно?

Мы с Джеффом высказались в том же духе, потом каждый еще разок обругал себя, и всем сразу стало намного легче. Словно каждый долго тащил на себе груз, как верблюд, а тут взял и сбросил его. Не нужен нам был тот груз, как не нужен вьючному верблюду тот тюк, который он по верблюжьей тупости своей прет через пустыню, получая в награду за труд лишь сухие колючки. Знаете, что такое счастье? Это очень просто: избавиться от ненужного.

Куда только делась напряженность на борту? Не стало стервозного диктата Инес, исчезла наша фронда — и всем стало только лучше. Мы полюбили засиживаться за столом, если текущая работа это позволяла. Мы беззлобно перебрасывались шутками и сыпали остроумием. Не знаю, как далеко зашли отношения Инес и Ганса, да и не очень-то мне было интересно. Еще не хватало подслушивать и подглядывать! Я видел только, что оба бодры и довольны, а впрочем, и мы с Джеффом не жаловались на сплин. Я заметил, что Инес ухаживает за своей шерсткой, и вместо злобной радости подумал: а почему бы нет? Одни бортовые сутки сменялись другими, их прошло уже довольно много, а у нас не случилось не то что ни одной ссоры, но даже ни одной крошечной размолвки. И это, заметьте, внутри ограниченного пространства, когда все время видишь одни и те же лица и с каждым днем ненавидишь их за то, что они точно такие же, как вчера! И голоса начинаешь ненавидеть, и привычки. Кто ходил в долгую автономку, тот знает.

Между прочим, ни одному экипажу еще не попадалась такая гадостная вселенная, какую выбрал электронный мозг «Брендана» для возвращения к Солнцу, — и что же? А ничего. Нас корежило так, что мы были уверены в скорой смерти, а когда корабль вынес нас в нашу Вселенную, первое, что мы сделали, придя в себя, — постарались не заметить, что каждый из нас не только обмочился, но и обделался. И мы втроем затерли следы рвоты, первой пустив в душ Инес, хоть она и отказывалась. Всякий другой обозлился бы на себя и свою слабость и сорвал бы злость на коллегах, но мы этого не сделали. Даже не хотелось.

— А знаете что? — сказал Джефф, когда мы привели в порядок себя и жилую кубатуру. — Это все плесень. Паразит, меняющий поведение хозяина. Бывают такие паразиты.

Даже я знал, что бывают, а Инес, оказывается, — нет. Джефф тут же привел кучу примеров и убедил ее.

— Кажется, мы стали добрее, — хихикнул Ганс и отчего-то сконфузился.

Джефф покачал головой.

— Вряд ли. Скорее, мы стали терпимее друг к другу.

Теперь уже не согласилась Инес:

— Терпимее — от слова «терпеть». Неточный термин. Это раньше мне приходилось вас терпеть. А вам — меня. Теперь кто-нибудь кого-нибудь терпит?

— Наверное, мы стали толерантнее, — предложил Ганс и посмотрел на меня. Он знал, что у русских свои счеты со словом «толерантность».

А я что? Я ничего. Только помотал головой:

— Может, мы просто-напросто стали малость разумнее, а?

Инес потребовала тестов. Наши «ай-кью» подросли не сильно, но все-таки подросли, Ганс с пулеметной скоростью назвал все двузначные простые числа, а я решил наконец шахматную задачу, над которой тщетно бился еще до отлета. Словом, предварительные результаты обнадеживали.

— Выходит, чем человек умнее, тем он терпимее к окружающим? — растерянно спросила Инес. — Не верю!

— Возможно, тут дело не в глубине, а в широте ума, — подал голос Джефф. — Я говорю о способности подумать об окружающих, поставить себя на их место… — Он защелкал пальцами, ему не хватало слов.

Мы так и не пришли к общему знаменателю в этом вопросе, что, по правде сказать, не сильно нас угнетало. На Земле разберемся…

Стоп!!!

На Земле?

А кто нас, заплесневелых, туда пустит?

Длительный карантин и лечение на орбите — вот что нас ждало. Плесень, сделавшая из нас настоящих людей, должна была погибнуть, а мы — по всей вероятности, вновь превратиться в ядовитых гадов. Один-единственный сеанс телевизионной связи с Центром — и там все поймут. Вернее, поймут только то, что способны понять они… незаплесневелые.

Двусторонней связи пока не было. Нас снова выбросило к черту на кулички — аж за орбитой Урана, притом очень высоко над плоскостью эклиптики. Само собой, это было намного лучше, чем угодить внутрь орбиты Меркурия, но путь домой обещал быть довольно долгим. Хотелось ли нам оказаться дома как можно скорее?

Да.

И нет.

Мы шли к Земле. По молчаливому уговору я не предпринимал никаких попыток наладить связь с Центром, но программы радио и телевидения мы порой ловили. Ну что сказать?.. За время нашей экспедиции война между Северной Дакотой и Южной Дакотой, к счастью, перешла в вялотекущую фазу, зато Джорджия подралась с Алабамой, Мексика героически отражала атаки со стороны Техаса, Баварский Эмират открещивался от взрыва «грязной» бомбы в Ватикане и вопил о помощи против озверелых христианских террористов, а уж что творилось в Африке, этого никакой язык не передаст. И все это шло в пышном обрамлении из глупых комедий и дурацких ток-шоу!

Я и раньше считал их и глупыми, и дурацкими, но порой находил в них жемчужинки, как тот петух в навозной куче. Теперь не видел ни одной.

Потом установить связь с Центром все-таки пришлось, но только по радиоканалу. «Придумай что-нибудь, ты ведь у нас технический гений», — попросила меня Инес, и я придумал. После того как мы отчитались о результатах экспедиции (скромно не упомянув о себе), Центр настойчиво стал требовать от меня телевизионной картинки, а я изобретал несуществующие неисправности, надеясь продержаться до выхода «Брендана» на околоземную орбиту.

— Как думаешь, там догадываются? — спросила меня Инес.

— Вполне вероятно. Они не дураки.

— И что нам делать?

Я не ответил, хотя знал что. На следующий день я добрался до наших исследовательских ракет, которые не были израсходованы, — и там неожиданно встретил Ганса.

При виде меня он засмущался, но быстро понял, что к чему.

— Ты подумал о том же, о чем и я?

Кивнув, я спросил:

— Что у тебя?

— Воздух, — сказал он. — Просто наш воздух. В нем полно спор плесени.

— А у меня немного «шерсти», — показал я пакетик. — Это, наверное, лучше?

— Все равно. Бери тринадцатый номер. Двенадцатую я уже зарядил.

Первые десять ракет мы истратили на заплесневелой планете.

— А одиннадцатая?

— Уже заряжена. Может быть, Джефф. Может, Инес, не знаю. Наверное, все же Джефф.

Я быстро зарядил тринадцатую. Потом мы сидели и молчали. О чем говорить, когда все решено? Конечно, Центр не допустит, чтобы мы спустились на Землю, пока не будет стопроцентно уверен, а значит, нас продержат в карантине на орбите, пока не «вылечат», и корабль будет стерилизован по полной программе. Если понадобится — вместе с нами. Жестким излучением. Но вряд ли кому-нибудь внизу удастся перехватить наши исследовательские ракеты — они достигнут поверхности Земли, их контейнеры раскроются, и тогда на Земле начнется то, что не в силах будут остановить ни военные, ни политики, ни санитарные службы, ни фармацевтические компании.

— Это ведь и будет настоящий контакт, нет? — сказал Ганс. Он догадывался, о чем я думаю. — Контакт между людьми.

Я согласился, а сам подумал: на вопрос о контакте можно взглянуть и шире. Зачем отказываться от одного ради другого? Задача так не стоит. Как раз вероятность контакта с иным — продвинутым — разумом, по идее, должна увеличиться. И если однажды к нам на Землю явится Некто весь в белом и скажет: «Вот теперь с вами можно иметь дело», — мы не обидимся. Мы поймем.

Шорох заставил нас оглянуться. По узкому лазу к нам пробиралась Инес. В руке она несла прозрачный пакетик.

С серо-бежевым содержимым.

— Готовь четырнадцатую, — сказал мне Ганс.

2015 г.

Ольга Онойко. Край

Еще секунда — и он бы прошел мимо.

Светало медленно. Сыпалась морось. Ларфид толком не проснулся, он брел, подняв воротник форменной куртки и сунув руки в карманы. Холод и сумеречный свет убаюкивали, притупляли восприимчивость. И синий на сером смотрелся не так уж ярко… Он мог пройти мимо.

Ларфид остановился на полушаге. Пригрезилось, что ли? Может, он задремал — стоя, на ходу? Хорошо бы так! Медленно он повернул голову.

Сон как рукой сняло.

Кусая губы, Ларфид распахнул куртку и расстегнул кобуру. Так же медленно огляделся. «Внимательней! — напомнил себе. — Осторожней!» На миг он почувствовал себя нелепо. В переулке он был один. Рабочие из общежитий шли на завод другой дорогой. Тихим утром на пустой улице крепкий парень, участковый надзиратель, схватился за оружие, испугавшись рисунка на стене.

Ларфид криво ухмыльнулся. Он очень хорошо знал, чего боится.

Слишком хорошо.

Оно не приснилось ему, оно было здесь и не собиралось исчезать. Ларфид надеялся, что перерождаться оно тоже не намерено. Высокий первый этаж жилого здания, ровные, тщательно покрашенные плиты — отличный холст для художника. Граффити изображало цветущую ветку. В памяти нехотя всплыло: орхидеи. Синие лепестки, узкие листья, темно-алые тычинки и пестики… Ларфид прикинул площадь рисунка. Пара квадратных метров, не меньше. Может, больше.

Они были похожи на рты, эти орхидеи. На смеющиеся пасти. Поддразнивали гибкие высунутые языки, топорщились окровавленные вибриссы… Помертвев, Ларфид отшатнулся и выхватил пистолет. Сердце бухало молотом. Ему почудилось, что рисунок шевельнулся.

Почудилось.

Страшно было отвести взгляд, выпустить угрозу из виду. Ларфид с усилием повернул сам себя. «Хватит пялиться, — подумал он, убирая оружие. — Оно неактивно. Пусть спит. Нам здесь выбросов не надо. Что за ублюдок его нарисовал?!» Он выдохнул и вдохнул. Это был его участок и его сфера ответственности. Утро началось с неприятностей. Бывает. Пора действовать.

Ларфид сорвался в бег.

* * *

Эти здания строили лет семь назад, уже в Крае, и экономили как могли. На замок запирались только двери хранилищ. У жильцов красть все равно было нечего. При заселении личные вещи конфисковывали, взамен выдавали одинаковые персональные наборы. Каждый получал по нормативам — не меньше, не больше.

От мощного удара вылетели шурупы, на которых держалась дверная защелка. Ларфид ввалился в дворницкую, как бешеный медведь. Дворник дрых без задних ног. Проснувшись, он с жалобным криком попытался загородиться от Ларфида одеялом. В другое время стало бы смешно.

— Надзор! — прогремел Ларфид. — Встать!

Ошалелый дворник свалился на пол, кое-как выпрямился, путаясь в застиранной простыне.

— Надзиратель!..

Ларфид не испытывал той ярости, какую изображал. Дворник имел полное право досыпать. Он встал затемно, выполнил свои обязанности и снова улегся. Ларфид надеялся, что он смотрел на часы и запомнил время.

— Проснулся? — процедил Ларфид. — Ты! Ты знаешь, что у тебя в Первом Радиальном? Под окнами бельевых?

— Я там прошел! — торопливо отчитался дворник. — Там чисто! Там и мести было нечего…

Ларфид сел на стул. В открытую дверь пробирался холод. Дворник трясся.

— Подробно расскажи, что ты делал сегодня, — велел Ларфид. — Во сколько встал?

— В четыре утра. Б-без четверти.

— Что было сначала, что потом?

Дворник жалобно шлепал губами. Он был старше Ларфида раза в два и раза в два легче. Тощий, плохо выбритый (Ларфид мысленно сделал пометку: отчитать за несоблюдение формы), с желтоватой кожей. По виду южанин. Наверняка из беженцев. Мог своими глазами видеть выброс — или даже прохождение пласта.

Ларфид покачал головой. Встал, подпер стулом дверь, включил свет.

— Сядь.

Ноги дворника подкосились, он рухнул на кровать. Ларфид стоял над ним, скрестив на груди руки, — нависал, как скала. Он помедлил, припоминая имя.

— Тебя Фареки зовут?

— Фареки Джершелад.

«Точно южанин, — подумал Ларфид. — Фамилия — язык сломаешь».

— Из Риданы приехал?

— Нет… из Высокого Берега… это село такое… было.

— Видел пласт когда-нибудь?

Рот дворника закрылся. На скулах выступили желваки, брови сдвинулись. Ларфид видел, как страх перед надзирателем исчезает в этом человеке — уходит, уступая место другому, много более жестокому страху.

— Видел, — со странным спокойствием отчитался Фареки. — Я в поле был. Ферму накрыло. Я побежал. Разутый, раздетый.

— Знаешь, отчего это бывает?

— Знаю, надзиратель.

— В Первом Радиальном переулке под окнами чистых бельевых нарисована граффити. Картина на стене. Очень большая и красивая.

Дворник сглотнул — кадык дернулся на тощей шее. Ларфид наблюдал за ним. Фареки уставился на свои покрытые простыней колени, поморгал, поднял на Ларфида беспомощные, изумленные глаза.

— Да как же это… добрый надзиратель… Когда же успели?!

…Он не лгал. Уверенность Ларфида совершенно окрепла. Дворник не видел картины и ничего не знал о ней. Ларфид не думал, что Фареки сам нарисовал ее, но допускал возможность, что рисовальщик пугнул забитого сельского мужичка или обманул его. Версия запугивания отпала. Вряд ли Фареки мог бояться чего-то больше, чем выброса высокого напряжения.

— Давай разберемся вместе, — сказал Ларфид.

* * *

Фареки Джершелад проснулся по будильнику, без четверти четыре утра. Он быстро умылся, сжевал ломоть хлеба, запил холодной водой. Не брился, не ставил чайник, потому что хотел как можно быстрее управиться и вернуться в постель. Он вышел из дома без пяти четыре. Едва развиднелось, но это не смущало его. Он хорошо знал свой участок и все распланировал. Были места, где мусорили больше, а были и такие, где люди ходили редко, и мусор там тоже попадался редко и мало. Но Фареки все делал как положено. Все глухие углы он осматривал два раза в день.

Ларфид похвалил его. Дворник немного приободрился.

Утром он начинал с этих глухих углов. Зимой выходил позже и брал фонарь, в другое время света хватало. Фареки обходил по периметру огромные корпуса общежитий, нарезал восьмерки среди Малых складов.

— В Большие склады и в депо я и не должен ходить, — пояснил он, — там режимная территория.

Ларфид кивнул.

— А во дворах и между рабочих корпусов мусора много, — закончил Фареки. — Урны полные, бывает мимо набросано. Ветошь, обертки. Собираю, встречаю машину…

— Машина приходит в шесть? — небрежно спросил Ларфид.

— Нет! В шесть уже заводской гудок! — Фареки посмотрел на него с удивлением. — В шесть они уже выезжают. Сюда заходят в пять тридцать.

Ларфид прислонился спиной к стене.

— Можешь вспомнить, когда ты прошел по Первому? Хотя бы прикинуть?

Фареки сосредоточился. Набросив одеяло на плечи, потер лоб ладонью.

— У меня часы только будильничек, — пожаловался он. — Были бы наручные, я бы точно сказал…

— Скажи приблизительно.

— Сначала обхожу периметр, — раздумчиво проговорил Фареки. — Это минут десять. Потом иду по Первому до складов. А возвращаюсь по Девятому… Я каждый день так хожу. — И он вскинулся, потрясенный: — Да он же знал, что я каждый день так хожу! Надзиратель! Я буду по-разному ходить! Ну уж дудки! Пусть подавится!

Ларфид невольно улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, с половины пятого до половины шестого, потому что в шесть уже заводской гудок. Может быть, с двадцати минут пятого. Хорошо, Фареки!

— Вы его сцапайте, — угрюмо сказал дворник. — Вы ему портрет-то распишите. Чего ради мы маемся… а все попусту. Погубят ни за что…

— Тш-ш…

Фареки смолк.

Ларфид подобрал с пола защелку, покрутил в руках, огляделся, нашел шурупы.

— Ничего-ничего. — Фареки выпутался наконец из простыни и влез в штаны. — Это ничего, добрый надзиратель, это я починю. Мне даже инструмент запрашивать не надо, он мне положен. А мазню я смою сейчас же. Сейчас пойду.

— Нет, — сказал Ларфид. — Не вздумай.

— Что?

— Пальцем тронуть не смей. Нам нужно узнать, что за краска и откуда она.

— Но нельзя же так оставить. Вдруг кто увидит.

— Да. Закрыть надо. Щитом, тряпкой, что можно найти?

Фареки подумал.

— Запасную ширму для семейных комнат. Это лучше всего. Простыней можно, но как ее закрепишь?

— Хорошо, — повторил Ларфид. — Не спи. Подежурь там. Я скоро вернусь с секторальной и отпущу тебя. На картину не смотри.

Ларфид ожидал услышать «само собой», «дурак я, что ли» или еще какой-то ответ в том же духе, но Фареки ничего не сказал. Дворник смотрел на Ларфида внимательно и серьезно, почти испытующе. Спустя мгновение, словно убедившись в чем-то, он неспешно, с достоинством кивнул.

* * *

— Ты опоздал, — сказала Ошена.

— По уважительной причине, — буркнул Ларфид. — К несчастью.

— Вот как?.. — Ошена положила ручку, которой собиралась вписать в журнал замечание. Ларфид вспомнил, что так и не отчитал Фареки за небритость, и оставил эту мысль.

— Граффити в Первом Радиальном под чистыми бельевыми, — коротко сказал он. — Сейчас закрыто ширмой, я проконтролировал. Еще я опросил дворника.

Ошена выпрямилась в кресле. Лицо ее окаменело. Ларфид вздохнул.

Она была похожа на мать, какую Ларфид хотел бы иметь. С его настоящей матерью секторальный надзиратель Ошена Сегад не имела ничего общего.

— Что за граффити?

— Картина. Цветы. Написана умело.

— Чем?

— Красками. Яркими. Синей, зеленой, красной.

Ошена сняла трубку внутреннего телефона.

— Руви? Руви, я жду звонка от директора лакокрасочного, как можно скорее. Надзору понадобится химик. Постарше, с опытом прежних времен.

Ларфид сел, не спрашивая разрешения — знал, что можно. Постукивая ручкой по столешнице, Ошена уставилась на страницы дисциплинарного журнала. Потом, будто опомнившись, закрыла его и убрала. Покопавшись в ящике стола, Ошена достала дротик с флажком.

— Первый Радиальный, — сказала она. — Сможешь ткнуть в карту?

Ларфид взял дротик и подошел к огромной, во всю стену, карте города. Поискал глазами, немного поразмыслил, воткнул:

— Здесь.

— Ясно.

Он обернулся к Ошене. Та чуть щурилась. Губы ее сложились в гримаску, похожую на усмешку.

— Теперь отойди, — сказала она, — и помолчи немного.

Ларфид снова плюхнулся на жесткий диванчик для посетителей. Он хотел бы изложить несколько соображений и позадавать вопросы, но он хорошо знал Ошену. Лучшее, что он мог сделать сейчас, — не мешать ей.

Совсем рассвело. Облачная пелена изорвалась и таяла. В окне над головой Ошены сияло солнце; косые лучи засветились в ее седых волосах, испятнали кресло и стол. От края до края неба протянулись белые перья, словно чей-то огромный хвост. «Плохо», — подумал Ларфид. Можно запретить украшения и цветы, всех одеть в униформу и подстричь по уставу, но что ты сделаешь с облаками?..

Секторальная надзирательница задумчиво разглядывала карту с флажком. Ларфид посмотрел на флажок, потом — на Ошену. Вспомнилось, как госпожа Сегад выглядела тогда, в прежнее время, — в строгом платье, с длинными волосами, убранными в узел с бантом. Она была директрисой колледжа, где училась сестра Ларфида Кида, а матушка Ларфид входила в родительский совет. Госпожа Сегад была почти что членом семьи.

Она преподавала геометрию и философию. Ее жизнь давно вошла в колею… Если бы ничего не случилось, она осталась бы там, в женском колледже, откуда порядочные девушки выходят замуж, тотчас забывая и философию, и геометрию. Иронично, что только Краю на самом деле понадобился ее несравненный разум.

Ларфид попытался представить, что творится в голове Ошены. Если она не отослала его, значит, скоро он ей понадобится. Кто нарисовал граффити? Это был преступник? Преступная группа? Или бывший художник, который просто свихнулся от того, как солона жизнь в Крае? Такое тоже могло быть… Первый Радиальный. О чем говорит выбор места? Там нечасто бывают прохожие. Нет гарантий, что картина спровоцирует выброс: слишком мало внимания. С другой стороны, рисовальщик мог искать компромисс между людностью места и его безопасностью. Случайный зритель обязан побежать в Надзор, но что, если тем временем соберутся зеваки?..

Ларфид потерял нить рассуждений. С надеждой он посмотрел на Ошену — та по-прежнему безмолвствовала. Она не выглядела встревоженной, и Ларфид немного успокоился. Он верил ей.

Скоро его начало клонить в сон.

Как сотруднику Надзора Ларфиду полагались таблетки синтетического кофеина, но они почему-то не действовали. Сердцебиение от передозировки случалось исправно, а бодрости таблетки не придавали. Вместо чая в Крае пили настой чайного гриба. От него толку тоже было немного.

Опасаясь утратить собранность, Ларфид сел прямее и сказал:

— Дворник, Фареки, сообразил, что каждый день проходил в одно время по одному и тому же маршруту.

— Да-да… — Ошена отмахнулась.

— Он был там в двадцать минут пятого, а в шесть уже заводской гудок. Я прощупал его. Думаю, дворник вне подозрений.

— Да. Я его помню.

Ларфид умолк. В свое время Ошена помнила всех выпускниц колледжа за много лет, а теперь, кажется, знала наизусть досье на всех обитателей своего сектора.

Она отвела наконец взгляд от карты, положила руки на стол и сплела пальцы. Ларфид заерзал.

— Нам нужно найти его как можно скорей, — сказала Ошена. — Иначе дело заберет Распорядок.

— Опять?

— Это будет уже третье дело за полгода в моем секторе, — проворчала она. — Плохо. Распорядок… с них станется пройтись катком по всем подряд.

Ларфиду стало зябко. Никто в Крае не хотел бы иметь дело с Распорядком. Распорядка боялись.

— Сколько у нас времени?

— Сутки. Двое — максимум. Но мы справимся. — Ошена скупо улыбнулась. — Он же тут, в общежитиях. Прямо у нас под носом.

«Там несколько тысяч человек», — подумал Ларфид, но промолчал. Ошена и сама это знала.

— Эно, — она назвала его по имени, — позови кого-нибудь. Шеки и Риу, если они не заняты. Или Унду.

Ларфид встал.

— И напомни Риу, что магазин должен быть в пистолете, а не в кармане.

Ларфид кашлянул. Засвербело любопытство. О чем думала Ошена, глядя на карту города? Она долгонько на нее глядела. Что у нее на уме?

Но зазвонил телефон. Ошена сняла трубку и отослала Ларфида движением руки.

* * *

Возвращался Ларфид мрачным как туча.

Все прошло спокойно, если не считать легкой ссоры с директором лакокрасочного. Директор был старый заслуженный химик. Возможность поработать с Надзором он расценил как редкое развлечение и на правах начальника назначил приглашенным экспертом сам себя. Но он непрерывно брюзжал и вел себя так, словно хотел заморочить Надзору головы. Секторальная оставалась безмятежно спокойной. Ларфида пару раз охватывало желание директора стукнуть.

Участковые стояли спинами к рисунку. Все нервничали. Трудно убедить подсознание, что не смотреть на угрозу безопаснее, чем смотреть. И тяжесть оружия не вселяла уверенности. Существа… создания, обитающие в высоконапряженных средах, уязвимы для пуль, но никто не мог предсказать, насколько живучими они окажутся. Насколько быстрыми, хитрыми и хищными.

Фареки Джершелад пыхтел рядом с Ларфидом. Судя по его виду, канистра ацетона в руках успокаивала лучше, чем заряженный пистолет.

— Экспертиза? — проворчал директор — плотный подтянутый старик в хорошо подогнанной форме, чисто выбритый и аккуратно подстриженный — образцовый гражданин Края. — Краски таких оттенков ни один завод в Крае сейчас не производит. Вот и вся экспертиза. Что я, ассортимента не знаю?

— Но оттенка можно добиться смешиванием? — терпеливо уточнила Ошена.

— Для колеровки нужен колер, — в тон ей ответил директор. — Они не производятся.

— Значит, это старые запасы? Насколько старые?

— Если я правильно понимаю, вас интересует, когда прекратилось производство.

Тут-то Ларфиду и захотелось его стукнуть.

— Художественные краски в Крае не производились никогда, — продолжал директор, — и не производились несколько лет до образования Края. Разруха, знаете ли, не до художеств. Палитру строительных красок сократили на второй год Края по директиве Распорядка. Они там у себя как-то вычислили безопасную палитру.

— А это небезопасная палитра, — доброжелательные интонации Ошены стали совсем ангельскими.

— Именно так.

— Это художественная краска или строительная?

— Вам надо было прораба позвать, а не меня.

«Стукнуть бы тебя», — подумал Ларфид.

— Укрывистость! — сказал директор. — Невозможно спутать. Это строительная краска. Минеральная, полагаю. Если нужен точный состав, я возьму образец и определю. Но будет лучше, если вы уточните вопрос.

— Краска произведена на вашем заводе?

Директор хмыкнул.

— На территории Края… будущей территории Края ее производил только один завод. Согласитесь, было бы странно, если бы сюда повезли точно такую же краску чужого производства.

— Где могла храниться все это время старая краска небезопасной палитры?

Ларфид услышал вздох.

— Где угодно. — Директор уже не так хорохорился. — Ее продавали в магазинах. Пара банок… в подвале старого дома. В частной квартире где-то под ванной… Где люди раньше хранили остатки ненужной краски?

Ошена тоже вздохнула.

— Понятно. Возьмите, пожалуйста, образцы. На всякий случай. Сейчас мы уничтожим рисунок.

Ларфид обернулся к Фареки: дворник расцвел, взяв канистру на изготовку. Ларфид тоже улыбнулся и позволил себе глянуть на стену. Он думал, что это будет приятно — хоть вполглаза полюбоваться, каков придется на вкус растворитель проклятым цветам. И это вправду было приятно. Риу оттащил ширму. Фареки щедро залил картину ацетоном, принялся елозить ветошью. Глумливые пасти орхидей оплыли, словно безмолвно завопили в отчаянии, исказились…

…Ларфид содрогнулся. Пересохло во рту. Ослабели колени, он испугался, что упадет.

Ему привиделась Кида.

Опять. Опять то же самое. Как высверк во тьме. Вот он, Эно, стоит на перекрестке, дожидаясь, пока мать и сестра нагонят его. Он видит сияющее лицо Киды, юное, нежное. Он улыбается тому, как смешно она топочет в своих модных ботиках — каблуки для нее высоковаты, а юбка узка. Мать ворчит, она всегда ворчит… И за их спинами, над их головами воздвигается пласт.

Высокое напряжение. Высочайшее. Позже Ларфид узнал, что катализатор был в здании Дома искусств. Пласт двигался по нескольким улицам, преображая их целиком. Старинные дома, будто чаши, наполнялись пронзительным звездным светом. Оживала лепнина, кариатиды сходили с мест. Деревья покрывались невиданными цветами. Птицы взмывали над ними — огромные, одуряюще яркие. Рои сверкающих насекомых метались в небе. Радуги низвергались, как водопады. Изменялось пространство, и в нем изменялись люди. Каждый, от ребенка до старика, становился великаном, могучим и светлооким. Лица женщин ослепляли красотой, их фигуры обретали немыслимое совершенство… Неестественное совершенство.

Он видел смерть Киды.

Пласт сделал ее прекрасной. Еще прекраснее, чем она была. Ее ребра сломались, когда талия стала тоньше. Ее шея удлинилась, косы расплелись и упали до самой земли — вьющиеся, блестящие, неправдоподобно густые. Вытянутый позвоночник не выдержал их тяжести и надломился.

Больше Ларфид ничего не помнил. Его снесла с ног толпа, бегущая от пласта. Должно быть, не сознавая ничего, он побежал следом.

Он не видел, что случилось с матерью. Только Киду…

Очнувшись, Ларфид с безмерным облегчением понял, что никто не заметил его слабости. Даже Ошена. Ошена внимательно наблюдала за тем, как садился в автомобиль директор лакокрасочного. Остальные пялились на стену и на Фареки, который с энтузиазмом приканчивал граффити. Теперь это было безопасно — от цветов остались только разводы краски.

— Спасибо, Фареки, — сказала Ошена, — возвращайся к работе. Я напишу тебе благодарность с занесением.

Дворник встал навытяжку, не выпуская из рук канистру и ветошь. Надзиратели заулыбались. Фареки и без того выглядел бодрым, но тут просиял. Кошмарная история для него завершилась, и финал был хорошим.

Когда он скрылся за поворотом, Ошена тихо прибавила:

— А вот отчетность завода мы запросим не через директора. Вы заметили? Он ничего не сказал об уничтожении старой краски после директивы. Шеки, займись этим прямо сейчас, пока он не успел спрятать концы.

Шеки откозырял.

Ларфиду стало нехорошо. Что, если Ошена все же заметила?.. И именно поэтому отправила на завод не его? Но Ошена сказала:

— Мы не закончили на сегодня. Вернемся пока. Не расслабляйтесь.

Она услала Руви с поручением и отпустила участковых, предупредив, что через час соберет совещание. Выходя из ее кабинета, Ларфид видел, как Ошена взялась за телефонную трубку. В эту минуту она казалась совсем старой.

По пути он думал о Распорядке.

Рисовальщик работал на одном из заводов и жил где-то в комплексе общежитий — это было очевидно любому. Он мог выделить всего час на свою мазню. Побудку этот тип встретил в собственной койке, иначе комендант еще утром приволок бы его в Надзор. «Что, если комендант заодно с ним?» — предположил Ларфид. Коменданты — люди суровые и лишенные фантазии, вероятность соучастия крайне мала, но все же…

Это ничего не меняло. В комплексе жили тысячи людей. Плотно проработать всех не под силу Надзору — но на это способен Распорядок. И если Распорядок заберет дело, то займется им на свой лад. Они бьют по площадям. Они найдут преступника, найдут скорее рано, чем поздно, но прежде пострадают сотни невинных.

Ошена сделает все, что в ее силах, лишь бы этого не случилось.

Все надзиратели сделают.

Ларфид вытащил из шкафчика кипу папок, бросил ее на стол и уселся в кресло. Мысли его занимало дело рисовальщика, но были и другие дела.

По трем не хватало показаний свидетелей. Ларфид собирался заняться этим сегодня, но теперь сомневался, что успеет. Первое дело было чертовски нелепым. Лихой сборщик с автозавода где-то раздобыл шоколадку и с ней наведался в женское общежитие. Вечером девушки не устояли, а утром испугались, усовестились и сообщили куда следовало… Шоколада в Крае не было, как не было чая и кофе. Пласты высокого напряжения на границах оставались неприступными для человека, тем более — для товарных составов. Снова старые запасы. По крайней мере не такие опасные, как запасы краски. Признаться, Ларфид сочувствовал девушкам. Наверняка они были одержимы шоколадом, как сам он одержим желанием выпить кофе… Сборщика ждал трудовой штраф. Месяцок работы по четырнадцать часов в сутки, и девушки уже не будут так волновать его.

Второе дело было хуже. Поступили сведения, что старик из подсобных рабочих вечерами рассказывает истории. Это звучало зловеще, но вызывало сомнения. Все знают, что такое выброс. Все понимают, откуда берется катализатор. Достаточно хорошей байки на три десятка слушателей — и выброс сметет целое здание. Что, все слушатели разом свихнулись?.. И впрямь, свидетелей не хватало. В худшем случае люди ценили единственное развлечение и молчали. Но скорее старик ляпнул что-нибудь вроде «раньше жизнь была краше», а осведомитель оказался чересчур мнительным. Такое бывало нередко. Ларфид надеялся, что так оно и есть.

Иначе многих ждала высылка в агрокомплексы.

Фермы одна за одной тянулись вдоль границ Края. Жизнь там была веселее, чем в городах, но выбросы случались часто. Растения по природе своей красивы. Если перед носом у тебя плоды и листья, а над головой облака, ты балансируешь на тонкой нити. Грибной дождик, радуга, россыпь яблок в траве — и приходит конец; хорошо, если тебе одному…

Третье дело выглядело поприятней. Старший по комнате в общежитии лакокрасочного развел неуставные отношения — заставлял других его обстирывать и выходить вместо него на дежурство. «Опять лакокрасочный! — подумал Ларфид. — Гнездо у них там». Этому молодчику точно светила высылка. От жизни в Крае люди сходят с ума. Того, кто делает их жизнь еще тяжелей, не жалко.

…Катализатор.

Ларфид закрыл глаза.

Очень хотелось кофе.

Все знают, откуда возникает катализатор — из внимания нескольких человек, прикованного к чему-то прекрасному. Из очарованности искусством, вдохновения и восторга. Так бывает чаще всего. Но есть другие пути. И не все из них известны.

Ларфид боялся, что его кошмары наяву сделают его катализатором. Пускай он их единственный зритель, но они такие яркие. Прохождение пласта уничтожило его жизнь, убило тех, кого он любил. Он не видел, не мог представить ничего страшней… и прекраснее.

Он обязан был сообщить о кошмарах. Своим молчанием он подводил Ошену и весь Надзор. Он презирал себя за малодушие.

Но молчал.

У скольких еще в Крае есть такие секреты?..

«Все, хватит», — подумал Ларфид и стал закрывать дело о ложном обвинении. Молоденькая ученица с ткацкой фабрики заявила, что начальница цеха вышивает. Выяснилось, что старая ткачиха всего лишь штопала, хотя и проделывала это с ловкостью фокусницы, а косорукая девица успела получить от нее несколько выговоров и решила отомстить. По закону девице полагался трудовой штраф. Но весь цех уже стонал от нее стоном. Ткачихи подали ходатайство о том, чтобы сверхурочные лгунья отрабатывала где-нибудь еще, где не сможет нагнать браку и испортить станки. Секторальная постановила ходатайство удовлетворить и отправить девицу мыть полы в столовой.

«Столовая!» — Ларфид посмотрел на часы, привел рабочее место в порядок и отправился на обед.

Кормили в столовой Надзора неплохо. Кого как, а Ларфида безопасное меню не угнетало. Он и в прежние времена предпочитал такую пищу — попроще, посытнее и побольше мяса. Сегодня давали суп, кашу и кусок пирога. Два напитка на выбор — горячий настой листьев смородины и холодный от чайного гриба. Ларфид взял оба.

Кофе хотелось нестерпимо.

Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз пил кофе? Девять? Десять? Казалось бы, давно должен отвыкнуть, но нет. А Риу жует полоски бумаги, говорит, напоминает о вкусе незажженной сигареты… Дело не в кофе и не в табаке. Не отпускает память о прежнем времени, желание вернуться в прошлое. Вернуться туда, где все ярче и радостней. Где все живы.

Кида…

* * *

Ошена собрала почти всех участковых своего сектора. Ларфид пришел первым и наблюдал за соратниками. Когда Руви притворил дверь за последним из приглашенных, Ларфид кое-что понял. Беззвучно он пробормотал: «Дела…»

Шеки Мафад — габаритами как полтора Ларфида. Ошена всегда звала Шеки, когда намеревалась кого-то пугать.

Риу Сенфид — высокий, жилистый, неподобающе развязный для надзирателя и безрассудно отважный.

Унда Митери, Унда-здоровячка, способная легко скрутить мужчину — если только он не похож на Шеки.

Фириша Соли, бывшая учительница танцев, маленькая и стремительная, лучший стрелок Надзора.

Данеки Иршид, всегда внимательный и собранный.

И Эно Ларфид.

Не было Мелы Арфад — ее звали, когда ожидалось, что придется успокаивать людей. Не было медлительного Иви Токери и Орно Фари, который скверно стрелял.

«Группа захвата», — подумал Ларфид. Он удивился. Неужели секторальная уже вычислила художника? Считает его настолько опасным? Опасны дела его рук, но сам-то он не монстр. Он выглядит рядовым рабочим, он не может казаться подозрительным. У Надзора хватает осведомителей. Многие из них склонны рапортовать о каждой мелочи. Будь с рисовальщиком что-то не так, за ним бы давно начали приглядывать.

Все расселись и уставились на Ошену. Секторальная обвела подчиненных печальным взглядом, наклонилась и грохотнула ящиком.

Фириша откашлялась. Риу прищелкнул языком.

Ошена выкладывала перед собой на стол пустые магазины и упаковки патронов. В первый миг Ларфиду показалось, что их очень много. До жути много. Целые горы. Но секторальная и шесть участковых разделили эти горы поровну, и вышло всего по два магазина на каждого. Вместе с двумя положенными — на каждого четыре. Не так уж много для тех, кто рискует столкнуться… с кем? С безумным, хорошо вооруженным маньяком? Или — с чем?..

Та же мысль посетила всех. Ларфид прочитал это по лицам. Все замерли. Унда, кажется, побледнела.

Ларфид скомандовал: «Снаряжай», — и потянулся к ближайшей коробке.

— Растворителя я затребовала ящик, — сказала Ошена. — Чтобы не таскаться с ящиком по улицам, затребовала автомобиль. Пропуск на режимные территории у меня есть, я впущу вас… и пусть кто-нибудь попробует остановить Надзор.

— Секторальная, — раздельно проговорил Риу, — разъясни задачу.

Ошена помолчала.

— Посмотрите на карту, — сказала она. — Видите закономерность?

— Какую закономерность можно вывести из одного случая?

Ошена невесело улыбнулась.

— Это был не первый его рисунок, — сказала она, вытянула руку и обвела пальцем над картой неровный круг. — Это последний.

Ларфид поперхнулся.

С севера и запада огромный комплекс общежитий обступали склады. На северо-восток от комплекса уводила широкая Двенадцатая улица, но восточней Двенадцатой была стоянка автобусного депо — снова место, где мало кто ходит. Тот, кто пожелал бы замкнуть общежития в кольцо, мог сделать это незаметно. Только с южной стороны, где пролегали Первый и Девятый Радиальные переулки, люди появлялись чаще, и шансы, что рисунок найдут, были выше.

У Ларфида волосы встали дыбом, когда он понял, что могло сегодня произойти. Области высокого напряжения тянутся друг к другу, они всегда стремятся к слиянию. Не нужен катализатор для каждого рисунка, достаточно одного, и выбросы пройдут по цепи. А цепь неизбежно сомкнется — и накроет весь комплекс.

— Их осталось четыре, — сказала Ошена.

— Почему четыре?

— На ветке в Первом Радиальном было пять бутонов. Он нарисовал всего пять картин. Одна уничтожена, осталось четыре.

— Он хочет, чтобы его нашли? — понимающе спросил Данеки. — Как всякий безумец…

Ошена покачала головой.

— Не думаю. Он не сумасшедший. По крайней мере не отчаявшийся страдающий сумасшедший. Он преступник. И он хочет, чтобы нашли картины.

Повисло молчание.

— Зачем он это делает? — не выдержала Унда. — Это же самоубийство.

— Не для всех. Не для него. Во всяком случае, он так считает.

— Разъясните, секторальная, — повторил Риу.

Ошена вздохнула.

— Есть миф о том, что некоторые люди способны выжить в среде высокого напряжения. Избранные.

Ларфид быстро окинул взглядом соратников. Удивилась только Унда, остальные слышали об этом и раньше.

— Некоторые люди склонны считать себя Избранными, — сказала Ошена, — это факт.

— Им стоит перевестись на аграрные работы, — буркнул Шеки, — пойти и влезть прямо в пласт. Он там рядом.

— Если человек считает себя Избранным, — сказала Фириша, — простые решения не для него.

— Хуже, — кратко сказала Ошена.

— Что?

— Снаряжать закончили? — Она поднялась из-за стола. — Идемте. Я доложила инспектору Распорядка. Рисунок уничтожен, поэтому пока что Распорядок считает дело рядовым и не срочным. Это наш шанс.

* * *

Им подогнали старый фургон с зарешеченными окнами для задержания группы лиц. Данеки сел за руль, Ошена устроилась рядом и отперла смотровое окошко в стенке между кузовом и водителем. Шеки влез в кузов, нашел приваренные к стенам наручники, сделал вид, что приковал себя, и заявил, что никуда не пойдет. Всех охватила нездоровая веселость. Ларфид будто со стороны услышал собственный нервный смех.

— Тише, — сказала Ошена, и тотчас настала мрачная тишина. — Подышите, успокойтесь. Данеки, начнем с депо. Я надеюсь, все понимают и помнят, но повторить нелишне: я собрала вас не для того, чтобы вы ходили толпой. Нужно обыскать большую территорию как можно быстрее. Рассредоточиться. Больше, чем по двое, не собираться.

— Принято, — сказал Риу.

— Что значит «хуже»? — потребовал Шеки.

Ошена развернулась на сиденье, чтобы смотреть в окошко кузова. Фургон тронулся. Наручники неприятно зазвякали о стены.

— Есть и еще мифы, — сказала она. — Они распространяются как зараза. Один из них говорит, что в высоком напряжении не умирает никто. Даже те, чью смерть видели, все равно живы — там, под другим напряжением. И там хорошо. Лучше, чем здесь. Согласно второму мифу, чтобы стать Избранным, нужно принести жертву. Чем больше людей погибнет при выбросе, тем более ты Избранный.

— Одно придумано для добрых людей, второе — для ублюдков, — заключила Унда.

— Ошена, — очень спокойно проговорил Данеки, — осторожнее. Ты как будто рассказываешь сказку.

Ошена вздрогнула. В глазах ее метнулся ужас. Потом уголки ее рта бессильно опустились, плечи поникли:

— Простите.

Ларфида охватило желание возразить Данеки. Тяжело было видеть Ошену испуганной и подавленной. Ларфид привык — все привыкли! — знать, что секторальная несгибаема. Но надзиратель Иршид был прав. Его стоило поблагодарить…

…Даже те, чью смерть видели, все равно живы.

Ларфид поймал ближайшую пару наручников, зацепил пальцем. Сказал бесстрастно:

— Ты решила, что он использует версию для ублюдков. Потому что предположила, что рисунки расположены по кругу. Это не слишком длинная цепочка догадок?

— Скоро узнаем. — Помедлив, Ошена пояснила: — Безобидный сумасшедший стал бы рисовать там, где никто не увидит. Опасный сумасшедший — там, где увидят многие. Выбор Первого Радиального выглядит как часть плана.

Ларфид кивнул.

Даже те, чью смерть видели…

«Я не буду об этом думать, — сказал себе Ларфид. — Сейчас я не буду думать об этом». Усилием воли он перенаправил мысли к другому источнику беспокойства. Распорядок. Ошена доложила инспектору. Ларфид понимал, что ее нельзя обвинять. Секторальная надзирательница выполнила свои обязанности. Не сообщи она в Распорядок, там расценили бы ее действия как попытку скрыть провал или даже как соучастие в преступлении. Но Распорядок обязательно вмешается. Остались считаные часы до появления инспекторов, а может, и бойцов особназа. Успеет ли Надзор отыскать преступника?

Надзор успеет уничтожить угрозу.

«Это лучшее, что мы можем сделать», — признал Ларфид. Но все же чувствовалась здесь недосказанность. Она зудела словно комар в темноте. Ошена готова смириться? Сдать Распорядку общежития, как военачальник сдает крепость? Не похоже на нее.

Он не стал спрашивать. Вряд ли у секторальной есть ясный план, скорее — только несколько соображений. Она сама скажет, когда сочтет нужным.

Остаток недолгого пути все провели в молчании. Фириша и Шеки одинаковыми движениями пересчитывали пристегнутые к поясу запасные магазины — снова и снова. Риу, казалось, задремал. Унда думала о страшном. Ларфид старался сымитировать ход мыслей Ошены: как бы он вычислял преступника среди тысяч рабочих? На что обратил бы внимание? Где преступник мог допустить ошибку, оставить улику? Но скоро он сдался. «Я слишком верю в Ошену, — укорил он себя. — Пускай она лучшая, но я должен думать сам. Она не должна быть незаменимой».

…Даже те, чью смерть видели, все равно живы.

Все равно живы.

Живы.

* * *

Солнце скрылось. Снова зарядила морось — будто и не было утренних часов ясного неба. Свет посерел, промозглый холод пробирал до костей. «К лучшему, — подумал Ларфид, застегивая куртку. — Под ярким солнцем картины были бы опасней». Дежурный на воротах депо пропустил Надзор без вопросов. Автобусы разъехались по маршрутам, в депо оставались несколько междугородных и те, что требовали ремонта. На первый взгляд казалось, что на огромном пустом пространстве невозможно что-либо спрятать. Ларфид напомнил себе, что по ночам тут все заставлено машинами, и скрыться среди них очень легко. Но если здесь есть картина, то где она?

— Шеки, — сказала Ошена, — посмотри, есть ли дырка в заборе. Остальные — поделите гаражи. Я отправила Мелу опрашивать комендантов. Она попробует составить карту выходов.

— Выходов? — переспросила Унда.

Ошена неожиданно фыркнула.

— Тайных выходов. Общежития — не тюрьма. Там есть охрана, но ее всегда ухитряются обойти. Где-то в двери слабый замок, где-то в окне слабый прут. За этим следят, старые выходы прикрывают. Но появляются новые.

— Мы попытаемся понять, откуда он выходил, — подхватил Ларфид. — Не в последний раз, а раньше.

— Да.

— Он не обязательно пользовался ближайшим выходом. Он мог это предусмотреть.

— У него было очень мало времени, — возразила Ошена. — Картины требуют труда. Поэтому скорее всего он пользовался ближайшим. Все! У нас тоже мало времени.

Сказать по чести, Ларфид надеялся, что рисунок, если тот существует, найдет кто-то другой. Он боялся снова увидеть Киду. Но так случилось, что на вторую картину наткнулся именно он.

Он покрутил головой, поглядел на удаляющиеся спины надзирателей. Все, кроме Шеки, не сговариваясь, направились к гаражам. Это выглядело логичным решением. Чем больше закоулков, тем больше вероятность… «Думай! — приказал себе Ларфид. — Думай!»

…тем больше вероятность, что рисунок увидит какой-нибудь механик или шофер. Утром и вечером здесь людно. Только последняя картина была рассчитана на то, чтобы ее увидели. Здешняя окажется там, куда не заглядывали месяцами.

Ларфид уставился на неисправные автобусы. Как долго они на приколе? Два крайних выглядели прилично, хоть сейчас на маршрут. Остальные стояли укрытые брезентом: издалека не понять, вправду ли такие облезлые. Ларфид уже шел к ним. Вскоре он начал рассуждать вслух, беззвучно бормоча: «Это не в ремонт, это на запчасти… Или на металлолом? Тут же голые каркасы. Почему не вывезли? Они же гниют…» И он остановился как вкопанный. Ларфид так ясно вообразил себе картину под одним из автобусов, что почти увидел ее воочию.

Ее там не было. Стараясь дышать ровнее, Ларфид методично осмотрел все. Картины не было.

Между забором и ближайшим к нему автобусом тяжелой грудой лежали брезентовые чехлы. Верхние бросили сюда недавно. Нижние заросли грязью и заскорузли. «Если бы он их двигал, это было бы видно?» — предположил Ларфид. Он стер с лица дождевую воду, пожал плечами и бросил умозаключать. Он должен был просто проверить.

Он успел увидеть единственный лепесток — алый с синими крапинками. Бросив чехлы на место, Ларфид рванул к Ошене. Та увидела его бегущим и оглушительно свистнула. Пока собирались остальные, она поигрывала свистком на цепочке и улыбалась. Она выглядела очень довольной.

— Надеюсь, остальные мы найдем так же быстро, — сказала она. — Прикончим эту штуку и идем дальше.

Сбылось еще одно ее предсказание: цветов на ветви оказалось три. «Это третья по счету», — пробормотала Унда.

Четвертую картину нашел Риу в глухой щели между забором и стеной здания в Малых складах. Вторую — Данеки под снятой и прислоненной к стене створкой ворот. Она оказалась очень близко к четвертой, меньше чем в сотне метров, и Ошена заметила, что рисовальщику нелегко было найти подходящие места. Оставался один рисунок, всего один, и его искали, пока не начало смеркаться. Ошена уже не улыбалась. С каждой минутой она все больше нервничала. Нервозность охватила всех. Наконец Данеки заметил, что они осматривают одни и те же места по нескольку раз, и это явно зряшная трата времени.

— Может, его просто нет? — беспокойно сказала Фириша. — Может, он водит нас за нос? Я хотела сказать, водит преступник, а рисунка нет.

Ошена молча хмурилась.

— Должен быть, — ответил Шеки с досадой.

Унда уперла руки в поясницу, крякнула и потянулась, запрокинув голову.

Она чуть не упала. Неловко попятившись, она вскрикнула и ткнула пальцем вверх.

— Он там!

Не спрятанный от глаз, скрытый только тенью от козырька крыши, лиловый цветок склонялся над ними с уровня второго этажа. Они могли бы найти его много раньше. Они просто не смотрели вверх.

— Высоко, — сказал Риу. — Как он туда забрался?

— Стремянка?

Шеки хмыкнул.

— Человек втихую выбирается из запертого общежития, — предположил он. — Со стремянкой. Крадется по улицам. Со стремянкой. Тащит банки красок. И стремянку. Влезает на режимную территорию. Со стремянкой…

Унда засмеялась.

— Глаза! — в ужасе закричала Ошена.

Но было уже поздно.

Сумеречный воздух дрогнул и взорвался безумной радугой. Зеленые побеги стекли вниз со стены и вбились в асфальт отбойными молотками, а снизу рванулись, вспарывая его полотно, десятки, сотни древесных стволов. Сотни тысяч цветов раскрылись в ветвях. Ошметки асфальта засеребрились жидким металлом. Поднялся жаркий туман. Поплыл дурманящий, сладкий, удушливый запах. Высоко в кронах заметались пронзительные дикие крики. Кричали цветы. Каждый бутон выкашлял каплю жгучего черного нектара и выбросил изнутри себя новый бутон, кроваво-алый, четырехлепестковый — четыре клыкастые челюсти и длинный, очень длинный, гибкий язык-удавка.

Гремели выстрелы. Риу методично сбивал пасти, пытавшиеся в него вцепиться, и одновременно старался подальше оттеснить Ошену. Со стуком упал пустой магазин, Риу за долю секунды вбил в пистолет другой.

— Стреляйте в рисунок! — заорала Фириша. — Стреляйте туда, где он был!

Но проделать такое могла только она сама. Унда и Шеки, даже не переглянувшись, обступили ее с двух сторон и прикрыли огнем. Ларфид прикрыл их самих.

В какой-то миг озарения он понял, что роща клыкастых цветов — не просто злобная и хищная тварь, что у нее есть воля и разум, и этот разум отлично понимает, кто из людей наиболее опасен.

Цветы упорно тянулись к Ошене.

Риу начал стрелять первым и первым расстрелял боезапас. Языки захлестнули его. Он завопил, падая. Четыре пули Ларфид всадил в ближайшие пасти, рискуя задеть Риу.

— Назад! — взвыл он, но Ошена не услышала его.

Или не поняла.

Или просто проигнорировала.

Она схватила Риу за руку и попыталась оттащить. Она не была настолько крепкой и тренированной, чтобы прицельно стрелять одновременно с этим. Она была прирожденной наставницей, она любила и берегла своих учеников, готовая рисковать жизнью ради них, она просто была старой.

Три пасти вцепились в нее одновременно — в обе руки и бедро. Все три уже были подстрелены и истекали кровавым соком. Но клыки в плоть они запустить смогли.

Секунду спустя Фириша разбила рисунок, и выброс сошел на нет.

Риу корчился в луже, держась за плечо и лодыжку. Он шипел сквозь зубы, подвывал и грязно ругался, но, когда Ларфид шагнул к нему, тотчас поднял ладонь:

— Я в порядке. Побитый только. Отдышусь и встану.

Ошена лежала неподвижно. Ее лицо казалось таким спокойным, словно она спала. Ларфид упал на одно колено, схватил ее за руку, вжал пальцы в запястье. Пульс был ровный, различался хорошо.

— Ошена… Секторальная!.. Госпожа Сегад!

Ларфид осторожно приподнял ее. Голова Ошены свесилась. Ларфид различил, что она и дышит ровно, как спящая. Подлетела Фириша, глянула на бедро Ошены и вслух произнесла то, что Ларфид подумал:

— Яд?

— Если там был яд, — напомнил Данеки, — он исчез тогда же, когда исчезли зубы. Быстрей в госпиталь.

Ларфид поднял Ошену на руки и зашагал к машине. Данеки побежал вперед, сел в кабину, завел мотор. Шеки вздернул Риу на ноги, тот снова выругался со стоном. Риу заковылял сам, но медленно, и Шеки, недолго думая, перекинул его через плечо.

Погрузили раненых. Машина рванула с места.

Ошена тихо спала. Ларфид держал ее голову на коленях. Фириша рядом присела на корточки и напряженно всматривалась в лицо Ошены. Риу скорчился в углу и тяжело отдувался.

— Это я виноват, — вдруг сказал Шеки. Голос гиганта дрожал. — Это я виноват. Я рассказал историю. Смешную. Про стремянку.

— Нет, — ответил Ларфид. — Я виноват, я уставился на этот цветок… Мы все виноваты.

— Мы все, — согласилась Фириша.

Надзиратели замолчали. Надрывно дребезжал фургон. В узких зарешеченных окнах мелькали серые тени.

«Она проснется? — спросил Ларфид и сам ответил: — Она обязательно проснется. Выброс был слабый. Он выглядел страшно, но он был слабый и едва-едва добрался до нее. Она придет в себя. Завтра. Может, даже сегодня к полуночи… Но теперь у Распорядка есть не только преступный умысел. Теперь есть жертва. И за нее поплатятся многие».

Бездумно он погладил мягкий ежик на стриженой голове Ошены.

Ларфид хотел мести. Очень хотел. Он бы с удовольствием свернул художнику шею. Он знал, что Распорядок проделает с ублюдком кое-что похуже, и его бы это радовало, но он слишком хорошо понимал, как будут развиваться события. Раненая надзирательница. Секторальная надзирательница, раненная при исполнении. Для Распорядка это повод провести акцию устрашения.

Когда Ошена придет в себя, она будет в отчаянии.

Ларфид болезненно зажмурился. Что теперь делать? Шестеренки уже вертятся, машина уже запущена, инспектора уже на низком старте. Не в его силах остановить Распорядок. Но если они найдут преступника, то гнев обрушится на виновного, а не на всех подряд. Может быть, Распорядок смягчится.

Что планировала Ошена? Как она мыслила? Нет ничего сверхъестественного в ее разуме, она всего лишь мудрая старая учительница, ее можно заменить, можно, можно…

— Что мы теперь будем делать? — уронила Фириша. — Без… без нее?

— Закончим то, что начали, — сказал Ларфид.

* * *

Выслушав надзирателей, сестра в приемном покое позвонила главврачу. Тот спустился в ту же минуту. Он выглядел неприятно обрадованным. Ларфид глянул на него мрачно, но медик сразу объяснился.

— Я раньше занимался этой темой, — сказал он, — травматизм в высоконапряженных средах. К сожалению или к счастью, давно не было практики.

— Что с ней? — немедля спросила Унда. — Она проснется?

— Психический, возможно, одновременно болевой шок в высоконапряженной среде. — Врач обернулся и проследил за тем, как медбратья уносят Ошену к лифту. — Эй! Носилки строго горизонтально! Не дергать!.. Конечно, она проснется.

— Когда?

— Через двое суток или немного позже. — Врач оценил выражение лица Ларфида и прибавил: — При необходимости можно форсировать события. Но лучше этого не делать. Последствия — вплоть до инсульта.

Ларфид сглотнул.

— Понятно, — сказала Фириша. — Спасибо.

Риу отказывался сдаваться врачам. Ларфид прицыкнул на него, и Риу окрысился. Едва не разгорелась свара. Фириша встала между ними.

— Риу, ты просто потянул связки…

— Да!

— …но ты потянул их посреди выброса, — терпеливо закончила Фириша. — В высоконапряженной среде. Дай врачу посмотреть. Эно, ты теперь главный. Держи себя в руках.

Ларфид вздохнул.

На обратном пути он вспоминал, что говорила Ошена. Она собиралась изучить отчетность завода. Директор умолчал о том, куда делась старая краска после сокращения разрешенной палитры. Кроме того, Ошена отправила Мелу за картой выходов. Кажется, одно никак не связано с другим. Но связь может обнаружиться. Это будет удачей…

Они наткнулись на Руви в коридоре. Секретарь нес связку дротиков с флажками.

— Секторальная заперла ящики стола, — пояснил он, — а Мела принесла записи и решила сразу все отметить на стене… Что случилось? Где Ошена? Вы бы видели свои лица! Что с Ошеной?!

Ларфид молча забрал у растерянного Руви дротики, обогнул его и пошел дальше. Он слышал, как позади зажурчал голос Фириши.

Дверь кабинета секторальной была открыта. Мела стояла перед картой и рассматривала дело рук своих.

— Ошена, — сказала она, не оглянувшись, — вы нашли рисунки? Где они были? Давайте воткнем…

Она обернулась, увидела Ларфида и осеклась.

— Где Ошена?

— В госпитале, — через силу проговорил Ларфид. — Выброс. Ее ранило. Не… неопасно. Мела, действительно давайте воткнем.

К ним подошел Данеки, стал уточнять и давать советы. После второго Ларфид отдал флажки ему. Он не сомневался, что пунктуальный Данеки помнит лучше. Закончили схему, расселись за длинным столом, взялись за Мелины записи.

Им повезло. То ли не предусмотрел рисовальщик, то ли, как был убежден Данеки, сам неосознанно хотел, чтобы его поймали. Стало ясно, в каком корпусе он живет. До Первого Радиального и двух ближайших рисунков он успел бы добраться из трех корпусов, но до двух дальних — только из одного. Несколько этажей этого единственного корпуса долго ремонтировали и заселили две недели назад — подвезли работниц к новым цехам ткацкой фабрики. Те едва успели обжиться.

Круг подозреваемых сузился с тысяч людей до полутора сотен.

Ларфид в третий раз поймал себя на том, что оборачивается к Ошене, ожидая ее одобрения или замечания. Он сдержал вздох. Словно вместо него шумно вздохнул Шеки. Ларфид уставился на карту, нашел взглядом корпус. «А если бы там жил лакокрасочный, — подумалось ему, — красиво бы вышло».

Не выходило. Обитал в корпусе автозавод.

Будь у них время, они бы действовали методично. Изучили бы все списки, подняли все досье, допросили старших по комнатам и подсобных рабочих. Но времени не было.

— Что дальше? — вслух подумал Ларфид.

— Дисциплинарный журнал, — откликнулась Мела. — Я подумала… Один раз он мог попасться. При попытке выбраться или вернуться. Не обязательно попался, просто мог. Только один раз, иначе за ним бы стали следить пристальней. Я взяла у коменданта дисциплинарный журнал.

Ларфид коротко улыбнулся. Милая, милая Мела, которая так хорошо понимала людей. Лет на пять моложе Ошены, она выглядела лет на десять старше и казалась слишком старой для участковой. Региональный надзиратель не раз заговаривал о том, чтобы перевести ее на работу полегче, но Ошена отстояла Мелу.

Ошена знала, что делала. Всегда знала…

Просмотрели журнал. Фириша быстро набрасывала список фамилий.

— Как их много! — удивилась Унда. — Не понимаю. Зачем ломиться куда-то среди ночи вместо отдыха, нарушая правила? С риском?!

— На свидание, например, — ответила Мела преспокойно.

Унда глупо хихикнула и покраснела.

«Зайти с другой стороны? — думал Ларфид. — Зачем вообще ему это? Мы решили, что здесь «вариант ублюдка». Попытка принести жертву. А если нет?..» Но он сразу оказался в тупике. В каком-то смысле рисовальщик все же был сумасшедшим. Логику безумия Ларфид сымитировать не мог.

Его преследовало чувство, что он забыл нечто важное. Что-то упустил. Ошена бы помнила, а он… «Хватит думать про Ошену! — зло приказал он себе и непоследовательно прибавил: — Что она собиралась делать?..»

— Длинный список, — вздохнула Фириша.

— Длинный и ни о чем не говорит.

— Плохо.

— Кто бы спорил.

Фириша подняла голову и уставилась в окно.

— Еще одно, — сказала она. — Рабочий день заканчивается.

Ларфид чертыхнулся.

Надзор не может нарушать правила. Обязанность Надзора — подавать пример идеальной дисциплины. Заявку на сверхурочные нужно было подавать и подписывать.

— Кто сегодня ночной дежурный?

— Был Ири. Ошена с ним поменялась.

— Ага, — сказал Ларфид, — а я ее замещаю. Могу утвердить сам себя. Хорошо.

— Эно, ты сбрендил? — укоризненно сказал Шеки. — Где твоя совесть?

Ошарашенный Ларфид разинул рот.

— Мы должны оформить особое положение, — сообщил Данеки. — Должны были сразу, как вернулись из госпиталя. Но мы еще успеем. Причина у нас более чем уважительная и… Сомневаюсь, что кто-то из нас сможет сейчас уснуть.

— Руви! — позвала Фириша.

— Я здесь, — откликнулся секретарь из-за двери. — Я вас слышал. Сейчас сделаю.

Ларфид моргнул. Сейчас. Сейчас он вспомнит. Вот, уже мелькнуло по краю…

— Отчетность! — выпалил он.

— Эно?

— Что Ошена собиралась искать в отчетности лакокрасочного? Недостачу? И о чем она скажет? Краски-то не те. — Ларфид вскочил и принялся расхаживать по пятачку у окна. — Или рапорт об уничтожении красок небезопасной палитры? Или отсутствие рапорта? Что?! Кто-нибудь знает? Она хоть кому-нибудь обмолвилась? Шеки?..

Шеки смущенно закряхтел. Он был от природы нелюбопытен и, уяснив задачу, о подробностях не расспрашивал. Все это знали, Ошена его корила за это… Опять Ошена! Неужели они все вместе не способны заменить ее одну? Ларфид зашипел сквозь зубы, ударил кулаком о ладонь.

— Я знаю, — донесся голос Руви, почти насмешливый. — И я уже нашел.

Все повскакивали. Ларфид выпрыгнул из кабинета так, что налетел на стол секретаря и ушибся. Руви поднял голову. Он болезненно щурился, глаза у него были красные, но он улыбался.

— Пока вы там бегали, я тоже не прохлаждался, — сказал он. — Ошена искала не недостачу, а точно наоборот. Есть нормативы по потерям краски при сливе-наливе. За два года на складах потери нулевые. Выписывались поощрительные доппайки за бережное отношение к собственности Края. Но это же физически невозможно, Эно. Нельзя за годы не потерять ни капли.

Данеки присвистнул; это означало высшую степень одобрения.

— Они мухлевали с отчетностью?

— Они мухлевали с краской. Дополняли потерянное из старых запасов. Она там, эта старая краска, припрятана где-то.

— Список фамилий складских?

— Готов.

— Шеки! Унда! — Ларфид кровожадно вскинулся. — Тащите сюда старшего учетчика.

Двое надзирателей исчезли, как по волшебству. Остальным тоже не сиделось на месте. Мела снова принялась просматривать дисциплинарный журнал. Данеки барабанил пальцами по столу, на лице его отражалась напряженная работа мысли. Фириша поправляла и дополняла свои записи. «И все-таки я что-то забыл, — думал Ларфид. — Что-то еще». Его рассеянный взгляд падал то на карту с флажками, то на разбросанные по столу бумаги. Бездумно Ларфид собрал их и положил аккуратней. Взял один из лишних флажков-дротиков, повертел в воздухе.

— Учетчик может многое знать, — сказала наконец Мела. — И сдать Распорядку краску запрещенной палитры — большой успех. Но это не тот успех. Художника мы не нашли…

— Рабочий день еще не закончился. — Ларфид покривил рот. — Рабочая ночь впереди.

— Утром здесь будет инспектор, — тихо сказала Фириша. Ее подвижное лицо окаменело. Ларфид тоже помрачнел. Считаные часы оставались до начала… чего? Какие приказы отдаст инспектор Распорядка? Что предпримет?

— Мы сдадим ему список подозреваемых, — сказал Ларфид. — И если случится чудо, мы сдадим ему имена преступников. Но чудес не бывает. А… проклятый денек!

— Эно, — сказала Мела, — тебе домой ни за чем не нужно?

— Что?

— Тебе бы пройтись, подышать.

— Набегался уже.

— Ты мечешься по кабинету, — мягко сказала Мела. — Выйди на улицу. Мысли прояснятся. К тому же… «Добрым надзирателем» на допросе могу быть я или Фириша. Но тебе лучше присутствовать.

Она умолкла. Ларфид закончил ее мысль про себя: «И если я буду присутствовать, мне лучше быть спокойным». Мела была права. «Почти как Ошена, — не удержался Ларфид. — Жаль, что она — не Ошена».

— Спасибо, — сказал он. — Пойду… схожу за кофеиновыми таблетками.

* * *

Быстро темнело. Промозглый холод омыл лицо, схватил за руки. Мелкие лужи на асфальте подернулись льдом. Ларфид дважды поскользнулся, прежде чем вынужденно замедлил шаг. Он шел, покусывая губы, сжимая и разжимая пальцы в карманах куртки. Что он забыл? Что?! «Чем больше я тревожусь, — думал он, — тем меньше шанс, что я вспомню. Надо прекратить. Надо взять себя в руки». Легко сказать, не сделать…

Он свернул в Первый Радиальный и увидел человека в теплой одежде. Днем Фареки залил стену растворителем и размазал по ней грязь. Рисунок исчез, оставив неаккуратное пятно. Кто-то из хозотдела прислал маляра закрасить. Ларфид одобрительно кивнул.

Он приблизился. Маляр заметил его, обернулся — и Ларфид замер. Что-то дернуло его, словно неисправный прибор ударил током.

…Форма идет многим. Некоторым идет даже спецодежда. Эта девушка с уставной стрижкой, в громоздкой зимней спецовке выглядела точно звезда эстрады старых времен.

У Ларфида заныли зубы. Он почти вспомнил… почти.

— Надзиратель? — полуудивленно сказала девушка-маляр.

— Участковый надзиратель Ларфид. Гражданка?

— Меня зовут Рифа Эгад. Я почти закончила — вот, видите.

— Да, — сказал Ларфид. — Да. Как долго вы работаете маляром?

— Четыре года. Это важно? Я раньше была учительницей начальных классов. Но детей сейчас мало. Пришлось переквалифицироваться.

Ларфид пялился на нее так, что Рифа слегка нахмурилась. Помедлив, она отвернулась и принялась доделывать работу.

Ларфид пытался подобрать слова.

В истории Края было несколько случаев, когда катализаторами становились люди — очень красивые люди, которые выглядели словно живые произведения искусства. После этого Распорядок запретил косметику, ввел обязательную для всех форменную одежду и уставные стрижки. Осведомители сообщали Надзору о нарушениях. Этого оказалось достаточно, больше инциденты не повторялись. Но что, если… Ларфид со свистом втянул воздух сквозь зубы.

Сейчас случится чудо. Он задаст вопрос, и красавица Рифа расскажет о подозрительном парне, который предлагал ей поработать натурщицей… Бред, конечно. Только безобидный сумасшедший стал бы рисковать так глупо. Надзор разыскивает отнюдь не безобидного сумасшедшего…

И наконец Ларфид вспомнил.

— Рифа, — сказал он. — Представьте, что вам нужно закрасить… что-нибудь закрасить — вот там, — он ткнул пальцем, — на этой высоте. Что вы будете делать?

Она пожала плечами.

— Возьму стремянку.

— Стремянки нет. Нужно что-то еще.

Рифа положила кисть. Губы ее тронула улыбка.

— Надзиратель, вы со мной флиртуете?

Это прозвучало одновременно строго, легко и насмешливо. Так, как могла бы сказать только очень красивая женщина, абсолютно уверенная в могуществе своей красоты.

— Я был бы рад с вами пофлиртовать, — честно сказал Ларфид. — Но я при исполнении. К сожалению. Я совершенно серьезен.

Вероятно, было в его словах что-то, от чего Рифа сразу поверила.

— Ох… — Она задумалась. — Нужно добраться наверх, но стремянки нет. На окнах решетки. Но это всего лишь второй этаж… Можно принести стол, но со стола не достать. Если поставить на стол еще стул, то можно грохнуться с этой конструкции. Значит… щетка для мытья окон.

— Что?

— Щетка для мытья окон. Она разбирается, и у нее телескопическая ручка. Можно вставить в нее кисть. Но это очень, очень неудобно. Никто не будет так делать.

У Ларфида волосы стали дыбом. Телескопическая ручка!

— Где можно взять щетку?

— У любого уборщика. У дворника…

Ларфид подавился вдохом и закашлялся.

— С вами все в порядке? — забеспокоилась Рифа.

— Да. Нет. Спасибо! Вы очень помогли.

— Пожалуйста, надзиратель.

* * *

Фареки Ларфид нашел за работой. Дворник ничуть не удивился его появлению. По лицу его читалось, что ему очень нравится видеть надзирателя взмыленным и бегающим.

— Нет, — сказал он, выслушав отрывистые разъяснения Ларфида, — щетка у меня есть, но я ее никому не даю. Не положено. Все окна, которые под моим контролем, я мою сам. Но я могу помочь.

Вид у него был значительный. Ларфид хмуро усмехнулся.

— Выдать такую щетку по надобности может старший корпуса по хозяйственной части, — сказал Фареки. — Потому что за чистотой в комнатах люди должны следить сами. Вот он и выдает.

— Где его найти?

— Идемте, я провожу.

…Старший хозяйственник устраивал разнос дежурным. Дежурные стояли с унылыми лицами. Вокруг громоздились горы застиранного белья. Хозяйственник был малорослый пожилой мужчина с круглым бабьим лицом; он, вероятно, казался безобидным, пока не открывал рот. Орал он так, что даже Ларфид не решился перебить его сразу. Чудилось, что лампы под потолком качаются от напора этого голоса.

— Джер-ршелад! — рявкнул хозяйственник. — Вернись к работе!

Посмеиваясь, Фареки удалился.

— И вы займитесь делом! — громыхнул хозяйственник дежурным. — Ваше счастье, что я… Что ищете, надзиратель?

Не дослушав, он махнул рукой вдоль коридора и повел Ларфида в свою каморку.

— Разумеется, — сказал он, — у меня все записано. У меня все на карандаше. Щетка? Значит, щетка. Эсна с прядильного цеха, Тиоша и Дана, ткачихи, Иза, Лима… Приятно иметь дело с девочками, девочки — аккуратный народ… И один парень брал, Тино. Я еще удивился тогда. Автозавод! Этих ребят пока не взгреешь, они полы не помоют нормально, не то что окна.

— Фамилия, — сказал Ларфид. — Фамилия этого Тино!

— Рикери. А в чем дело? Он правда помыл окна. Я видел. Молодец!

Ларфид сглотнул. Эта фамилия была в списке Фириши. «Окна помыл, значит, — подумал он. — А еще пощупал инструмент и разобрался, подойдет ли».

— В каком цеху он работает?

— В покрасочном.

Ларфид чуть не подпрыгнул. Так просто? Настолько просто? Как они могли упустить?

— Покажите комнату, где хранятся принадлежности.

— Соседняя дверь.

Ларфид метнулся по коридору, присел на корточки перед дверью. Дверь выглядела скверно. Она рассохлась, и замок едва держался в ней. Корпус замка покрывали царапины. Ларфид поднялся, надавил на ручку двери, осторожно налег плечом. Замок удержался, но стало ясно, что дверь легко выбить. «Погоди, — сказал себе Ларфид. — Он не выбивал дверь. Это глупо».

Хозяйственник стоял у него за спиной и с интересом его разглядывал.

— Это сувальдный замок первого класса устойчивости, — сказал он наконец, — для подсобных помещений согласно нормам стандарта. Отмычку для него могу сделать даже я.

— Отлично, — выдохнул Ларфид. — А… то есть… наоборот, конечно.

— Теперь я себе голову сломаю, — признался хозяйственник. — Что нужно сделать со щеткой для мытья окон, чтобы за тобой гонялся Надзор? Вам на второй этаж, сразу налево, потом еще раз налево, комната восемь дробь три «бэ». На двенадцать человек. По левой стороне центральная койка, верхний ярус. Этого Рикери вы ни с кем не спутаете. Длинный, тощий и с вот такими плечищами.

Ларфид внимательно посмотрел на него.

— Хранить секретность, — кивнул хозяйственник, — согласно режиму. Само собой. Дурак я, что ли?

* * *

«Не обольщайся, — говорил себе Ларфид, поднимаясь по лестнице. — Чуда не будет. Чудес не бывает. Это случайные совпадения. Покрасчик помыл окна. Замок простой, потому что ему положено быть простым. Покрасчик ухаживал за девушкой и среди ночи лез на встречу с ней. Покрасчик может быть просто покрасчиком!»

Он не верил в случайность. Сердце его колотилось. Он взял след. Он знал, что делать.

Дверь в комнату восемь дробь три «бэ» была распахнута — проветривали. Доносился ровный бубнеж радиоточки: закончена уборка урожая… успехи свиноводства, планируется увеличить нормы по мясу… напряженность окраинных пластов не претерпела изменений… выбросов за последние сутки не наблюдалось.

Кулаки Ларфида сжались. Он застыл в двух шагах от двери.

Не наблюдалось?

Потребовалось усилие, чтобы вспомнить — в новостях говорят только о выбросах с окраинных пластов, всегда так было, это принципиальная позиция. Люди должны бояться высылки в агрокомплексы. Глубоко в Крае люди должны чувствовать себя в безопасности. Даже если новое прохождение пласта сметет целый город, новости промолчат об этом…

«Ну, что? — подумал Ларфид. — Здравствуйте, господин Рикери, я восхищен вашим художественным дарованием».

Он шагнул в комнату. Усталые рабочие вяло оглянулись. Кто сидел, кто лежал, глядя в потолок. Встали при виде участкового не все.

— Надзор, — почти равнодушно напомнил Ларфид.

С тяжелыми вздохами поднялись остальные.

— Рикери, покрасочный? — сказал Ларфид спокойно. — Одевайся, идем.

Тино Рикери с усилием потер глаза кулаками. Прикрыл рот ладонью, зевнул отчаянно. Он смотрел на Ларфида без страха и без подозрений. По привычке Ларфид мысленно перечислил особые приметы: очень худой и очень широкоплечий, возраст под сорок, сломанный нос, светлые глаза.

— Что случилось? — спросил Рикери, шнуруя ботинки.

— Хищение. Опрашиваем свидетелей, — соврал Ларфид — не слишком умно, зато с отличной небрежной уверенностью. Он не сомневался, что начнутся пересуды.

Рикери поймал чей-то взгляд, пожал плечами. Накинул куртку и сказал Ларфиду:

— Готов.

* * *

Очная ставка случилась по нечаянности. Они просто столкнулись в коридоре.

Шеки вел учетчика, мягко придерживая его за шиворот. Гигант, должно быть, пугнул его и слегка перегнул палку, потому что учетчик трясся и плакал. Он выглядел жалко — желтушный, пузатый, с тонкими конечностями.

Рикери остановился на полушаге. Ларфид напрягся.

— Что, попался? — горько сказал учетчик. — Не надо было этого делать, Тино! Не надо было!.. Она…

Рикери молча, без колебаний, с невероятной ловкостью выскользнул из хватки Ларфида и рванулся к дверям.

Вряд ли это было осознанным решением. Посреди Края ему негде было укрыться. Скорей всего он просто не хотел сдаваться без боя.

Ларфид опомниться не успел, когда мимо него пронесся Шеки.

Мало кто знал, насколько быстрым может быть надзиратель Мафад.

* * *

Было пять утра. Ларфид вышел на крыльцо, надеясь, что холод освежит его и прояснит мысли. Он переминался с ноги на ногу, глядя прямо перед собой. Сонливости не было, но его угнетала дикая усталость. Он не чувствовал себя победителем, хотя, наверно, стоило бы… Надзор показал себя на высоте. Надзор справился. Они сделали это, даже без Ошены — сделали. Но право давать оценку и принимать решения было не у них.

Через несколько часов прибудет инспектор.

Рикери они не допрашивали всерьез, оставили посидеть в камере. Хватало работы с учетчиком: тот выкладывал все. Его жена погибла во время прохождения пласта… так же, как Кида. Жена была его единственным близким человеком. Он не смог принять потерю. Он поверил легенде о том, что все погибшие живы — где-то там, за пограничными пластами, под другим напряжением. С течением времени его разум пошатнулся. Он перестал различать легенды и действительность. Теперь он твердо знал, что его жена жива.

Тино Рикери пообещал вернуть ее.

Кроме этой романтичной истории, учетчик сообщил несколько важных фактов. У Рикери были другие сообщники. Учетчик не знал точно, чем они занимались, но один раз мельком он видел двоих и смог описать внешность.

Надзор вышел на преступную группу и имел все шансы с ней расправиться.

Позволят ли им? Ларфид безмолвно оскалил зубы. Что скажет инспектор Распорядка? У Распорядка свои интересы и далекоидущие планы, о которых не сообщают простым надзирателям. Надзор не должен рассматривать Распорядок как соперника, тем более — как врага, это недопустимо; они — соратники, защитники Края. Но честь Надзора в том, чтобы оставить Распорядку как можно меньше.

Ларфид развернулся на каблуках и потянул за ручку входной двери.

— Поболтаем с Рикери? — сказал он, вернувшись в приемную Ошены.

— Само собой, — отозвался Руви. Секретарь лежал на диванчике, накрыв лицо папкой — у него разболелись глаза.

— Тебе нужен я, — ухмыльнулся Шеки.

— Само собой, — ответил усмешкой Ларфид. — Вроде Мела умеет стенографировать?

Руви подскочил.

— Ну уж нет, — заявил он, осторожно потирая веки и с усилием жмурясь. — Не могу пропустить такое.

— Позови Унду, — сказал Ларфид. — Он дерется как зверь.

Руви успел достать досье Рикери. В нем, как и ожидалось, не было ничего примечательного. Четыре дисциплинарных взыскания — а кто в Крае их не имел? У самого Ларфида и то насчитывалось шесть. Пара благодарностей от коменданта общежития, еще пара — от начальника цеха. Ларфид предполагал, что в прошлом Рикери мог принадлежать к богеме. Но тот и в прежние времена зарабатывал покраской автомобилей. Разве что увлекался аэрографией… Как ему вообще пришла в голову эта идея с рисунками? Почему? Лишь случайность и слаженная работа Надзора не позволили ему стать убийцей…

Тино Рикери сидел на привинченном к полу табурете, закрыв глаза. Он выглядел расслабленным.

— Встать, — приказал Ларфид.

Унда и Шеки вошли в камеру, расступились по углам. Ларфид закрыл решетчатую дверь, остановился спиной к ней. Руви остался снаружи и пристроил на коленях пачку бумаги.

— Встать!

Рикери лениво поднялся. Движения его были вялыми — ничего общего с прежней ловкостью и быстротой. «Хитрый ублюдок, — подумал Ларфид. — Ничего, я тоже хитрый ублюдок».

— Не хочешь поделиться? — сказал он.

Рикери улыбнулся.

— Нечем, гражданин надзиратель. Было бы чем — поделился бы… со всеми.

— И чем же ты хотел поделиться?

Рикери засмеялся в нос. Это было похоже на икоту.

— Видением мира.

— А! — Ларфид кивнул. — Знаю эту историю. Некоторые люди могут жить при высоком напряжении. Ты в это веришь?

— Я это знаю.

— Ты когда-нибудь видел прохождение пласта? Или хотя бы выброс?

— Судя по вашему лицу, гражданин надзиратель, вы — видели.

— Я видел, как живут люди при высоком напряжении.

— Да?..

— Недолго.

Рикери вздохнул.

— Откровенность за откровенность. — Он развел руками. — Вы все равно не поймете или не поверите, но я не вижу смысла молчать. У меня друзья на Окоеме. Они там живут с самого начала. Живут неплохо. Мне не нравится Край. Он и вам не нравится, гражданин надзиратель. Он никому не нравится. Я не выйду в Загранье, там для меня напряжение действительно высоковато, но Окоем, судя по рассказам, — отличное место. Вот я и решил, что мне нужно туда.

— Что за бред, — сказал Ларфид.

— Ну конечно, — бросил Рикери и нагло сел.

— Встать!

Рикери закатил глаза.

Шеки шагнул вперед и поднял его за шиворот. Рикери только вздохнул.

— Слушайте, — сказал он, — вы все равно сдадите меня Распорядку. Они подонки, но они по крайней мере в курсе, что это правда. Зачем вам меня допрашивать? Это же не ваш уровень… А, я понял. Кого-то из ваших зацепило мембраной. Хорошо, я расскажу.

Ларфид сжал зубы так, что заныла челюсть.

— Никому не нравится Край, — повторил Рикери. — И тем, кто внутри, и тем, кто снаружи. Те, кто снаружи, пытаются защититься от Края. Оттого возникают выбросы и прохождения пластов. Это область мембраны, она очень агрессивная. Но там, за ней… там все хорошо. И я… понимаете, гражданин надзиратель, я не могу пройти сквозь мембрану. От меня воняет вашим проклятым Краем. Но если бы я создал очаг, большой очаг, меня бы просто вынесло на Окоем, как волной. Вот и все. Я не хотел никого убивать. Всех бы просто вынесло со мной вместе. А там хорошо и красиво.

Ларфид поймал себя на том, что в какой-то момент начал принимать его слова на веру. В голосе Рикери было слишком мало эмоций. Никакой театральности. Он словно пересказывал то, что все и так знали. Ларфид обругал себя за несобранность — и тотчас понял, что его собственная минутная слабость сыграла ему же на руку. Пока надзиратель выглядел недалеким и доверчивым, Рикери успел ляпнуть то, чего, возможно, в иных обстоятельствах не сказал бы.

— И Распорядку все это известно? — сказал Ларфид. — Откуда?

— От таких, как я. Вы же не думаете, что я первый, кого поймали?

— Ты знал, что тебя могут поймать? И решил рискнуть?

— Кто не рискует, тот не пьет кофе, надзиратель. — Рикери улыбнулся. И пока ошарашенный Ларфид молчал, прибавил: — Нужно просто прорваться через мембрану. Она неширокая. Метров двести. Даже если тебя там ранит, на Окоеме все пройдет. И у того из ваших, кого зацепило, пройдет тоже.

— Кто тебе наплел все это? И кому это наплел ты?

Рикери глубоко вздохнул и снова уселся на табурет. Унда и Шеки подались к нему одинаковым движением. Рикери поднял руки.

— Бить будете? — сказал он, ухмыляясь. — Распорядок вас по головке не погладит. Да и времени у вас мало. А по доброй воле я вам имен не назову.

Ларфид пожал плечами.

— Думаешь, вас так сложно выследить? Ошибаешься. В Крае все под Надзором.

— И все — по Распорядку, — закончил поговорку Рикери. Он выглядел почти безмятежным. — Дайте отдохнуть, а? У меня впереди тяжелые дни. Недели.

— Это верно.

— А вы подумайте о том, что я сказал. — Рикери склонил голову к плечу. — Хотя… вы теперь не сможете об этом не думать.

— Мы выследим каждого из вас, — сказал Ларфид. — Мы с этим покончим.

— Что ж, успехов, — отозвался Рикери и закрыл глаза.

* * *

Инспектор прибыл раньше, чем ожидалось — к семи. Его черный автомобиль бесшумно остановился у крыльца.

С ним приехал региональный надзиратель, бывший генерал армии Керу Омад. С неприятным чувством Ларфид наблюдал за тем, как суетится региональный. Ларфид понимал, что Омад боится Распорядка. Ларфида и самого немного подмораживало страхом. Но нельзя же было это так явно показывать. Стратегически неверно. Попросту недостойно Надзора.

Конечно, сам по себе Распорядок не был злодейской организацией. Научные институты Распорядка исследовали уровни напряжения и искали способы сделать жизнь безопасней. Методисты Распорядка составляли бесконечные стандарты и нормативы Края. Медики Распорядка учились лечить и реабилитировать выживших. Но Главная Инспекция Распорядка и ее инспектора внушали ужас…

Инспектор захлопнул дверцу, обогнул машину и показался Ларфиду на глаза. «Образ поддерживает?» — Ларфид угрюмо пошевелил челюстью. Тот и впрямь выглядел как орудие устрашения. Узкий черный плащ, непроницаемое бледное лицо, глаза как стеклянные. Человек, способный карать невинных… Легким шагом инспектор поднялся по ступеням крыльца.

— Материалы дела? — бросил он Ларфиду.

— У секретаря.

Инспектор кивнул и прошел мимо. Открылась и закрылась дверь.

Ларфид выдохнул. Он заметил, как вместе с ним выдохнул региональный надзиратель. Подождав чего-то у машины, Омад подошел к нему.

— Участковый?..

— Ларфид.

— Выражаю благодарность сектору Надзора за высокий профессионализм и оперативное решение вопросов, — пробубнил бывший генерал и вытер пот со лба. — Это дело забирает Распорядок.

— Расследование в самом разгаре, — решился возразить Ларфид. — Речь о преступной группе. Задержанные дают показания. Нельзя забирать дело сейчас!

— Это дело забирает Распорядок, — обреченно повторил Омад и попросил: — Пойдемте сядем где-нибудь, Ларфид. Это вы замещали Сегад?

— Я.

— Готовьтесь принять ее обязанности.

— Что?

— С утра я навещал Ошену в госпитале.

— Как она?

— Лучше, чем мы боялись, и хуже, чем мы надеялись, — сказал Омад. — Серьезная неврология.

Ларфид вдруг почувствовал, как холодно на улице.

— Ей нужен длительный отдых, — продолжал региональный. — И после, боюсь, ее придется перевести на какую-нибудь бумажную работу. В лучшем случае. У вас столовая открыта?

— Вообще-то нет. Но можно выпить чаю. Этого… смородинового.

— Хорошо. Покажите, куда идти.

…Ошена. Она никогда не сердилась. Казалось, ее невозможно вывести из себя. Она всегда выглядела доброжелательной — даже когда взводила курок. Она внушала доверие и не обманывала его. Она была такой хорошей. «Что это я? — Ларфид оборвал себя. — Думаю о ней как о мертвой. Она жива! Это главное…»

Кида умерла. Ошена жива. Просто она никогда больше сюда не вернется.

Высокое напряжение.

Ларфид понял, что думает о нем, словно о кровном враге из старых сказок. О нем, не о Рикери. Покрасчик с автозавода мог нести любую чушь. Он был всего лишь проводником, чьим-то орудием. Ларфид надеялся, что однажды сумеет выйти на тех, кто запустил в Край смертоносные мифы. Если они еще живы, они поплатятся. Тот, кто своими глазами видел прохождение пласта, никогда не поверит в их бредни.

Но эти бредни могут быть еще опасней, чем кажутся. Прохождение пласта когда-то потрясло Ларфида, внушило ему ужас и благоговение. Выброс в складах не был таким величественным. Ларфид сохранял трезвый рассудок — и осознал, что выброс разумен. Эта мерзость разумна. Миллионы лишились жизни, сотни тысяч лишились любимых и близких, и все лишились радости — из-за нее.

Что, если мифы создает не безумие и отчаяние, а осознанная злая воля?

«Вы не сможете об этом не думать», — сказал Рикери.

Ублюдок был прав.

…Бывший генерал армии нацедил стакан смородинового настоя и сел за шаткий стол.

— Секторальный надзиратель Ларфид, — сказал он, — присоединяйтесь. Я кое-что вам объясню.

Ларфид молча повиновался.

— Инспектора зовут Ливи Хелад, — сказал региональный. — Прошу вас оказывать ему всемерное содействие.

— Так точно.

— Я должен сказать, что инспектор лично заинтересован в этом деле, — продолжил Омад. — Он, в сущности, не оперативник, он — ученый. Пресс-служба Распорядка сейчас готовит новости… хорошие новости. Наука не стоит на месте. Быть может, скоро мы сумеем контролировать уровень напряжения. Управлять им.

Ларфид обжег язык настоем.

— Невероятно, — сказал он с искренним восторгом.

Омад отхлебнул из стакана.

— Когда инспектор получил доклад о первом рисунке, то пришел к тому же выводу, что Сегад. У Рикери имелся определенный замысел. Ему что-то известно о высоком напряжении. Распорядок получит его знания, даже если им потребуется разобрать его на части.

Ларфид моргнул. Он очень устал, мысли в голове ворочались медленно, и понимание пришло с задержкой, но здесь же все лежало на поверхности… Рикери плел чушь. Не важно, верил он в эти сказки сам или просто хотел напоследок поиздеваться над допросчиком. За его сказками стояло нечто важное, нечто истинное. Рикери — не первый, кто угодил в пасть Распорядку. А Распорядок не терял времени даром и успел схватить истину за подол.

«Отличная работа», — признал Ларфид. Душа его запела. Он больше не злился. Все происходящее предстало разумным и осмысленным, и о чем еще мог мечтать сотрудник Надзора? Конечно, он должен был понимать, что Распорядок забирает дело вовсе не затем, чтобы досадить Надзору и ему лично. Но знать, что должен, — одно, а понимать по-настоящему — совсем другое.

Благо Края стоило жертв.

Ларфид молча кивнул.

— Инспектор — интересный человек, — сказал Омад задумчиво.

— И профессионал, не сомневаюсь, — согласился Ларфид. — Региональный, единственное, что меня волнует теперь, — это судьба общежитий. Ошена… Мы все боялись, что Распорядок решит провести акцию устрашения. Сейчас мы знаем, что у Рикери были сообщники, но не знаем их имен и точного числа. Что собирается делать инспектор?

Ларфид несколько лукавил. Еще ему хотелось бы знать, почему бывший генерал так боится интересного человека инспектора Хелада. Но спросить об этом он, конечно, не мог.

Омад уставился в полупустой стакан.

— Я не знаю, — честно сказал он. — Дисциплина Хелада вообще мало волнует. Вряд ли ему интересны акции устрашения. Он мечтает, что однажды сможет вообще отменить все нормы безопасности Края… Он вызовет вас для отчета о последнем выбросе. Попробуйте с ним поговорить.

Ларфиду потребовалось сделать над собой усилие, чтобы придержать любопытство. Если Хелад действительно равнодушен к дисциплине и занят научными исследованиями — он может развеять многие сомнения и ответить на многие вопросы. Если снизойдет до простого надзирателя, конечно… Простого секторального надзирателя. Отгоняя эти мысли, Ларфид иронически улыбнулся.

— Отменить нормы безопасности? — переспросил он.

Керу Омад поднял голову. Казалось, он повеселел.

— А это и есть конечная цель Распорядка, секторальный Ларфид. Наша общая конечная цель… Подчинить напряжение. Отодвинуть пласты. Жить как прежде. С цветами, фонтанами, красивыми домами, кучей модных тряпок для наших женщин. С картинами и музыкой.

— И кофе? — не выдержал Ларфид.

Омад отечески улыбнулся.

— И кофе.

К. А. Терина. Элегия Канта

Две вещи неизменны в этом мире: беспросветная тьма над нами и беспросветная тьма внутри нас.

Мой сон: набережная, рассвет, Зофья смеется в ответ на мою остроумную реплику. Ее рука как будто случайно соприкасается с моей, и мои пальцы как будто нечаянно отвечают на это прикосновение. Переполняющая меня безграничная нежность находит выход в фейерверке красок наступающего дня: солнечные лучи прорезают тучи над городом, открывая взгляду прозрачную синеву неба, которая тотчас отражается в черной глади реки Вены, в начищенных до блеска трубах паровых коммуникаций, в обшивке цеппелина, швартующегося к причальному шпилю, в глазах моей Зофьи.

Этот сон я вижу каждую ночь.

* * *

Открываю глаза. Часы на стене напротив моей стим-станции показывают шесть сорок пять. Правой рукой перевожу рычаг стим-подзарядки в нейтральное положение. Шипение пара. Хлопок. Отсоединяется щупальце насоса от шлюзового отверстия под левой лопаткой. Выскальзывают из шунтов на запястьях иглы фрозилитового трансфузера. Тихий скрежет механизма за стеной. Станция втягивает свои щупальца и манипуляторы внутрь.

Чувствую привычную утреннюю бодрость. Давление идеальное.

Организм на взводе — каждым суставом, каждой шестеренкой и пружинкой он требует движения. Вскочить с кресла стим-станции, покинуть отсек, бежать, бежать по извилистым коридорам Андеграунда, неэкономно расходуя сжатый пар, которым станция под завязку накачала мои легкие за ночь. Но я не спешу. Поворачиваю голову вправо и просто смотрю. Это лучшие пятнадцать минут каждого дня. Просто смотреть на Зофью. Больше ничего мне не нужно от этой жизни.

Зофья в напряженной позе сидит в кресле соседней стим-станции. Я вижу ее профиль, ее идеальный нос, чуть приоткрытый рот, бледные щеки. Рыжие волосы уложены в безукоризненный венок из кос. Зофья еще спит. Иногда, словно отвечая своим снам, она улыбается — самую малость, и это такая улыбка, которую я готов ждать целую вечность.

Я люблю Зофью каждую минуту. Но в эти пятнадцать минут люблю как никогда. Сейчас она принадлежит только мне, и я не упущу ни мгновения.

Отвожу взгляд за секунду до того, как Зофья открывает глаза. Она встает, едва стим-станция освобождает ее от ночного плена. Встает, не замечая меня, не говоря ни слова. Пружинной походкой, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег (и удовлетворить жажду движения, о которой, как и мне, кричат ей все мельчайшие детали ее совершенного тела), Зофья идет к двери. Задерживается возле третьей, маленькой, стим-станции, чтобы подхватить на руки нашу кошку, Афину.

— Зофья…

Оборачивается. Улыбка на мгновение освещает ее лицо — спокойная, дружелюбная. В моем внутреннем каталоге эта улыбка значится под номером три. Такой же улыбкой Зофья приветствует соседей, начальника смены на фабрике или случайного обер-техникера.

— Доброе утро, Вацлав.

— Доброе утро, милая.

Так начинается наш день.

* * *

Дорога от нашего с Зофьей уютного отсека до центральной площади занимает у меня шесть с половиной минут неспешным шагом. Борюсь с искушением идти быстро, мчаться, заставляя на пределе крутиться все мои шестеренки. Впереди длинный день, мне понадобится каждый кубический сантиметр сжатого пара. В экстренном случае можно, конечно, воспользоваться общественной стим-станцией. Но есть в этом что-то неприятное, извращенное.

Здесь, рядом с центром, тоннели поддерживаются в безукоризненном порядке — техникеры работают в три смены, чтобы обеспечить эстетическое удовольствие гражданам Андеграунда. Трубы, идущие по стенам и потолку, идеально начищены. Ремонт, если случается в нем необходимость, производится своевременно и безукоризненно.

Издалека вижу фигуру в рабочем комбинезоне унтер-техникера, застывшую на развилке. Через несколько шагов узнаю Анатоля Манна.

Я помню по имени каждого жителя нашего микрополиса.

Анатоль раздает листовки. Комбинезон его давно не стиран. Профессиональным взглядом отмечаю признаки психической травмы на лице — уголки губ направлены в противоположные стороны, создавая впечатление саркастической ухмылки. Анатолю пора ко мне на прием, но он упрям и по своей воле меня не посетит. Он погружен в горе: несколько дней назад пропала его жена.

Горе его деятельное — все свое время Анатоль посвящает поискам. Горе его бессмысленное — в Андеграунде невозможно потеряться. Все мы знаем, что стало с Луизой. Точнее, кем стала Луиза.

Эскапистом.

И сам Анатоль в шаге от подобной судьбы.

Пора принимать меры.

* * *

Моя операционная вызывает невольное разочарование у всякого, кто посещает ее впервые.

Здесь нет циклопических машин, увитых трубами от пола до потолка. Не бегают по белым циферблатам манометров медные стрелки.

Я мог бы обеспечить всю эту бутафорию из практических соображений: человек так устроен, что ему проще поверить в волшебство или силу хитроумных механизмов, чем в талант одинокого мастера. Но Андеграунд построен на принципах честности и простоты, которые я всецело разделяю.

Сущность моей работы — смесь искусства часовщика и рутины синематографического монтажера. Мне не нужны дополнительные манипуляторы и сложные измерительные устройства. Только мои руки, вооруженные миниатюрным инструментом, и мои глаза, усовершенствованные очками с набором линз.

Есть еще два непримечательных прибора на столе в углу операционной — перфоскоп и перфоратор.

И, конечно, свет. Его обеспечивает цветок из ярчайших газовых ламп, укрепленный на многосуставчатом кронштейне прямо над клиентским креслом.

Излишеством можно назвать разве что табличку на двери операционной. Тусклый металл, неброская, выполненная антиквой гравировка: «Вацлав Кант, доктор психологии и философии».

* * *

Первая клиентка приходит в восемь ноль-ноль. Сибилла Жерар, работница фабрики. Стройная блондинка, улыбчивая, веселая. Вот какими должны быть люди. Жить полной жизнью, радоваться. Ценить уединение и покой Андеграунда. Обращаться к специалисту своевременно.

Проблема Сибиллы кажется довольно существенной. Пальцы ее правой руки помимо воли словно наигрывают мелодию на невидимом рояле. Разумеется, она прошла техосмотр у стим-мастера и выяснила, что суставы в порядке. Иначе не обратилась бы ко мне.

Приступим.

Сибилла садится в кресло, руки на подлокотниках, голова наклонена чуть вперед. Замирает.

Чарующая покорность. Я, как обычно, чувствую легкое покалывание в кончиках пальцев.

Нащупываю второй позвонок, нажимаю особым образом и поворачиваю скрытый в нем переключатель. Щелчок. Едва заметная линия у корней волос превращается в щель, из которой выдвигается крошечный латунный язычок. Тяну его, ухватив пинцетом. Затылок Сибиллы медленно поднимается, следуя воле расслабляющихся пружин запорного механизма и открывая моему взору сокровищницу ее внутреннего мира.

Это невероятное зрелище, и каждый раз, увидев его, я испытываю эклектическую смесь чувств: восхищение устройством микрокосма внутри человеческой головы; сомнения, что я достоин и способен исправить что бы то ни было в этом совершенном механизме; предвкушение любимой работы.

Надеваю очки, левый окуляр которых дополнен четырьмя проворачивающимися линзами. Для начала мне понадобится линза номер один. С ее помощью я легко различаю миниатюрные зубчатые валы с десятками тончайших целлулоидных перфолент на каждом. Валы крутятся, ленты крутятся вместе с ними, перебегая с одного колеса на другое, на мгновение останавливаясь в пути, ожидая, пока пуансоны пробьют новые отверстия или штифты прочитают старые. Кажется, что все эти валы, колеса и шестеренки связаны друг с другом хаотически, что весь этот круговорот тысяч перфолент не более чем завораживающая игрушка или, наоборот, система неимоверной сложности, разобраться в которой решительно невозможно. Это не так. В хаосе рождается гармония. Все здесь распределено наилучшим и наиэкономнейшим способом, сгруппировано по функциям и поддается расшифровке. Мышление. Инстинкты. Рефлексы. Долговременная память. Кратковременная память.

Мельчайшая ошибка в моей работе грозит пациенту амнезией или, что хуже, необратимой деменцией.

Время для линзы номер два. Просматриваю сегмент за сегментом, пока не нахожу наконец проблемное место. Долговременная память. Линза номер три, чтобы приблизить сцепку из нескольких валов и подробно разглядеть катушки с лентой на одном из них. На первый взгляд, повреждение самое обыденное, легко исправимая мелочь. Лента цела, даже не надорвана. Всего лишь застряла, обездвижив небольшой участок системы. Линза номер четыре позволяет разглядеть саму ленту, каждую точку шестнадцатирядного паттерна на ней. И какой-то нетипичный брак в перфорации транспортной дорожки. Вот и причина сбоя. Который, как это ни удивительно, не повлек за собой более масштабных проблем, а обернулся лишь нервным тиком. Всматриваюсь. Вот оно что! Застрявшая лента заправлена в две катушки, не имеющие постоянных связей с другими частями системы. Ни пуансонов, которые внесут новые данные, ни штифтов, которые считают старые. Маленькая замкнутая система, неизвестно откуда взявшаяся в этом практичном и продуманном механизме. Чужеродная деталь, поломка которой сказалась таким нелогичным и неестественным образом.

Миниатюрным рычагом вручную сматываю ленту на одну катушку и вынимаю ее из головы Сибиллы. На часах восемь двадцать три. У меня есть время просмотреть ленту и решить, как быть дальше. Снимаю очки. Устанавливаю катушку в перфоскоп, склоняюсь над окулярами.

Перфоленты я воспринимаю таким же примерно образом, как одаренный музыкант с листа читает ноты. Самих нот он не видит, зато слышит музыку, скрытую за ними.

Так и я не вижу шестнадцатирядных паттернов, я вижу образы, слышу звуки. Беспрепятственно погружаюсь в мир чужой памяти. При этом, разумеется, картинка получается далекой от той, какую получит непосредственный ее владелец и создатель. Паттерны — выхолощенные, сухие факты, ключи, отсылающие к другим воспоминаниям, аллюзиям и эмоциям.

Большего мне сейчас и не нужно.

Первое, что я понимаю: эта перфолента принадлежит не Сибилле. Это не ее воспоминание, а действительно чужеродная деталь, помещенная внутрь ее головы настоящим мастером своего дела.

Следом приходит осознание главного: этим мастером был я.

И образы, зашифрованные в миниатюрных паттернах, принадлежат мне. Я впервые вижу этот эпизод, но без малейших сомнений признаю его своим.

Восемь тридцать семь. Пора завершать сеанс и отпускать Сибиллу. Но прежде мне нужно выяснить небольшую деталь. Снова надеваю очки, одну за другой опускаю четыре линзы, возвращаюсь к Сибилле, голова которой выглядит сейчас как дивный хрупкий цветок хаоса.

Мне нужно понять, как и почему после месяцев или даже лет сна запустился механизм с чужеродной перфолентой. Восстановить технические детали несложно, для этого в каждом сегменте есть отдельные катушки с логами.

Руки не дрожат, я предельно аккуратен и собран. Несмотря на ясное осознание пугающего факта: мои собственные воспоминания были отредактированы.

И я понятия не имею, когда, кем и зачем.

* * *

День выдается даже более насыщенным, чем обычно. Ни минуты покоя. Кто-то, как Сибилла, пришел из-за явных технических проблем. Но большинство моих клиентов просят об одном. Исправить память. Стереть их ошибки, обиды, несчастья, чтобы освободить место для радости и покоя.

Мне сложно понять их. Сам я считаю память высшей ценностью, особенно — память об ошибках.

Но я никому не отказываю. Слишком больно могут отозваться во всем Андеграунде чьи-то неприятные воспоминания. Никогда не угадаешь, где та черта, за которой от грусти человек приходит к мысли об эскапизме.

Тела эскапистов рано или поздно находят техникеры — в дальних тоннелях. Единственный и, я бы сказал, естественный (если бы не считал идею эскапизма противоположностью естественного) способ ухода в нашем маленьком мире — уйти в буквальном смысле. Не подключиться вовремя к стим-станции, не получить новую порцию пара. Не насытить вены свежим фрозилитом.

Я скорблю о каждом эскаписте. И часть вины за их уход лежит на мне. Недосмотрел. Не вмешался вовремя. Не помог. Но в большей мере виноваты, разумеется, они сами. Мне как ученому не пристало оперировать концепциями вроде греха, но так вышло, что именно это понятие лучше прочих описывает мое отношение к эскапистам. Жизнь — фантастический подарок, тем более такая жизнь, как наша, — уединенная, защищенная от влияния порочного верхнего мира, квинтэссенция покоя и чистоты. Добровольный отказ от такого подарка — непростительная слабость, поддавшись которой человек лишается права называться человеком.

Именно поэтому в исключительных случаях я действую принудительно. Анатоля Манна доставляют ко мне двое добровольцев из техникеров. Им приходится крепко держать Анатоля, пока я проворачиваю переключатель, спрятанный в его втором позвонке. После этого тело блокируется автоматически. Инстинкт, заложенный самой природой. Любое непроизвольное движение пациента в момент, когда я занят починкой его перфосистем, может обернуться трагедией.

Я стираю все воспоминания Анатоля о его жене. Работа долгая и кропотливая, но результат стоит того — еще один житель Андеграунда не станет эскапистом. После операции я погружаю Анатоля в сон. Ему незачем помнить об этом визите и бестолково гонять штифты по пустым перфолентам.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Зофьи еще нет. Кошка Афина смотрит на меня взглядом, полным презрения, и на попытку погладить отвечает попыткой поцарапать.

Оставаясь с кошкой наедине, я чувствую себя неловко. Мне кажется, она открыто проявляет те чувства, которые скрывает за тихой покорностью и доброжелательной улыбкой Зофья. Думаю так — и тотчас запрещаю себе подобные мысли. Мне, единственному лекарю человеческих душ в Андеграунде, ни к чему паранойя. Конечно, Зофья меня любит. Иначе зачем оставалась со мной все эти годы? Зачем отправилась вслед за мной в этот новый чистый мир, отгороженный от ужасов войны и порока, царящих наверху?

Иду в кабинет. Здесь у меня есть перфоскоп, и я могу спокойно изучить сегодняшнюю находку.

Но сначала завожу граммофон (прежде он стоял в гостиной, и это почему-то ужасно печалило Зофью). Выбираю из стопки пластинку, на которой изображена сандинская принцесса в пышном наряде. Крупным шрифтом: Зофья Огюст-Кант (она взяла двойную фамилию после свадьбы).

Тихий шелест иглы. Волнующие звуки флейты — через мгновение они становятся только легчайшим фоном для потрясающего меццо-сопрано певицы, которая умоляет отца-шейха отпустить ее к любимому.

Кошка увязалась за мной — точно тюремный конвоир, подозревающий заключенного в попытке к бегству. Села в дальнем углу и не спускает с меня осуждающего взгляда. Так и не знаю, за что она меня не любит. Заели штифты, порвалась перфолента?

Однажды я высказал намерение изучить внутренний мир Афины и разобраться с этим вопросом раз и навсегда. Не думаю, что кошачьи ментальные механизмы так уж сильно отличаются от человеческих. Мне было бы даже интересно разобраться в них на досуге. Но Зофья решительно запретила. А я не посмел спорить.

Потому остается одно: игнорировать.

Погружаюсь в просмотр загадочной перфоленты. В идеале, конечно, следовало бы поместить ее внутрь моей головы, найдя предварительно место, из которого она была извлечена. Но эту операцию некому поручить. Я единственный в своем роде специалист. По крайней мере в Андеграунде.

Впрочем, эмоции и аллюзии сами собой добавляются в образы, которые я вижу вместо паттернов перфокарты. Это короткое, но очень славное воспоминание. Еще из доандеграундной жизни. Зофья возится с маленьким черепахового окраса котенком. Котенок этот, разумеется, будущая Афина. Обе они — и кошка, и моя жена — счастливы и веселы.

Пересматриваю пленку снова и снова в попытках разгадать ее тайный смысл.

Я не единожды задумывался о некоем коде, знаке и способе этот знак передать — на случай вмешательства в мою собственную память. Разумное опасение со стороны человека, который каждый день перекраивает чужие перфоленты, или опять паранойя?

Неужели я действительно это сделал? Нашел способ передать весточку от себя-прошлого себе-нынешнему? Если так, остается восхищаться собственной предусмотрительностью и скорбеть об утерянном. Точнее — украденном.

Я представления не имею, что именно у меня украли, но сделаю все, чтобы найти и наказать вора.

* * *

Зофья возвращается домой поздно.

Она вымотана, остатков пара едва хватает, чтобы добрести до стим-станции. Зофья закрывает глаза раньше, чем тело ее падает в кресло. Дальше все происходит автоматически. Выползает щупальце подзарядки и впивается в ее спину. Манипуляторы с иглами ловко находят шунты на запястьях.

Сам я не спешу погружаться в сон. Смотрю на Зофью.

Вечером это совсем не та Зофья, которую я так люблю утром.

Вечером ее лицо — средоточие усталости и печали.

Разумеется, я предпочел бы, чтобы Зофья проводила день в заботе о доме, чтобы встречала меня по вечерам сияющей улыбкой и пела бы мне на ночь арию сандинской принцессы из знаменитой оперы Ривьеры. Но здесь, в Андеграунде, Зофья совсем перестала петь. Даже в обыденной речи голос ее сделался тусклым и невыразительным. Исчезла потрясающая глубина, которая пленила меня при первой нашей встрече. Сколько я ни рылся в ее перфолентах, разгадать эту загадку так и не смог.

Возможно, дело в неподходящих условиях. Холод и сырость никогда не шли на пользу музыке и связкам. А может, проблема в отсутствии привычной большой сцены, поклонников, букетов, подарков. Наверху Зофья была знаменитой на все кайзерство оперной певицой. А здесь она просто моя жена.

Некоторое время Зофья действительно пыталась быть домохозяйкой, но очень скоро стало ясно, что ежедневное одиночество и безделье ее угнетают. Однажды Зофья решительно заявила, что будет работать. В сообществе, где каждый человек на счету, где каждый эскапист — трагедия, сложно придумать аргументы достаточно веские, чтобы переубедить человека, желающего приносить пользу. Так Зофья устроилась на фабрику — Андеграунд не слишком щедр на альтернативы. Конечно, я был против. Мне было больно от мысли, что моя жена проводит целый день в обществе других людей. Что нежные руки ее, созданные для поцелуев, станут грубым дополнением к программной перфоленте швеи, которую при выходе на смену получает каждый работник фабрики. Но еще сложнее мне было представить жену в комбинезоне техникера, ползающую по дальним тоннелям Андеграунда в поисках утечек пара.

Поэтому я не люблю вечера. Глядя на засыпающую Зофью, я всякий раз вспоминаю, чего ее лишил.

Неожиданная мысль прожигает сознание, точно случайная искра от чужого костра: уставшая, вымотанная, на последних запасах пара — Зофья напевала что-то, когда вошла. И не только сегодня. Вот уже несколько дней, как она снова поет, а я пропускал это мимо сознания.

* * *

Мой кошмар: убегая от врагов, прячусь в тайной комнате. Но дверь ненадежна, да и замок заело, никак не могу его запереть. Значит, нужно воспользоваться следующим ходом, опуститься на уровень ниже. Энергично кручу колесо люка, но засов при этом не сдвигается ни на дюйм. Враги между тем все ближе, я уже слышу их голоса за той самой ненадежной дверью моего убежища. Наконец удается открыть засов и распахнуть люк. Скольжу вниз, держась руками за металлические бортики лестницы. Переключаю рычаг внизу, чтобы люк захлопнулся, а засов вернулся на место. Никакой реакции. Враги уже в верхней комнате, подходят к люку. Я чувствую запах миндаля, и этот запах как будто пытается схватить меня за горло, протащить по битым осколкам и носом уткнуть во что-то важное. Но я вырываюсь. Бегу к лифту. Лифт косо сбит из прогнивших досок, в центре кабины зияет дыра. Жму кнопку — наугад, потому что цифры давно стерлись. Слышу резкий звон обрывающегося троса. Лифт несется в бездну.

* * *

Я как никто разбираюсь в природе снов. Мне нередко приходится искать в чужих перфолентах причины кошмаров и устранять их.

Известно, что для сохранения целостности человеческая перфосистема должна находиться в непрерывном движении — по крайней мере большая ее часть. Во время манипуляций с перфолентами я позволяю себе ненадолго отключать отдельные сегменты, но всякий раз пристально слежу за временем.

Когда человек спит в объятиях стим-станции, его перфосистема продолжает напряженно функционировать. Не получая актуальной информации для обработки, она вхолостую гоняет ленты по валам и практически случайным образом штифтует паттерны. Так рождаются сны.

Зная этот механизм досконально, я тем не менее никак не могу избавиться от неприятного послевкусия, которое оставил мне ночной кошмар, явившийся незваным взамен счастливого и нежного сна о давнем свидании на набережной.

Практичная моя натура ищет и быстро находит правдоподобное объяснение: перфолента, просмотренная вчера, и фантазии, связанные с ее обнаружением, разбудили какие-то секции долговременной памяти, до этого момента благополучно дремавшие в покое и забвении.

Эффект домино. И мне нужно докопаться до первого камня, падение которого спровоцировало обрушение остальных.

Логи Сибиллы Жерар утверждают, что этим камнем, триггером к запуску и моментальной аварийной остановке моего воспоминания, спрятанного в ее голове, послужило некое событие, случившееся пять дней назад в шестнадцать ноль-восемь. Это время окончания первой смены на фабрике, где работает Сибилла.

И не только она.

В первую смену на фабрике работает Зофья.

* * *

Фабрика находится с противоположной от центра стороны по отношению к нашему с Зофьей отсеку. Еще вчера я вывесил на двери операционной объявление о техническом перерыве сроком в один день. Надеюсь, этого времени мне хватит, чтобы разобраться в происходящем.

Я не люблю фабрику. Она каждый день крадет у меня Зофью, но дело не только в этом. Меня печалит сама ее концепция, размывающая чистоту идеи Андеграунда.

Фабрика — лучшее швейное предприятие во всем Санкт-Винтербурге. Но каждый выход на смену оборачивается для ее работников соприкосновением, пусть и опосредованным, с грязью верхнего мира. Там, наверху, не прекращается война. И наверняка львиная доля заказов приходит на пошив военной формы. Работа по сути своей мало отличающаяся от пошива саванов.

На этой мысли я спотыкаюсь и останавливаюсь, удивленно глядя вокруг. С ответным удивлениям смотрят на меня унтер-техникеры, занятые починкой газовой трубы.

«Саваны» — очень странное слово; я убежден, что оно мне знакомо, но память, подбросившая его в поток мыслей, отказывается давать ему определение.

Непроизвольно трясу головой, чтобы сбросить наваждение, — и тотчас вспоминаю, что аналогичную привычку давно подметил у кошки Афины.

Фабрика между тем все ближе. И с каждым шагом все сильнее моя к ней неприязнь. Фабрика — компромисс, на который пришлось пойти нашему маленькому сообществу, возжелавшему уединения. Мы получаем от верхнего города все, что необходимо нам для выживания: фрозилит, пар, газ, технологии, материалы. И с лихвой расплачиваемся за это трудом самых честных и усердных работников, к каковым я без сомнений причисляю любого жителя Андеграунда.

Чтобы наша община оставалось такой же чистой, как в день основания, чтобы пороки и искушения верхнего мира не проникли внутрь через единственную доступную ему дверь — через фабрику, — мы выстроили стену. Этой стеной стал механизм для автоматической замены перфолент, который я назвал автомехом. Разумеется, я предпочел бы не доверять такую тонкую работу машине, но доверять ее неподготовленному человеку еще опаснее, а сам я никак не справлюсь: фабрика работает круглосуточно.

Автомех, к радости, показал себя замечательно. Он установлен на проходной, и задача его элементарна. Каждому работнику перед началом смены монтируется миниатюрное устройство, служащее двум целям. Во-первых, оно содержит в себе программную перфоленту с необходимыми для работы навыками. Во-вторых, блокирует связку кратковременной и долговременной памяти. Вся информация, полученная человеком внутри фабрики, пишется на чистые перфоленты, которые вместе с блокиратором и программой швейных навыков изымаются и уничтожаются автомехом по окончании смены.

Я ежемесячно провожу профилактический осмотр механизма. Дальше, на саму фабрику, не захожу никогда. Мне неуютна идея о том, чтобы доверить свой внутренний мир машине. Но того хуже — потеря воспоминаний, пусть бы даже это были воспоминания о непростом трудовом дне за швейной машинкой.

Если я хочу найти точку бифуркации и расшифровать послание, обнаруженное в голове Сибиллы Жерар, мне придется изменить своим принципам.

* * *

С неприятным удивлением обнаруживаю, что изменить личным принципам гораздо труднее, чем изменить принципам общественным. Я шел к фабрике с твердым намерением позволить автомеху сделать со мной то, что делает он с каждым рабочим. Но, придя на место, понял — не смогу. Меня оправдывает только соображение, что посещение фабрики, воспоминания о котором заберет автомех, было бы бессмысленным актом.

Что ж, есть другой путь.

До планового осмотра механизма еще неделя, но несколько дней назад (пять, снова эти пять дней!) мне принесли записку с информацией о мелком сбое в системе. К ней прилагалась перфолента с отчетом. Изучив ее, я выявил простейшую логическую ошибку, тотчас выправленную самим автомехом. Машины, как и люди, накапливают усталость: на микрометр смещаются шестеренки, неточно ложится в колесо перфорация транспортной дорожки; происходит сбой. Как и у людей, у машин имеется предел, до которого проблемы решаются автоматически, и система самостоятельно возвращается к равновесному состоянию. Нечто подобное произошло и с автомехом пять дней назад. Но у меня есть заявка, а значит, и железный повод появиться на фабрике и покопаться в механизмах проходной.

Я проектировал эту систему. И знаю, как ее отключить.

Но прежде придется отключить человека — дежурного техникера у входа. Сегодня это старик Лето, который не так давно был у меня на приеме.

Выражаю обеспокоенность его внешним видом. Предлагаю экспресс-диагностику. Проворачиваю переключатель в позвонке.

Обездвижить человека очень просто.

С машиной дело обстоит чуть сложнее, но и здесь я справляюсь не более чем за три минуты. Как всякий разумный инженер, я предусмотрел возможность экстренной деактивации.

За проходной начинается коридор, потолок которого уходит высоко вверх. В тесных тоннелях Андеграунда я и забыл, какими бесконечными бывают пространства. Коридор, без сомнений, ведет прямо в цех, но я предпочитаю остаться незамеченным, пока не изучу обстановку. Нахожу лестницу, поднимаюсь на несколько пролетов и, стараясь не шуметь, по узкой галерее направляюсь к цеху.

* * *

Это место представлялось мне просторным светлым залом, где вдоль стен установлены столы закройщиков, а по центру в несколько рядов швейные машинки с ножным управлением. Я рассчитывал услышать шелест ткани и стрекот машинок и был готов к этому. Я рассчитывал увидеть полсотни веселых швей, которые тотчас окружат меня шутками и смехом, и был готов к этому. Я рассчитывал найти здесь ответ на один простой вопрос: что случилось пять дней назад, когда сработал триггер в голове Сибиллы Жерар, и был готов, как я думал, к чему угодно.

Вот что я вижу: огромное плохо освещенное помещение; по полу вьется медленная конвейерная лента. Вдоль нее стоят фабричные работницы; каждая раз за разом выполняет одну рутинную операцию. Темнота, пропитанная дымом и паром, мешает мне разглядеть подробности или мое собственное нежелание их увидеть?

У конвейера есть несколько развилок. Следую взглядом вдоль одной из линий. Она уходит к дальней стене, вертикально поднимается по ней и возвращается по потолку. В момент второго излома тяжелые темные объекты отрываются от конвейера, но не падают на пол, а раскачиваются маятником; потом зависают, удерживаемые крюками. Наконец, вижу то, что все это время было у меня перед глазами. На крюках, прикрепленных к конвейеру, висят люди. Много-много людей, одетых дорого, бедно, не одетых вовсе, стариков, молодых, женщин, мужчин, детей. Люди из верхнего города. И все как один эскаписты. Ни малейших признаков жизни. На одних лентах невредимые, на других калеки, без рук, ног, лица, половины туловища.

Читаю на табличке: сортировочный цех.

Как во сне прохожу по галерее в следующее помещение. Табличка: препарация. То ли воздух здесь прозрачнее, то ли мой внутренний барьер исчез, но теперь я вижу ясно, что происходит внизу. Тела бережно снимают с крюков, раздевают, обмывают, затаскивают на другой конвейер, вдоль которого снова стоят специалисты по простым операциям. Дисковой пилой делают надрез вдоль туловища. Брызги чего-то красного во все стороны. Вынимают из туловища что-то неприятное, склизкое. Сортируют вынутое, раскладывают по ящикам. Тело между тем продвигается на конвейере к целому скоплению дисковых пил разного размера.

Не успеваю увидеть, что там дальше, — чувствую у себя на плече чью-то руку. Оборачиваюсь.

— Эй, трупак! Почему не в форме и не на рабочем месте? — интересуется человек в черном, в котором видится мне что-то неправильное. Много неправильного. Прежде всего: он мне не знаком. А я знаю каждого жителя Андеграунда. Значит, это человек сверху. Непроизвольно морщусь от осознания, что ко мне прикоснулось нечистое, глубоко порочное существо. Пока я пытаюсь осознать все это, изобразив на всякий случай любезную улыбку, он продолжает:

— Хрена лыбишься, мертвечина? Ноги в руки и назад в цех.

Я понимаю, что проще его отключить, чем пытаться понять. Притворяюсь, что послушался, направляюсь к цеху сортировки. Человек в черном удовлетворенно хмыкает и уходит в противоположную сторону. Возвращаюсь, тянусь ко второму позвонку, пытаюсь провернуть — никакой реакции. Разве что полный изумления взгляд человека, когда он поворачивается ко мне. Разве что его рука с дубинкой, занесенная для удара. Ударить ему, конечно, не удается. Пусть я доктор психологии и адепт изоляции, свой срок на войне я отслужил. А у войны для каждого ровно два урока. Бей первым — таков урок номер один. А второй — умри, если не выучил первый урок.

Я выучил. Я выучил все уроки. Я бью. Я смерть. Смерть. Умри. Умри сейчас, трупак. Бей первым. Смерть. Мертвечина. Смерть. Умри.

В этот момент мое тело действует самостоятельно. Что-то происходит, я знаю это. Но не способен понять, что именно. Потому что голова моя вот-вот взорвется. Эффект домино догоняет меня, превратившись в цунами. Лихорадочно крутятся катушки. Бьются в истерике штифты, обрабатывая все новую и новую информацию. Информацию, которая спала во мне много месяцев. Она всегда была там, ее никто не украл, просто изолировали. Как нас изолировали в Андеграунде. Все мои воспоминания о войне были со мной. Но кто-то спрятал ключи к этим воспоминаниям. Знание о смерти всегда было со мной, но кто-то спрятал само понятие смерти.

Буря в голове стихает, и я наконец могу увидеть, что делает мое тело. Тело наносит последовательные умелые и яростные удары по давно упавшему и прекратившему сопротивление человеку в черном.

Что-то красное (кровь) с бульканьем выплескивается из его рта.

Что-то белое (кость) неряшливым осколком торчит из обмякшей руки.

Прекрати. Прекрати. Прекрати.

Я прекращаю.

Мимо галереи по потолку медленно плывет лента конвейера с пустыми крюками. Без труда поднимаю тело человека в черном и вешаю на один из крюков.

Нужно уходить. Вместо этого быстро, не глядя вниз, пробегаю два цеха (фаршировка, трансфузия). Следующий цех выглядит именно таким, каким я его вообразил, воспользовавшись запылившейся информацией со вновь активированных перфолент. Вот они. Уже нафаршированные металлом, каучуком и фрозилитом, уже зашитые и готовые к эксплуатации. Вскрытые черепные коробки. Чистые перфоленты на новеньких валах. Я не вижу их, но знаю, что они там. Так сделал бы я сам. В отдельных емкостях рядом с каждым черепом — мозг, временно оживленный гальванической силой, чтобы передать скопившуюся в нем информацию на более надежный носитель. Здесь уже нет так называемых работниц фабрики (не люди нелюди мертвечина), здесь начинается тонкая работа, и выполняют ее специально обученные (живые) люди.

Все.

Нет, не все. Впереди еще один цех. Последний. Табличка: «Очистка памяти».

Мне не нужно заходить туда. Я прекрасно знаком с процедурой, которую проделываю каждый день.

Борюсь с желанием сейчас же найти и забрать из этого Аида Зофью.

Побеждаю.

Возвращаюсь на проходную.

Борюсь с желанием оставить автомех выключенным.

Побеждаю.

Запускаю механизмы. Короткий тест системы. Машина в порядке.

Включаю старика Лето, дежурного техникера. Сообщаю, что мои подозрения не подтвердились — экспресс-диагностика показала, что его (мертвеца) внутренний мир в превосходном состоянии.

Покидаю фабрику спокойно и уверенно. Ни единым движением, ни единым жестом не выдавая, что творится у меня в голове.

Там — руины. Нас предали. Нас обманули.

Там — ярость. Мы найдем виновных. Мы отомстим.

Но сначала мне нужно прийти в себя.

Слишком много новых перфолент в моей голове.

* * *

Захожу домой в двенадцать семнадцать. Четыре часа до возвращения Зофьи с фабрики. И то при условии, что она не задержится, как задерживалась в последние дни.

Привожу себя в порядок. Переодеваюсь.

Чертовски хочется курить, хотя у меня давно нет легких, способных обработать сигаретный дым.

Чертовски хочется выпить виски. Я ничего не пил и не ел вот уже три года. Сами понятия о еде и выпивке были скрыты от моего сознания.

Всю дорогу я думал об эскапистах. Большинство из них были работниками фабрики. А значит, изобретенный мною механизм изоляции и автоматической очистки памяти давал сбой. Значит, я виновен в их уходе.

В их смерти. Точнее — в их окончательной смерти. Повторяю про себя снова и снова.

Сколько еще понятий отключили от нашего сознания, чтобы поместить в эту как будто добровольную изоляцию и заставить бежать по колесу?

Я направляюсь в кабинет, перебираю пластинки. Прикосновение к ним отчего-то вызывает душевную боль. Перебираю книги на полке и чувствую ярость. Маленькая библиотека, которую я так любил, — сродни моей памяти, выхолощенная и лишенная всякого намека на настоящую жизнь.

Взгляд в спину. Оборачиваюсь.

Снова мы вдвоем. Я и кошка. Сейчас, искупавшись в крови и воспоминаниях, я не способен выносить ее молчаливое презрение. Иду в спальню, завожу стим-станцию на интервал в четыре часа. Погружаюсь в сон.

* * *

Мой кошмар: кружусь с Зофьей в вальсе, но не чувствую ее тепла и не могу разглядеть ее лицо. Внезапно понимаю, что человек, вальсирующий с моей женой, — не я. Потому что я далеко, в сандинской пустыне; мой живот искорежен разрывной пулей. Рядом никого, только песок, который пробирается через рану в мою кровь, ползет по венам, окутывает сердце. Проваливаюсь в пустоту, открываю глаза. Я в отсеке, на стим-подзарядке. Афина сидит напротив и смотрит на меня желтым взглядом убийцы. Медленно встает, идет ко мне. Дергаю рычаг, чтобы отключиться от станции, но рычаг не поддается. Афина прыгает на мои колени, забирается на левое плечо. Ее невероятная тяжесть давит на сердце, заполненное песком, который вместо фрозилита качает в меня трансфузионная система. Афина шепчет мне в ухо, но я никак не могу расслышать ее слова. Тогда она тянется к моему горлу.

* * *

Открываю глаза. На часах шестнадцать тридцать две. Мне не нужно инспектировать комнаты, чтобы определить: Зофья еще не вернулась. Достаточно кошки, которая сидит напротив и смотрит на меня своими желтыми ненавидящими глазами. Очевидно, Афина просидела здесь все то время, пока я был на подзарядке. Может, решала, не перегрызть ли мне горло во сне?

Сон между тем, пусть и кошмарный, произвел целебное действие. Я видел лишь отголоски работы, которой все это время были заняты шестеренки в моей голове. Систематизация, каталогизация, анализ, синтез.

Я помню тепло рук Зофьи. Помню, как она порезалась, пробуя остроту лезвия моей полковничьей сабли. Помню красный цвет ее крови. Если бы она порезалась теперь, на месте пореза образовалась бы ледяная корочка голубого цвета. Такая же, какая покрывает сейчас костяшки моих пальцев.

Я помню наше первое свидание. Та самая набережная, которая снилась мне из ночи в ночь. Разумеется, никакого солнца и голубого неба. Тучи над Санкт-Винтербургом не расступаются никогда. И никогда не прекращается черный снег. Но моя нежность все та же. Как и моя любовь к Зофье.

Я помню ее концерты и турне и мое одиночество.

Я помню мою работу над проектом стим-зомби и ее одиночество.

Я знаю, что я не человек. Я знаю, что она не человек.

Я знаю слишком много.

Но остается чувство, что какого-то кусочка в этой мозаике недостает. Легкость пустоты на том месте, где должна быть еще одна шестеренка, чтобы как следует разогнался наконец механизм моей памяти.

Я все еще не знаю, что произошло на фабрике пять дней назад. Что за сила заставила обрушиться эту хрупкую конструкцию из домино.

Я все еще не знаю, кто стоит за этим грандиозным обманом. Мне видится темная грузная фигура карикатурного злодея, подсвеченная прожектором из-за спины, от чего образуется гигантская зловещая тень, накрывающая собою весь Андеграунд.

Скрип двери. Кошка тотчас срывается с места, чтобы приветствовать хозяйку. Жму на рычаг. Стим-станция нехотя отпускает мое мертвое тело. Но выйти навстречу Зофье не успеваю.

Они заходят. Зофья и… некто. Я знаю, что где-то в закоулках моей головы прячется его имя, но пока еще не способен его найти. На лице его с легкостью читаю признаки серьезных проблем в перфосистемах. Не уверен, что он хотя бы приблизительно понимает, где и с кем находится. Он одет в комбинезон унтер-техникера, слишком тесный для него — не сходится на груди, не прикрывает лодыжки и запястья. Я вижу свежие, не залеченные еще фрозилитовой регенерацией швы. Он оттуда, с фабрики.

— Вацлав.

Зофья улыбается мне своей улыбкой номер два. Это улыбка сомнения, чувства вины и покорности.

Зофья говорит:

— Понимаю, как странно и нелепо это прозвучит… Я знаю этого человека только пять дней. Ты, конечно, скажешь — ерунда, блажь. Но я чувствую, что и минуты не проживу без него.

На этот раз механизмы в моей голове готовы к удару и обрабатывают информацию без задержки и попыток отключиться от тела.

Память тотчас отзывается эхом на слова Зофьи. Мой кабинет в апартаментах на верхнем уровне Эдгар-По-Билдинг. Черный снег за окном. Приглушенный свет газовых ламп. Кошка Афина у меня на руках. Зофья садится на самый краешек вольтеровского кресла у камина. И говорит, говорит, говорит. Точно слова эти копились у нее в голове сжатым паром и усердно, не покладая букв, искали выход. Вот, нашли:

— Тебя не было так долго. Командировки, совещания, лаборатория. Я не могла этого выносить. А потом появился Байрон. Я знаю его всего несколько недель, и это были самые счастливые недели в моей жизни.

Байрон, вспоминаю я. Так его зовут. Юный летчик, герой войны, поэт и задира. Я встречался с ним дважды на каких-то приемах, где он, казалось, должен был выглядеть бледно и неуместно в своем поношенном мундире. Но Байрон всюду делался центром внимания и симпатий. Высокий, статный, с красивым, но асимметричным лицом — очевидный результат контузии, легко исправимый в наше время. Но он не исправлял, нет. Для него всякая память так же дорога, как и для меня. Еще кое-что общее: мы оба любим Зофью.

Зофья говорит:

— Нелепо обращаться к тебе с такой просьбой, но ты и сам понимаешь, что больше обратиться не к кому. У него… Святой Гибсон, я даже не знаю его имени… у него какие-то проблемы… В голове. Ты можешь это исправить?

Память отзывается эхом:

— Он тоже был на войне, получил контузию. Но уже совсем оправился. Я перееду к нему. Квартира на нижнем уровне… Я привыкну. А со временем все наладится. Ты великодушный человек, Вацлав, и все поймешь. В конце концов, мы давно не любим друг друга.

Эта фраза так же хлестко ударяет по мне из воспоминания, как ударила в реальности.

Взгляд туманится, я вновь теряю контроль над собой: механизм моей памяти лихорадочно ищет информацию, ключи к которой получил только что. У него (и у меня) нет никаких сомнений, что информация существует. Та самая недостающая шестеренка. Та самая недостающая катушка перфоленты.

— Вацлав?

Зофья совсем рядом, трясет меня за плечи.

Я говорю:

— Конечно, я помогу, милая. Но сначала вам обоим нужно подзарядиться.

Звучат ли нотки коварства в моем голосе?

Смотрю, как Зофья нежно подводит Байрона к моей стим-станции. Ласково усаживает в кресло, придает правильную позу. Задерживается на мгновение, глядя в его лицо. Когда-то так же она смотрела на меня.

Переключает рычаг. Сама устраивается в соседнем кресле.

Думаю: сейчас, когда они спят, самое время.

Самое время — что?

О, вариантов множество. Вот простейший: воспользовавшись бессознательным состоянием жены, стереть ее память об этом нелепом, нежданном госте. Ей ни к чему этот калека, босяк. Она будет с ним несчастна…

Кошка смотрит на меня с такой ненавистью, будто до последней буквы знает все мои мысли. Я смотрю на кошку. Безумная идея. Безумная и вместе с тем настолько закономерная, очевидная, что я, кажется, могу различить шестнадцатирядные паттерны, из которых она состоит.

Сегодня я уже изменил своим принципам. А кроме того, мой мир перевернулся с ног на голову. Вряд ли станет хуже, если я в дополнение ко всему этому нарушу данное жене обещание.

* * *

Я думал, Афина будет убегать и прятаться. Прежде она довольно успешно предугадывала мои намерения.

Но она сидит на месте, и выражение ее морды кажется мне удовлетворенным. Беру ее на руки. Несу в кабинет. Укладываю на стол, на ощупь изучаю загривок, пока не нахожу нужный позвонок.

Домашние мои очки не так хороши, как рабочие; это ничего. К счастью, кошачьи перфоленты того же размера, что и человеческие. Мне хватает одного взгляда, чтобы найти среди собственных перфолент Афины ту, что явно ей не принадлежит. Она и не спрятана, эта лента, наоборот, выставлена напоказ. Сматываю ее на одну катушку и тогда только замечаю, что лента не изолирована. К ней подключены штифты. И по состоянию транспортной дорожки видно, что за три года система перематывала ее бессчетное множество раз.

Захлопываю кошачий череп. Убеждаюсь, что Афина приходит в себя. Привычка.

Помещаю ленту в перфоскоп.

Я уже знаю, что там увижу. Что я сделал. Не знаю — как. Надеюсь, это был револьвер. И ярость, и слезы, и отчаянье. Мне не станет легче, я не смирюсь, но смогу понять.

Жадно приникаю к окулярам.

Вот он я, жалкий, искалеченный войной и бесчеловечными экспериментами во славу кайзера. Древний старик в свои сорок пять. Уже мертвый, но не понимающий этого.

Вот она, моя молодая, живая и бесконечно прекрасная жена. Последняя нить, удерживающая меня от окончательного падения в бездну. Такая ненадежная.

Запах миндаля из моих кошмаров. Я чувствую его так же остро, как в тот момент, когда подсыпал цианистый калий в ее бокал.

Не револьвер. Не ярость. Не отчаянье. Яд и холодный расчет.

Иду по усыпанному осколками полу. Поднимаю тело Зофьи, несу в лабораторию. Все делаю сам. Каждая шестеренка нынешней Зофьи, каждый ее сустав, вал, перфолента прошли через мои руки.

Очищаю ее память от Байрона, как кайзерская пехота методично зачищает захваченные санд-аламутские города.

Неделю обдумываю все нюансы и детали проекта «Андеграунд».

Мне нужно финансирование, и я посвящаю в свои планы Герберта Стерлинга, воплощение порока и лжи. Он в восторге от моей изобретательности. От моего беспощадного коварства. От моего бездушия. Все те качества, которые так ценит в людях этот дряхлый дьявол. Стерлинг лично модернизирует мой проект будущей фабрики, внося жесткие, но очень прагматичные правки. Без стеснения подсчитывает будущую прибыль.

Пока люди Стерлинга готовят подземные тоннели Санкт-Винтербурга, я инспектирую морги. Выбираю тела тех, кто составит мне компанию в загробном мире. Кто станет опорой и обслугой моего маленького фальшивого счастья.

В течение месяца сплю по два часа в сутки, горстями глотаю амфетамины, чтобы в оставшееся время готовить выбранные тела к посмертию. Вскрытие, потрошение, фаршировка, трансфузия, механизация памяти.

Герберт присылает мне помощников. Это не жест симпатии и доброй воли, а простейший расчет. Кто-то должен будет контролировать работу фабрики после моего добровольного заточения в Андеграунде.

У всех, начиная с Зофьи, я стираю лишние, не отвечающие моим замыслам воспоминания и знания безвозвратно. Какое двуличие!

Данные из собственного мозга считываю еще при жизни, тщательно контролируя процесс. Не меньше недели трачу на изучение памяти и изоляцию тех ее фрагментов, которые могут помешать мне насладиться безоблачным счастьем. Слишком бережно отношусь к каждой частице своего разума, чтобы уничтожать их безвозвратно.

Неожиданно, еще живой, но уже готовый к смерти, узнаю о настойчивости, с которой Байрон ищет мою пропавшую жену. Попытки добиться встречи со мной. Телефонные звонки. Детективы, нанятые на последние кроны.

Это заставляет меня задуматься о запасном плане. Кто знает, не откопает ли Байрон информацию о моем проекте. Каждому будущему жителю Андеграунда устанавливаю незаметную программу-триггер и дубликат перфоленты с незначительным, но определенно моим воспоминанием. На этой же перфоленте спрятаны в шестнадцатирядных паттернах ключи активации тех частей моей памяти, которые я изолировал. Это аварийная кнопка. О чем я думал в этот момент? Неужели всерьез считал, что можно вот так запросто вынырнуть из блаженного неведения, устранить помеху и вновь окунуться в безоблачную жизнь?

Каждый день захожу к Зофье, которая все это время остается без сознания. Рыдаю, обнимая ее колени. Целую холодные руки и заливаю их слезами. Боль содеянного разрывает меня на куски. Только амфетамины и неясный свет в конце тоннеля — мой рай на земле, мой Андеграунд — не позволяют мне окончательно сойти с ума.

В один из таких моментов меня посещает мысль: кто знает, какая случайность может активировать воспоминания, которые, как мне кажется, я надежно изолировал? Все, что касается смерти моей жены и проекта «Андеграунд», я переписываю на отдельную ленту. Долго думаю о хранилище. Люди слишком ненадежны. Еще менее надежны обыкновенные тайники.

Ответом становится Афина, которая, как и я, скорбит о хозяйке и приходит ко мне за лаской и утешением. До этого момента я даже не думал, что кошку тоже следует пригласить в посмертие.

Это последнее воспоминание. О том, что произошло дальше, можно судить разве что по результату. Почему я не изолировал перфоленту, а вместо этого приговорил Афину к знанию, которое не мог вынести сам? Неужели, как всякому грешнику, мне нужен был свидетель?

Я не знаю.

И впервые в жизни не хочу знать.

* * *

Возвращаюсь в спальню. С минуту смотрю на мирно спящих жену и ее любовника. Это невозможно, но мне кажется, что левая рука Зофьи слегка сдвинулась, чтобы быть ближе к Байрону. Откуда это все — эта нежность, любовь, отчаянная, безрассудная? Я вычистил Байрона из головы Зофьи, каждую крупицу его, каждую тень. Как он пробрался туда снова?

Я не знаю. И не хочу знать.

Афина вскакивает на колени Байрону и сворачивается клубком. Глаз не закрывает. Следит за мной. Без былого презрения, но и без симпатии, которая, я помню, когда-то была у нас с ней взаимной.

Странно было бы ожидать иного — обрывки моей исповеди наверняка развеяны по всей ее перфосистеме. Нелепо искать прощения у кошки, но больше искать его не у кого.

Открываю черепную коробку Байрона. Люди Стерлинга оказались бездарными учениками. Автоматически, почти не задумываясь о сути того, что делаю, перенастраиваю, исправляю, лечу. Почти случайно, сам того не желая, просматриваю несколько лент, но только недавних. Старые воспоминания перемещаю осторожно, точно сапер — сандинские не разорвавшиеся снаряды. Не хочу видеть живую Зофью глазами ее любовника. Слишком хорошо понимаю теперь, на что способен. И не люблю повторять ошибки.

Узнаю, как долго и кропотливо Байрон искал ее, свою Зофью. В газетах писали, что мы с ней отбыли за океан. Он не верил. В газетах писали, что она дала концерт на передовой, вдохновляя отборные войска кайзерства перед атакой. Он не верил.

Он поверил, когда после смерти Стерлинга (Стерлинг умер, надо же — чувствую смутное удовлетворение) всплыла информация об Андеграунде. Он пытался пробраться сюда живым — безуспешно. Тогда он посетил нотариуса и составил документ, в котором недвусмысленно завещал свое тело Андеграунду, после чего аккуратно вскрыл вены в ресторане «Сеятель ветра».

Узнаю, что произошло пять дней назад. В лентах нет информации, как и когда именно увидела и узнала его Зофья. Пришлось ли ей предварительно вырезать его внутренности или зашивать его начиненное металлом тело? Ясно только, что с конвейера она забрала его уже после установки перфосистемы, но еще до процедуры очистки. Я вижу картинку только с момента активации Байрона. Зофья укладывает на конвейер нагую женщину. Это Луиза, та самая Луиза Манн, которую так упорно пытался найти ее муж Анатоль. Она отключена и отправляется в цех очистки памяти. Что ж, теперь они с Анатолем почти равны. Как Зофье удалось все это провернуть? Победить программу автомеха, которая предписывала находиться строго на рабочем месте и добросовестно выполнять свои обязанности. Пойти на преступление. Отключить Луизу. Вывести с фабрики нелегала так, чтобы этого никто не заметил… Никто, кроме Сибиллы Жерар.

Зофья прятала его в дальнем тоннеле, каждое утро отводила к общественным стим-станциям. Каждый вечер возвращала в укрытие. Очевидно, надеялась, что хаос в его голове утрясется сам собой.

А потом решилась прийти ко мне.

Чего ей стоило все это?

Я не знаю и не хочу знать.

* * *

Я, который так любил все знать и понимать, оставляю вопросы в прошлом.

Мне не нужны, как бывало прежде, все ответы.

Мне нужен один, и я знаю, где его искать.

Но сначала нужно завершить кое-какие дела.

Я не идеалист и понимаю, что, единожды получив в свои руки оружие или технологию, люди с верхних уровней никогда от них не откажутся. Огромный механический монстр запущен, и даже если передушить всех, кто стоит у его штурвала, на их место придут другие. Смерть Стерлинга ничего не изменила. Наверняка на военной кафедре Винтербургского технологического уже готовят специалистов — проектировщиков, ремонтников, монтажников, мемористов. Специалистов, которые совсем скоро развернут мобильные фабрики на передовых и станут раз за разом поднимать павших солдат и возвращать их в строй.

Я не могу спасти всех.

Но есть люди, которых я, лично я, втянул в это отвратительное посмертие.

У меня есть три пути.

Первый: оставить все как есть. Эта мысль мне невыносима. Я вспоминаю о фабричных работницах, которым приходится сортировать трупы, препарировать их, купаться в крови и желчи, выслушивая при этом насмешливые реплики живых охранников, не имея ни права, ни возможности ответить, — и на месте каждой из них мне представляется Зофья.

Второй: я могу убить всех нелюдей, которых создал. Это не будет даже убийством, технически они давно мертвы. Это несложно. Но я вспоминаю веселый смех Сибиллы Жерар, доверчивое лицо Лето, влюбленный взгляд Зофьи…

Я выбираю третий путь.

Всю ночь провожу в операционной на центральной площади. Лихорадочно пишу программы, вычитываю, исправляю, переписываю набело. К утру все готово. С помощью перфоратора делаю ленты-эталоны. В идеале нужен тест на живом (мертвом) человеке, но на это нет времени.

В шесть двадцать утра возвращаюсь на фабрику. Полчаса уходит на перенастройку автомеха. Вставляю эталон-ленты, даю команду на производство дубликатов.

Через час третья смена покинет фабрику и получит новый набор перфолент с новыми рефлексами, новой информацией и механизмами осознания этой информации.

Через час первая смена выйдет на работу. И вместо программы, предписывающей им покорность и трудолюбие, люди войдут на фабрику пусть мертвыми, но свободными и полными достоинства.

Я не знаю, чем это закончится.

Грядет ли революция стим-зомби или мертвые смогут договориться с живыми? Принес ли я войну в самое сердце Санкт-Винтербурга? Проклянут ли меня потомки навеки или имя мое исчезнет из этого мира вместе с моим сознанием?

Вся моя жизнь, в том числе посмертная, — медленное падение в бездну, из которой мне никогда уже не выбраться.

Давление пара ослабевает, и контроллеры в моей голове бьют тревогу. Безудержно крутятся перфоленты с инстинктами и рефлексами, штифты бьются в истерике, требуя немедленно подключиться к стим-станции.

Я надеюсь уйти по тоннелю так далеко, чтобы меня не успели найти.

Я надеюсь узнать ответ на свой последний вопрос.

Карина Шаинян. Что ты знаешь о любви

Когда Лешка поднялся на сопку, поземка уже превратилась в настоящий буран; ветер, злобно завывая, отвешивал тяжелые ледяные оплеухи, и Лешка привычно вжимал голову в плечи. В горле бился болезненный ком, предвещающий ангину: весь подъем дышать получалось только ртом. От холода нос намертво забило, из него текло, и приходилось вытирать рукавом противную соленую корку, намерзавшую над губой. Лешку почти сдувало с лысой вершины, где росла единственная кривая лиственница; но этот же ветер смел с каменистой почвы снег, и можно было, не опасаясь тут же провалиться по пояс, снять слишком длинные, взятые на вырост лыжи.

А еще буран надежно скрывал от случайного взгляда из долины. И без того тщедушный и неприметный, сейчас Лешка казался и вовсе чем-то несущественным — не живой мальчик, а бессмысленное темное пятно, мелькающее сквозь пургу. Может, бревно, может, пятно мазута, а может, и вовсе ничто, дырка в ткани холодного пространства. Лешке это подходило.

В хорошую погоду небольшая долина, изъязвленная нефтяными скважинами, была видна с сопки как на ладони. Но сейчас снежные заряды то и дело полностью скрывали буровые из виду, словно чья-то нервная рука теребила многослойный тюль. Лишь на секунды становилась видна заваленная сугробами чаша между сопками, и вдоль нее — ровный строй нефтяных качалок, похожих на неуклюжих головастых динозавров, связанных черной веревкой дороги. Казалось, они идут куда-то, неторопливо и неотвратимо, как само время, что превратило их кровь в нефть. Идут и качают головами: как жаль, как жаль, как жаль. И вот их снова задергивает серая снежная пелена.

Но Лешке не нужно было видеть — он и так знал направление. Он вытащил из рюкзака части Машины и присел на корточки. Свежие рубцы на ягодицах натянулись (скажи спасибо что я снял пряжку щенок), заставив болезненно зашипеть. Пришлось повозиться, но в конце концов Машина встала прочно и надежно; ее раструб смотрел строго на буровую. Лешка стащил варежки, чтобы подкрутить винты. Руки на ветру мгновенно заледенели и потеряли чувствительность, но движения были привычные, много раз отрепетированные дома, и Лешка справился быстро. Снова посмотрел на качалки. Где-то там сейчас вкалывал отец, погребенный в сплетении труб и рычагов, перепачканный нефтью, занятый самой грязной работой. Потому что (для вас с матерью из шкуры вон лезу хоть бы спасибо сказал) чистую и интересную эти халявщики подгребли под себя. Но Лешка все исправит. Очень скоро эти гады превратятся в обычных людей — только в отличие от честных буровиков вроде папы (что ты знаешь о любви козявка) в людей совершенно бесполезных. Ведь работать они не умеют. Умеют только руками помахивать да языками чесать… Очень скоро. Для начала — на папиной буровой, а потом, может… Так далеко Лешка не заглядывал. Для начала — на папиной буровой.

Он придумал Машину для себя. Только для себя, ничего такого. Но это было давно. До теста. До… (неси ремень быстро) До всего.

Оставалось последнее. Лешка вытащил из кармана складной нож. Сталь была такой холодной, что пальцы липли к лезвию. Он уже примерился резануть по ладони, но в последний момент передумал и, ежась, задрал толстый рукав. Порез на ладони заметят, а так рану можно будет прятать под свитерами и рубашками — так же, как он прячет первую. Лешка глубоко вздохнул. Безнадежно, мелькнула паническая мысль. Ничего не получится — слишком большое расстояние, слишком много людей. Просто разбери Машину и уйди, не позорься. Ничего у тебя не выйдет и выйти не может.

А что, если получится, а? Что, если Машина все-таки сработает?

(угробить меня хочешь гаденыш)

Ты хоть знаешь, как она работает? Да, твердо ответил себе Лешка. Превращает в обычных людей, и плевать мне, как именно.

Не думая больше, он полоснул ножом по руке и занес ее над Машиной. Черная, как нефть, дымящаяся на морозе кровь медленно закапала на сплетение проводов. Чтобы не видеть этого, Лешка снова стал смотреть на долину. Вой ветра почти заглушал шипение крови на раскалившейся проволоке, порывами донося запах горячего железа и горелой пластмассы. Но больше ничего не происходило, и качалки-динозавры все шли и шли сквозь буран чинной чередой, шли бесконечной, неумолимой цепью, вгоняя в транс.

А потом в мире что-то сдвинулось, и первый динозавр остановился и поднял голову, озираясь.

Машина сработала.

* * *

В двери громко заскрежетал ключ. Взвыл сквозняк, неся запахи тающего на обуви снега. Холод лизнул босые ноги. Лешка поежился и торопливо шепнул:

— Все, пока, папка с вахты пришел.

— А по математике… — жалобно прохрипели на том конце провода. Лешка положил трубку. Он постарался сделать это как можно аккуратнее, но телефон все равно предательски звякнул.

Лешка быстро огляделся: на столе открытый учебник и тетради, кровать аккуратно заправлена, никаких кружек с чаем или, не дай бог, крошек. Портрет деда, который Лешка все время задевал плечом, висит идеально ровно, и дед смотрит прямо на внука, испытующе и с легким отвращением. Как будто знает… Лешка похолодел: полуразобранная Машина стояла прямо посреди комнаты. Из ее электрических потрохов предательски торчал отцовский паяльник. Теряя драгоценные секунды, Лешка задвинул ее ногой под кровать. Совру, что задали, подумал он. За инструменты все равно влетит, но хотя бы не придется объяснять…

Он осторожно вышел в коридор. Отец тяжело ворочался у дверей, огромный и неуклюжий в своем толстом тулупе, валенках, шапке-ушанке. Лицо все еще закутывал шарф, и из слоев шерсти и меха торчал только кривой переломанный нос, малиновый с мороза. Снег лежал на плечах отца ровными пластами, и на мгновение Лешка задохнулся от ужаса: в который раз показалось, что это не папа, а мертвяк с синим замерзшим лицом. Злобный, разъедаемый ненавистью мертвяк, давно влезший в шкуру отца, неподвижный, опухший мертвяк, которого Лешка видел уже не раз, хоть тот и прятался. Под вонью сивухи скрывались запахи гнили и нефти — черной, холодной и маслянистой. Пол под ногами качнулся; Лешка с усилием вдохнул, и морок развеялся. В ноздри ударило почти зримое облачко родного, привычного духа курева, железа, въевшегося в кожу машинного масла, несвежих после смены носков.

Лешка слегка перевел дыхание и шевельнулся.

— Болтаешь? — спросил отец, разоблачаясь. — Папку встретить неохота? А ну иди сюда… — Он широко расставил руки.

Лешка деревянно обхватил отца за поясницу. Уткнулся лицом в колючий свитер, вкусно пахнущий потом и соляркой. Все было хорошо. Сегодня — все будет хорошо… Шерстинки свитера почти касались глазного яблока, вокруг них дрожали радуги, и в этом мутном ореоле плавала, будто отделенная от всего, дверная ручка с висящим на ней (скажи спасибо что я снял пряжку) ремнем, широким, светло-коричневой кожи, с потертостью там, где раньше крепилась пряжка, и двумя темными пятнами (смотри до чего ты меня довел гаденыш) по краю. Лешка моргнул, и ремень расплылся в бледном сиянии. Горячая жесткая ладонь взъерошила волосы; отец похлопал Лешку по спине, отстранил легким толчком:

— Ну, развел телячьи нежности. Что делаешь, двоечник?

— Уроки учу, — пробормотал Лешка.

— Уроки — это правильно, старайся, нам с мамкой… А что там за секретные переговоры?

— Миха болеет, звонил спросить, что за… — Лешка осекся, но было уже поздно.

— Это который Миха? Способный ваш, что ли? Что ж он сам не узнал?

— Ангина у него… — прошептал Лешка.

— Раз такой способный, мог сам узнать, способностями своими, а не одноклассников отвлекать… — Отец оттолкнул Лешку и принялся стягивать потемневшие от растаявшего снега валенки. — Смотри мне… У нас в семье халявщиков нет и не будет, ясно тебе?

Он тяжело протопал на кухню. Лешка покосился в комнату — не торчит ли из-под кровати Машина — и покорно потащился следом. Отец тяжело опустился на табурет, потер ладонями лицо.

— Устал я, — сказал он. — Бездельники эти… им бы только руками помахивать да языками чесать, чистоплюям. Вон вчера говорю этому: в третьей скважине давление опять падает, может, пошевелишь уже булками, э? Колдани маленько, чего тебе стоит, у нас план горит, всей бригаде премию срежут! А он, с-с-с… сволочь, юлит все, чистенький такой: ах, ах, этот пласт недавно стимулировали, сами понимаете, усердствовать нельзя, так и до прорыва доиграться можно… А я им: так на то вы и специалист, чтобы…

Лешка поежился и, спрятав руки за спину, скрутил пальцы в дули — так, на всякий случай. Так учили: «…при ударе закрыть глаза, принять защитную позу, сохранять спокойствие. Ожидать помощи специалистов». Не поможет, конечно. Ничего страшнее прорыва быть не может. Прорыв — это когда разрушается сама основа мира, и не знаешь, что реально, а что — нет. Вода оборачивается ядом, земля хватает за ноги, а по улицам ходят голодные мертвецы. Ты можешь превратиться в мышь или стать оболочкой для злого духа…

А отец изливался, заводясь все сильнее:

— Еще и прикалывается, падла… Мол, не стоит часто тревожить души уважаемых динозавров. И все хихикает, а сам в костюмчике, чаек перед ним с лимоном, у бездельника… Вот, говорит, начальство прикажет — тогда встряхнем, а так — извините… Взять бы гада за шкиряк да носом в землю! — Отец грохнул кулаком по столу, и ложка в любимой маминой кружке с маками жалобно звякнула. — Мало их мне на работе, еще и домой названивают…

Вот сволочь Миха, по морде бы ему дать, способному, подумал Лешка. Подставил со своей математикой… Все они гады.

— Мы руками работаем, вот этими, ясно? — Отец развернул задубелые ладони. На линии жизни темнело коричневатое маслянистое пятно. — У нас в семье халявщиков нет! Смотри, наберешься от этого, шкуру спущу!

Лешка помотал головой.

— Ты ж знаешь, па, я не халявщик, — еле слышно выговорил он.

(знаю ты тоже из этих не смей мне врать лживый засранец неси ремень)

— Михе своему скажи, чтоб не названивал, нечего.

Лешка заторможенно кивнул; отец решительным жестом развернул газету и скрылся за ней. Кажется, пронесло на этот раз. Страх слегка отступил, и Лешку затрясло от ярости. Если бы этих гадов-чистоплюев не было, отец приходил бы домой в нормальном настроении. Если бы Мишка не названивал… если бы… если бы им с отцом не мешали. Лешка старается изо всех сил, из шкуры вон лезет — а что толку, если любой чудак на букву эм может все испортить?

— Вот же гады, — пробормотал отец. — Что творят! Порчу б на них наслать, на козлов…

— Сволочи! — поддакнул Лешка, но все зря: из-за газеты донеслось только раздраженное хмыканье. Он тихонько вздохнул.

— Мать твоя где? — спросил отец, не отрываясь от статьи.

— На работе.

— Чаю мне налей…

* * *

К счастью, Миха перезвонил, когда отец был в душе — Лешка слышал шум воды и громовое фырканье.

— Так что по математике задали? — прохрипел он.

— Слышь, Миха, у меня папка ругается. Ты лучше не звони больше.

— Ладно… — недоуменно просипел тот. — Так что…

— Ты не понял, что ли? Батя щас опять орать будет. И вообще, чего ты сам не узнаешь, ну, как вы там умеете? Слабо, что ли?

— Ты дурак? Нельзя же…

— Сыкло ты.

— Сам такой. Ну, Леха, ты мне друг или портянка?

— Да что ты прицепился? — сдавленным фальцетом взвыл Лешка и тут же перешел обратно на шепот: — Все равно ты в следующем году в спецкласс уйдешь, это все знают…

— Ну и что? И вообще ты, может, тоже уйдешь, — возразил Миха. — Теста ведь еще не было, ты ж не знаешь…

— Что?! — пискнул Лешка и покосился на Машину. На шее испуганно забилась жилка. — И вообще хватит уже. Тебе хорошо, а у меня папка орет…

— Да иди ты со своим папкой.

Лешка послушал короткие гудки и бросил трубку. Будто в ответ в ванной затихла вода; послышались шумные вздохи и монотонное гудение — отец напевал что-то, вытираясь. Похоже, настроение у него наладилось.

Лешка сжал зубы и раскрыл тетрадь по математике. В носу щипало, и сдавленное горло болело — как будто это у него, а не у Михи, была ангина.

У меня есть Машина, подумал Лешка, бессмысленно пялясь на страницу. Машина… До теста осталось два дня. Надо решаться.

И он впервые подумал о том, что черный и блестящий, как нефть, раструб из глянцевого скользкого картона можно обратить не только на себя.

Накануне их предупредили: кто опоздает — допущен не будет. К самому важному в жизни событию надо относиться ответственно. Девять — число силы, рубеж, до него все — дети, а после… Вслух этого, конечно, не говорили, и учителя твердили как заведенные, какие прекрасные профессии можно освоить без всяких способностей, но все знали. Лешка знал — потому что знал его отец. Мир делится на чистоплюев, которые катаются как сыр в масле, и честных работяг, которые мучительно тянут лямку, и это — несправедливо. Но если уж приходится выбирать…

Лешка не торопился. Просто не пойти он не мог: у отца была пересменка, и сейчас он слонялся по квартире, держась за сердце и приволакивая ноги. В такие утра он бывал хуже, чем пьяный: на дне глаз, накануне налитых бессмысленной злобой, плескался ужас, как будто отец догадывался о мертвяке. Совершенно невыносимо было видеть эти глаза. Даже подумать было страшно о том, чтобы остаться дома. А просто прогулять — позвонят родителям, и опять же… Лешка посмотрел на часы: ага, тест уже пять минут как начался. Маловато.

Он замедлил шаги, усилием воли заставляя себя не спешить: под утро ударил мороз, и Лешка едва чувствовал пальцы на ногах. Вчера… вчера было так же. Он сидел и смотрел в черное нутро Машины, и — ничего не происходило. Ничего. Лешка прислушивался к себе, ища изменения, но чувствовал лишь покалывание в отсиженных ногах. Вязкая тишина была, как скважинами, источена множеством мелких звуков. В верхней по диагонали квартире цокала когтями по паркету болонка. В нижней девочка-первоклашка, имени которой Лешка не знал — вот еще! — дважды сыграла на пианино гамму, сбивчиво, одним пальцем, а потом крышка инструмента захлопнулась, и по пятиэтажному дому еще долго бродил угасающий звон. За стенкой храпел сосед-пенсионер. Кто-то кашлял — кажется, вообще в соседнем подъезде. Из-под двери несло холодом. От перегретой Машины — жаром. И — ничего не происходило. Ничего.

Холод уже пробрался под пальто, высасывая силы. Собственное тело казалось Лешке легким и прозрачным, как лед. Пришло в голову, что это тоже выход: просто дать морозу сделать свое дело. Лешка представил, как стоит на узкой тропинке, протоптанной в заваливших школьный стадион сугробах, — твердый и звонкий, как только что принесенная в дом новогодняя елка. Но все-таки недостаточно твердый: вот подлетает ворона и, хрипло каркнув, погружает стальной клюв в живот, а он все стоит, и снег лежит на плечах ровными пластами, так же как лежал на папином тулупе… да ведь кто-нибудь обязательно стукнет папе… Лешка вообразил, как отец гонит его домой, понукая тычками в шею, у всех на глазах, и ему захотелось сжаться в комок, чтобы никто не мог увидеть его лица — и самому никого не увидеть. Все узнают, что он натворил и что будет дальше. Ремень (ты что еще выдумал щенок) со свистом обовьется вокруг обледенелого бедра, и сначала Лешка ничего не почувствует, вообще ничего, кроме обжигающего холода, кожа будто онемеет, а потом придет боль и вместе с ней — крик, и отец занесет руку для следующего (совсем обнаглел издеваться над отцом а ну заткнись) удара.

Лешка, корчась от едкого как щелочь стыда, потер занемевший нос варежкой и нога за ногу поплелся дальше. Еще минуты три — тогда уж точно не пустят, и до весны проблема решится. Весной будет второй тест — для тех, кто болел или еще почему-то пропустил. Три месяца — целая вечность, за это время Лешка что-нибудь обязательно придумает. Зря он надеялся на Машину. Глупо было воображать, что он сможет сделать (думаешь ты здесь самый умный) такую сложную штуку.

Заснеженный школьный двор, залитый сереньким утренним светом, был пуст — только стоял у ворот неприметный автобус. Наверное, из-за теста, подумал Лешка: мало ли… Он сунулся было к главному входу и остановился: тест проходил в малом крыле, спецкорпусе. Лешка еще ни разу там не был — не пускали, да не очень-то и хотелось. Он с ненавистью посмотрел на сияющие чистотой окна. Никогда он туда не перейдет. Не будет он учиться с этими чистоплюями. Гады они все и халявщики.

Лешка решил постоять еще минутку — чтобы уж точно не пустили — и вздрогнул, заметив движение у стены главного корпуса. Под окном учительской, сжимая у горла воротник пиджака, скорчился на морозе длинный рыжий старшеклассник в пальто нараспашку. Нос его уже успел полиловеть. Уши пылали от напряжения.

Старшеклассник выпрямился и отпрянул. Почти сразу же заскрипела дверь главного входа, и Лешка обреченно замер, уже видя мысленным взором, как на крыльцо выдвигается монументальная фигура завуча. Но вместо этого в дверях показались двое в форме. Между ними шел бледный до синевы Сережка Юрин из десятого «А», известный на всю школу хулиган и отличник. Следом, нервно потирая руки, бежал директор. Лешка шагнул было назад, но тут же понял, что начальству сейчас не до него.

— Что случилось? — робко спросил он у старшеклассника, который, отступив от своего наблюдательного поста, с преувеличенным вниманием рассматривал какую-то точку за горизонтом. Тот покосился на автобус — Сергея уже усаживали; лицо директора, крутившегося рядом, походило на смятую пыльную тряпку. Рыжий возбужденно взмахнул красными, покрытыми цыпками руками и тихо затараторил:

— Да говорил я ему — плюнь ты на эту фифу, мало ли телок в школе, и посимпатичнее есть, тебе любая… ну, это. Не-ет, влюбился он, понимаешь. А она — ни в какую. Ну, он и заплатил Борьке, тому, кривому, из десятого «М». За приворот. Борьку еще вчера того. Неправомерное применение в личных целях, статья…

— Во дурак… — изумился Лешка. — Из-за девчонки…

Старшеклассник, очнувшись, окинул его взглядом и скривил веснушчатую физиономию.

— Что ты знаешь о любви, козявка, — с добродушным презрением процедил он, но внезапно пригнулся и, как нашкодивший кот, метнулся к дверям.

— Кононов! — прогремел голос завуча, и Лешка втянул голову в плечи. — Да как же ты умудрился опоздать?!

— Я… я погреться заходил, в магазин, — выпалил Лешка. — Меня теперь не пустят, да?

— А ну бегом…

* * *

Класс в малом корпусе ничем не отличался от обычного, разве что казался просторнее: большую часть парт из него вынесли. Лешка почувствовал укол разочарования. Он сам не знал, чего ожидал — то ли какого-то особого шика, то ли сверкающих, загадочных артефактов в шкафу, — но увидел только портреты на стенах, ничем не отличимые от портретов писателей в классе русского языка. Даже физиономии у них были одинаковые — серьезные до оскомины и большей частью бородатые. За тремя столами под доской (тоже самой обыкновенной) сидели учителя. У одной из училок, блеклой, будто застиранной, глаза были красные и заплаканные. Наверное, класснуха этого Борьки, догадался Лешка.

Среди учительниц возвышался толстый дядька с красным круглым лицом и носом-кнопкой. Он казался смутно знакомым — будто Лешка видел его однажды, давным-давно. Но память подсовывала только ряд шкафчиков с нарисованными фруктами. На Лешкиной дверце — пухлая бледная груша; рядом с ручкой — царапина, похожая на летящую птицу. «А теперь, дети, кто сумеет сделать этот кубик красным, тот получит конфетку…» У дядьки — целый пакет «Мишек на Севере»; рот Лешки наполняется слюной, он почти чувствует восхитительный вкус шоколада. В голове жужжит от напряжения, как будто туда засунули трансформатор. «Ну-ка, Лешенька, попробуй позвать гномика. Постарайся». Еще одна конфета. И еще одна. Незнакомый дядька сияет, как масленый блин.

Лешка сидит за столиком спиной к двери и смотрит в темное окно. Пахнет хлоркой и молочным супом. Последняя конфета жжет карман. Каждый раз, как дверь в группу открывается, пенка в Лешкиной тарелке морщится от сквозняка. Он не оборачивается. Если не оглядываться, тот, кто открыл дверь, может оказаться наконец мамой.

Вечность спустя так и происходит.

Еще одну вечность спустя Лешка протягивает конфету отцу. На голубой обертке проступили жирные пятна, аккуратный брусок превратился в бесформенный ком, но Лешка изнемогает от гордости. Тяжелая рука обрушивается на затылок, обрывая сбивчивый восторженный рассказ, и «Мишка на Севере» падает (а ну быстро убери намусорил) на пол.

— Кононов, спустись с небес на землю, — недовольно окликнула завуч, и Лешка вздрогнул, очнувшись.

— Кононов Алексей… — Толстый дядька радостно потер руки, будто предвкушая что-то приятное. — Как же, помню, помню… Ну, приступим.

«Я придумал Машину, — подумал Лешка, с отчаянной наглостью глядя толстому в глаза, — теперь вы меня не приберете». Он думал о Машине упорно, будто творил заклинания, и они сработали: на красной роже все явственнее проступали разочарование, недоумение, а потом — веселый, злой интерес. Маленькие светлые глаза цепко щурились, и от этого взгляда у Лешки зудел лоб. Толстяк азартно сыпал одно задание за другим, кивал с видом заговорщика, когда Лешка снова проваливался, и выдавал новую задачу. «У меня есть Машина, — думал Лешка, — а ваши тесты — чушь собачья».

— Сергей Иванович, — взмолилась наконец завуч, показывая глазами на часы, и толстяк разочарованно откинулся на спинку стула.

— Что ж… — пробормотал он. — Зря.

Лешка молча пожал плечами.

* * *

Утренний мороз сменился крупным, пушистым, почти теплым снегом, и Лешка шел не спеша, то и дело поддаваясь искушению высунуть язык, чтобы поймать снежинку. «Вот и все, — билось в голове, — вот и все, вот и все». В портфеле лежала официальная бумага с кучей граф, подписей и печатей, но самый главный штамп был огромным, четким и красным, как кровь. «Специальные способности отсутствуют». Нет у него способностей, полный ноль. Получилось. Получилось. Ликования не было — только болезненно-приятное чувство опустошенности, будто Лешка наматывал круги по школьному стадиону под окрики тренера, пробежал целых десять километров, а теперь наконец остановился и знает, что бежать больше не придется. В их семье нет и не будет халявщиков, и бумажка в портфеле подтверждала это на все сто.

Надо будет разобрать Машину, думал Лешка, а то засекут еще — объясняй. Теперь (он хороший) отец будет меньше злиться. Лешка доказал, что он свой. Полный, абсолютный магический ноль. Никакой не халявщик.

Мама была уже дома — жарила рыбу. По квартире неслись вкусные запахи, и Лешка почувствовал, как сводит от голода желудок. Наконец-то они поужинают все вместе. И отец будет улыбаться, подшучивать над Лешкой и класть ладонь маме на коленку.

Лешка вымыл руки, вошел на кухню, сдерживая торжествующую улыбку. Мама бросила на него быстрый, какой-то испуганный взгляд и отвернулась к плите. Отец читал; зная по опыту, что открывать рот в такие моменты не стоит, Лешка тихо присел на табуретку, ругая себя. Мог бы сразу нырнуть в комнату — отсиделся бы, пока не позовут ужинать. А теперь и не уйти.

— Здороваться тебя в школе не научили, — не отрываясь от газеты, заметил отец.

В горле мгновенно пересохло; Лешка неловко дернул головой, но промолчал. Все шло как-то не так.

Отец отложил чтиво и включил радио. Треск помех заглушил шипение рыбы на сковороде; отец, ворча, принялся вертеть ручки настройки. «…достижения, — просипело радио. — По предварительным данным, спецспособности выявлены у двадцати трех процентов школьников нашего района, что на полтора процента…» Отец раздраженно выкрутил звук до нуля.

— Мог бы рассказать родителям, как прошло, — сказал он, по-прежнему не глядя на Лешку. — Чего отмалчиваешься?

Лешка старательно состроил покаянное лицо (не сдал — это нехорошо, ну, официально ведь — нехорошо) и тихо выдавил:

— Завалил.

В глазах отца что-то мелькнуло — удовлетворение? нежность? сочувствие? — и тут же исчезло, будто захлопнулась стальная заслонка в просвете трубы. Мама шумно вдохнула; ее плечи поднялись, будто она пыталась спрятаться.

— Завалил? — тихо повторил отец.

Лешка кивнул и несмело улыбнулся.

— Ты говоришь мне, что завалил основной тест, да еще и лыбишься при этом? Ты, видно, очень доволен, что мне теперь до смерти придется вкалывать на буровой, а ты будешь сидеть у меня на шее?

— Я… — прошептал Лешка, одолевая страшную боль в пережавшемся горле. — Я не… Что?!

— Ты знаешь, о чем я. — Отец несколько секунд буравил Лешку взглядом, а потом отвернулся и взял газету. — Не думал, что ты нас настолько ненавидишь. Я, конечно, знал… От тебя ни слова, ни улыбки не дождешься, и от рук ты шарахаться начал, еще когда пешком под стол ходил… Я думал — ладно, ну, не любит меня сын, не всем дано, переживу. Но не знал, что ты на такое способен…

Главное — не плакать, сказал себе Лешка, не плакать, иначе будет хуже. Он молча соскользнул с табуретки. Ремень висел где обычно — на дверной ручке, все такой же потертый, отполированный там, где его сжимали отцовские руки, с двумя темными (сам виноват смотри что натворил) пятнами по краю. Прикасаться к нему не хотелось, и Лешка ухватил его двумя пальцами. Кожа казалась какой-то скользкой, и Лешка подумал, что не донесет ремень до кухни — уронит. Но он донес — и молча протянул отцу.

— Что это? — безразлично спросил тот.

— Ремень, — прошептал Лешка, уже понимая, что случилось что-то страшное, что привычный ужас остался позади, и его несет в глубины нового, еще неизведанного кошмара.

— Убери это, бездарь, — все так же бесцветно проговорил отец и потер сломанный нос. — Ты мне не сын больше.

* * *

В мире что-то сдвинулось, незримая рука отдернула занавеску бурана, и динозавр, годами думавший, что он — нефтяная качалка, остановил свой вечный ход и поднял голову, озираясь.

Машина все-таки сработала. Лешка громко всхлипнул, задохнулся ледяным воздухом и, захлебываясь соплями, с размаху опустился на мерзлую землю. У него получилось. А самое клевое то, что они даже не замечали этого. Им казалось, что ничего не происходит. Но сила уходила из их рук и слов, и потоки энергии, что гнали нефть из-под земли, становились неуправляемыми, и (при магическом ударе закрыть глаза принять защитную позу сохранять спокойствие ожидать помощи специалистов) их больше некому было контролировать.

Динозавр посмотрел на сопку. Он был мертвый. Он был мертвый очень давно, его морду покрывала блестящая черная пленка, и гниющая плоть стекала с костей. Лешка снова всхлипнул. Несколько бесконечных секунд они с динозавром смотрели друг на друга, а потом взвыла сирена, и в мире не осталось места ни для чего, кроме ее оглушительного, все заполняющего рева. Мертвый динозавр шагнул прочь из колонны, к которой был привязан навеки, и расплескался на вагончик черной удушающей жидкостью. Другой ударил хвостом — и опора ЛЭП, празднично разбрасывая синие искры, начала крениться на ладный кубик здания администрации. А сирена все ревела; от этого рева зудели кости и лезли из орбит глаза, и казалось, что буровая рушится беззвучно, как в немом кино. Лешка чувствовал запах разложения. Его зрение невозможно обострилось; из черной, наполненной нефтью ямы там, где еще недавно стоял вагончик рабочих, высунулась и тут же исчезла чья-то белая до синевы рука, и тогда Лешка, не слыша себя, впервые за многие годы разрыдался в голос.

Теперь он мог вернуться (не знал что ты меня так ненавидишь) домой. Разобрать Машину, превратив ее в невинную груду радиодеталей. Отнести на помойку ремень. Или сжечь его. Или порезать на кусочки, бросить в унитаз и сходить сверху по-большому.

А потом будет темное утро, тоскливый вой бурана, от которого дребезжат стекла, и Лешка с мамой станут слушать радио — не отменят ли уроки, и их, конечно, отменят, объявят штормовое предупреждение. А потом позвонит Миха и по секрету скажет, что никакой это не шторм, а выброс на буровой, его предки в курсе, — как будто кто-то еще не догадался, ха! Скажет, что там, конечно, все разворотило, и до города долетело, но мертвяков остановили на полпути, так что ничего страшного. Мама не пойдет на работу, и они сядут рядом и станут смотреть, как за окном мечутся снежные тени, похожие на динозавров, и мама, конечно, поплачет (развела нюни заткнись сын смотрит), но совсем чуть-чуть. Лешка откуда-то знал, что плакать она будет совсем недолго. И — Лешка вдруг заржал как сумасшедший и пнул дурацкую, глупую, не нужную больше Машину — он отыщет толстого дядьку и выпросит у него разрешение на пересдачу, потому что его идиотская Машина не делала обычных людей — она всего лишь на несколько дней блокировала способности, и сейчас…

Человек не смог бы увидеть тени миллиарды лет как издохших динозавров, вселившиеся в качалки.

Сирена захлебнулась и смолкла. Лешка высморкался, вытер изгаженную руку о землю, царапая пальцы ледяными комьями глины, и, все еще всхлипывая, заковылял вниз. Голова его была легкой и пустой, как наполненный гелием воздушный шар.

* * *

— Мальчик…

Мужик в форменной куртке вывалился из чудом уцелевшего вагончика прямо на Лешку, и тот шарахнулся, сдавленно вскрикнув. Здесь, внизу, тоже был буран — но черный. Где-то на краю долины полыхала нефть, ветер нес клубы жирного дыма, воняющего мертвечиной. Но запах разложения был не самым страшным: от заблеванного Лешкиного воротника несло куда хуже; несколько минут назад он выбросил куртку, но это не помогло. Во рту стоял вкус желчи. Мертвяк был хилый и разлился маслянистой лужей от прикосновения, но того, что Лешка успел увидеть, хватило. Чувствуя, как от одного воспоминания желудок снова скручивают спазмы, он ткнул пальцами мужика, но тот не рассыпался. Давя подступающую панику, Лешка скрутил фигу, и тут мужик ухватил его за рукав.

— Мальчик, как ты сюда… а, не важно, потом. Сам бог тебя послал, сейчас мы это…

Лешка досадливо вырвался из его хватки и нервно огляделся. Отец где-то рядом. Лешка чувствовал его. Чуял. Его челюсть ходила ходуном от ужаса, волосы стояли дыбом, но он чуял, что отец здесь, и Лешка должен был… Если только отец еще жив — Лешка сумеет его вытащить. Сумеет. Он дернулся вперед, но железные пальцы вцепились в его плечо.

— Повторяй за мной, быстро… не понимаю… у всех разом… ты должен справиться, мальчик, у тебя получится, повторяй: тхедол сонсгоод…

— Тхедол… — Слова застряли у Лешки в глотке. Из снега и дыма выступила, пошатываясь, кряжистая фигура. Руки болтались, как у огромной обезьяны, в маленьких глазах застыла ненависть. Кончик переломанного носа шевелился, будто принюхиваясь к блестящей черной жидкости, сочащейся из пор. Редкие волосы слиплись в чешую. Челюсти были челюстями тираннозавра.

— Не обращай внимания, он уже… повторяй! — крикнул мужик в форме.

— Тхе…

Белые и твердые, как вареные яйца, глаза с кошмарным плеском повернулись к магу, и по лицу отца прошла легкая судорога отвращения. Лешка сложил руки на груди и выпятил челюсть. Чистоплюй. Привык командовать. Вон рожу нефтью перемазал — небось не нравится.

— Да я хоть уповторяюсь, не поможет, — процедил он, глядя в глаза отцу… или тому, что от него осталось. За отцовской спиной маячили тени мертвых динозавров.

— Прекрати придуриваться! — фальцетом крикнул мужик. — Я вижу, кто ты, мальчик. Повторяй! Это остановит… Здесь еще остались живые, им еще можно… что ты за человек такой… — В его голосе послышались слезы, и Лешку укололо удивление, ощущение страшной, непоправимой неправильности, — мелькнуло и вылетело из головы, унесенное черным жирным ветром. — Повторяй, я приказываю! — крикнул маг. — Тхедол…

(не знал что ты меня так ненавидишь)

— У нас в семье халявщиков нет, — проговорил Лешка, не чувствуя губ, стряхнул с себя мгновенно ослабевшую руку мага и шагнул вперед.

Отец прижал его к обтянутому свитером животу. От колючей шерсти несло застоялым табачным дымом и мертвыми зверьми. Шерстинки вонзились в глазные яблоки, вокруг них задрожали маленькие радуги слез, и Лешка с силой обхватил отца за поясницу.

(мертвые динозавры ремень пахнет нефтью как сильно пахнет нефтью ключ в замке он пришел спрятать Машину у нас халявщиков не будет)

(мальчик повторяй тхедол сонсгоод повторяй повторяй повторяй)

(что ты знаешь о любви козявка)

Отцовские руки ласково обхватили его голову.

— Тхедол сонсго…

В Лешкиной шее хрустнуло. Что-то сдвинулось, разрывая ткань реальности, и мир закончился.

Людмила и Александр Белаш. Видела я страну добрую, светлую

Там, где кончается земля и начинается Атлантика, жил сержант Шон Мэлони.

Как многие ирландцы — вроде нас с вами, — он любил Бога, святого Патрика и виски. Между милкой и бутылкой всегда выбирал вторую, хоть каждому католику известно, что алкоголь придумал сатана.

Но мы тут не будем спорить, что нас губит — бабы или выпивка. Мой рассказ — о том, как сержант Мэлони лишился Царства Небесного.

Правда, старая ведьма миссис О’Хара, что держит бакалейную лавочку, имеет на сей счёт собственное мнение. Она что ни скажет, всё наперекор. Её послушать, так и Папа Римский — протестант.

Эти О’Хара всегда знались с нечистым. И если б старая карга не помогала унимать зубную боль, мигрень и женские хворобы, общество давно бы попросило её собирать манатки и валить куда подальше.

Однако не затем мы собрались, чтоб перемывать кости местным старухам. Речь у нас про Шона Мэлони.

Шон носил чёрный мундир гардая и фуражку с бляхой, но мало-помалу спивался. Форс держал — таки полицейский, — но сивухой от него разило даже против ветра, не помогали никакие мятные таблетки.

Службу он справлял как полагается — ловил воров, браконьеров, разнимал буянов в пабе. По должности — куда денешься против устава? — гонял и самогонщиков. Само собой, приглядывал за шельта. Если кто-то из бродячего народа баловался конокрадством, они тут не заживались. Домашним дебоширам сержант вежливенько разъяснял, что руку на женщину может поднять только последняя свинья. Порядочный ирландский парень свою даму сроду не обидит, коль скоро венчался с ней в церкви и клялся быть вместе в горе и в радости, пока не разлучит их Бог, аминь. А ручонка у Шона была о-го-го, и убеждать он умел.

Он мог пропустить воскресную мессу, если гонялся за каким-нибудь ворюгой, но потом всегда каялся перед отцом Руни.

В ту пору наши ребята били англичан и в Ольстере, и в самой Англии. Кое-кто раньше воевал с наци на стороне союзников, и такие опытные парни обучали патриотов. А тренировались они здесь, в холмах Коннемары. Если доносились выстрелы с болот, мы делали вид, что ничего не происходит. Шон тонко отличал, что грохнуло — дробовик или винтовка, и знал, когда идти по следу, а когда лучше посиживать в участке. Малый он был с понятием, что говорить.

Служил бы себе дальше под хмельком, но случилась одна история, и вся судьба сержанта опрокинулась как лодка в шторм.

Так слушайте!

* * *

Графство Голуэй — невысокие горушки, поросшие вереском, угрюмые просторы торфяных болот, луга и голубые россыпи озёр.

На краю графства, лицом к океану, лежит Коннемара. Дальше на запад — только солёная вода до самого Нью-Йорка.

Цивилизация на краю Ирландии жмётся к берегу, чтоб не увязнуть в торфяниках. Здесь пекут хлеб в кастрюлях, обложенных горящим торфом, а узоры на свитерах служат местным, чтоб опознавать утопших рыбаков.

Летом, в сезон, американские ирландцы приезжают сюда полюбоваться изумрудными пейзажами, вдохнуть воздух забытой родины, устроить регату. Потом настаёт осень, и Коннемара коченеет под секущими дождями с океана.

От посёлка до посёлка — пустые мили трясины и бугристого неугодья, лишь торчат на косматых холмах обелиски-менгиры, зловеще каркают вороны и воет сырой ветер. По кочковатым полям бродят, как бледно-серые призраки, знаменитые коннемарские пони, переступая через каменные стенки межевых оград. Не людные это места и не людские. Сюда, на крайний запад, гнал и ссылал Кромвель ирландских католиков со словами «В ад или в Коннемару!».

Иной раз так ненастье закрутит по осени, что впору носа не высовывать из дома. Дождь хлещет, холодрыга адская, ветер насквозь пронизывает, среди дня темень будто вечером. Как раз в такую богомерзкую погоду здесь гонят первач — ветер разгоняет дым от самогонного котла, а сумерки скрывают искры из трубы.

Но Шону пришлось вылезти из полицейского участка и ехать на болота, где в низине меж холмов его ждал труп.

Нашли тело браконьеры, братья Класки, на чём охота и закончилась. Лучше сразу доложить Мэлони. Он парень свойский, однако за молчание по делу о покойнике наверняка вызверится, потом штрафом за дичь не отделаешься. Может и до тюряги довести.

Выехали на труп вместе с коронером, подоспевшим из Ан-Клохана. Пока добрались, дождь усилился, но, как известно, смерть и роды не выбирают погоды. Машины рыли колёсами дёрн и бурую грязь. Чтоб после не вытаскивать их тросом, дальше двинулись пешком, оставив тачки с включенными фарами.

Порывы ветра били дождём по плащу, выдувая дух виски из Шона. К концу пути сержант почти что протрезвел и осмотр места происшествия вёл с привычной чёткостью.

— Вот и консервы нашлись, — вытряхнул он из дерюжной сумки на траву полдюжины фунтовых банок с бобами.

— Кража? — не оглядываясь, коронер продолжал изучать лежащее ничком худое тело в грязной рубахе.

— Вчера миссис О’Хара заявила о пропаже.

Брезгливо морщась, коронер перевернул покойницу на спину. Тяжёлые слипшиеся волосы отпали в сторону, открыв костлявое лицо воскового цвета.

— Довольно молода. Лет тридцати.

— Не из здешних шельта, — присмотрелся Шон. — Весь бродячий люд в приходе я знаю. Вроде ран нет?..

— Голова, рёбра и руки-ноги на ощупь целы. Крови нигде не видно. Отправлю к судебному эксперту, пусть займётся. На глаз — либо чахотка, либо истощение от голода. Брела-брела, свалилась, да так и осталась.

— Хм… Подкрепилась бы бобами…

— Теперь её не спросишь, что да почему. Падала лицом вниз, значит… — Коронер поднял глаза к вершине холма, где, накренившись, торчали три мегалита — словно столбы, подпирающие тучи. — Там есть, где укрыться?

— Укрытие не здесь. Мы уже прошли — был поворот к баракам торфяных рабочих. Сараи старенькие, но ещё стоят.

«Пусть он сам бараки инспектирует, — решил коронер. — Моя забота — внезапная, необъяснимая, насильственная или неестественная смерть. А нежилые строения, что на отшибе, — места тёмные. Сунешься, а там боевики республиканской армии обедают. Хорошо, если к столу пригласят, а вдруг нет?»

— Отсниму её ещё разок. Когда твои с трактором подтянутся?

— Будут, — убеждённо кивнул Шон. — Лэму О’Лири надо за прицепом съездить, по пути в паб зайти, согреться на дорожку. Опять же, он всем должен рассвистеть, что на болоте бабу голую нашли. Жениться ему пора.

— Сам-то когда по второму разу?..

— Как Уна, другой такой не будет.

— …да и жить по старинке в участке, поди, надоело.

— Привык.

Еле слышно щёлкнула вспышка фотоаппарата, запечатлевая мёртвое лицо, залитое холодной дождевой водой. Капли стекали от остекленевших глаз к вискам.

— Похоже, она вообще не здешняя, — вглядывался Шон. — Волос золотистый, черты лица тонкие. Наши другие, а эта… на леди похожа.

— Этаких леди в туберкулёзной больнице — пруд пруди… — Коронер сплюнул в сторону. — Голодранка!

— Ты хорошо посмотрел? Колец, серёг, цепочек нет?

— Какое там!.. Босота. Худая — одни кости.

При виде её необутых ног Шона невольно пронимал озноб. Ходить босиком по болотам в дождь — бр-р. Нагнувшись, он подсветил ступни покойницы ручным фонарём. Затем потёр между пальцами край её насквозь мокрой рубахи.

— Волокиты с ней не оберёшься, — брюзжал коронер, под прикрытием капюшона пытаясь раскурить отсыревшую сигарету. — Отпечатки пальцев, опять фото во всех ракурсах, обмер, особые приметы… Не иначе, в морге до Рождества проваляется, пока бумаги сходят в Дублин и обратно. То-то радость будет хоронить её в мороз… Тьфу! — Сигарету пришлось выкинуть.

— Она не шельта, — распрямился Шон.

— Как не бродячая? Еле одета, без обуви, вдобавок воровка…

— Посмотри на ноги. Пятки грязные, но гладкие, не намозолены. Обувь носила. Рубашечка её — не из дешёвых. Лён или плотный шёлк. И ещё — табор шельта от посёлка к западу, на полуострове. А она шла в глубь болот, на восток, где никого бродячих нет. Непонятно мне всё это…

— Может, беглая, из приюта для падших?

— Если воровать консервы лучше, чем жить в приюте, то из приюта надо драпать без оглядки. Даже без ботинок.

Невдалеке послышалось фырчанье трактора — Лэм О’Лири с тележкой явился.

— Ну, удачно загрузиться. Бобы я заберу, вернуть владелице. А с Лэмом осторожнее — он парень-жох, счёт накатает с точностью до пенни. За всё про всё — подъём тела, саван, выгрузка, потраченное время, газолин и моральный ущерб. Фунта три набежит верняком. Молчи про чахотку — он и за неё потребует.

— Саван?

— Ладно, брезент. Тут к гадалке не ходи, скажет: «Новый брезент осквернили, прошу возместить». До суда дойдёт.

— Экие вы в Бале-Коныле людишки корыстные!..

— Поживи здесь, сам таким станешь. Ну, посуди — с рыбой туго, торф выбран, живём с одних летних туристов. Пока!

* * *

Вернувшись в участок, Шон приложился к фляжке, подкинул торфа в печурку — плащ просушить, самому обогреться — и сел строчить рапорт. В двух милях к востоку от Бале-Конылы найдено тело неизвестной женщины, возрастом примерно… с участием коронера… отправлено в Ан-Клохан… при теле обнаружено шесть банок с консервированными бобами, которые…

Тощища. Но хоть дело о краже закрыть можно. Главное, чтоб старая О’Хара банки опознала.

А на ум нет-нет, да приходила та несчастная, чей путь оборвался у холма с торчащими камнями.

«Бедолага. Жить бы да жить… такой красивой. Надо позвонить в приют к монашкам, выяснить — не было ли побегов. Если женщина оттуда, значит, они там на «падших» сильно давят — грех, блуд, кайся, кайся вечно… Может, их бы лучше утешать да наставлять. Грехи сладки, девчонки неопытны, поддадутся парню, он хоп, и умотал, а она тут оставайся с животом, всем на презрение. Хотя эта была не из молоденьких. Постарше Уны».

Вспомнив Уну, потянулся к фляжке.

Когда рапорт дозрел, плащ почти высох, а снаружи смерклось дочерна. Осенью рано темнеет, с каждым днём всё раньше. Лавочка миссис О’Хара была шаг шагнуть — через улицу.

Старуха куковала в одиночестве, уже готовилась вывесить табличку «Закрыто».

— Добрый вечер, мэм! Вам надо опознать имущество…

— Здравствуй, Шон Мэлони, — неприятным голосом отозвалась лавочница. Сжатые губы, дряблое лицо, блёклые глаза за стёклами перевязанных суровой ниткой очков — с каким-то враждебным выражением. Похоже, старуха не в духе — с чего?..

Вылез из-под прилавка и её толстый котище Томас — здоровенный, чёрный, с белыми лапками и грудкой. Какая ж ведьма без кота?

— Вот, банки.

— Наслышана о ваших с коронером подвигах.

— Служба, мэм.

— Она была мёртвая?

— Уже когда Класки нашли её. Бездыханное тело, иначе не скажешь.

— У холма Трёх Столпов, так?

— Под ним, в низине.

— И еда была при ней?

— Всё в целости.

— Лучше б она с улицы зашла, — молвила старая, продолжая сверлить Шона злыми глазами. — Попросила бы… Но, вишь, гордая… Все они гордые… Умрут, а не попросят!.. Я отзываю заявление о краже. Сделай запись в своей книге — Ройзин О’Хара отзывает, и так далее.

— Как хотите, мэм. Дело всё равно будет автоматически закрыто…

— Сделай это сегодня! — выкрикнула она. — До полуночи! Иди и сделай это сейчас. Да, и забери бобы себе. Они не мои.

— Но таки банки денег стоят… — чуть растерялся Шон.

— Я к ним не прикоснусь. Отнеси на холм, оставь там, — продолжала лавочница с непонятным ему пылом. — Это не твоя и не моя еда.

Потом, осекшись, миссис О’Хара негромко спросила:

— От чего… умерла та женщина? Что сказал коронер?

— Чахотка… или голод. Это правда — выглядела она как в год голодомора.

— И ни одной банки не тронула… — Старая лавочница на миг закрыла лицо ладонями, потом выпрямилась. — Ступай, порви мою бумагу. Но помни, Шон Мэлони, — за едой придут. Упаси тебя Господь съесть хоть один боб.

«То ли я хлебнул лишку, то ли она. — В недоумении сержант вышел из лавки и услышал, как за ним запирают дверь на ключ. — Что старая несла?.. Похоже, бабке пора в богадельню, из ума выжила… Надо присматривать за ней. Вдруг подпалит лавку вместе с собой, так и весь дом полыхнёт».

Впрочем, памятуя о славе рода О’Хара, банки он на всякий случай положил в шкафчик на кухоньке. Все участки, построенные в давнюю пору создания ирландской полиции, имели нужный минимум удобств — такие строения предназначались и для службы, и для житья.

* * *

Мрачно бушевала погода, ветры и дожди рябили гладь бесчисленных озёрец Коннемары.

Ушёл по почте и бесследно канул рапорт о неизвестной женщине с болот.

Временами Шон вспоминал её иссохшее лицо, белое с желтоватым оттенком. Из обители покаяния сестра-секретарша по телефону ответила, что все их подопечные на месте.

Однажды утром, когда небо прояснилось, Шон поехал к торфяным баракам. Как договаривались, его ждали бойцы-республиканцы.

— Патронов немного, — молвил Шон, передавая им тяжёлые коробки, — зато раздобыл два армейских бинокля.

— Хорошие гостинцы, сержант, — крепко пожал ему руку командир. — Скоро отправимся на север. Слушай, здесь становится опасно. Дозорные видели фигуру на холме, у трёх камней. Мы скрытно поднялись туда, но этот тип искусно маскируется и исчезает раньше, чем мы подберёмся. Не замечал чужих в Бале-Коныле?

— Приезжих не было. Может, братья Класки шалят? У обоих шалопутов башка с присвистом, с них станется.

— Этих мы знаем, они носят нам то-сё по мелочи. И ходят парой, а там маячил одиночка. Разберись, Шон, будь добр. Мы не хотим ни слежки, ни шумихи.

— А женщину, бродягу, вы не замечали? Босая вроде шельта, в серой рубахе.

— Где?

— Подтяни дозорных, командир. Просто совет по дружбе. В Коннемаре складки местности, — Шон показал рукой волнистые холмы, — сделаны как нарочно, чтоб подкрадываться.

На обратном пути он свернул к Трём Столпам, как их высокопарно назвала старая Ройзин.

«Может, пещера? Холм — курган, внутрь ведёт лаз… Прикрыть дёрном — и входа как не было».

Подъехав к знакомой низине, намётанным взглядом Шон тотчас заметил нечто странное и остановил машину.

По жёстким побуревшим травам, озираясь, брела девчонка лет десяти, с непокрытой головой, в серой рубахе ниже колен и босая.

Сержанту тотчас представился новый длинный рапорт и нудные переговоры с отделом опеки при совете графства. Потому что в округе не числилось беглых или пропавших детей; это Шон точно знал по оперативным сводкам. Даже грязная детвора шельта жалась ближе к табору или сидела по кибиткам.

«Тут что, мёдом намазано? Почему сюда собираются все босоногие?»

Пока вылезал из машины, девчонка вопросительно смотрела на него. Шону вспомнились россказни о долине Гленн Болькан, куда-де как зачарованные тянутся со всей Ирландии изгои и умалишённые. Вернее, тянулись. Электрошок, психушки и химические препараты положили этому конец.

«А теперь их в Коннемару повело?.. Боже упаси. Одну уже нашли, вторая хоть живая».

— Девочка! — позвал он, стараясь говорить приветливо. — Что ты тут делаешь?

«Припустит наутёк как мышь — лови её в одиночку».

Отчего-то ирландцы не любят гардаев. Должно быть, это пошло с тех времён, когда Гарда носила шлемы английского образца. Поэтому свыше строжайше предписано вести себя вежливо, предельно корректно, пока не настанет момент выворачивать руки.

— Я ищу маму, — тонко и жалобно ответила девчонка. — Ты видел, куда ушла моя мама?

Спрашивал Шон по-гэльски. Ответила она с древним выговором, который лишь в диких горах услышишь. Жизнь нет-нет, да напомнит, что тут гэлтахт — затерянный мир языка королей и героев.

— Я сержант Гарды, Шон Мэлони. Наверняка ты замёрзла, тебе надо согреться. Поедем со мной в посёлок. Там попробуем разузнать о твоей маме…

Вблизи девчонка оказалась тонкокостной, с волосами цвета хлеба. Глазища большие, иззелена-серые. Она не выглядела вконец исхудавшей, только смотрелась бледно и вела себя растерянно. Волосы её спутались, рубаха кое-где была запачкана землёй.

— Ты королевский воин? — спросила она с надеждой.

В её речи было нечто жутко старомодное, даже сама манера выговаривать слова. Уж на что Коннемара — замшелая глушь и чёртов угол Зелёного острова, но и тут есть места, куда, похоже, мотоцикл не заезжал и радио не дотянулось.

«А вдруг, — подумалось Шону, — кто-нибудь как спрятался при Кромвеле в болота, так с тех пор и таится, четыреста лет не высовываясь?..»

— Гарда Шикона, Стража мира, — чётко назвал он свою службу. — Я охраняю здесь порядок. Со мной ты будешь в безопасности, я никому не дам тебя в обиду.

— Моё имя — Куу, Небесная Луна.

— Отлично, Куу. Садись в машину, я включу печку. Хочешь есть?

— Очень. — Глаза девчонки заблестели, будто к носу её поднесли блюдо с горячей, дымящейся картошкой, политой мясным соусом.

После секундного колебания она забралась в салон авто, на место рядом с водителем, поджала ноги и натянула подол рубахи пониже. Со знакомым знобящим чувством Шон заметил, что ступни её белые с синевой. Она мелко дрожала.

— Сейчас будет тепло.

В «бардачке», вместе с заветной фляжкой, он возил коробку с сэндвичами из придорожного кафе. По всему видно было, что Куу жутко голодна, но вела она себя как маленькая леди. Не набросилась на еду будто волчонок — аккуратно развернула вощёную бумагу, откусила краешек булки, прожевала, потом ломтик помидора, потом веточку укропа, кусочек говядины…

Шон понял, что с ним нет воды. Ни минералки, ни термоса с чаем. Только виски. Настоящий проклятый ирландец.

Когда завёлся мотор, она вздрогнула и сжалась, но совладала с собой.

— У тебя в повозке так хорошо…

— Куу — это звучит. А твоя фамилия?

— Куу Светлых Покоев.

«Здорово. Самое то, что ищут в картотеках. Вся розыскная контора Дублина будет мне рукоплескать. Небесная Луна Светлых Покоев. Рост, вес, цвет глаз и волос, особые приметы — босиком. Да, сэр. Говорит по-гэльски, как древний бард. Я её понимаю через слово. Осмелюсь предположить, родом из беженцев семнадцатого века, с той разницей, что шельта пустились кочевать, а эти зарылись в землянку. Или в школе безумцев начались каникулы, вот её и выпустили погулять по Коннемаре. Или переполнилась долина Гленн Болькан, они оттуда разбегаются. Так точно, сэр. Нашествие полоумных. Я давно подозревал, что оно началось, но до наших краёв лишь сейчас докатилось».

Скромно слопав большой сэндвич, Куу чуток сомлела и начала клевать носом. Глаза её слипались, она прикрывала зевоту ладошкой. Грязные ступни и голени девчонки заметно порозовели, будто в них вернулась кровь. На подъезде к участку она уже дремала, свернувшись на сиденье.

Пришлось, предварительно отперев дверь, заносить её внутрь на руках, так её сморило от тепла и сытости.

Это не осталось незамеченным. В Бале-Коныле ничего нельзя скрыть от соседей. Но чтобы так настойчиво ломиться в дверь участка — на это способна одна миссис О’Хара.

— Тс-с, мэм. Здесь спит ребёнок.

Второпях выскочив из своей лавки, старая Ройзин не забыла повязать седую голову платком — коннемарцы знают толк в приличиях, — но насчёт её душевного здоровья сержант вновь засомневался. Её разодрало шуметь прямо с порога:

— Ты соображаешь, что делаешь, Шон Мэлони?!

— Да, мэм. Подобрал девочку и пытаюсь предотвратить её ангину. Или воспаление лёгких. Она насквозь простыла, шляясь по болотам босиком. Похоже, она маленько не в себе.

Прикрыв входную дверь изнутри, миссис О’Хара зашептала, словно её могли подслушать с улицы:

— Ты слепой или тупой, сержант? Я была о тебе лучшего мнения.

— Спасибо. Извините, но чем я вас прогневал? Я где-то нарушил устав Гарды? Укажите, в чём именно.

— Ох. Ты подбираешь у Трёх Столпов — я угадала? — девочку ши, тащишь её в полицейский участок, укладываешь спать на нарах для алкашей, накрываешь своим одеялом — и после этого уверен, что всё будет в порядке?

— Ши?.. Мэм, поздно читать мне сказки о господах из холмов. Я седьмой год в Гарде, это здорово лечит от всяких заскоков. Ши, сиды, эльфы — не по моей части. Я вижу, что у девчонки зуб на зуб не попадает, а ноги посинели. Меры я принял. Имеете предложить что-то ещё? Если нет — до свидания. Здесь я хозяин.

Миссис О’Хара устало опустилась на стул, до блеска истёртый сотнями задов. Возможно, стул помнил день, когда объявили независимость Ирландии.

— Вот кто хозяйка, — показала она на Куу, сладко спящую в открытой камере-клетке. — А мы с тобой простые смертные, сынок. Старая вдова и молодой вдовец. Бобы сохранил?

— А то.

— Разогрей и корми её, когда проснётся. Бобы, фасоль — их природная пища.

— …Вдобавок я должен сообщить о ней по инстанции. Таков порядок.

— Есть вещи похуже колдовства, — согласно покивала Ройзин. — Например, служебный зуд. Ну а что дальше?

— Я нёс её. Она настоящая, живая, — убеждал Шон то ли лавочницу, то ли себя. — Съела мой сэндвич. А если завтра закашляет, жар начнётся, мне придётся вызвать доктора. Какие ши, мэм?

— Боюсь, у нас она — последняя. Они исчахли там, в Светлых Покоях, — горестно качала головой миссис О’Хара. — А что болеют, так у нас одна порода. Они тоже от Адама, только раньше появились, до изгнания из рая.

— Похоже на ересь, мэм. Преподобный отец Руни не одобрил бы…

— Пусть его. Речь-то о судьбе, не об ангине. Для ши нет греха и спасения. Им не суждены ни пекло, ни блаженство, у них своё место. Сдаётся мне, их туда звали, а они всё цеплялись за землю, не хотели уходить… И вот дождались до беды. Мать унесло, а эта одинокая осталась. С ней совсем худо будет. Не поднимется, не долетит — мала, слаба… Так и растает. Ветер порхнёт, и ни пылинки не останется… Ах, Куу, Луна Небесная, что нам с тобой делать?..

Старая бормотала, сокрушалась, а в сердце Шона всё сильнее и глубже закрадывались подозрения.

Впрямь ли миссис О’Хара — ведьма, или её навестило старческое слабоумие, но найдёныш с болот не укладывался в полицейские понятия.

Ши.

Они же сиды, туаты или, по-английски, эльфы. Тайные лорды земель и вод.

«Сержант Мэлони, мысли логично. Ладно, они были. Потом вымерли. Их изгнал святой Патрик, или просто их время прошло. Поэтому мы их не видим. Положим, у нас, на краю земли, парочка ши уцелела… Мать «унесло»? Ройзин видней, таки это она ведьма, а не я. Мы имеем на руках девчонку, предположительно ши. Какие твои дальнейшие действия в таком случае?»

— Ей что-то угрожает, миссис О’Хара?

— Она исчезнет. Совсем.

— Ну, еды-то ей хватит…

— Вряд ли девочка долго протянет на нашей еде, в нашем воздухе. Её мир — холм.

— Тогда вернуть туда… в Три Столпа. Пока я её не зарегистрировал, — здраво предложил Шон, осознавая, что городит сущий бред.

— Там пусто. Исчезнет в холме или тут, раньше или позже — всё равно.

— Но есть же способы помочь ей? Я полагаю, вы как сведущая женщина…

— Говори уж прямо — ведьма. Можно окрестить, тогда её судьба станет людской. Но нужно, чтобы она сама захотела.

— М-да… Боюсь, преподобный Руни заартачится. Только представьте, мэм, — мы приведём Куу в церковь и всё расскажем. Если его кондрашка не хватит, он нам расхохочется в лицо, и только. Опять же, кого попало не крестят. У ребёнка должна быть метрика, родители… А тут? Поди докажи ему, что она законнорожденная.

— Да хоть бы и докажем… — вздохнула Ройзин. — Наши порядки — не для ши. Куда её потом отправят, понимаешь?

Шон понимал. Безродным сиротам один путь — в промышленное училище, под начало суровых монахинь. Кайся и вкалывай, кайся и вкалывай…

«Девчонку там затуркают до… я не знаю, до чего. От подземелья в холме всё отличие, что живая».

Внезапно Шону стало стыдно за страну.

«Что, если в самом деле к нам явилась ши? И как встречаем?.. Сэндвичем, нарами в клетке. Баландой и карцером в промышленной школе. Тьфу, до чего ж мы опустились!»

Из детских книжек ему вспомнилось о ши — «Самые красивые, самые изысканные в одежде и оружии, самые искусные в игре на музыкальных инструментах, самые одарённые умом из всех, кто когда-либо приходил в Ирландию…».

А теперь? Мать-ши, умирая с голоду, бредёт в холм, накормить дочку крадеными консервами…

— Вы правы, мэм, — не вариант. Другие есть?

— Считай, нет. Только сменять судьбу на жизнь.

— Это как?

— Свою жизнь на её судьбу. Тогда, глядишь, и унесёт её… а вот куда, нам не дано знать, сынок. Может, потом узнаем, когда сами отправимся… — Миссис О’Хара поднялась, кряхтя и потирая поясницу. — В общем, корми, ухаживай. Делай что должен. Если спросить захочешь, я рядом. Приводи её мыться ко мне, к вечеру воды нагрею.

* * *

Шон занимался стряпнёй, когда из двери донеслась протяжная, звонкоголосая песня проснувшейся Куу:

Видела я страну добрую, светлую,

Нет там обмана и ложь неведома

Там обитают — мне так сказали —

Те, кто покинул землю печали.

Там тени ласковы, ночь не страшна,

Там золотая кошка гуляет…

И хотя пела она на языке королевских бардов, которые давно стали землёй, каждое слово было понятно и отдавалось в душе Шона переливами струн арфы.

— Славно поёшь, Куу, — похвалил он её, входя с тарелкой бобов. — В хоре отца Руни ты стала бы главной. А вот и обед! Выбирайся из клетки. Прости, что не нашёл тебе лучшей постели.

Уговаривать девчонку не пришлось, её ложка так и замелькала. Глядя, как она уписывает бобы, Шон невольно забыл, что там накаркала старуха. На щеках Куу появился румянец, отдых и тепло шли ей на пользу.

— Видишь ли, я тут переговорил с одной знающей особой… К слову, она прислала тебе чулки, ботинки и большую шаль — вроде пальто с пуговицами вам не по нутру. Так вот эта дама считает, что твоя мама отбыла куда следует.

— На восход или на закат? — спросила Куу, погрустнев.

— Лучше спросишь у неё самой. Вечером она ждёт тебя купаться. У неё есть кот…

— Кот! — Её глаза, потускневшие было, вновь оживились.

— Он тебе понравится. Знаешь, детка, рядом с тобой мне становится жаль, что я один на казённой квартире живу — да хуже, на рабочем месте. Так уж сложилось… Есть чай, будешь пить?

— А можно мне попросить молока?

С изумлением Шон отметил, что за день даже не понюхал виски.

— Хоть пинту. Сейчас согрею.

— Ты возвращайся поскорее, мне с тобой лучше.

«Надо было с самого начала, как вселился, кошку завести, — запоздало жалел Шон, вливая молоко в кастрюльку. — Она бы с Томом спелась и котят мне принесла. Дом без ребёнка или кошки — значит без любви и радости…»

Но и в разговоре, и в молчании душу гнела забота — как быть дальше? Рапорта он не писал, в Ан-Клохан не звонил, а ведь придётся, сколько ни оттягивай.

Поднося Куу чашку дымящегося молока — с куском сливочного масла, горло смягчить, — он глянул на улицу поверх занавески. К лавке Ройзин опять кто-то идёт. Ишь, зачастили. Будто у всех разом позаканчивались сахар, крупы и приправы. Коннемарцы народ жутко любознательный, и чего сами не узнают, спросят у соседей. А где новостей почерпнуть, как не у бакалейщицы?

«Интересно, о чём Ройзин с ними говорит?.. Публика у болот живёт дремучая, всем им бабки на ночь одни сказки пели. Что шельта от посёлка на восток не бродят, все лучше меня знают — на то есть разведка в лице братьев Класки и ловцов беглых пони. Значит, выводы уже сделали».

Понятие о том, что Куу явилась из холма, Шон зарубил на уме — для ясности, поскольку другие версии были одна глупее другой. Шельта, отшельники и прочие нелепицы годятся для воскресных газетёнок, почитать со скуки.

На трезвую голову это было даже логично. Осталось звякнуть в Ан-Клохан и убедиться, что мама-ши исчезла из покойницкой как дым, во плоти улетев за горизонт.

Но здравый смысл где-то внутри ещё глухо шумел, негодовал, и Шон решился.

— Куу, будь ласкова, сделай для меня что-нибудь… такое.

— Что? — улыбнулась девчонка.

— Даже не знаю. Можешь превратить воду… в пиво?

Чуть не сказал «в виски», но сдержался. Что ши об ирландцах подумает? Решит — как были забулдыги тыщу лет, так и остались.

— Не-а, — огорчившись, Куу помотала головой.

— Тогда… чтобы на столе возникла… жареная рыба! Лосось.

— Мне его жалко, он живой. — Теперь Куу насупилась.

— Та-ак… а что ты можешь?

— Н-ну… голоса позвать.

— Давай. — Шон сел поудобнее, огляделся, а Куу, странно сгибая пальцы, стала шептать на них. Потом вдруг уронила руки на колени и, опустив лицо, тихо проговорила:

— Я не буду. Прости. Ты её услышишь и заплачешь, а потом на меня рассердишься…

У Шона в груди перехватило, чего давно уж не случалось.

— Ты… ты подслушала нас с Ройзин?..

И тотчас понял, что обвиняет девчонку напрасно — она спала как сытый барсучонок. Ни человек, ни ши не может, проснувшись, петь о золотых кошках, если до этого узнал, что скоро станет ничем.

— Её Уна звали, Уна Манахан, — еле слышно продолжала Куу, глядя в сторону. — Это у тебя внутри болит, где сердце. У вас должен был…

— Лучше помолчи, — сипло выдавил Шон. — И никаких голосов, ясно?

— …а то ты мне не веришь. Вон у тебя цветок засох — хочешь, я его поправлю?

— Да, займись. С цветком — можно.

Пока она оглядывала скукожившуюся в горшке на подоконнике герань, Шон с трудом приходил в себя. Сама мысль, что вдруг бы он услышал голос Уны, кидала его то в жар, то в холод. Вот уж правы старики — ши в доме не к добру!..

Между тем Куу, раздвинув занавески, бережно потрогала стебель и жухлые листья, сбегала босиком — топ-топ-топ — на кухоньку, принесла полковша воды и, поливая цветок, тихонько запела:

Поднимайся, вода, от земли к небу

По жилам, по стеблю, по живому телу.

Наливайся, зелень, свежим соком,

Встань, как живое, что было безводно,

Цвет и плод дай, что было бесплодно,

От Небесной Луны прими обновленье…

Наскоро проморгавшись от своих терзаний, Шон воочию узрел разом три зрелища.

На глазах у него задохлый цветок позеленел и выпрямился, подняв листочки.

С той стороны окна, отвесив челюсти, на них таращились братья Класки.

А поющая Куу становилась какой-то прозрачной, вроде матового стекла, — сквозь неё Шон смутно различал цветок и подоконник.

— Стой. Всё, хватит, — подступил он сзади. Взяв её за плечо, чтоб не упорхнула, другой рукой Шон отобрал ковш. Грозно зыркнул на братьев — «А ну брысь, тут вам не цирк».

Куу пошатнулась, он подхватил её.

— Ну-ка, ляг. Э, да ты похолодела… Знаешь… прости, зря я с просьбой полез. Сейчас ещё бобы открою, разогрею. Больше не надо чудес, ни-ни, договорились? Сил у тебя мало, надо их беречь…

— Я хотела как лучше, — лепетала Куу, держа Шона за руку. Ладони у неё остывали. — Есть ещё молоко с маслом?

— Будет. Жди. — Он укрыл её одеялом и выметнулся за порог. Братья-браконьеры ещё топтались возле участка, обалдело спрашивая друг дружку:

— Ты видал?

— Не, а ты видал?..

— Оба ко мне, — позвал Шон тоном, не допускавшим возражений. — К молочнику, мухой. Две пинты молока, полфунта масла — брать лучшее. Ей.

Братьев как сдуло. Они мастера были по пустошам с дробовиками бегать, но чтоб так быстро — Шон и вообразить не мог.

Примчавшись назад, братья доложили — молочник всего дал вдвое больше, прибавил творога и не взял за продукты ни фартинга, сказав только: «Ей».

* * *

К вечеру Куу отудобела и перестала казаться матовой, даже вполне бодро обулась. Погода над Бале-Конылой с утра держалась тихая и светлая, но Шон настоял — «Обвяжись шалью». Ему казалось, что девочку следует держать в обёртке, как чайник под ватной стёганкой, иначе тепло тела рассеется, тут и конец.

— Под небом будет спокойно, сухо, — убеждала Куу и, не сдержавшись, похвасталась: — Это я устроила.

— Перестань, детка, оно того не стоит. Пусть льёт и свищет.

Новости, расползаясь по Бале-Коныле со скоростью ног, принесли кое-какие плоды. Улица оказалась необычно людной, и все, стараясь не толпиться, смотрели в одну сторону — на девчонку, замотанную с головой в шаль, и сержанта в чёрном мундире.

«Хорошо, если никто не полезет, чтоб коснуться Куу. А полезет — пресеку».

Вот и лавка.

— Ко-о-от! — Светясь восторгом, Куу немедля села на корточки, а Томас с мурчанием подсунулся ей под руку. — Чёрный котик, алый ротик… Кис-кис-кис!

— Мммяу, мрр, урр. — Томас и так тёрся, и эдак, вот прямо упасть готов от наслаждения и задрать кверху лапы.

— Здравствуй, Луна Небесная, — с улыбкой и почтением встретила её миссис О’Хара. — Ванна ждёт.

Пока Куу раздевалась за дверью, старая Ройзин улучила минуту поговорить с сержантом:

— Как она?

— Худо, мэм. Цветок оживила — и чуть не растаяла.

— Что, чуда захотелось?.. Эх, ты…

— Займитесь с нею, я тем временем свяжусь с Ан-Клоханом. При Куу неудобно.

— Решил по инстанции, по-своему?.. Ну, тебе видней, сынок.

— А у нас есть выбор?.. Могу к преподобному Руни сходить, объяснить ему. Вдруг поймёт.

— Он понятливый. Заглядывал уже, справлялся — мол, правда ли? Всё-таки наш, коннемарский, в курсе кое-каких дел.

— И что же?

Миссис О’Хара чуть не плюнула в сердцах:

— Тоже, как ты, за инструкции прячется. «Я бы рад, но вот епископ…» и прочие сопли. Всем подай выписку из метрической книги, предъяви мать с отцом и отпечатки пальцев. Обещал посодействовать, замолвить слово в приюте Иосифа, у него там троюродная сестра… Иди уж, звони. Здесь Куу не на что надеяться. Напою её своими травами, укреплю малость.

* * *

Взяться за трубку и набрать номер сержант не решался минут пять.

— Женщина?.. — переспросил коронер, и в голосе его Шону почудилась нечто скрытое, какое-то умолчание. — Тело отправили в Дублин, в бюро криминалистики, чтоб изучить подробно. А почему ты о ней спрашиваешь? Выяснилось что-то новое?

— Ничего. Просто хотел узнать… Почему в Дублин? Голуэй куда ближе. Они должны были прислать тебе официальный ответ.

— Не мне, — слишком поспешно открестился коронер. — Направление на экспертизу подписал не я, а старший офицер округа. Смерть от естественных причин — так вроде бы. Могу уточнить.

Экспертиза в столичном бюро!.. Что за дурная возня из-за какой-то бродяжки?..

Оставаясь в больших сомнениях, Шон вызвонил дежурного по делам детей и подростков в Голуэе.

— Да, записываю. Район Балликоннили, — машинально переводил дежурный на английский, — на болотах к востоку… Имя — Куу. Возраст — около десяти лет. Родители неизвестны. Нуждается в медицинской помощи?.. Она под присмотром?.. Благодарю, сержант. Позаботьтесь о ней, завтра мы пришлём за девочкой машину и людей. Проследите, чтобы она не скрылась до нашего приезда.

От бесед по телефону у Шона остался слабый, но неприятный осадок. Словно его дурачили, а он поддался на обман. Но Шон по службе привык полагаться на вышестоящее начальство; до сих пор оно вело себя нормально. То есть сухо, бесчувственно и законно. Даже закрывало глаза на его мелкие просчёты и ошибки. С кем не бывает.

Всё же отдавать Куу отделу опеки не хотелось. Там не посмотрят, кто она. Для чиновников нет ши. Есть ребёнок из мяса и костей — бездомный, беспризорный и безродный. Нет, брошенной она не станет. Совет графства платит приютам ирландский фунт стерлингов в неделю за то, чтобы питомец был накормлен, одет и всё такое. С горохом и фасолью у святого Иосифа порядок. И окрестят, сперва подивившись, как это в католической стране ребёнок избежал купели — даже шельта, уж на что племя бродячее, исправно крестятся. Мало того — расчухав, что в религии Куу ни бум-бум, ей красочно распишут радости рая, муки ада и путь к спасению. Подготовят, будь спок.

Переходя улицу от участка к лавке, Шон увидел в уме будущее Куу, где-нибудь через год. Серая мышь в убогоньком приютском платье, причёсанная по-старушечьи, до безмолвия зашуганная святыми сёстрами. Если только в хоре петь начнёт, тогда пробьётся. Церковь пение любит. А случись уцелеть дарам ши — хотя надежды никакой, — так её и в угодницы выдвинут… Ирландия — остров святых!

Розовая, распаренная Куу в обмотке пышных банных полотенец выглядела счастливой донельзя. Томас возлежал пушистой тушкой на её коленях.

— Как у вас? — Шон вернул улыбку на лицо.

— Травки помогли. Вот, обжора Том старается — лечит.

— От него тепло, а я наполняюсь, — поделилась впечатлениями Куу. — А была как… как стеклянная чашка, которую выпили, только капельки на дне остались.

— Значит, мы договорились — больше не поём, о’кей? — Сержанту удалось скрыть тревогу. — Хотя голос у тебя — душе отрада.

— Я могу и просто петь, ни для чего.

— Насчёт мамы выяснили? — негромко спросил Шон у Ройзин нарочито будничным тоном. Память от поездки с коронером сохранила образ мёртвой леди. По мнению миссис О’Хара, леди не вернётся к Трём Столпам.

— Запад, — односложно отозвалась та.

— Это хорошо или…

— Разница та же, похоронят тебя ногами к морю или головой. Отец Куу был с востока, но человек ли он и что с ним теперь — неведомо. Это он нарёк её Луной.

— Папа любил лес и снег, — вставила Куу, придавленная котом, — а мама — ветер и холмы. Он звал нас к себе, в страну птиц.

— У них своя география… Где это — в Норвегии, что ли? Или вообще в России?

— Кто путешествовал по их карте, — тонко заметила миссис О’Хара, — того лет триста перестали ждать обратно. А у тебя какие новости?

Приоткрыв было рот, Шон не нашёл сил сказать «Куу, завтра за тобой приедут».

«Как я ей в глаза-то смотреть буду?.. Ладно, перестань, всё наладится. Главное, бобов давать побольше и запретить петь. Святые отцы нарекут её Мойрой или Пэтси, отдел опеки присвоит фамилию. Станет новый человек вместо Луны Небесной…»

— Завтра будет видно. А детям пора спать.

* * *

То, что жители Бале-Конылы не облепили лавку и участок, следя за каждым движением, вовсе не значило, что они боялись вмешиваться.

Опыт предков, идущий из тьмы веков, гласил, что ши карают назойливых. Но кто запрещает принести того-сего в подарок и оставить в корзине у дверей? Ясен ветер, ши поймёт, что от кого, и в благодарность наградит.

— Кто-то забыл? — спросила Куу о четырёх корзинах на крыльце.

— Вам на холм приносили провизию? — Шон подхватил пару корзин и удивлённо крякнул. Эге!

— Раньше… Давно…

«Вовремя вы хватились, господа хорошие… Теперь поздно навёрстывать. Неужели вас мама с дочерью объели бы?»

— Смотри, тут и письма.

Из денег в корзинах нашлась только одна монета — но какая! Старинная золотая полугинея, завёрнутая в бумажку с каракулями на гэльском «Молите ветры за нас». Ведь не пожалел кто-то, заветную прадедову заначку отдал, надо же…

На столе появились сыры, консервы, пачки отменного чая «Бэрри» из Корка, галеты, колбаса, рыба домашнего копчения, банки с мармеладом и прочие вкусности. Общество Бале-Конылы слегка облегчило кладовки в пользу леди из холмов. К некоторым гостинцам ниткой были прикреплены послания.

— Читай.

— Я не… Буквы такие странные! — вывернулась Куу из щекотливой ситуации. — Прочтёшь сам?

— «Миледи Куу, добро пожаловать, я Мадж, 9 лет». Прилагается ослик… хм… или зайчик, самодельный.

— Ой, он красный!

— «Извините всех моих, что вас забыли. Терри Куган». Это младший парнишка молочника. «Давай дружить. Марта Руа». Плюс фонарик и две новые батарейки.

— А в том, которое ты отложил?

— Просят петь.

— О чём?

— Ты в самом деле хочешь знать?

— Но это мне пишут.

— «Пожалуйста, спасите мою собаку. Она старая, больная, её хотят усыпить! Я вам отдам надувной круг, мяч и самолёт». Заводной, наверно, самолёт. С колёсиками.

Помолчали.

— Только дети пишут, да?..

— Взрослым очень неловко, Куу. Они вас бросили на произвол судьбы.

— И что мне делать?

— Я не отец тебе и не хозяин, чтоб указывать.

— Ну а если бы ты был я?

В воображении Шона возник чудовищный шторм, смывающий с лица земли всё, что отняло у него Уну.

— Всё-таки ты хочешь, чтобы я решал за тебя…

— Но ты же запретил мне петь.

— Ты их плохо знаешь, Куу. Вылечишь собаку, скажут — «Почему не помогли моему дедушке? Он старый, дряхлый, метит в богадельню». И так далее. Чтобы ирландцы остались довольны — таких чудес не бывает.

— Собака-то не виновата, — рассудительно молвила Куу. — Пусть принесут собаку и котика Томаса. Кот меня убережёт. А эту рыбу, — вздохнула она, глядя на круглый золотистый бок копчёной макрели, — я сейчас съем. Надо быть очень сытой.

— Да, подкрепись обязательно. Но собак в участке я не потерплю.

У Куу глаза стали большие, хотя куда же больше. А Шон продолжил:

— Ты добрая девочка, а я — строгий сержант. Запретить петь я не могу, но участок — не псарня. А то всё бы им за полцены… Пусть лучше на ветеринара потратятся. Вот так. — И, помолчав, прибавил: — Рыбу ешь, она вкусная. Силы всегда нужны. А то неизвестно, что завтра будет…

* * *

Усталая Куу ещё спала, медленно, с трудом набираясь сил в тёмном пространстве сна, где веют ветры иных миров. В это время из Голуэя, столицы графства, собирались ехать за ней люди в чёрной форме и в штатском.

Самый деловой штатский, с истинно американской хваткой — он успевал одновременно читать документы и говорить по междугородной линии, — напористо расспрашивал приданного ему старшего офицера Гарды:

— Положение кочевых групп шельта нанесено на карту? Нужны данные за последние три дня — раз, два, три. Далее — вам что-то известно об отрядах…

— Обратитесь к военным. Это в их ведении, — уклонился старший офицер. Исполнять просьбы свыше, даже странные, — одно дело, а соваться в дела боевиков-республиканцев — совсем другое.

— Важно ни с кем не столкнуться, если вдруг придётся заглянуть на пустоши. — Мужчина с рыжеватыми, будто выгоревшими волосами и бледно-голубыми глазами глядел холодно и пристально. — Никаких помех и осложнений я бы встретить не хотел. Тихо доставим её в порт. Процедура вывоза с властями согласована.

— Воля ваша, сэр, но, по-моему, вы зря тратите время. Наверняка они шельта — и мать, и девчонка. Среди бродячих тоже есть свои отщепенцы…

— Мне видней. К тому же я, как и вы, — исполнитель. Есть задание, его следует выполнить. Здесь правильно исследовать такой материал нельзя, придётся отправить к нам. А вам — бонусы, в том числе лично.

Такой разговор был старшему офицеру по душе. Не облагаемая налогом прибавка к жалованью всегда приятна.

Всё же янки здорово умеют проворачивать дела — с одними договориться, других подмаслить.

Правда, этому типу помощь требовалась особая. Сперва — с его подачи, так сказали сверху, — по Гарде разошёлся циркуляр «Стандарт исследования неопознанных тел». Выявил то-то и то-то — звони в Дублин. И вдруг сержант из Балликоннили нашёл какую-то девчонку. Казалось бы, дельце пустячное, но американец в ночь без сна рванулся из столицы, лишь бы успеть к находке первым. Всё устроил за полдня — наряд Гарды в помощь, даже вывоз малявки морем!

— На черта она вам сдалась? — по-простому спросил старший офицер, разминая в пальцах сигарету. — Любой приют их дюжину уступит — хоть на усыновление, хоть для опытов… Да и мелкоте счастье — даром в Штаты перебраться.

Рыжеватый американец оторвался от бумаг:

— Она попадает в стандарт. Вернее, её предполагаемая мать. Надо кое-что выяснить… Это вопросы медицины и антропологии. Алло? — Его наконец соединили с Ольстером. — Доброе утро, сэр. Да, работа движется. Надеюсь к вечеру вернуться в Голуэй с трофеем, и сразу на судно. Если в пути будут проблемы, вызовем на себя вертолёт из Бенбрады.

«Антропология?.. — терялся старший офицер, закуривая. — Бенбрада — это ж их военная база. Что за ересь у нас творится?..»

Выехали в потёмках, до зари.

* * *

В окна сочился утренний отсвет — солнце взошло, озарило холмы и болота, лучи дотянулись до края земли.

— Завтракать подано, — объявил свежевыбритый Шон, выставляя поднос.

Краткое и горьковатое ощущение того, что у него есть семья, а участок — таки дом, а не казённая конура, дало простор талантам, о которых он стал забывать. Сервировка, выбор угощения на утро — так он подавал Уне в медовый месяц.

А теперь предметом его забот была девчонка с волосами цвета хлеба и большими зеленовато-серыми глазами. Она смотрела на него тепло и радостно. Никакой призрачной матовости в лице, вполне живой румянец.

«Обойдётся. Кормить, давать на руки кота, ограничить с песнями — выживет. Россказни Ройзин — чушь. Увидишь, детка, наш мир хороший, и страна вполне годится».

Шон совсем было погрузился в семейное счастье, когда с улицы донеслось гудение автомобиля.

На сердце у сержанта смерклось.

«Всё, мой праздник кончился».

— Доброе утро, сержант! — заулыбался с порога старший офицер, которого полагается приветствовать стоя. — Это и есть наш маленький найдёныш?

— Так точно, сэр. Документы о ней…

— Готовьте. А девочка пусть кушает. Обедать будет уже в Голуэе, мы постараемся накормить её получше. Она говорит по-английски?

— Нет, сэр.

Вторжение пятерых громко топочущих людей в чёрном, совсем незнакомых и каких-то бесцеремонных, напрочь отбило у Куу аппетит. Забыв про еду, выбравшись из-за стола, она взяла Шона за руку, потянула рукав — наклонись!

— Кто это? — зашептала она ему на ухо.

— Они… приехали за тобой. — Шону трудно было говорить, а ещё труднее сохранять спокойствие. — Так полагается. Отвезут в дом, где всё будет — еда, постель. Там тепло… и другие дети там живут.

— Я не хочу никуда уезжать. Хочу с тобой.

— Ничего не поделаешь, Куу, таков закон. Мне нельзя оставить тебя здесь.

— Но, Шон, пожалуйста!..

— Посиди пока, я соберу бумаги. — Встречаться с ней глазами, видеть её горестную растерянность, чувствовать её руку казалось почти невыносимо. Усадить её назад за стол пришлось едва не силой.

«Я даже не предупредил её, что это случится…» Шон чувствовал себя подлецом.

За гардаями вошёл стильный штатский в лёгком осеннем пальто, с непокрытой головой — рыжеватые волосы, цепкие голубые глаза, широкое простецкое лицо ирландца, только не здешнего, а из восточных провинций. Едва он заговорил, акцент выдал в нём янки.

— Куу — значит Луна?.. Имя не здешнее, верно, малышка?

Она смотрела на янки исподлобья, враждебно и недоверчиво.

— А чьё, сэр? — полуобернулся Шон.

— Финское. Это вы обнаружили её, сержант… Мэлони?

— Да.

— И женщину перед тем — тоже вы?

— Помните наши обычаи? — сбил его с линии допроса Шон, вкладывая бумаги в большой конверт.

— А… то есть? — Янки смутился на миг, словно наткнулся на незримую преграду.

— У каждого ирландца есть право задать один вопрос. Я им воспользуюсь.

Американец добродушно улыбнулся:

— Извольте.

— Что вы тут делаете и зачем?

— Сержант, — поспешил вмешаться старший офицер, — это учёный-антрополог. Его интересуют шельта. С разрешения шефа округа он сопровождает нас в научных целях.

— Что вы собрались делать с девочкой? — даже не взглянув на старшего, продолжал Шон, уставившись в глаза американцу.

— Это уже второй вопрос.

— Вы и на первый не ответили.

— Старший офицер, — как бы забыв про Шона, попросил янки, — давайте займёмся делом.

— …И даже не назвались. Сотрудников из Голуэя я знаю, вас — нет. Ваша фамилия? Имя? Должность?

— Он лазутчик, — неожиданно вымолвила Куу.

Обычаи предков янки подзабыл, но язык — и не один — выучил вполне прилично, практиковался в нём. Так требовала его специальная работа.

«Бинго! — От восторга он чуть не прищёлкнул пальцами. — Это — ясновидение, она — ши! Или полукровка, не суть важно. Первый живой образчик для нашей лаборатории!»

— …он хочет посадить меня в клетку, чтобы мучить.

В следующую секунду на левую скулу янки обрушился удар силой около двух тысяч фунтов. Боковой правый в голову сержанту Мэлони всегда удавался. Американец улетел в нокаут, по пути сшибив одного из гардаев. Противников осталось четверо — шофёра, что снаружи, Шон не считал.

Они были ребята крепкие и драться тоже умели. Сложно сказать, как бы сложилась схватка для сержанта, если бы в участке не раздался звонкий голосок.

Куу изо всех сил запела:

Зло, усни! Ослабни, гнев! Сила рук, уйди в песок!

Сила ног, отяжелей! Взор, померкни! Зло, усни!

Шону словно мешок с камнями лёг на плечи. Кулаки разжались, перед глазами помутилось. Он увидел, как готовые к драке гардаи и старший офицер оседают, опускаются на пол, сражённые песней ши. Сам он, как ни странно, удержался на ногах, только пошатывался. Куу тянула его за собой:

— Уйдём. Пожалуйста, уйдём отсюда, тут плохо!

— Погоди… они… долго пролежат?

— Не знаю! Мало! Шон, нам надо уходить!..

— Обувайся. Надень шаль. Я должен взять кое-что.

Вообще сотрудникам Гарды оружие не полагается. Но после множества терактов на севере начальство разрешило скрытно носить пистолет на ночных дежурствах — в зависимости от оперативной обстановки. Ватными, непослушными руками Шон отпер оружейный шкафчик, достал пистолет и стал набивать патроны в карманы кителя. Загнал снаряженный магазин в рукоятку, дослал патрон в патронник. Поискав по сторонам глазами, сгрёб полугинею в бумажке, деньги из ящика стола — в бегах пригодятся.

— Скорее. Они вот-вот очнутся, а мне петь тяжело, — просила Куу, вновь ставшая опасно бледной.

— Пусть очнутся в клетке.

Сила возвращалась к рукам, ногам, ко всему телу. Напрягаясь, он по одному перетащил слабо шевелящихся гардаев и американца в обнесённую решёткой камеру. Запер их и лишь потом сообразил, что ушибленных пением стоило бы обшарить по карманам. Но времени уже не было — чары таяли. Очнувшиеся взаперти пытались приподниматься на руках, тупо моргали и ворочали головами. Всё, что Шон сделал напоследок, — оборвал провода телефона и разбил сам аппарат. Пусть теперь свяжутся с Голуэем — голубиной почтой.

Снаружи шофёр выглянул, открыв дверцу фургончика:

— Привет! Скоро там?

— Один момент. Куплю девочке леденец в дорогу. Пусть сама выберет.

Благо, миссис О’Хара уже открыла свою лавку, и ломиться в дверь не пришлось. Увидев бледную Куу, волокущего ноги сержанта и сопоставив зрелище с полицейским фургоном на другой стороне улицы, старая Ройзин поняла всё или почти всё.

— Сынок, ты с ума сошёл.

— Песен наслушался. Мэм, у нас минута-две, потом уезжаем. Есть идеи — куда нам бежать?

— Да что стряслось-то?!

— Беда. С полицией приехал янки, все голуэйские гардаи — его холуи. Похоже, как-то распознали, кто она такая. Её не в приют собрались увезти, а в темницу. Не знаю, что они сделали с матерью, но Куу ждёт что-то похуже.

— Вот твари!.. Гони к Трём Столпам, сынок. Вам только в холм. Он её дом, в нём она хоть сколько-то продержится. Куу, сможешь его открыть?

— Я попытаюсь…

На улице ударил выстрел, в стекле витрины появилась дырка с длинными лучами трещин. Крикнув девчонке и старухе: «На пол!» — Шон укрылся за стеной между окном и дверью, изготовившись открыть ответный огонь. Во что бы то ни стало надо пробиться к своей машине.

Ясно дело, у каждого на связке был и ключ от камер, они одинаковые. Но оружие!..

«Что же они, шли как на захват боевиков?.. На девчонку, которая мне ниже подмышки?»

— Сынок, прикройся мной, — предложила Ройзин с пола. — Будто взял в заложники. В старую женщину они стрелять не станут. Какая ни есть голуэйская сволота, но всё ж ирландцы.

— Но… Мэм, что потом люди скажут?

— Людям я объясню, поймут. Ну же, сержант, будь мужчиной!.. Я столько мужиков поколотила и облаяла, а иногда хочется побыть слабой и беззащитной!

— Идёт. Куу, держись сзади, за мной.

* * *

Что касается ирландцев, миссис О’Хара угадала в точку. Перепуганная, растрёпанная седая бабка, которую обхватил сзади за шею вооружённый верзила-гардай, — не мишень. Но через приоткрытую дверь участка Шону кричали:

— Сержант Мэлони, бросьте оружие! Сдавайтесь! Мы вызываем подкрепление!

— Вызывайте! Телефон на тумбочке!

Затолкав «заложницу» в машину — Куу забралась сама, — Шон понял ещё одну свою ошибку. Надо было заглянуть в фургон. У мобильной группы, тем более с «учёным»-янки, может быть уоки-токи, тогда вопрос о подкреплении решится быстро. Но не быстрее, чем доехать к Трём Столпам. Пока команда соберётся, сядет по фургонам и помчит в Бале-Конылу, он с Куу давно будет у подножия камней. Или уже в холме.

Гнал сержант так, как только позволяли мотор и дорога. Там, где свернул на грунт, высадил Ройзин.

— Пусть вам удастся, — поспешно и пылко целовала она Куу на прощание. — Шон, сыночек, она вся холодная… Ступайте прямо к камням, Луна знает вход. А мы даже куска еды не захватили, как это я упустила, ах, дура старая… На крайний случай — слышишь, Шон? — для поддержки можешь ей дать глоточек…

— Фляжку забыл.

— Из нас вышла бы славная пара. Куу, держись за него. Шон, береги её. Я назад пойду, попробую сбить их со следа. Войдёте в Светлые Покои — сидите тихо. Чуть суматоха кончится — поесть вам принесу… В добрый час!

По дороге к холму ши он то и дело трогал руку девочки. Увы, теплей она не становилась. Кожа Куу обретала тот же зловещий восковой цвет, который был на лице её матери. Под бледным обликом Куу чудилась полая пустота. И голос звучал всё слабее, как-то издалека:

— Спасибо, что защитил меня.

— Говори поменьше. Ты сильно выдохлась, когда пела в участке. Напрасно, я бы справился. Смотри, холм уже рядом. Придётся пешком идти, здесь топкое место.

— Не смогу… ноги не слушаются.

— А я на что?

— Тебя накажут?

— Если возьмут. Поэтому ты… разбирайся с дверями, замками или что там у вас. Надо войти в холм — он будет наш бункер.

— Всё из-за меня… Зачем я вышла, ну зачем?..

Перед Шоном, мелькая, сменялись картинки ближайшего будущего. На службе в Гарде он уже не состоит. Осталось вычеркнуть из списков. Поймают — засудят, тюрьма обеспечена. Не поймают — объявят в розыск, придётся жить на нелегальном положении или валить с острова куда подальше.

Но сначала — спасти Куу. Стоит на неё взглянуть, и понимаешь, что без тебя она обречена. Даже если, как предсказывала Ройзин, Куу исчезнет, этим дело не кончится. Обвинят в убийстве и будут правы. Похитил — увёз — пропала. Доказывай потом, что растворилась в воздухе. Для суда это не аргумент.

— …сидела бы, сидела… и уснула. Тихо, темно, сны летают… А мне захотелось солнца, ветра, чтобы простор кругом… Увидеть, куда мама ушла… Стыдно, что тебе из-за меня придётся мучиться. Прости, пожалуйста… Вам нельзя сходиться с нами, жить под одной крышей…

— Не бери в голову. — Шон рулил, стараясь вести машину ровней.

Что, если свернуть к баракам? У бойцов есть еда, поделятся. Да, пожалуй, и приютят Куу, даже если поверят, что она ши. Но — нет, не вариант. Гарда идёт по следу, наводить её на партизан опасно — голуэйцы народ ненадёжный, всегда англичанам угождали. И будет ли Куу лучше у печки в бараке, чем в холме?.. Навряд ли.

— Всё, дальше колёса увязнут, а ноги пройдут. Позволь взять тебя на руки, детка.

Она стала куда легче, чем вчера, хотя на вид совсем не похудела. Похоже, остатки жизни вправду испарялись из неё, как из откупоренной бутылки.

А над холмом светился голубой небесный купол, медленно дул свежий ветер, несущий запахи озёр и увядших трав. В вышине плыли белые облака. Шон восходил по склону, словно по лестнице в небо. Впереди будто росли, возвышаясь всё громадней, три серых менгира. Снизу казалось — каменные столпы так велики, что облака задевают за них.

Поднявшись на вершину холма, Шон подошёл к столпам вплотную. Грубо обтёсанные, стоящие треугольником, они были слабо наклонены друг к другу, к середине.

— Вот мы и пришли. Теперь открывай. — Сержант опустил девчонку наземь. Оглядевшись, она сделала шаг, другой, потом пошла бодрей и остановилась, лишь коснувшись ладонями каменной глыбы.

Пока Куу что-то шептала, гладила неровный известняк, Шон обошёл вершину. Отсюда открывался неплохой обзор окрестностей — блеск множества мелких озёр к востоку, холмы и низины. Побуревший от осенних холодов пейзаж лишь местами отсвечивал зеленью.

Вдали возникла движущаяся тёмная точка, меньше букашки, — полицейский фургон.

Янки оказался ушлым малым. Похоже, ход мыслей Ройзин повторялся в его голове как в зеркале — холм это дом, все возвращаются домой.

— Скорее, Куу. Они едут сюда.

— У меня ничего не получается!.. — В её голосе слышались слёзы.

— В чём дело?

— Силы мало… или холм совсем закрылся… — Опираясь на камень, Куу сползла вниз, поджала ноги и спрятала лицо в коленях.

— Плоховато… — Шон следил за приближавшейся машиной Гарды. Вот, остановились. Выбрались наружу, глядят в его сторону. Янки — его видно по светлому пальто — машет рукой, а гардай рядом с ним…

Поднимает карабин!

Вовремя отскочив за столп, Шон услышал выстрел и визг пули, рикошетом отскочившей от камня.

И как тут быть? Их стволы серьёзней пистолета, прицел метров на триста. Обложат — не высунешься. На штурм вряд ли осмелятся. Камни дают надёжное укрытие и позволяют перебежками менять позицию, а гардаи — на открытом месте.

— Я им спою, — напрягшись, Куу встала и шатко побрела к Шону. Тот едва успел её перехватить, чтобы не вылезла на линию огня — сгрёб, прижал к себе и зашептал:

— Не вздумай. Молчи. Ты насквозь светишься, еле тень отбрасываешь…

Они там, внизу, взвесили все риски и взялись за мегафон:

— Сержант Мэлони, одумайтесь. Ваше положение безнадёжно. Мы вас не выпустим отсюда. Через три часа прибудет штурмовая группа, тогда вам конец. Сложите оружие и выходите с поднятыми руками. Вы не сделали ни одного выстрела по полицейским, не применяли к ним насилие — это зачтётся при судебном разбирательстве. Я, старший офицер Дарси, гарантирую подтвердить это в суде, как и вашу добровольную сдачу с повинной…

— Не зажимай мне рот! — слабо выкручивалась Куу. — Мой дом! Я могу делать, что хочу!..

— Если запоёшь — погибнешь.

— Пусть. Зато им не достанусь!

— Ты должна жить, детка.

— Я хочу, но… Уже некогда. — Она перестала вырываться, отстранила Шона, опустилась на колени. Погладила траву, словно кота. — Вот этот день — и всё. Но я… рада. Мне было так хорошо с вами!.. На самом деле вы, люди, лучше, чем кажетесь. Но мне пора…

— Даю десять минут на размышление! — продолжал каркать мегафон в руках старшего офицера. — Если через десять минут вы не выйдете из-за камней, сдача с повинной не будет засчитана!..

— И день такой солнечный… — Куу легла на спину, раскинув руки, а мрачный Шон стоял над ней, сжимая в ладони рукоятку пистолета. — Люблю эту землю. Здесь я была счастлива.

Сквозь её лицо Шон неясно различал примятую траву. От глаз Куу на виски стекали капли. Точь-в-точь как у её матери, когда перевернули тело под дождём.

— И дальше будешь, — проронил он, опускаясь рядом. — Должна — значит будешь. Давай меняться.

— Как — меняться? — Куу удивлённо приподнялась.

— Лежи. Как Ройзин сказала — судьбу на жизнь.

— Ты что?..

— У меня впереди ничего хорошего. Если выживу в тюрьме, сопьюсь на воле. Без Уны здесь темно. А для тебя всё-таки шанс. Вот, держи на счастье, — вложил он полугинею девочке в ладонь.

— Это мне? — вгляделась она в золотой солнечный отблеск от монеты.

— Да. Представь, в какой красоте ты окажешься. Там будут ветер и холмы, как твоей маме нравилось. И не гляди на меня. Смотри на небо, Куу. Смотри на облака. Смотри, какие они красивые!..

Он отодвинулся от Куу, приставил пистолет себе к виску.

Мысленно попросил Бога: «Смилуйся над девчонкой».

За себя-то что просить, с собой всё ясно. А ей, невинной, не за что страдать.

И глаз не закрыл, когда нажал спуск. Ирландец даже Костлявой в лицо смотрит — что рыбак в последний шторм, что республиканец в последнем бою.

Грохот выстрела оглушил Куу, бросил её вверх, к белым облакам. Невесомая, она в полёте оглянулась и увидела, что обмякший Мэлони лежит, распластавшись у камня.

А самой её рядом с ним не было.

* * *

С опаской, держа оружие на изготовку, гардаи подкрались к столпам, из-за камней заглянули на травянистую площадку между ними. Потом дали знак старшему офицеру и американскому антропологу, которые держались в отдалении.

На лице янки слева вспух багровый кровоподтёк, веки так отекли, что глаз не открывался. Кровь из носа запачкала его пальто; кроме того, сержант выбил ему пару зубов. Но американец, кое-как убедившись, что левый глаз остался зрячим, словно забыл о травме и теперь сновал возле камней.

Он никак не мог поверить в такой сокрушительный провал. Видеть живую ши лицом к лицу — и упустить! Ведь всё было готово, только закинуть девчонку в фургон, раз-два, и она уже на базе, потом самолётом через океан…

И какой-то сержант из паршивой ирландской глубинки опрокинул все планы!

Собрав гардаев, янки жёстко объявил им:

— Ищите её. Она не могла далеко уйти. Переройте всё, хоть под землёй найдите.

Но Куу была далеко. Очень далеко. Так далеко, что ему и не снилось.

* * *

Такая вот история, ребята.

Приезжий янки со своими следопытами облазил все болота, все холмы, даже рыл под камнями, а ни черта не нашёл. Куда ему!.. Никто из местных помогать не вызвался, даже за доллары. А Лэм О’Лири так прямо плюнул янки на ботинки — иди, мол, в ад со своими деньгами, оборотень заморский, и чтоб твоя морда навсегда такой осталась.

Шона отвезли в Ан-Клохан, там эксперт определил, что он помер от пули в голову, хотя это и дураку понятно. Спорили, где его похоронить. Наш-то преподобный Руни заступался за сержанта — мол, гардай был не в себе, в затмении ума. Но епископ воспретил класть Мэлони в освящённую землю. Тогда сделали ему могилу между Трёх Столпов, где он смерть принял. Никто туда не суйтесь, а то мало ли — встанет и взашей проводит, он умел.

Я копал, братья Класки и тот самый Лэм. Притоптали, шапки сняли, помолчали, а потом здесь же, у холмика, и помянули по-нашенски.

Молиться за него нельзя было, но отец Руни тишком подсказал, что прочесть — «Нет больше той любви, если кто положит душу за друзей своих».

А Куу совсем исчезла, и следочка не осталось. Вот кого жаль, славная была девчушка!

Миссис О’Хара толковала жене молочника, будто Куу попала в лучезарные края, там получила нимб и крылья. Вот уж сказки! Где это видано, чтоб ши благодати сподобилась? Опять-таки, не тёмной бакалейщице из Коннемары толковать Господню волю. Мало ли что ведьму всякие виденья посещают или снится чёрт-те что — пусть знает свои травки да припарки, заклинает боли в брюхе, а в священные предметы ей соваться нечего.

К слову, она потом судилась с Гардой за разбитую витрину, скандалила в голуэйском суде и отсудила целых двадцать фунтов наличными. Ну не ведьма ли?..

Что, парни, ещё по пинте тёмного? За сержанта Мэлони, где бы он ни был.

* * *

Больше сказать нечего.

Только где-то над облаками летает песня, как вольная птица:

Видела я страну добрую, светлую,

Нет там обмана и ложь неведома

Там обитает — мне так сказали, —

Шон Мэлони из Коннемары,

Который жизнь свою отдал другому.

Там он грустит о жене своей Уне,

Там моя мама меня вспоминает,

Там, на Авалоне, где вечное лето,

Там, на Авалоне, где всегда весна…

Дарья Зарубина. Тишина под половицами

На подоконнике появилась трещина. Трудно сказать когда, но Таня была уверена: позавчера ее не было. Позавчера по подоконнику полз паук, и замедлить ход ему пришлось только единственный раз — чтобы переступить крошечными полупрозрачными ножками, похожими на кукольные расчесочки, через засохший комок краски. Таня проследила весь его путь от скола в уголке оконного стекла до белого ребрышка подоконника. Может, поэтому и пропустила приезд дяди Юры и Ирины Викторовны. Потом паучок прикрепился к краю обоев своей невидимой леской и прыгнул вниз, за диван. Таню позвали обедать, и остаток дня был занят заботами о гостях. Мама и бабушка готовили постели, мели и мыли в летней пристройке, Ирина Викторовна и дядя Юра бродили по участку с папой, что-то оживленно обсуждая, а на Танином подоконнике обнаружилась дядина дочка Лариса, черная, раскрашенная и злая. Она привалилась спиной к оконному откосу точно так же, как всегда делала Таня. Но Тане было только четыре, а Лариске целых четырнадцать. Поэтому дылде пришлось изогнуться, почти обернувшись вокруг своего телефона, и взгромоздить один громадный ботинок с множеством шнурков и рубчатой подошвой на тот самый угол подоконника, с которого незадолго до обеда прыгнул вниз отважный коричневый паучок.

Лишившись своего места, Таня переключилась на дело, занимавшее в ее личном списке любимых занятий второе место после сидения на окне — она мешала взрослым. В основном маме и бабушке, но мама слишком часто выглядывала в окно на папу и дядю Юру, а бабушка слишком старалась не делать этого. Мама была какая-то рассеянная и растерянная, а бабушка — собранная, деловитая и словно окаменевшая. И обе смотрели не на Таню, а словно бы сквозь и мимо — на участок, где бродили папа со старшим братом и его женой, которую отчего-то не получалось называть тетей.

Папа выглядел попеременно то злым, то удивленным. Тане хотелось подойти к нему, обнять под колени, прижаться щекой к теплой от солнышка джинсе его «деревенских» штанов. В городе папа всегда носил строгие брюки со стрелками. Когда Таня обнимала его вечером, брюки были колючими, пахли маршруткой и сигаретами. А «деревенские», в которых папа работал, когда приезжал к бабушке, всегда пахли сосновой стружкой, краской и землей. Все эти запахи Тане очень нравились. Но прижаться к папе при Ирине Викторовне было страшно.

Таня по привычке залезла на чердак. Туда, в золотое облако солнечных лучей, то и дело забирались бабушка или мама — прятали подальше от глаз все, что могло помешать гостям комфортно расположиться в пристройке.

Девочка расстелила тощее колючее одеяло на панцирной сетке, лежавшей у стены, и свесила голову под самый скат крыши. Там светились солнышком щели, через которые был виден уголок летней кухни и пара крайних грядок. Над ними остановились папа и дядя.

— Вы ведь понимаете, Сережа, что вам ни к чему этот дом. — Голос невидимой Ирины Викторовны прозвучал резко. Она нажимала на каждое слово, будто на источенный карандаш в надежде оставить след пожирнее. — Вы ведь люди городские, вам только на лето сюда и ездить-то. Возьмете себе дачу. Летнюю кухню опять же. Конечно, если холодно придется, мы вас пустим… И огород, конечно, тот, что к даче ближе. Вы ведь, Сережа, только ради Фаины Дмитриевны его и разрабатываете. Разве захотите из города в такую даль таскаться копать, сажать, когда ее не станет…

— Помолчи, Ирка, — проговорил тяжелым тягучим баском дядя Юра.

Слова у него всегда выходили медленные, литые. Словно неторопливо выбирается, гремя цепью, из будки большая старая собака.

Дядя обернулся к жене, глянул на нее грозно:

— Маму раньше времени не хорони. — А потом посмотрел на брата. — Ты подумай, Серега. Может, возьмешь тот огород, что к даче, а? Ведь ты его сам, почитай, возделывал. Четыре года только ты и ковырялся. Терновник свел, расчистил.

— А ты бульдозер нанимал, чтобы землю сровнять, — ответил папа.

— Вот именно, — встряла Ирина Викторовна.

— Помолчи, — шикнул дядя.

Папа с братом двинулись вдоль дома, сопровождаемые не желавшей умолкнуть Ириной. Их голоса становились все тише, резче и злей. Таня выбралась из своего укрытия и сбежала вниз, надеясь услышать хоть что-нибудь из окошка в кухне.

— …только тащите все к себе! — услышала она высокий, со слезой голос мамы. — Ведь ко гробу-то тележку не приделаешь!

— А я, может, и не собираюсь пока, Надежда! И тебя переживу! Так что зря торопишь! — ответила тетка.

— Шпионишь, малявка, — раздался за спиной Тани голос двоюродной сестры.

Девочка подскочила, насмешив черную Ларису, мгновение поколебавшись, шмыгнула мимо высоких шнурованных ботинок в коридор и сбежала на двор, надеясь, что сестра не бросится тут же рассказывать бабушке или своей матери, что Таня подслушивала.

Раньше, давно, еще до рождения Тани, на дворе держали кур и коз. В курятнике двери не было — там складывали дрова, приготовленные на зиму, а козьи загоны оставались целы. В одном хранился дедушкин велосипед, который с самой его смерти никто не решался трогать, в другом громоздились старые жестяные ведра и разноцветные тазы, все в бурых цветах ржавчины на сколах эмали. Таня села на край ведерного донышка и, как сумела, прикрыла за собой дверцу загона, завязала на тряпочку. Солнце медленно катилось над крышей, лило на оцинкованное железо свое густое топленое масло, которое тонкими струйками текло на двор, собираясь на стенах и полу в солнечные лужицы. Таня и не думала, что он такой старый — крыша-то совсем худая. Тонкий луч упал ей на лицо, и девочка прикрыла глаза, разделив его ресницами на радужное руно. Это было так красиво, что на мгновение она забыла о страхе.

За обедом все сидели молча, не поднимая глаз от своих тарелок, от чего казалось, что посуда звякает как-то особенно громко. Лариса бросила насмешливый взгляд на Таню и промолчала. Легче от этого не стало — Таня поела первая, выбралась из-за стола раньше сестры и опять спряталась на чердаке.

Однако Лариса не стала ее искать, уселась на подоконник на прежнее место. Таня раз или два заглядывала в комнату, но двоюродная сестра сидела как вырезанная из угля — черная и неподвижная, только большой палец с обломанным ногтем гнал кротким касанием картинки по дисплею телефона.

Таня поиграла с соседской кошкой, зашедшей после обеда проведать бабушкин куст валерианы, поела смородины на огороде, но убежала, услышав, как Ирина Викторовна заявила маме:

— Вон что я, Татьянке твоей не дам на нашем огороде смородины поесть, раз любит? Уж, чай, всю не объест…

— Это не ваш еще… Не решили. Может, раз любит моя дочь смородину, я и не соглашусь на тот огород. Там только все посажено, нет еще ничего, ребенку скучно будет. А у вас свой огород есть дома, зачем вам этот-то?

— Где тебе понять, Надежда. Ты ж городская, вот и думаешь, как все потребители. Ведь за ягодками-то ухаживать нужно… — наставительно протянула Ирина Викторовна.

— То-то я смотрю, вы располивались, — огрызнулась мама. — Собрали все, в контейнеры ссыпали да уехали. А весь июль я здесь с ведрами бегала. Без спины осталась.

— Так уж и без спины… А я осенью прошлой всю клубнику обрезала, Юрий лук таскал да сушил — сколько килограммов! Чай, не вспомнили, когда зимой-то трескали…

В доме было так тихо, что становилось слышно, как стонет дерево под тяжелой ногой дяди Юры, поднимающегося на чердак, как щелкают кнопки телефона под пальцами Ларисы, как бьется в стекло лохматый ночной мотылек… Как кто-то плачет тихо, хрипло всхлипывая… Кажется, совсем рядом.

Сначала Таня подумала, что это бабушка. С тех пор как папа и дядя Юра решили делить дом, бабушка часто плакала, хоть Таня и не понимала почему. В доме бабушка жить не собиралась: она уже четыре года, с той осени, как не стало дедушки и появилась Таня, зимовала в городе, а прошлой осенью перебралась в городскую квартиру, оставшуюся ей от сестры, бабы Кати. Зато домом как-то незаметно увлекся папа. Стал ездить, красить, строить. Дядя Юра не строил: у него было свое большое хозяйство в райцентре, но исправно давал денег на стройматериалы и рабочих. В общем, родительский дом был ему не так уж нужен, но бабушка, проведшая четвертую в жизни Тани зиму не с внучкой, а в какой-то далекой больнице, куда Таню не брали, настояла, чтобы сыновья при ней разделили все «по-людски». За эту мысль уцепилась страшная Ирина Викторовна. И теперь бабушка часто плакала, а папа, мама, дядя и тетка ругались, едва сходились вместе.

Тане было жалко бабушку. Девочка прислушалась, пытаясь понять, откуда доносятся всхлипы. Они слышались совсем рядом, словно шли из стены или открытых по случаю жары продухов. Наверное, бабушка плакала в комнате, а подполье, словно большая чашка, ловило и усиливало звук. Таня и папа однажды делали чайный телефон — слушали друг друга через стенку, приложив ухо к перевернутым чашкам. Было весело, пока мама не забрала чашки и не отругала папу, что учит дочку подслушивать. Таня запомнила, что подслушивать — очень плохо. Все в семье хотели, чтобы Таня выросла хорошей, и сами старались быть хорошими, поэтому никто никого особенно не слушал.

А Таня никак не могла этому научиться. Она слышала все. Мир был полон звуками, как садовая бочка упавшими яблоками и личинками комаров. Он словно просил приложить ухо к его фарфоровому донышку и подслушать.

Девочка прислушалась и двинулась по следу.

Но тут под окнами послышался другой всхлип, громкий и резкий. Дверь распахнулась, и в нее влетела заплаканная мама. Метнулась мимо дочки в комнату. Следом, перескакивая через ступеньку, пробежал папа.

— …как Фаина Дмитриевна не понимает, что Ирка же продаст дом тотчас, как бумаги подпишут! — раздался из-за двери несчастный мамин голос.

— Да с чего ты это взяла, Надя… — попытался вклиниться папа.

— И нашей Тане, — не унимаясь, всхлипывала мама, — останется огрызок огорода с тремя яблонями толщиной с палец да дощатая дачка, где даже летом холодно… А в доме будут чужие люди жить…

— Не станет Юрка отцов дом продавать, — оборвал мамины жалобы папин голос, непривычно строгий и холодный. — И не наговаривай, он все-таки брат мой.

— Ирина еще весной говорила, что участок рядом с их фермой присмотрела, который хотела бы купить. Продаст этот и купит рядом, чтобы удобней было… ягодки полива-ать, — зло потянула мама, сквозь слезы пытаясь передразнить невестку.

— Как решите, так и будет, Юрий! Как решите! Не рвите только сердце мне этим проклятым дележом, — раздался с другой стороны, со двора, голос бабушки. Ему вторил рокочущий шепот дяди.

— Лариска-а! Лари-и-иска! — донесся издалека голос Ирины Викторовны.

Таня зажмурилась, забилась под заваленную телогрейками вешалку в коридоре, закрыла уши ладонями. Под вешалкой пахло пылью и овечкой. Зудел в бревенчатой стене жучок — точил нору. Вскрикивали вверху над окошком птенцы, что вывелись с неделю назад под застрехой, — просили есть.

— Лари-иска! — кричала тетка далеко за стеной.

— Как решите, так и будет, — повторяла на одной безжизненной ноте бабушка.

— Да что ты, мама, что ты… — отвечал дядя.

Закипевшая картошка бурлила на плите, все звякала и звякала крышкой кастрюли.

— Перестань, Надя, глупо, — вполголоса ругал маму папа.

— Лари-иска!

Проскрипел возле крыльца велосипед почтальона.

— Фаина! Фаина, будешь ли газ-то брать?

— Буду!

— Лари-иска!

— Он брат мне…

— Как решите, Юрий, как решите…

— Фаина-а, спишь, что ли?

Кто-то все всхлипывал, дышал хрипло где-то рядом, под стеной, в ней самой, болезненно скрипели доски под ногой почтальона, всходившего на крыльцо.

— Ну что ты, мама, не надо…

— Ла-а-арка!

Мимо прогрохотали ботинки сестры.

— Не будет, дядь Вась, бабушка газ брать, — бросила она с крыльца почтальону. — Сережа с Надеждой ее в город заберут. В бабы-Катину квартиру.

— А Катерина Дмитриевна что ж, померла? — расстроился дядя Вася.

Звякнул печально звонок на руле велосипеда.

— Третий год как, — ответила Лариса.

— А ты что, Ларочка, нынче какая черная вся? — посмеялся почтальон.

— Так все кружева нынче Танькины, — расхохоталась сестра, грохоча ботинками с крыльца. — Не лезет на меня ангельский костюмчик уже. Вот и вы не лезьте…

— Ла-а-а-арка!

— Бабке привет передай, бесстыдница, — проворчал почтальон.

Велосипед скрипнул под ним и зашелестел прочь.

Голоса, что вились вокруг Тани плотным мучительным роем, словно отступили. Вышли за околицу бабушка и дядя Юра, папа прошел в комнату широким и сердитым шагом. Скрипнула панцирная сетка кровати — это мама упала на постель, зарывшись лицом в подушку, как всегда делала, когда они с папой ругались. Смолкли сытые птенцы под стрехой. Унялась тетка.

Только тихий всхлип остался, превратившись в хриплое тяжелое дыхание.

Таня выбралась из-под вешалки, прислушалась — попыталась просунуть голову в продух. Отверстие оказалось слишком маленьким, чтобы пролезть, но достаточным, чтобы понять: плакали там, под полом, в большой яме, где хранили картошку.

Таня побежала на кухню, изо всех сил потянула за кольцо на крышке подпола, но та не поддалась. Таня дергала и дергала, пока на пальцах не осталась синяя, пахнущая железом складка.

— Не трогай, бестолочь. Еще свалишься, а мне шею намылят, что не уследила. — Голос Лариски раздался над самым ухом.

Подлая дылда сняла свои ботинки, иначе Таня услышала бы ее и не испугалась. Она и сейчас вскрикнула только потому, что Лариса застала ее врасплох.

— Они ругаются сутками, а я должна тебе сопли вытирать, — фыркнула Лара. — Хочешь, я тебя в подполе закрою? Посмотрим, как скоро семейка хватится…

«Там плачет кто-то», — хотела сказать Таня, но голос застрял в горле, как цыпленок в сетке, которой бабушка закрывает клубнику от ворон, забарахтался, забился, превратившись в испуганный писк.

— Да не боись, мелюзга, нужна ты мне как козе гитара. Но если будешь под ногами путаться, точно в погребе запру.

Лариса скрылась за занавеской у печи. Таня выглянула, проверяя, не спряталась ли сестра поблизости, не караулит ли, чтобы снова напугать. Потом легла на пол, прижав ухо к доскам пола.

Внизу уже не плакали — тяжело, с прерывистым свистом и шелестом кто-то тянул в легкие воздух и никак не мог вдохнуть.

Таня бросилась на двор. Пролезла под дедушкин велосипед, едва не порвав платье, протиснулась между жердями козьего загона и очутилась под лестницей, а оттуда, изгваздавшись пылью, землей и паутиной, нырнула в круглый лаз, ведущий в подпол. Раньше лаз был меньше, но в прошлом году какой-то чужой кот застрял в нем, спасаясь от Ирины Викторовны, бушевавшей в подполье, — она разбирала проросшую картошку. Кота вытащили, но дядя Юра сгоряча выломил и прижавшую его доску, так что теперь потайной ход в стене был достаточно широк не только для приблудных кошек, но и для Тани.

Она съехала на попе и ладонях в яму с остатками картошки. Картошины были все маленькие, темные и сморщенные, в толстых белых усах. На длинных полках поблескивали в полутьме ряды запыленных банок.

Таня вылезла из ямы, отряхнула подол, огляделась. Она бывала раньше в подполье — с бабушкой и мамой. Помогала доставать банки с соленьями и спускать вниз новые. Обметала веником паутину с единственной лампочки. Но сейчас лампочка не горела. Под ногами хрустко и влажно ломались картофельные усы, а в самом темном углу, где никогда не было ничего интересного — вечная куча старого тряпья, — кто-то дышал. Трудно и хрипло.

— Тварь ты жадная, Ирина! — крикнула наверху, в кухне, мама. — Ты ведь сразу дом продашь, как только…

Дыхание в темноте стало чаще. На выдохе слышался едва различимый стон.

— Какое твое-то дело, Надька, — каркнула Ирина Викторовна. — Хоть бы и продала, ты-то в этом дому никто. И звать никак. Пусть мужики договариваются. Не моя беда, что я со своим мужиком в ладу, а ты…

Долгий, мучительный стон заставил Таню забыть о голосах над головой. Она вытянула руки и двинулась вперед, каждую секунду ожидая, что руки коснутся старого пыльного тряпья. Но груды ветоши как не бывало. Вместо нее в углу, за полками, скрытая от глаз, обнаружилась темная норка. Оттуда, из темноты, и доносилось всхлипывающее дыхание.

— Крыса, это ты? — тихо позвала девочка.

Позапрошлым летом, когда Таню отучали от пустышек, папа бросил их все в подпол и рассказал, что там, под полом, живет большая сердитая крыса, которая ловит и грызет все, что попадает в ее царство. Потом, когда папа уснул после обеда, Таня долго сидела у продуха, повторяя:

— Кри-иса! Кри-иса!

Нет, ей не хотелось вернуть пустышки. Но Таня чувствовала, что за такой щедрый дар достойна какой-то благодарности. Хотя бы посмотреть на большую сердитую крысу.

Потом мама и бабушка отругали папу и объяснили Тане, что крысы нет, но сейчас, слушая, как кто-то дышит во тьме, девочка не удержалась и позвала:

— Кры-ыса…

Никто не ответил, но в углу что-то зашевелилось, сопя. И девочка бросилась прочь, поскальзываясь на картошке.

Следующей ночью Таня легла спать с мамой. Папа ушел ночевать в дачку, и мама была слишком расстроена, чтобы заметить Танин испуг. Она прижала к себе дочку и тотчас уснула, измученная криками и слезами, а Таня лежала и слушала в темноте, как стучит в стекло сливовая ветка, шуршит жук под обоями и дышит внизу под полом крыса.

Утром, едва все разошлись после завтрака, Таня отправилась в чулан и долго выжидала, пока дядя Юра закончит греметь ящиками и можно будет стащить фонарик.

«Раньше она была молодая и сильная, моя крыса, и грызла соски, — думала Таня, собирая в рюкзачок вещи — фонарик, кукольное одеяло, малину в кружке-непроливайке, поильник с водой и сэкономленную с утра пару жевательных витаминных мишек в обертке от карамельки. — У крысы были длинные зубы. Она все грызла и хорошо ела. А потом она стала старая и заболела, как бабушка. Я ее вылечу витаминами и малиной, а потом буду очень хорошо кормить, чтобы она больше не дышала так и не плакала».

— Куда это ты намылилась? — равнодушно бросила с подоконника Лариса, когда Таня деловито прошагала мимо нее.

— Не скажу. — Девочка гордо задрала подбородок, стараясь не показать, как боится, что Лариска отберет рюкзак.

— Да не больно-то и надо! — фыркнула та.

Таня с трудом протащила свой рюкзачок под велосипедом, перебросила через загон и пролезла следом. Съехала, прижимая скарб к груди, в картофельную яму. Вытащила из рюкзачка фонарик.

С ним было не так страшно. Банки поблескивали зеленью из-под серой бахромы, а на привычном месте громоздилась груда тряпья. Но теперь в синеватом свете фонарика ветошь казалась какой-то ненастоящей, словно нарисованной в воздухе дымом и пылью.

— Крыса… — ласково позвала Таня, осторожно ступая по картошке. — Кры-ыса!

Она посветила фонариком в угол.

— Не смей моей жене такое говорить! Не посмотрю, что брат, ноги выдерну! — крикнул наверху дядя Юра.

Сквозь доски над головой Тани посыпалась какая-то труха. Фонарик выскользнул. Девочка ахнула, закрыв лицо ладошками.

Тряпки исчезли. Видимо, тот, кто создавал их, совсем растерял силы. Наверху бранились, кричали, звенела о пол посуда. И с каждым криком дыхание существа в углу становилось все более хриплым и страшным.

Он не был похож на крысу — скорее, на картошку. Маленький сморщенный дед, свернувшийся калачиком в гнезде из старой, побитой молью шали и разворошенного ватного одеяльца.

Таня присела возле него на корточки, достала поильник, капнула воды на растрескавшиеся серые губы крысиного дедушки. Он вдохнул каплю с хрипом и даже не закашлялся. Таня попыталась выдавить ему сок из малины. Малина была хорошая, со старой стороны огорода. Таня успела собрать ее до того, как мама разругалась с дядей Юрой и тот вылил в малинник щи, что мама приготовила на день.

Старичок пошевелился, отстраняясь от Таниной руки, отвернулся к стене. Наверху звякнула, разлетевшись, тарелка. Крошечный дедушка, похожий на завернутую в серую вату старую картофелину, вздрогнул и сжался сильней. Таня услышала, как стучат его зубы. Взяла кукольного старичка на руки, завернула в одеяло, села на край ящика для моркови, прижав к себе картофельного человечка. Его колотил озноб.

Таня понимала, что должна что-то сделать. Она сунула в коричневую лапку старичка желтого витаминного медведя и принялась качаться, как делала мама, когда успокаивала дочку, и напевать. Песни, что пела мама — и про волчка, и про дрему, и про собачку, и про ночь, — не подходили, поэтому Таня просто набирала на леску знакомого напева бусины первых попавшихся слов.

— Деда-деда, ты не плачь. Меня Танею зовут. Стану я тебя лечить. Стану ягодкой кормить. Пусть ругаются в дому, слушай Таню и не плачь. Стану я с тобой сидеть. Тебе песню напевать. Я с тобою посижу. Жаль, не крыса ты совсем…

— Вылазь, поэт-песенник, а то за косу вытащу! — В противоположной стороне распахнулся лаз, в него свесилась растрепанная голова Ларисы. — Там вроде все наорались, сейчас ужинать будем. Вылезай, пока не хватились, дитя подземелья. Как ты забралась-то туда, огрызок…

Голова исчезла. Вместо нее появился шнурованный ботинок, потом второй.

— Э, чё сидим, мелюзга, ноги в руки и наверх. Я помидоры достану.

— Я не пойду, — тихо сказала Таня.

— Ну-ну, — расхохоталась Лариса. — Жить тут будешь?

— Я не могу, — чуть громче проговорила Таня и прижала к себе одеяло.

— Так, давай сюда свою ляльку и шуруй наверх, — скомандовала Лариска. Согнувшись в три погибели, пролезла в угол, где сидела девочка, протянула руки к свертку.

— Ему плохо совсем, можно я тут посижу? — жалобно попросила Таня, разворачивая одеяло.

Домовик зашевелился и вздохнул.

— Н-да… — Лариса от удивления уселась прямо на земляной пол. Почесала бровь, запустила пальцы в черные перья волос. — И давно ты его нянчишь?

— Я вчера услышала, как он плачет. А сегодня и не плачет, только вот так делает — хрррр-хррр. А когда наверху ругаются, весь трясется.

Лариса пожевала губами, вынула одеяло из рук Тани, поднесла к лицу, разглядывая в тусклом свете, лившемся из лаза, коричневые щеки картофельного деда.

— Давай так, малявка, — сказала она решительно. — Лезь наверх, спусти мне банку с морсом. Там на столе стоит, я вчера сварила, но никто пить не стал. И булку скинь городскую. В буфете возьмешь. И сигареты… Хотя фиг с ними, не здесь же я буду… Давай булку и морс. Я лаз закрою. А ты иди к матери, и чтоб духу твоего тут до утра не было. Посижу я с твоим дедом.

— Честно? — с надеждой спросила Таня.

Ей уже очень хотелось есть, а от разговоров о булке и морсе заныло в животе.

— Честное готское, — заверила Лариса.

Утром Таня пролезла в лаз и застала сестру все на том же морковном ларе, спящей в позе, неудобнее которой могла быть только та, в которой Лариса сидела на Танином подоконнике. Маленький старичок мирно спал в одеяле, которое Лариска для верности привязала к себе рукавами своей черной толстовки.

— Подержи деда, дай хоть на рожу плесну, — пробормотала она, растирая кулаками поплывший черный грим.

Таня взяла одеяло, и сестра полезла наверх. Крышка опустилась на место. Таня сидела в темноте и слышала, как ровно дышит старичок. Его борода пахла плесенью и землей, лапки с острыми коготками сжимались вокруг Таниного большого пальца. Ладошки у крысиного дедушки были мягкие, как у ежика.

— Лариска, дрянь, ты где шлялась всю ночь? — крикнули над головой.

Старичок резко втянул ртом воздух, вздрогнул.

— Нормально все, мам. Я на чердак залезла, чтоб от всех подальше, ну и уснула, — примирительно пробормотала Лариса.

— На чердак, — проговорил другой голос. Он был похож на мамин, но мама не могла говорить так зло. — Я на чердак раза три залезала. Не было там никого.

— Не наговаривай на мою дочь! За своей следи! И корми лучше. Танька твоя вчера булку целую из буфета украла! — заверещала Ирина Викторовна.

— Не крала она!

— Это я съела булку, мам!

— И ты эту паршивку мелкую не выгораживай! Вся в мать, жадная маленькая засранка!

Старичок трясся и хрипел, цепляясь за Танин палец. Лариса каялась во всем без разбора, пытаясь унять мать и тетку. Бабушка на летней кухне жаловалась почтальону на сыновей. Папа на дворе колол дрова, и каждый удар колуна отзывался в большой чашке дома гулким эхом. Словно медленно билось рядом большое усталое сердце.

Таня прижала домовика к себе и не выпустила, даже когда он затих и обмяк. Смолк папин колун во дворе. Смолкли голоса.

— Ну как? — спросила Лариска, пытаясь протиснуться в дыру под лестницей.

Лицо у нее было мокрое, непривычно белое без косметики. Черная толстовка зацепилась карманом за край доски, та с тихим хрустом отломилась, повисла на гвозде, покачиваясь.

Таня молча сидела на морковном ларе, прижав к себе тихое неподвижное одеяло.

Лариска съехала в картофельную яму, по-утиному пробралась к Тане. Вынула из рук девочки мертвого домовика.

— Он больше не хрипит… А когда моя и твоя мама ругались, ему совсем плохо было.

Таня вытянула перед собой палец, на котором остались сиреневые полоски от маленьких коготков.

— Я его сама… похороню, в общем, — проговорила Лариска. — Там за сараем есть место… Когда я была маленькая, как ты, мы там похоронили Гошу, нашего кота.

— Но он же не кот, а дедушка, — сказала Таня умоляюще. — Хоть и маленький.

— Ты моего Гошу не знала, вот и не говори, — буркнула Лариса, вытирая лицо рукавом толстовки. — А дедка наш, может, и знал. Он, наверное, много лет тут жил, раз такой старенький… Ему с Гошей лучше будет, чем на кладбище.

Лариса взяла со двора лопату и вышла через дворовую дверь. Придержать массивную створку ей было нечем, и та грохнула о косяк, так что вздрогнули стропила. Вылетело небольшое стеклышко из окошка в курятнике, разбилось о дрова. Осколки осыпались между поленьями.

Таня хотела пойти за сестрой, но Лариса не велела. «Ей тоже нужно поплакать», — подумала Таня и осталась. Она прошла по притихшему дому, вслушиваясь в его мертвенное молчание. Все так же точил жучок бревно стены, билась в стекло лохматая бабочка, хлопал на ветру сорвавшийся с крючка ставень, но снизу, из-под пола, из холодной ямы с комьями старой картошки на дне, поднималась страшная тишина. Она тянула щупальца по стенам и ступеням. Трещина на подоконнике удлинилась, перечеркнув наискось крашеную доску. Напуганные, смолкли птенцы.

— Ноги моей не будет в этом доме больше! — крикнула где-то у дачи мама.

— Вот и подпиши, что отказываетесь от доли! Всем спокойней будет! — поддакнула зло Ирина Викторовна.

— Да что ж вы, бабы, делаете, братьев родных поссорить хотите! — вмешалась бабушка, но ее не слушали.

— Конечно, чтоб продать тебе все сразу легче было. Подороже, с большим-то участком…

— Да не твое дело, Надька! Ты вообще в семье без году неделя…

— А ты чужое не дели!

Потрескивая, как береста в костре, завернулся и повис, как собачье ухо, уголок обоев у потолка, со вздохом просела половица, и в черную щель глянула тишина подполья.

Таня прижалась лбом к подоконнику и заплакала. Ей было жалко маленького домовика, Лариску, которая отправилась одна его хоронить, ей было жалко маму, папу, бабушку, дядю Юру и себя, потому что она уже три дня не обнимала папу.

Доска подоконника еле ощутимо пахла краской — видно, папа пытался подкрасить трещину. Дышали смоляной свежестью и осиновой горчинкой сложенные у печки дрова. Стена под подоконником, оклеенная зелеными обоями, была теплой и шершавой. Таня сжалась в комок, прижавшись к ней спиной…

— Стой, Танька, не смей! — крикнула Лариса из дверей.

Но Таня только улыбнулась сестре, не отрывая ладошек от обоев. Она слышала все: испуганный стук Ларискиного сердца, ругань за стеной, перепуганные крики птенцов над окошком, вкрадчивый шепот темноты, поднимающейся из картофельной ямы, и тихий шепот дома, ритмичный стук его общего с Таней сердца.

Она прижалась к стене всем телом и почувствовала, как становится легкой, почти невесомой, растворяется в большой чашке дома, оборачиваясь в звук его ровного и чистого дыхания.

— Таня!.. — со слезами крикнула Лариса. — Таня!

— Что? — влетела в комнату мама. — Что?

— Таня пропала, — выговорила Лариска сквозь слезы.

Все бросились искать, долго кричали у дома и в деревне, но никого не нашли. О дележе больше никто не заговаривал — в доме поселились мама и папа в надежде, что Таня однажды вернется.

Дядя Юра и Ирина Викторовна приезжали часто, привозили шашлыков и снеди со своего огорода, а по весне — саженцев. Лариска уехала в город, поступила в техникум. Бабушка сперва обижалась на нее, но потом простила.

Сестра приехала на исходе четвертого года. Повзрослевшая, с русыми волосами, забранными с хвост, в голубых джинсах и бледно-розовом ангельском свитере. Когда иссякли охи и ахи, окончились расспросы и хозяева отправились постелить гостье на ночь, Лариса вошла в Танину комнату. Там все оставалось как было: трещина на подоконнике, не выросшая ни на миллиметр, свесившийся уголок обоев. Только доска на полу встала на место, скрыв черноту подпола, да исчез скол в уголке стекла.

Лариса поставила на стол сумку, в которой оказалась просторная клетка. Девушка постучала по клетке. Из-под ватных комьев показался коричневый нос, ладошки с длинными коготками разгребли вату, и большая темная крыса села, прижав верхние лапки к брюшку, ожидая ужина.

Лариса протянула крысе ладонь, та взобралась, уцепившись лапками за палец хозяйки, пролезла в рукав свитера и замерла — грелась. Звякнул во дворе сдвинутый в сторону дедов велосипед.

— Привет, — сказала Лариса в пустоту, пахнущую пылью и прелой картошкой.

— Привет. — Прозрачная девочка сидела на краю ящика для моркови, болтая ногами. — Ты совсем другая с такими волосами.

— Татьяна, возвращайся, — оборвала сестру Лариса.

— Не могу, — спокойно ответила Таня. — Я уже и маме снилась и сказала ей, что не могу. Как я дом брошу. Я вернусь — и все опять начнется…

— Не начнется, — заверила Лариса, села рядом с сестрой. — Бумаги все подписали еще в прошлом году. Твоим родителям дом, а мне за это бабы-Катина однушка в городе. А чтоб не развалилось… Дед присмотрит…

Поняв, что речь о ней, крыса вынырнула из рукава, спрыгнула с шерстяного на джинсовое, уселась на колене хозяйки, оглядываясь. Словно ожидая разрешения обживаться.

— Научишь его всему и возвращайся.

— А как же…

— Соврем что-нибудь… — отмахнулась Лариса, понимая, что убедила. Встала, двинулась, пригнувшись, вокруг картофельной ямы. И едва не упала, когда сзади ее колени обхватили руки Тани.

Через неделю кто-то неуверенно постучал в дверь.

— Лариса, откроешь?

— Давайте вы, теть Надь…

Алекс де Клемешье. Затерянный Дозор

Непогода всегда обходила стороной Лос-Сапатос. Грозы бушевали над океаном, шторма застревали в частой расческе торчащих из воды скал Акульей Челюсти, водяные смерчи вились на изломанных ногах где-то вдалеке, а над островом тем временем триста дней в году сияло солнце. Наш сосед справа, старик Донни Карлсдейл, говорил что-то о горных породах, так щедро отдающих накопленное тепло, что воздух над ними постоянно движется в одном направлении, снизу вверх, выталкивая с занятого места все мало-мальски приличные грозовые тучи. Наша соседка слева, миссис Рэтклифф, выражалась проще: «Господь любит нас, деточка, вот и не допускает ненастья». Мистер Аарон Пристли, которому доводилось слышать и ту, и другую версию, лишь усмехался в густую длинную бороду, но никак не комментировал эти высказывания. Хотя его комментарии мне бы хотелось услышать даже больше, чем ответы соседей. На мой же взгляд, уверенность миссис Рэтклифф никак не противоречила уверенности мистера Карлсдейла: если господь нас любит, он запросто мог устроить так, чтобы Лос-Сапатос как раз и находился на каменной платформе, состоящей из подходящих горных пород, верно?

В качестве косвенного доказательства теории тетушки Рэтклифф я мог бы привести тот довод, что дожди у нас все же случаются. Иначе нам пришлось бы круглосуточно таскать воду из родника на Пике, чтобы поливать большой огород мистера Делакруа по прозвищу Канадец. Впрочем, и к гипотезе тетушки у меня имелись претензии. Лично я на месте господа, обладая всемогуществом, не стал бы создавать для любимых чад мир, в котором столько неудобств. Очевидно, отец наш небесный не столько любит, сколько, скажем откровенно, приглядывает. Как мистер Аарон, заботящийся о каждом и обо всех сразу. Только Аарон Пристли заботится исключительно о населении городка на Лос-Сапатос, а у господа территория побольше.

Как бы то ни было, во вторник ближе к полудню произошло событие из ряда вон выходящее: на остров обрушился торнадо.

Мы с Майрой ходили за питьевой водой к роднику; вернее, уже возвращались с полными ведрами. Пик, на вершине которого бьет ключ, довольно высок, а ручеек, как назло, стекает не в сторону городка, а на северную оконечность острова, которую мы зовем Эль-Сепильо-де-Сапатос и на которой, кроме старой водяной мельницы и длинной узкой полосы песка, заваленного неподъемными булыжниками, ничего и никого нет. Лестница, местами вырубленная в скале, местами сплетенная из веревок с деревянными перекладинами, довольно крута. Мне-то это не помеха — я давно уже таскаю по два ведра и практически ничего не расплескиваю. А Майра, хоть и старше меня почти на пять лет, по два таскать боится: в одной руке несет воду, другой балансирует или держится за поручни в тех местах, где они имеются. Я уже спустился вниз, а она, отстав на два десятка ступеней, все еще возилась на склоне.

Мне думалось о том, что если и есть на свете несправедливость (а она, конечно же, есть!), то здесь и сейчас она выражается в том, что Майра меня абсолютно не стесняется. Вот нисколечко! Если бы у подножия стоял любой другой мужчина, будь то Пристли, Канадец или даже ее собственный отец, девушка непременно придерживала бы подол платьица так, чтобы снизу под него невозможно было заглянуть. Но сейчас она совершенно спокойно демонстрировала заголившиеся бедра, не обращая на меня ни малейшего внимания. Она и купаться могла со мной пойти в обычном лифчике и трусиках, не удосужившись переодеться в купальный костюм, как делала всегда, если на берег с нею шел кто-то другой. Короче, вела себя со мною так, словно я по-прежнему маленький мальчик, смущаться которого не стоит, потому что он все равно ничего не соображает. Не то чтобы я был против полюбоваться ее стройными ножками и обтянутой трусиками попой — нет! Каждый такой эпизод добавлял самых разных фантазий перед сном на неделю вперед. Но как же было обидно всякий раз натыкаться на то, что тебя не воспринимают всерьез!

В общем, в этот самый момент с океана пришел гул, небо стремительно нахмурилось, подул ветер, еще выше вздымая подол легкого платьица Майры. Я привстал на цыпочки, чтобы взглянуть поверх кустов на источник гула, и натуральным образом вытаращил глаза. Гигантский смерч, покачиваясь, двигался аккурат на наш остров. Не левее, не правее, а точнехонько между левым и правым Башмаками.

Майра вскрикнула и выронила ведро; железная ручка лязгнула, выплеснувшаяся вода хлестнула меня по щиколоткам, но я был всецело поглощен зрелищем, чтобы отвлекаться на такие пустяки. Черная воронка завораживала. Казалось, она в диаметре — как весь наш остров, а высотой — трудно даже предположить. Я видел, как из дома выскочила тетушка Рэтклифф, всплеснула руками и убежала обратно. Я видел, как из картофельной ботвы торчит голый по пояс Канадец с мотыгой в руках — застывший, словно статуэтка Девы Марии в нашей церковке. Я видел, как мама торопливо закрывает окна ставнями. А еще я видел, как на берег, навстречу надвигающемуся чудовищу, бежит Аарон Пристли. Шквалистый ветер трепал его длинную бороду и простую белую рубаху с широкими закатанными рукавами.

Аккуратно поставив на землю оба ведра и наказав Майре, чтобы та спряталась в ложбинке и не высовывалась, я стремглав кинулся за мистером Аароном.

Los zapatos в переводе с испанского — башмаки. Наш остров, если на него посмотреть со стороны Акульей Челюсти, действительно похож на высокие ботинки, которые кто-то поставил пятками вместе, носами врозь. Длинные сросшиеся «задники» образуют Пик, куда мы лазаем за питьевой водой. Между широко расставленных «мысков» — отмель и тот самый пляж, куда все мы ходим купаться. На самих «ботинках» — огороды, общие погреба, гараж и мастерские, церковь, полицейский участок и два десятка домов, самый большой и видный из которых «Грейсленд» — особняк мистера Аарона. Я как представил, что все это сметет в океан через какую-то четверть часа — у меня в животе мгновенно что-то поджалось, да так неудачно, что дышать полной грудью стало больно.

Минут через пять я практически нагнал Пристли. Точнее, он сам остановился на краю нашего пляжа, а я остановился чуть поодаль, не решаясь приблизиться и попасться ему на глаза в такой напряженный момент, но и не в силах куда-либо спрятаться. Волны, перемолотые Акульей Челюстью, со злобным шипением докатывались до сандалий мистера Аарона и сбегали обратно, и все-таки чувствовалось, что сегодня они настроены как-то особенно враждебно. А черная воронка торнадо уже вплотную подобралась к гряде острых скал. Я видел (или мне казалось, что вижу) в закрученном спиралью могучем вихре обломки деревьев и каких-то крупных предметов. На моих глазах камни у основания клыков Акульей Челюсти, расшатанные штормами, но устоявшие до сей поры, вдруг задрожали крупной дрожью, а потом один за другим поднялись в воздух и зависли, будто по волшебству. А затем торнадо буквально слизнул их, вобрал в свое прожорливое чрево.

Аарон Пристли вдруг сделал движение обеими руками, словно отгонял муху, и заорал что есть мочи:

— Прочь! Про-о-очь!

При других обстоятельствах мне стало бы смешно: кричать на торнадо, да еще и отмахиваться от него, как от живого, — вот ведь идиот! Однако сейчас было совсем не до смеха. Вот только я никак не мог сообразить, было ли это жестом отчаяния или чего-то еще. На Лос-Сапатос не принято было вслух обсуждать эту тему, но все прекрасно знали, что Пристли — не простой человек, не обычный. Мне бы очень хотелось, чтобы сейчас, внемля взмаху и окрику, черная воронка отвернула в сторону или, не меняя скорости, ринулась восвояси, как и повелел ей мистер Аарон.

Однако торнадо продолжал переть на остров.

Когда воронка коснулась длиннозубой расчески Акульей Челюсти, раздался такой грохот, что мне пришлось зажать уши ладонями — это обломки, вращающиеся внутри смерча, стали врезаться в скалы, разбиваться вдребезги, рассыпаться в пыль. «Нога» торнадо подкосилась, споткнувшись о самые крепкие клыки… А следующие несколько мгновений я пропустил, потому что меня схватила за руку до смерти перепуганная матушка, невесть как оказавшаяся на пляже, и потащила прочь от берега. Я отчаянно сопротивлялся, извивался, и в какой-то момент мне удалось вывернуть шею таким образом, чтобы застать невероятное.

Торнадо приблизился к пляжу шагов на пятьдесят, его подавляющая воображение громада внезапно выплюнула из себя нечто громоздкое, вертящееся, окутанное тучей пыли и обломков. Аарон Пристли сделал еще одно движение — теперь уже резкое, четкое, властное. Черная воронка застыла на месте, будто сфотографированная. Я поджал под себя ноги и упал коленями на песок — теперь матери пришлось бы тащить меня волоком, но она и так слишком вымоталась, пока тянула меня за руку. Она выпустила мое предплечье и разрыдалась, крестясь и причитая. Но прощение я у нее вымолю потом, позднее, а сейчас…

Сперва раздался лязг — это приземлилось на песок то самое, громоздкое, оказавшееся большим грузовиком. Упал он с приличной высоты, на все четыре колеса сразу. Скрежетнули рессоры, кабину мотнуло вперед с такой силой, что не оставалось сомнений — оторвет. Однако она словно была прикреплена к каркасу на пружинах — качнулась раз-другой и замерла. В этот момент я заметил внутри человека — живого человека, сидящего на месте водителя, взъерошенного, вытаращившего от ужаса глаза, напряженно вцепившегося в руль. Едва автомобиль утвердился на берегу, мужчина повернул ключ зажигания, дернул рычаг, крутанул руль и сдал задом, да так лихо, что я аж присвистнул: у нас некоторые на своих драндулетах на третьей передаче ездят медленнее, чем он на задней скорости!

Надо признать, реакция мужчины оказала ему добрую услугу — стоило ему сдвинуться с места на пару десятков шагов, как тут же туда, где только что стоял грузовик, просыпалось все, что сумел скопить в себе смерч. Целая гора булыжников, стволов, веток, дохлых птиц и прочего мусора рухнула с небес! А от воронки не осталось и следа.

Чудом спасшийся водитель открыл дверцу (для этого ему пришлось несколько раз толкнуть ее плечом) и буквально вывалился наружу. Лицо и рубашка его были в крови.

— Боже всемилостивый! — ахнула матушка.

— Срань господня! — в унисон ей воскликнул я, за что немедленно получил подзатыльник.

— Какого дьявола ты тут делаешь?! Что ты здесь забыл?! Убирайся! — одновременно с нами в ярости вскричал Пристли, двинувшись на незнакомца, и мне почудилось, что в ладони его засиял огненный шар.

— Не дури! — откликнулся водитель. — Ты же видишь — я тут не по своей воле. Убрался бы с радостью, да только… — Он, похоже, тоже заметил огненный шар и поднял руки ладонями вперед. — Погоди, не сходи с ума! У меня и сил-то нет тебе сопротивляться…

Мистер Аарон постоял секунду в таком напряжении, словно собирался броситься на мужчину с кулаками. Потом опустил руки и чертыхнулся. Мы с мамой переглянулись: редко когда услышишь ругательства из уст Пристли, да еще в таком количестве. Но еще более странным было то, что он сказал водителю — какого черта тот здесь делает. Как будто не на его глазах машину принес торнадо.

* * *

Потом мы повели мужчину в город. Вернее, шел он сам, пусть и шатало его из стороны в сторону. Пропустив незнакомца на пять шагов вперед, за ним следовал Пристли, смотря ему в затылок таким взглядом, будто собирался прожечь там новые глазницы. За мистером Аароном шли мы с мамой.

— Диего, ты не мог бы сбегать к Карлсдейлу и Хоуку-младшему, чтобы они… разобрались?

Артур Хоук, сын рыбака Хоука по прозвищу Рыба-пила, был прекрасным механиком. Только благодаря его золотым рукам (так говорили взрослые) драндулеты все еще бегали по нашим улочкам. Понятное дело, уж если кому и поручать «разобраться» с грузовиком, так только ему. Но мне не хотелось никуда бежать, мне хотелось идти через весь город и наблюдать за незнакомцем, и чтобы все жители видели, что я иду рядом с мистером Аароном. Дело даже не в том, что мне нравилось конвоировать чужака, — дело в тех обстоятельствах, в которых мы оказались вместе с Пристли. Ведь только мы вдвоем с ним выбежали навстречу торнадо! Только мы не побоялись! Правда, картину портила мама, которая невесть зачем примчалась на пляж, а теперь еще и шла в ногу со мной. Будто у нее других забот мало!

А незнакомец… ну да, мне было интересно на него пялиться, и я совершенно этого не стеснялся. Разумеется, я знал, что где-то за океаном есть и другие острова. А старик Карлсдейл утверждал, что помимо островов существует Большая земля, настолько огромная, что даже если подняться на самую высокую гору — океана не будет ни слышно, ни видно. Последний факт казался мне сомнительным, однако я вынужден был принять его на веру.

А раз есть другие острова — должны быть и другие люди. Мистер Пристли приносил мне учебники и книги. Ведь кто-то их сочинял? Кто-то придумывал разные интересные истории и скучные задачки по арифметике? Когда я был совсем маленьким, я время от времени спрашивал про героев какого-нибудь из понравившихся рассказов: «А они тоже жили на Лос-Сапатос? А они сюда еще вернутся?» Ну, тогда у меня в голове не укладывалось, что на свете может существовать кто-то, кто никак не связан с Городком-на-Башмаках. Потом уложилось. Я свыкся с тем, что никого из этих героев мне никогда в жизни не повстречать. Ни тех, кто написал книжки, ни тех, про кого там написано. А тут вдруг — чужак! С другого острова! А возможно, и с самой Большой земли! Ну и как же мне было не пялиться? И вдруг такое несвоевременное поручение.

— Сэр, — ответил я рассудительно, — я думаю, мистер Карлсдейл со вчерашнего вечера не ослеп, а значит, прекрасно видел, что произошло. Поэтому он и сам мог бы догадаться поднять свою худую задницу… Ай!

Матушка вновь отвесила мне подзатыльник, а мистер Аарон рассеянно заметил:

— Мария, твой сын начал сквернословить. Похоже, общение с Хоуком-старшим не идет ему на пользу. Диего, я потом придумаю, как тебя наказать.

Ничего себе! Что-то я ни разу не видывал, чтобы он кого-нибудь наказал за слово «задница»! Хоук-Рыба-пила и похлеще выражался — и ничего! А совсем недавно и сам мистер Пристли поминал дьявола. Обиженный, я решил, что теперь и вовсе не пойду никого звать.

— Врача бы… — робко начала матушка.

— Не нужен ему врач! — грубо оборвал ее Пристли, но тут же покаялся: — Извини меня, Мария. Просто ты не знаешь этого человека, не представляешь, на что он способен…

— А вы, мистер Аарон? Вы его знаете? — не утерпел я. — А как его зовут? А он с другого острова, да, сэр?

Пристли недовольно буркнул что-то в бороду, затем, все так же не сводя недобрых глаз с чужака, повысил голос:

— Эй! Как тебя звать?

Незнакомец мельком обернулся. Кровь на его лице уже подсохла. Он криво усмехнулся и бросил через плечо:

— Можете называть меня Гюнтером Штайгером. Или Каем Хансеном. Или…

— Достаточно! Видишь, Диего? Наш незваный гость даже знакомиться с нами не желает, скрывает свое имя, потешается. Так что не вздумай начать жалеть его, как твоя мать. Понял?

Я энергично закивал.

Возможно, мне показалось, но всегда уверенный в себе и своих словах мистер Пристли сию минуту выглядел растерянным. Появление Гюнтера-Кая явно выбило его из колеи, да и не его одного: я видел, как таращатся на нашу процессию жители городка. Кто-то пугливо выглядывал из окна, кто-то, презрев осторожность, подходил ближе. Но все они — все! — были не в своей тарелке. На мистера Аарона посматривали вопросительно — дескать, что происходит и как ты намерен поступить?

Заплакал ребенок. Для него незнакомец — все равно что жуткий злодей из сказки. Чужой в привычном мире — даже мне не по себе, а уж малькам и вовсе должно быть страшно до кишечных колик.

Возле полицейского участка нас дожидался Донни Карлсдейл. Знал ведь старикан, куда мы в итоге придем! Он сделал навстречу пару торопливых шагов.

— Это чудо! Настоящее чудо! Побывать в самом сердце торнадо и выбраться живым! Мистер, как вы себя чувствуете?

Он потянулся к Гюнтеру-Каю, будто хотел пожать ему руку, но под суровым взглядом мистера Аарона вздрогнул и отступил в сторонку. Тем не менее зашел в участок следом за нами, а вместе с ним — и еще несколько человек. Я думал над словами старика Донни. Значит, чудо? Человек пересек океан внутри торнадо и остался жив — это чудо? А то, что мистер Аарон остановил торнадо за минуту до того, как смерч накинулся бы на все наши постройки, за минуту до того, как мы могли бы присоединиться к грузовику незнакомца в чудовищном вихре, — вот это не чудо?

Пристли отворил решетку камеры и небрежным жестом показал чужаку, чтобы он проследовал туда. Гюнтер-Кай нехорошо оскалился, но послушно зашел внутрь. Пристли повернул ключ и подал нам знак отойти с ним в дальний угол.

— Друзья мои, — проговорил мистер Аарон, — я вижу на лицах многих из вас недоумение. Да, я знаю, в подобных случаях следовало бы отвести человека к врачу, дать ему прийти в себя, а если необходимости в этом нет — принять его со всем радушием жителей Лос-Сапатос. Я и сам мечтал о том, чтобы однажды порог моего «Грейсленда» переступил дорогой гость. Но этот чужак — не гость и не друг.

— Но какие могут быть у нас враги, сэр? — удивился я.

Пристли подумал, прежде чем ответить:

— Он, может, и не враг, но человек опасный! Поэтому я запрещаю вам приближаться к камере и разговаривать с ним. Это всем понятно? А я пока решу, что нам с ним делать дальше.

— Но его же нужно покормить! И дать возможность смыть грязь и кровь!

О, а я и не заметил, что к нам присоединилась Майра! Она поминутно косилась в сторону камеры с Гюнтером-Каем.

— Да, покормить нужно, — с неохотой признал мистер Аарон.

— Я принесу! — тут же вызвалась Майра.

— Стоп! — неожиданно рявкнул Пристли. — Нового мужика увидала — и уже подхватилась! Что, совсем невтерпеж?

Майра стала бордовой, как один из сортов томатов на огороде Делакруа. Я, честно говоря, не понял, почему Пристли нагрубил ей, за что оскорбил на глазах у всех присутствующих. Зато понял, что после таких слов Майра к незнакомцу даже близко не подойдет, даже глаз на него не подымет. Хоть и разозлился я на тон мистера Аарона, а все-таки немного успокоился.

Временами мне становилось жаль Майру: из всех мужчин на острове ей по возрасту подходили только двое. Но один из них, механик Артур Хоук, три года назад женился на вдове Макбрайт. Я слышал, как еще до этой свадьбы мама с Карлсдейлом обсуждали вдову, и мама тогда сказала, что жаль, мол, бедняжку, потому что «ее духовка еще способна испечь пирожок». Три года назад я еще не понимал, как духовка связана с потерей мужа. Потом я еще раз услышал про пекущийся пирожок, когда Макбрайт по совету Аарона Пристли вышла замуж за Хоука. Собственно, вон он, «пирожок», на улице, сидит в пыли и глазеет по сторонам, наверняка тот самый, что расплакался при виде незнакомца.

Вторым возможным женихом для Майры был Канадец. После того как Хоука связали узами брака, все были уверены, что юная Майра создаст семью именно с Делакруа. А больше и не с кем было! Но Канадец не дотерпел до ее совершеннолетия и полез ей под юбку, когда девушке не исполнилось и пятнадцати. За это мистер Аарон Пристли, разгневавшись, на десять лет лишил его мужской силы. Потом, правда, раскаивался — дескать, надо было меньший срок выбрать, пяти годков вполне бы хватило, чтобы и Делакруа свое преступление осознал в полной мере, и девка не страдала от отсутствия должного внимания. Тогда мне казалось, что в этом — прямая выгода лично для меня. Рано или поздно мне и самому исполнится семнадцать, и тогда я с огромным удовольствием возьму Майру в жены. Но пока девушка не воспринимала меня всерьез, а вернее — воспринимала исключительно как несмышленого мальчишку, с которым весело купаться и не скучно забираться на Пик за водой.

И все равно временами мне становилось ее жаль: ни подружек ее возраста, ни воздыхателей. В некоторых книжках, прочитанных мною, у девушек обязательно были воздыхатели. А если не было — они или хандрили, или начинали активно искать любовь. И если хандра Майры меня всего лишь беспокоила, то открытое проявление интереса к Гюнтеру-Каю не устраивало совершенно! Так что пусть уж так — стыд от сказанного Пристли не подпустит ее к чужаку.

На душе стало легко, я улыбнулся Майре, Майра светло улыбнулась мне, да и остальные присутствующие в участке вдруг засияли блаженными лицами.

— Сосешь, сосунок?! — рывком обернулся мистер Аарон к камере. — Да как ты смеешь?!

— Твои люди слишком взвинчены, — пожал плечами чужак, сидящий на корточках возле дальней стены, — а ты своим поведением еще больше пугаешь их. Я всего лишь забрал излишек негативных эмоций. И им легче, и я понемножку восстановлюсь.

— Забудь! — заявил Пристли властно. — Ты наверняка уже обследовал камеру и убедился, что тебе из нее не выбраться… во всяком случае, пока не накопишь достаточно силенок. А я прослежу, чтобы ты их не накопил.

— Я в твоей власти! — развел руками Гюнтер-Кай, но в голосе его мне почудилась насмешка.

— Ступайте по своим делам, — сказал мистер Аарон всем нам. — Диего, а ты задержись. Пойдем пошепчемся.

— Да, сэр.

Мы вышли на улицу, дождались, пока жители Лос-Сапатос разбредутся по дворам, а затем он сказал мне:

— Ты сообразительный парень, Диего. Ты смелый и любопытный, но и осторожный при этом. Я хочу поручить уход за чужим именно тебе. Нужно принести ему еды и воды, а также какие-нибудь тряпки — пусть ототрет кровь с лица и рук. Возьми у Канадца рубашку, у них примерно одинаковый размер. Смотри в оба, слушай и запоминай, но сам постарайся не болтать лишнего. Понятно?

— Да, сэр! — выдохнул я, очумев от перспектив. Выходило, что мистер Аарон доверяет мне больше, чем кому-либо на острове!

— Надень вот это! — Он снял с шеи шнурок с ракушкой и протянул мне. — Не снимай ни в коем случае, когда будешь общаться с чужаком. Это убережет тебя… от порчи и сглаза.

Как зачарованный я нацепил шнурок.

— Чужак такой же, как вы, сэр? — выдохнул я.

— Какой?

— Необычный, сэр!

— С чего ты взял? — недовольно буркнул Пристли.

О, у меня было множество причин думать так! Я же не младенец, чтобы не замечать, как Пристли приносит новенький топор кровельщику аккурат в тот момент, когда старый только-только сломался; я уже не удивлялся, что горючее в цистерне рядом с гаражами никогда не заканчивается; в конце концов, однажды я видел исчезновение мистера Аарона. Он тогда вышел из «Грейсленда», опаздывая в церковь на венчание Хоука-младшего и вдовы Макбрайт. Оглянулся по сторонам и, не заметив меня, буквально растворился в воздухе. И в итоге успел вовремя! Я потом специально спрашивал у тетушки Рэтклифф. А сегодня он так орал на торнадо, что тот застыл в воздухе. И после этого Пристли будет спрашивать, с чего я взял, что он необычный?

Не дождавшись ответа, он признал:

— В чем-то ты прав, Диего. Он, конечно, абсолютно не такой, как я, а я — ни в коем случае не такой, как он! Но чужак, безусловно, тоже не совсем обычный человек. Однако ты сам прекрасно знаешь, я никогда не причиню вреда кому бы то ни было на Лос-Сапатос, а о его коварстве можно только догадываться. Я поддерживаю порядок на острове, а в его сути — нарушение любого порядка. Для него ваша боль и ссоры так же приятны, как мне — ваше благополучие. Поэтому не слушай его речей! Он может начать искушать тебя, словно дьявол, сулить несметные богатства и все радости земные — не верь! А я постараюсь поскорее решить, как нам от него избавиться.

Я счел, что благоразумнее будет не продолжать расспросы, поэтому снова закивал головой. Пристли вдруг с подозрением прищурился.

— Тебе ведь хорошо на нашем острове, Диего?

Странный вопрос. Конечно же, мне было хорошо. А как иначе?

* * *

Минут через пятнадцать я уже возвращался обратно в полицейский участок. В одной руке я нес ведро питьевой воды, в другой — сумку с едой и рубашкой Канадца. Мясо мне дала мама, пироги — тетушка Рэтклифф, а тушеные бобы — Донни Карлсдейл. Чего скрывать — я весьма гордился возложенной на меня миссией. После слов Аарона Пристли о коварстве незнакомца поручение казалось еще более опасным и ответственным.

Тем не менее я пару раз с завистью обернулся в сторону пляжа, где Артур Хоук как раз исследовал необычный грузовик, на котором прибыл чужак. Мне показалось забавным, как я сформулировал последнюю фразу — прибыл! Да уж, прибыл на грузовике, перелетев через океан! Я засмеялся и оттого вошел в участок с улыбкой до ушей.

И едва не выронил ведро.

Пленник стоял вплотную к решетке камеры, взявшись за толстые прутья обеими руками, а сама решетка при этом сияла, словно кончик паяльника в мастерской! При моем появлении Гюнтер-Кай сделал шаг назад. Прутья тут же перестали выглядеть раскаленными добела. Чужак выглядел смущенным ровно секунду, потом с усмешкой обратился ко мне:

— А силен ваш старикашка! Уж никак не ниже четвертого уровня, а?

Про уровни я ничего не понял, к тому же помнил наказ Пристли не болтать без повода. Поэтому я, опасливо косясь на пленника, поставил рядом с решеткой ведро и сумку и быстренько отошел к столу.

— Он не старикашка! — проговорил я оттуда. — Его зовут мистер Аарон Пристли.

— Ага, хорошо, пусть так, — откликнулся Гюнтер-Кай. — А как вообще называется это место?

— Это место, — с улыбкой превосходства заявил я, — называется полицейским участком!

— Участок тут, положим, не настоящий, — хмыкнув, сказал чужак. — В настоящем за столами должны сидеть полисмены, должны работать компьютеры и звонить телефоны. А у вас здесь… фикция, а не участок. Роль шерифа, надо полагать, взвалил на себя дядюшка Элвис?

Я не понимал, о чем он ведет речь. Компьютеры, телефоны, шериф? Чушь какая-то. На Башмаках нет преступников — значит нет и полисменов. В участок приводили провинившихся, чтобы Пристли назначил им наказание, но это было скорее традицией.

— Так как же называется остров?

Я задумался. Название — это лишнее или нет? Можно говорить об этом с незнакомцем или нельзя? Конечно, лучше бы мне и вовсе убраться отсюда побыстрее, чтобы Гюнтер-Кай не успел меня искусить. Но интересно же!

— А как называется ваш остров? — ответил я вопросом на вопрос, сделав ударение на слове «ваш».

— Я не с острова, я с континента, из Европы. Точнее — из Германии. Слышал, наверное?

Я помотал головой и уточнил:

— А континент — это Большая земля? А Германия — город, да?

— Вас тут что, совершенно ничему не учат, Диего?

Меня учили! Более того — меня считали очень смышленым. Хотя иногда, решая неподдающиеся уравнения с дробями, я думал, что сообразительным меня, скорее, назначил мистер Аарон, как назначил Артура Хоука механиком, вдову Макбрайт — его женой, а Канадца — фермером.

— Еще как учат! — возмущенно отозвался я. — Я, между прочим, на пяти языках читать умею, включая мертвый язык латынь! И в лекарственных травах разбираюсь не хуже миссис Рэтклифф!

— Латынь, травы… В ведьмаки он тебя, что ли, готовит? — Чужак прищурился. — Да нет, не Иной ты, даже никаких предпосылок…

Я сделал попытку уйти.

— Постой! Ваш мистер Пристли — жестокий хозяин?

Хозяин? Мистер Пристли? Снова чушь!

— Он заботится о нас, — вслух произнес я. — Он строгий, но очень справедливый.

— Это вселяет оптимизм. А то сижу тут и не знаю — то ли казните вы меня, то ли так и продержите в клетке до конца моих дней.

Казним? Мы?!

— Буду надеяться, что он все-таки отпустит меня домой.

— Домой? — переспросил я. — Будете дожидаться подходящего торнадо?

Он пару секунд смотрел на меня, вытаращившись, а потом расхохотался:

— Парень, а ты с юмором! Значит, не все тут так плохо, как мне показалось вначале.

Внешне я, разумеется, ничего не показал, но вообще-то мне было приятно, что незнакомец меня похвалил.

— Почему вы не захотели назвать свое настоящее имя? — поинтересовался я.

— Потому что знание имени в умелых руках становится очень серьезным оружием. Я же не представляю, на что способен ваш старикан. Вдруг он решил бы воспользоваться?

Я вспыхнул. Почему же мистер Аарон не предупредил меня, что я не должен называть его имени пленнику?!

— О, я вижу, о чем ты подумал! — улыбнулся Гюнтер-Кай. — Не беспокойся, мне это ничего не даст, потому что Аарон Пристли — такая же выдумка, как и Кай Хансен. Ну, что ты выпучил глаза? Да, это не настоящее его имя. Впрочем, и настоящее мне известно.

— Так вы все-таки знакомы?

— Лично — нет. Но когда-то ваш благодетель был очень, очень знаменитым. — Пленник задумался. — И некоторые все еще считают его живым…

— Но ведь он и есть живой! — рассмеялся я. Ну что за идиот этот чужак?!

— Он ведь здесь с семьдесят седьмого? Впрочем, откуда тебе знать… Небось до сих пор выступает? Концерты для местных жителей дает, а?

Я хлопал глазами. Какие концерты?! Видать, крепко долбанулся мужик при падении.

— Что? — недоверчиво посмотрел на меня Гюнтер-Кай. — Неужели не поет? А я думал, вытаскивает по выходным свой белый костюм с павлином, собирает всех на площади… Неужели я ошибся? Неужели это не он?

Фразу про белый костюм следовало обдумать. Я однажды видел в шкафу у мистера Аарона белый пиджак с вышивкой и бусинками, только там был не павлин, а тигр. Может, не такой уж кретин этот чужак?

— Я пойду. Мне велели не задерживаться.

— Ступай. Спасибо за воду! В следующий раз, когда принесешь мне ужин, не мог бы ты захватить сигарет? О, я вижу по твоим глазам, что тебе это слово неизвестно. Неужели никто на острове не курит? И ни у кого не завалялось пачки «Кэмела»? Что, совсем никакого сообщения с внешним миром? Печально.

Я шел на пляж, а сам все размышлял над тем, что, возможно, это действительно печально. На Большой земле под названием Европа, в городке Германия, имеются полицейские участки, в которых есть компьютеры, телефоны и сигареты. А по улицам там ездят не драндулеты, а вот такие большие грузовики.

— Привет, Артур! Ты уже разобрался с машиной?

— Привет, Диего! — Хоук-младший вынырнул из-под днища. — Никогда ничего подобного не видел, но потихоньку начинаю соображать.

— Интересно, как делают такие машины?

Раньше я не задавался подобными вопросами. Есть Лос-Сапатос, на нем стоят дома, церковь, а в гараже — три драндулета. Еще есть океан, Пик и Эль-Сепильо-де-Сапатос. Глупо ведь спрашивать, как делают такие Пики и такие океаны? Для меня они были всегда. Как и дома, и церковь, и драндулеты.

Наверное, Артур тоже не особо представлял себе, как можно построить такой громадный грузовик, который и в мастерской-то не поместится.

— Старик Донни говорит, что это европейская машина.

Я навострил уши. Европейская! Значит, чужак не соврал, он действительно с Европы!

— Артур, а ты знаешь, что такое сигареты и Элвис?

Хоук-младший беззаботно улыбнулся:

— Нет, Диего. Это ты у нас умный, знаешь все на свете. Или когда-нибудь будешь знать. А я — всего лишь механик.

И Артур, сын рыбака Хоука по прозвищу Рыба-пила, снова полез под машину.

* * *

— Мальчишка под защитой, так что не вздумай на него воздействовать!

— Да бог с тобой, я даже не пытался!

— И не пытайся, себе же хуже сделаешь. Я тот амулет двадцать лет заряжал. И стены с решеткой три десятка лет обрабатывал, на такой вот случай как раз!

Возникла пауза, и я ясно представил себе, как Пристли прохаживается перед решеткой туда-сюда, нервно теребя бороду.

— Задал ты мне задачку, неуважаемый недруг. Угораздило же тебя!

— Угораздило, — согласился Гюнтер-Кай. — Я и сам не понимаю, почему он меня именно сюда зашвырнул.

— Вряд ли специально целился. Лос-Сапатос давно уже числится необитаемым. Уж я постарался.

— Тогда наоборот — как раз сюда и целился. Хотел, чтобы я сдох тут, на необитаемом острове.

— Может, и к лучшему бы, а? — Пристли хмыкнул. — Чего ж вы не поделили, раз до схватки дело дошло? Чем ты мог не угодить Высшему?

— Тебе какое дело, Светлый? Я же не спрашиваю тебя, какого черта ты здесь укрываешься? Создал, понимаешь, маленькое государство, сам роль кукольного царька играешь. Не противно? После того, как полмира лежало у твоих ног — затеряться посреди океана?

— Заткнись! Разве в твоих интересах выводить меня из себя? Я и так уже за сегодня пять раз склонялся к тому, чтобы отдать тебя на корм акулам.

— Не сможешь ведь, Светлый! Вот и твой коллега не смог. Ведь он тоже имел возможность меня… ну, не акулам, так под пресс вместе с Volvo отправить. Но вы же не такие! Вы — высокоморальные! — Кажется, это он сказал с нарочитым сарказмом. — Убить Иного и отправить Иного на необитаемый остров — для вас это совершенно разные вещи, не так ли? Только он в рамках Договора действовал, а ты тут вообще беспредел устроил. Если найдут это богом забытое место — крышка тебе, Светлый! Что от Дневного, что от Ночного Дозора!

— Ты ведь сейчас сам себе приговор подписываешь! Как же я тебя теперь выпущу? Мне мой покой дороже.

— Вот спокойно и выпустишь. Знак Карающего Огня мне поставишь, чтобы я никому ничего не мог рассказать. Или на Знак тебе силенок не хватит? Ну, тогда… Хочешь, Тьмой поклянусь?

— Как же тебе приспичило выбраться-то отсюда, а? Спешишь взять реванш у обидчика?

— Спешу поскорее забыть то, во что ты превратился. И чем быстрее выберусь — тем быстрее смогу убедить себя, что это был всего лишь страшный сон.

— Угомонись!

— Отпусти!

— Да как?! — Пристли повысил голос. — Даже если мы договоримся, даже если ты поклянешься Тьмой… Вертолеты сюда не летают, катера не ходят. На острове — только весельные лодки, об этом я тоже позаботился. Но на них до Большой земли не добраться. Или ты хочешь рискнуть?

— Дай мне связаться с континентом. Я вызову спасателей. Отплыву подальше, да хотя бы на те скалы, и вызову вертолет туда. Твою микроимперию никто не заметит! И я даже в благодарность помогу тебе держать над ней «сферу невнимания», а потом еще и подчищу память спасателям, чтобы не задавались вопросом, как я вообще здесь оказался. Просто исчезну отсюда — и все! Тебе же самому это выгодно: выкинуть меня из головы, не опасаться подвоха. Продолжишь свою одиночную вахту… И Volvo тебе останется — в качестве компенсации за временные неудобства. Мне всего-то и нужно подать сигнал SOS и отправить координаты! Не верю, что здесь, на Лос-Сапатос, не осталось рации.

Я снова услышал гулкие шаги мистера Аарона.

Вот уж не знаю, чего там было раздумывать. Ведь он сам учил нас, что нужно помогать ближнему! Я просто представил, что сам попал на другой остров, где все чужое, где нет знакомых. Ни мамы, ни Майры, ни мистера Аарона… Жуть! Я бы тоже стремился как можно быстрее вернуться.

— Ты прав, что не веришь, — наконец глухо проговорил Пристли. — Однако мы давно уже не пользуемся никакой аппаратурой. Вся она, включая рацию, спрятана в укрытии на Эль-Сепильо-де-Сапатос — это северная оконечность острова.

— «Обувная щетка»? — хихикнул пленник.

— Да. Это узкая и длинная каменистая полоса, напоминающая щетку для башмаков. Вот туда я и приказал в свое время перенести всю электронику — телевизоры, приемники, рацию…

— Это культ такой, что ли? — поинтересовался Гюнтер-Кай с отчетливой издевкой. — Религиозная секта? Назад к природе, ничего современного? Да нет, автомобилями вы тут пользуетесь… Неужели ты действительно так жаждал, чтобы никто тебя не нашел? Чтобы никто отсюда не связался с внешним миром, не сообщил о том, что ты находишься здесь? Чтобы ни один из них не смог покинуть остров? А через пару поколений жители вообще забыли бы и о существовании телевизоров, и о том, что сам ты здесь не коренной обитатель? Мальчишка, который приносил мне еду, не знает ни про Европу, ни про Германию. А его дети, видимо, вообще не будут знать о существовании мира за пределами острова?

— Это не твое дело, Темный. Я укрыл их от зла. Им это только на пользу. Они беззаботны и счастливы, обеспечены кровом и хлебом, все серьезные проблемы я решаю с помощью магии, не опасаясь санкций со стороны Дозоров. Я сам себе Дозор!

— Затерянный в океане, исчезнувший для всего мира…

— Скверна, что ползла из телевизоров и приемников… — не слыша чужака, возбужденно говорил Аарон.

— Ой, только не начинай, Светлый! Диего, ты принес мне ужин?

Я вздрогнул. Обнаружить меня не было никакой возможности! Как же Гюнтер-Кай почуял, что я здесь?

— Да, сэр! — крикнул я и сделал вид, что только что вошел в участок.

Пристли посмотрел на меня недовольным взглядом, но смолчал.

— Вот спасибо, парень! — расплылся в улыбке чужак и подмигнул; похоже, он таким образом намекнул мне, что знал о моем присутствии уже давно, возможно даже, что с самого начала. — Мистер Аарон любезно предложил мне прогуляться на северную оконечность Лос-Сапатос, чтобы забрать оттуда одну штуку. Что скажешь, парень? Нет ли в этом какого-то подвоха?

Я посмотрел на Пристли, тот нервно дернул кистью, приказывая мне молчать, и проговорил сам:

— Разумеется, место, куда жители перенесли свою аппаратуру, надежно скрыто. Более того — на подступах к нему множество охранных заклятий. В том числе — против таких, как ты. Обойдешь ловушки, доберешься до цели — вызовешь спасателей. А не доберешься — мы тоже забудем тебя, как страшный сон. Как тебе такой расклад?

— Вот с этого и нужно было начинать, светлячок! — ухмыльнулся Гюнтер-Кай. — Узнаю вашего брата!

Мне сделалось неуютно. Неужели до моего появления мистер Аарон не собирался предупредить пленника о гиблых местах? Все жители Лос-Сапатос прекрасно знают, что за Пиком есть только одна площадка, на которой можно беспрепятственно находиться, — это старая водяная мельница. И когда Пристли говорил чужаку о северной оконечности острова, я думал, он ведет речь о каком-то тайнике рядом с мельницей или внутри нее. Но теперь выходило…

— Что ж, я люблю испытания! — улыбнулся Гюнтер-Кай.

«Передумай! — уговаривал я мысленно. — Откажись!»

— Вот и славно, — облегченно выдохнул мистер Аарон. — Тогда утречком, после завтрака…

— Что, даже не дашь мне восстановить Силу? Ах, как удобно! Вроде и избавился, и рук не замарал!

— Заткнись! — рявкнул Пристли. — Идешь завтра — прекрасно. Не идешь — так и останешься в этой камере.

— Ого! Серьезная угроза! Чем же послезавтрашний день отличается от завтрашнего?

— Ничем. Просто я могу решить, что внешний мир и так уже натерпелся от тебя и таких говнюков, как ты.

— Откуда тебе это знать? — скривился пленник. — Ты четыре десятка лет прячешься от внешнего мира — так с чего ты взял, будто знаешь, как там сейчас живут? Если уж на то пошло — сейчас там популярны совсем другие песни, мужик, совсем другие!

— Пошли, Диего.

* * *

Я сидел на Пике, неподалеку от того места, где из камней бьет ключ. Ведра уже были наполнены питьевой водой, однако я не спешил уходить. Смотрел на ласковые ультрамариновые волны внизу, на жгучее утреннее солнце, на мельницу и усыпанную булыжниками узкую полоску, тянущуюся от мельницы в океан.

Это было самое прекрасное место на свете! Я родился на Лос-Сапатос, я здесь вырос, узнал множество замечательных людей… Может ли где-то по ту сторону океана быть еще одно такое же место? Такое, где мне будет хорошо, где волны будут так же лениво накатывать на берег, где кто-то, похожий на Канадца, будет ухаживать за похожим огородом, где я буду ходить купаться не с Майрой, а с какой-нибудь другой девушкой… Я поморщился. Зачем мне другое?! Мне достаточно моего!

Тем не менее я изредка поглядывал на лестницу, по которой жители поднимаются на Пик. С минуты на минуту там должен был показаться Гюнтер-Кай, обломок совершенно другого мира, который случайно забросило сюда бурей. Зачем я искал с ним встречи? Хотел ли я просто увидеть его еще раз? Хотел ли сказать ему что-то на прощанье или ждал, что он мне скажет что-то напоследок?

Я не боялся, что меня кто-нибудь заметит: со стороны городка это место не просматривается, а провожать незнакомца никто не пойдет. Пристли доведет его до начала лестницы, а оттуда — всего один путь. Не заблудится.

— Замечательный денек, мучачо!

Я вздрогнул. Снова Гюнтер-Кай умудрился почувствовать мое присутствие задолго до того, как я попал в зону прямой видимости! Может, у них, у необычных, нюх как-то по-особому развит?

Чужак взобрался на вершину и блаженно потянулся.

— Замеча-а-ательный! — повторил он протяжно. — Впрочем, на солнышке греться недосуг. Нынче «Бавария» играет с дортмундской «Боруссией», а такой матч никак нельзя пропустить! Верно я говорю, Диего?

Кажется, он подначивал меня, но подначивал беззлобно.

— Я принес вам вашу рубашку, сэр. Матушка отстирала ее и выгладила. Вот, возьмите.

Он посмотрел на меня как-то слишком серьезно, я даже поежился и схватился свободной рукой за ракушку, висящую на груди.

— Передай своей матушке поклон. Она прекрасная хозяйка. И сына воспитала что надо. А рубашку оставь себе. В благодарность за то, что пришлось попотеть из-за поручения мистера Аарона. Это настоящий Lagerfeld, вряд ли тебе доведется когда-либо поносить такую.

— Она мне велика, сэр! — смутился я.

— Ничего, парень, подрастешь. Через пару лет будет впору. Майра оценит, поверь мне!

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Ну, вот откуда он про меня все знал?! И про Майру, и про то, что мне очень понравилась его рубашка?

— Ладно, мучачо, мне пора. Не хочешь сказать мне несколько слов напутствия?

— Мельницу вам лучше обходить справа, — буркнул я, глядя на свои сандалии. — Оттуда идите на зеленый камень — он будет торчать прямо перед вами, не ошибетесь. На середине пути небольшая ложбинка — не перепрыгивайте ее, а переступите так, чтобы хотя бы одна нога постоянно касалась земли. От зеленого камня возьмите левее…

— Погоди, не так быстро! — улыбнулся Гюнтер-Кай. — Значит, обхожу мельницу, перешагиваю зеленый камень и поворачиваю налево?

— Нет, вы что?! Перешагивать зеленый камень как раз нельзя, там «комариная плешь»! И не налево надо повернуть, а всего лишь взять чуть-чуть левее! А, — я с досадой и отчаянием махнул рукой; решение пришло мгновенно. — Пойдемте, сэр, я покажу.

— Но ведь это опасно! — возразил чужак, не трогаясь с места. — К тому же тебе достанется от мистера Пристли, если он узнает, что ты мне помогал.

— Я только спущусь с вами к мельнице и покажу, куда вам нужно двигаться, чтобы сразу же не угодить в ловушки. В самые первые ловушки, — предупредил я, — потому что всех гиблых мест я не знаю.

И я заспешил, опасаясь, что в любую минуту могу передумать.

Лестница с этой стороны Пика была не такой крутой, но и уход за ней был куда хуже — все-таки мельницей мы пользовались редко, а если и пользовались, то предпочитали потратить лишний час, чтобы на лодках обогнуть остров и причалить поближе к месту, аккурат на стыке Лос-Сапатос и Эль-Сепильо-де-Сапатос. Все-таки мешки с зерном и мукой таскать туда-сюда через Пик тяжеловато. Но если налегке — проще так, а не на лодке.

Каменные ступени тут были скользкими от брызг: вода из бьющего наверху родника журчала совсем рядом — то в виде вялого ручейка, то в виде небольших водопадиков. Ветви кустарника по обеим сторонам лестницы переплелись так, что приходилось продираться. Поручни из пеньковых канатов местами почти истлели.

— Вот! — показал я пальцем направление на камень, когда мельница осталась позади. — Ложбинка — шагов через двадцать, ее отсюда не видать, но вы не ошибетесь, сэр. Просто аккуратно перешагните, одна нога здесь — вторую поставьте туда.

— А что такое «комариная плешь»? — с любопытством спросил он, глядя, впрочем, не на меня, а на неровное пространство Эль-Сепильо-де-Сапатос.

— Я точно не знаю, сэр. Но мистер Карлсдейл говорил, что там все предметы притягиваются к земле со страшной силой. Он как-то ради интереса кинул туда ведро — так его впечатало в камень и расплющило, как будто сверху кто-то ударил кувалдой. А почему такое название — я не спрашивал.

— Хорошо, Диего, спасибо. А что же дальше? Я беру левее от камня — и?.. Чего опасаться? Что перешагивать, что перепрыгивать?

Я кусал губы. Не потому, что не хотел отвечать ему, а потому что боялся ошибиться. Как назвать следующий ориентир, если здесь сплошь булыжники? Сам-то я наизусть помню, куда наступать нельзя, но объяснить другому человеку…

— Знаешь что, Диего? Не бери в голову. Ты и так уже помог мне сверх всякой меры.

Я хотел сказать ему, что он не так понял, не так расценил мое молчание! Но Гюнтер-Кай не смотрел на меня, он присел на корточки и принялся набирать в горсть мелкие камешки.

— Что вы делаете, сэр? — удивился я.

— Думаю, тут может быть не одна «комариная плешь». Верно? А поскольку ведер я с собой не прихватил — буду кидать камешки.

Это он здорово придумал! Я даже обрадовался: если он такой сообразительный — может, и впрямь доберется до рации. Он отобрал из горсти камень покрупнее, остальные ссыпал себе в брючный карман, а этот с размаху запустил над Эль-Сепильо-де-Сапатос. Через пару мгновений камень вспыхнул синим пламенем, а пролетев еще дальше — вдруг обратился в пыль. Облачко по инерции сдвинулось на метр-другой — и тут нечто невидимое ударило по нему снизу, подбросив на такую высоту, что уже и не разглядеть.

— Что скажешь? — отряхивая ладони, повернулся ко мне чужак.

Для начала я закрыл рот. Вот это да! И почему я никогда не проделывал то же самое? Ведь это так просто и эффектно — кинуть что-нибудь над булыжниками!

Так, надо сосредоточиться, это не игрушки.

— То место, над которым он вспыхнул, называется «жаровня». Там и внизу, у поверхности, такое же пекло. А вот что дальше…

— Напоследок останки камня долбануло «трамплином», это я понял. Стандартное заклятье, не очень сложное. А рассыпаться в песок он мог из-за… тут много вариантов.

— Сэр, почему бы вам просто не вернуться? — уже по-настоящему испугался я. — Мы уговорим мистера Аарона, чтобы он оставил вас на острове, дал жилье и работу! У нас тут хорошо, вам понравится!

Он потянулся ко мне, и я отдернулся в сторону, опасаясь, что Гюнтер-Кай может сорвать с меня шнурок с ракушкой.

— Прости… — Похоже, я ошибся, и он всего лишь собирался потрепать меня по волосам. — Я не могу остаться, мучачо. Мы с вашим стариканом ни за что не уживемся. Наше вынужденное перемирие будет действовать на нервы всем вам. И однажды кто-нибудь из нас сорвется.

— Но разве вы обязаны выполнять его требования?

— У меня нет выбора. Он сильнее.

— Он? — В голове не укладывалось, что пожилой бородатый Пристли может быть сильнее молодого и мускулистого чужака; но чужак скорее всего имел в виду не физическую силу.

— Он сильнее, чем я предполагал. Может, и не выше третьего уровня, но даже третий — мой предел, когда я в хорошей форме. А после той схватки и «путешествия» внутри торнадо я изрядно потрепан. Вот так-то, мучачо.

— Вы умрете!

— Не исключено, — согласился он и оглянулся. — А может, мне попробовать со стороны океана?

— Дохлый номер, — вздохнул я. — Говорят, в прежние годы там постоянно гибли рыбаки, которые не слушали мистера Аарона. Некоторые даже до берега не доплывали, сэр, а некоторые погибали прямо на берегу. Три года назад Макбрайта разорвало в клочья во-он там.

Гюнтер-Кай хмыкнул.

— Строгий, но справедливый, говоришь? Ну-ну. Да он просто сбрендивший старик, который неизвестно зачем подтягивает свой уровень вдали от цивилизации! Тоже мне — затерянный Дозор! Если так пойдет и дальше — лет через сто миру грозит явление свихнувшегося Высшего мага!

— А почему вы думаете, что это мистер Аарон установил ловушки? — обиделся я. — Может, тут всегда так было?

— Да он сам же и рассказывал, — парировал чужак. — Сначала повелел отнести сюда всю электронику, а потом установил ловушки, чтобы никто не смог перетащить ее обратно. Вот только мнится мне, что слишком уж жестокие виды охранных заклятий он тут использовал, нет? Неоправданно жестокие! Уж для своих-то мог бы использовать «сферу невнимания» или обычный «щит». Люди иногда бывают настолько глупы, что сами лезут туда, куда им ход заказан, — так что же, каждого из них следует убивать за глупость?

Я никогда над этим не задумывался. Гиблые места на Эль-Сепильо-де-Сапатос для меня были такими же естественными, как острые скалы Акульей Челюсти. Пока я был маленьким, мне запрещали купаться вдали от берега — как раз из опасений, что я могу разбиться о клык или утонуть на глубоководье. Еще мне до семи лет не разрешали лазать на Пик — и это тоже было объяснимо. Сейчас я и сам не пущу туда никого из мальков. Аналогично и с северной оконечностью острова — это такое же опасное место, как Пик и Акулья Челюсть, все знают. Кто же в здравом уме нарушит приказ мистера Аарона и полезет сюда? Смерть Макбрайта, рыбаков и других жителей Лос-Сапатос — это всего лишь несчастные случаи! Если бы «пирожок» Хоука-младшего вознамерился забраться на вершину к роднику и сорвался — в этом тоже был бы виноват Пристли?!

Но вот сейчас туда, в самое пекло, лезет человек, которому необходимо добраться до средств связи и вызвать спасателей. Я предостерегаю, уговариваю повернуть обратно, но у него нет другого выхода. А что, если другого выхода не было и у остальных? Вдруг среди погибших были те, кто хотел вызвать спасателей и покинуть Лос-Сапатос? Не для того, чтобы вернуться в родные места, а потому, что им было плохо здесь, с нами?

Я потряс головой, отгоняя дурацкие мысли. Про мистера Аарона и жителей я подумаю потом, когда все закончится.

— Пойдемте, — решительно проговорил я и двинулся к зеленому камню.

— Эй, стой! Диего, немедленно остановись! Я не пойду за тобою следом!

— Пойдете, — бросил я через плечо. — У вас нет выбора, вы сами сказали, сэр. Со мной у вас будет хоть небольшой шанс.

Я шел быстро и молча, прикусив губу и вспоминая все рассказы, которые я урывками слышал. Вот там, правее, будет песчаный бугорок — это сын тетушки Рэтклифф. А чуть дальше — круглый пятачок, заполненный студенистой жижей. Туда однажды наступил еще молодой Донни Карлсдейл, и оттого он теперь прихрамывает, потому что правая нога у него может сгибаться в колене и вперед, и назад. Дурак, почему же я ни разу не поинтересовался у старика Карлсдейла, что за цель у него была? Был ли он пьян? Или решил продемонстрировать друзьям свою храбрость? Или он шел туда от безысходности, потому что не мог больше оставаться на Лос-Сапатос? Готов был рискнуть жизнью и здоровьем, лишь бы убраться отсюда подальше?

— Стойте, сэр! Дальше повторяйте за мной каждое движение. Нужно стать спиной вот к этому камню и аккуратно, боком, по шажочку перемещаться вот до той отсечки. Видите? Ближе к концу не пугайтесь: вам покажется, что вы ослепли. Но на самом деле все вокруг просто поменяет цвета. Солнечный свет станет черным, оттого и будет казаться, что вам выкололи глаза. Через пару секунд отпустит. Только песок еще на несколько шагов останется синим.

Он в точности повторял за мной движения.

— Что это? Золото? Эй, мучачо, там действительно лежат слитки?

— Все видят золото, — мрачно ответил я, вспомнив веселого парня Эдгара. — Но никто еще не смог его оттуда забрать. Внимательнее, сэр: сейчас нас начнет шатать из стороны в сторону. Не вздумайте хвататься руками за корни, которые торчат из камней!

— Хорошо, Диего. Далеко еще до укрытия?

— Не знаю, сэр, — честно ответил я. — Еще несколько метров впереди мне знакомы, а что там дальше…

Меня качнуло особенно сильно, я замахал руками — и наверняка рефлекторно ухватился бы за корень, торчащий на удобной высоте, если бы меня не поймал за шкирку Гюнтер-Кай.

— Ну, что же ты, парень? — сказал он с улыбкой. — Сам же говорил — нельзя трогать эти гадкие растения!

— Спасибо, — буркнул я, краснея от своей неловкости.

— Мы можем здесь перевести дух? Отлично! — Он помолчал, осматривая путь впереди, затем кинул прямо по ходу пару камешков из кармана. — Нет, Диего, не стал бы ваш Пристли устраивать такой цирк ради телевизоров. Там припрятано что-то посерьезнее рации.

Я пожал плечами и оценил пройденное нами расстояние. Пик уже не вздымался над головой, а находился на значительном удалении. То ли мне показалось, то ли и впрямь на вершине мелькнул силуэт. Майра пришла за водой? Или маму обеспокоило мое длительное отсутствие? А может, это мистер Аарон подглядывает за нами?

— Не связано ли с этим местом какой-нибудь здешней легенды? — продолжал допытываться чужак. — Может, старики рассказывали своим внукам страшные сказки? Может, тебе что-то в книгах попадалось?

Вопросы он задавал не ко времени: я и так был слишком напряжен. К тому же откровенно боялся смотреть вправо. Говорили, что там, пока еще скрытый от нас булыжниками, стоит человек. Ну, то есть не живой человек, а его тело — угодившее в ловушку, замершее навеки, иссохшее, уродливое, но по-прежнему находящееся в вертикальном положении. Говорили, что вокруг него видны сверкающие тонкие нити, похожие на паутину. Говорили… много всего. Но мне было достаточно только двух фактов: это был мой отец, и он был окончательно, непоправимо мертв.

— Сэр, я не знаю никаких легенд и сказок про Эль-Сепильо-де-Сапатос, честно.

— И мистер Пристли ни разу не упоминал ничего такого?

Я глянул на чужака исподлобья. Имеет смысл говорить или нет? Меня же никто за язык не тянет, правда? И ракушка должна работать — на тот случай, если чужак пытается оказать на меня какое-то воздействие.

— Сэр, сейчас очень ответственный участок, мне не хотелось бы отвлекаться…

— Тогда давай я пойду вперед! Ты меня только направляй, сам можешь оставаться на месте.

В этом была определенная логика. Но я все еще чувствовал смущение за свою оплошность, а также благодарность за то, что он меня буквально спас, вовремя схватив за шиворот.

— Нет, сэр. Лучше я пойду первым. Еще несколько метров — точно, а дальше вам придется самому, поскольку я так далеко не забирался.

— Так о чем же ты вспомнил, когда я спросил про Пристли? — не унимался Гюнтер-Кай.

Я осторожно сделал два шага.

— Однажды я видел у него в «Грейсленде» карту. Старинную. Вообще-то я не люблю заглядывать в чужие вещи, но карта лежала на виду, а я как раз учил латынь.

Правильнее сказать — это был тот момент, когда ты уже выучил буквы, и тебе интересно прочитать все, что попадется на глаза…

— Древняя карта с названиями на латыни? Вот это да!

Высохшая фигура проплыла справа. Я старательно смотрел под ноги.

— Что же было в карте, Диего?

Ох, до чего же любопытный!

— Там было несколько крошечных островов, среди них — наш, только под другим названием. Я и узнал-то его лишь по «обувной щетке» на севере.

— И?..

Я вздохнул.

— Остров был помечен крестом, а внизу — надпись от руки. «Absorber tempus». Это переводится как…

— Поглотитель времени… — с придыханием проговорил чужак. — Не может быть!

Я осторожно обернулся, посмотрел вопросительно.

— О! Я не сомневаюсь, что ты верно прочел и перевел, Диего! Я говорю «не может быть» потому, что этот артефакт считается то ли мифическим, то ли утерянным… С ума сойти!

Давно уже пора было пропускать Гюнтера-Кая вперед, а самому ретироваться. Впрочем, еще пару шагов… Дьявол! Меня коснулось что-то невидимое, но вполне ощутимое кожей. Я попытался отшатнуться, но не тут-то было! И дело даже не в том, что дергаться в сторону тут себе дороже. Дело в том, что я попросту не мог шевельнуться. В полном оцепенении я пискнул, привлекая внимание чужака.

— Ох, парень… — озадаченно проговорил он. — И что же это за хренотень?

Скосив глаза влево-вправо, я заметил тонкие серебристые нити, плавно парящие вокруг меня. Такие же, какие сияли на солнце вокруг тела моего отца.

— Вот незадача! — с досадой бросил Гюнтер-Кай и обошел меня. К моему ужасу, смотрел он не на меня и не на нити, а куда-то вперед. — Ну да ничего, тут немного осталось, как-нибудь управлюсь. Так вот, если тебе все еще интересно… Среди Иных ходит сказка: существует, мол, артефакт, который умеет перемещать в прошлое. Правда, он одностороннего действия. В прошлое можно, а обратно — никак. Дурацкая штуковина! Какой с нее прок? Ну, разве что тебе непременно хочется изменить что-то… Например, ты обанкротился в настоящем — тогда, конечно, имеет смысл вернуться в те времена, когда ты был богат. Но вот проблема — в таком прошлом ты уже и так существуешь. И вряд ли захочешь поделиться богатством с гостем из будущего. — Он задумчиво бросил несколько камешков перед собой. — Или нужно быть фанатиком какой-то исторической эпохи. Скажем, ты мечтаешь попасть в те времена, когда Иные разгуливали, не таясь, не боялись Дозоров и могли обращаться в огнедышащих драконов. Страшно?

Страшно мне было невыносимо! Но вовсе не от его рассказа, а от его бездействия. Он ведь не решил бросить меня в паутине?! Он меня за шиворот вытащил в прошлый раз! Значит, и теперь вытащит! Да? Тогда почему он медлит?

— Ваш старикашка в молодости собирал огромные концертные залы и стадионы. О, как его обожали! Сколько эмоций! Хлещут непрерывным потоком! Наверное, если бы он уже в тот момент был Иным, он за год дорос бы до первого ранга, за два — стал бы Высшим… Но вся ирония судьбы в том, что инициировали его только в семьдесят седьмом, когда он уже напоминал вялый баклажан, а не артиста. Обидно? Еще как. Думаю, он потому и укрылся ото всех. Но теперь… О, если он вернется в семьдесят седьмой, да сбреет бороду, да вновь наденет свой знаменитый белый костюм с павлином!..

Из глаз у меня текли слезы. Я мог напрягать мышцы, мог расслаблять — никакого толку! Я просто торчал столбом, не в силах ни шевельнуться, ни вымолвить хоть слово.

— А знаешь, почему ваш хозяин до сих пор не воспользовался «Absorber tempus»? Я предполагаю, что уровень его не дотягивает. Поначалу-то он и вовсе был слабеньким Иным. Набирал Силу здесь, но слишком уж потихоньку. Со временем понаставил ловушек, чтобы никто посторонний не смог добраться до артефакта. Вам лапшу на уши повесил, потому что на вас ему откровенно плевать! С вами просто удобнее. А сам ждал своего часа. Не повезло тебе, парень! Ты-то небось думал, что тебе высокое доверие оказано — приглядывать за мной. Небось искренне верил, что по собственной инициативе пошел провожать меня сюда. Тяжело мириться с двойным обманом, понимаю. А ты? Ты понимаешь, что твой мистер Аарон намеренно подсунул мне тебя, самого доверчивого и безвредного жителя Лос-Сапатос?

Я не хотел ничего слушать! Я хотел домой! Рыдания рвались у меня из груди, но застревали в горле. Чужак сделал несколько шагов вперед, прочь от меня.

— Ему надоело ждать, пока уровень по капле будет подниматься до подходящего. А тут такой подарок! Ты знаешь, сколько магической энергии выплескивается наружу, когда гибнет Иной моего ранга? О, целая прорва! Старик может мгновенно обрести нужный уровень — и сразу же воспользоваться вожделенным поглотителем времени! Всего-то и нужно — заманить меня в глубь территории с гиблыми местами. А чтобы я не передумал раньше срока и не отвернул, он подсунул мне помощника-проводника. Как тебе план? Идеальный, мне кажется. Вот только и я не лыком шит. Раз тебя все равно фактически отправили в расход, да еще и свои, то с какой радости мне комплексовать? А, мучачо? Я не собираюсь пропадать в угоду старому придурку. Я отыщу рацию и выберусь отсюда… Диего! — вдруг вскричал он. — Ты не представляешь! Я вижу укрытие!

Ноги и руки мои начали деревенеть, грудь стянуло, словно ремнем. Но глаза все еще продолжали двигаться и видеть происходящее, когда Гюнтер-Кай, неловко споткнувшись, взметнулся в воздух, а потом его перекрутило жгутом и растянуло от одного края «обувной щетки» до другого. Над влажной нитью, в которую он превратился, засияли сотни маленьких радуг. Возможно, это и была та самая Сила, которую жаждал впитать мистер Аарон?

Не знаю, вытащат ли меня отсюда, сумеют ли спасти, но определенно предвижу, что совсем скоро закончится чей-то затерянный Дозор, и в мир явится свихнувшийся Высший.

Сергей Лукьяненко. Снежный король

— «Ну, начнем! — бодро сказал я. — Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол. Раз он был в особенно хорошем расположении духа…»

— Папа, — прервала меня Надя. — Раз он был злющий-презлющий, то как он мог быть в хорошем расположении духа?

Раз уж дочка начала задавать вопросы — уложить ее быстро не получится. Я поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее. Сказал:

— А почему бы и нет? Злые тоже могут быть в хорошем расположении духа. Сделали гадость, сидят и радуются. И обдумывают следующую гадость.

— Тогда надо говорить не в «хорошем расположении духа», — наставительно произнесла Надя, — а «в веселом». Или «радостном». Потому что веселье и радость — это чувства. А хорошее — это хорошее. Это категория качества.

— Не слишком ли умные слова для второклассницы? — спросил я. — Кыш из моей головы! Или сама будешь читать.

Надя надула губки, но замолчала.

— Будем считать, что это сложности перевода, — смилостивился я. — Итак… «он смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное и безобразное, напротив, выступало еще ярче, казалось еще хуже. Прелестнейшие ландшафты выглядели в нем вареным шпинатом, а лучшие из людей — уродами».

— Я люблю шпинат, — сказала Надя. Исключительно из упрямства. Она и шпинат ела из упрямства, поскольку узнала, что обычно он детям не нравится.

В таких ситуациях — лучше всего игнорировать реплики. Я продолжил читать сказку, пока не дошел до фразы: «Все ученики тролля — у него была своя школа — рассказывали о зеркале, как о каком-то чуде».

— Это как у нас школа? — заинтересовалась Надя. — Как у дяди Гесера?

— Нет, — ответил я твердо. — Это был не дядя Гесер.

— А тролль был какого уровня? Первого?

Человеческим детям проще, они слушают сказку в полной уверенности, что сказка — ложь. Дети Иных прекрасно знают, что за каждой сказкой стоит реальная история. Не всегда детская. Даже за Русалочкой, Рапунцель и прочими диснеевскими принцессами есть такая правда, от которой Дисней бы поседел и начал заикаться.

Я прикрыл томик Андерсена и сказал:

— Высшего. Но давай ты все-таки послушаешь сказку? История магии у вас начнется с третьего класса.

— Давай, — вздохнула Надя.

* * *

Человек, сидящий у окна, был молод, немногим за двадцать. Скуластое лицо было грубоватым, крестьянским, но глаза живыми и умными, а потрепанная мантия, перекинутая через спинку стула, выдавала в юноше небогатого студента. Огромный лист сероватой бумаги, лежащий перед ним на столе, был покрыт линиями, стрелочками, латинскими буквами, римскими и арабскими цифрами. Юноша аккуратно вписал в один из кружков букву «K», рядом нарисовал кружок с торчащей из него стрелочкой, отложил перо и нахмурился, как будто результат его чем-то расстроил.

— Ты загрустил, мой милый Иоганн? — спросили юношу из-за спины.

Юноша вздрогнул, привстал и снова уселся.

— Ты так напугался, будто к тебе подкрался тролль, — негромко сказал его собеседник.

— Кто такой тролль, учитель? — спросил юноша, не оглядываясь.

— О, мой милый Иоганн… Троллем в той стране, откуда я вернулся, называют злого горного духа. В твоей чудесной теплой Моравии троллей не водится. Да по правде говоря — их вообще нет.

Юноша сглотнул и нахмурился, глядя в бумагу, будто услышанное его не убедило.

— Ты все сделал?

— Да, учитель, — сказал Иоганн. — Я все сделал, учитель. Вы помните, о чем мы с вами договаривались?

Тот, кого он называл учителем, вздохнул за его спиной.

— Ах, Иоганн, Иоганн… Как жалко, что ты не хочешь быть Иным. А ведь ты мог бы…

— Нет, учитель.

— Может, ты останешься человеком, но будешь и впредь моим учеником?

— У вас много учеников, — сказал Иоганн, глядя в окно на невысокую часовню августинского монастыря. — Любой школяр будет счастлив, если вы возьмете его к себе, как был счастлив и я…

— Ты лучший, Иоганн! Ты разобрался в том, в чем я и сам не в силах разобраться. Неужели знания стали внушать тебе скуку?

— Не скуку, а отвращение, учитель. Вы помните наш уговор?

Учитель вздохнул.

— Да, мой милый Иоганн. Ты завершаешь расчет и объясняешь мне результаты. А я оставляю тебя в покое.

— И делаете так, что я забываю обо всем, чему научился, забываю о вас, забываю об Иных, забываю о колдовстве! — напомнил юноша.

— Уйдешь в монастырь? — полюбопытствовал учитель.

— Да! Я возьму себе другое имя, забуду о прошлом и буду молить Бога простить мне работу на дьявола!

Учитель засмеялся.

— Я не дьявол. Я даже не демон. Я Иной. И я сомневаюсь в том, что вообще… впрочем, ладно, мой милый Иоганн, не буду мучить тебя крамольными речами. Ты завершил расчет?

— Да!

— Хорошо, — сказал учитель. — Обещаю своим именем и силой, что, как только ты расскажешь мне правду, я помогу тебе забыть обо мне, позволю удалиться и жить той судьбой, что ты избрал. Доволен?

Но юноша чего-то ждал.

Учитель вздохнул и вытянул руку так, что ладонь его, сухая и крепкая, оказалась над листом бумаги, перед лицом юноши.

— Пусть Тьма будет свидетелем моих слов, — сказал учитель.

Над его ладонью возникла темная точка. Расширилась — и превратилась в крошечный шарик из тьмы и мрака. Казалось, что он вращался над ладонью, но, может быть, это было лишь иллюзией.

Юноша вздохнул. Потом отстранил руку учителя — и ткнул пальцем в бумагу.

— Вот. Это тот скандинавский мальчик. Я нарисовал щит и копье, символы Марса…

— Кай, — сказал учитель зачарованно. — Да.

— А вот это девочка. — Юноша ткнул пальцем в кружок, над которым было нарисовано зеркало Венеры, кружочек на ручке.

— Герда, — кивнул учитель.

— Если все их предки… — юноша снова сглотнул, провел рукой над листом бумаги, где множество кружочков соединялись линиями, — действительно их предки… и уровень их Силы верен…

— Верен, — нетерпеливо сказал учитель. — Не сомневайся.

— И этот… господин Z… за три столетия четыре раза появлялся в их родословной… — голос юноши стал тоньше, будто он сдерживался, из последних сил не переходя на крик, — …и он имеет то, что вы называете Высшей Силой…

— Да, — сказал учитель. — Он три раза появлялся в родословной девочки и один раз в родословной мальчика. Я даже отвечу на твой невысказанный вопрос. Это действительно я. Все четыре раза, все три века.

— Вы дьявол, — твердо сказал юноша.

— Говорю же тебе — дьявола не существует! — рявкнул учитель. — Не его бойся!

— А я и не его боюсь, — сказал юноша неожиданно твердо. — Но и не вас, учитель.

На миг наступила тишина. Потом юноша вздохнул и продолжил:

— Вы все правильно рассчитали, хотя я не пойму как, ведь ваши представления о наследовании в корне ошибочны…

— Но я прав? — спросил учитель.

— Да, вы правы. Но и ошибаетесь тоже.

Юноша наконец-то повернулся и посмотрел в лицо своему собеседнику. Самому обычному на вид человеку, в небогатом камзоле и с неприметным лицом.

— Вы ошиблись, учитель, — сказал он. — Вы триста лет пытались вырастить дитя, которое станет исполнителем вашей воли. Но Господь обратит вашу спесь и ваше нетерпение против вас.

— Да какое уж тут нетерпение, — сказал учитель задумчиво. — Триста лет, сам же сказал… И в чем же я ошибаюсь?

— Вы забыли о любви, Иоганн! О той силе, что приближает нас к Господу. Любовь защитит этих детей!

— Забывать не в моих привычках, — ответил учитель. — И ты ошибаешься, я много думал о любви. Что ж, ты выполнил обещанное.

— Выполните и вы, учитель! Вы клялись Тьмой!

— Ты бы знал, Иоганн, насколько важно точно формулировать клятву, — усмехнулся учитель. — У меня есть четыре способа не исполнять ее и еще три — убить тебя сразу после исполнения.

Юноша вскинул руку, сжимая в ладони висящий на шее крестик. Учитель с любопытством смотрел на него. Потом сказал:

— Но я не стану пользоваться твоей наивностью. Ты сделал то, что я хотел. Сейчас ты забудешь все те годы, что я учил тебя тайнам наследственности, забудешь меня, забудешь про Иных. Отправишься в свой монастырь, возьмешь себе новое имя…

— Грегор, — сказал юноша. — Я буду зваться Грегор.

— Страж, — учитель усмехнулся. — Что ж, как угодно. Но вначале я скажу тебе две обидные вещи. Во-первых — тебе никогда не уйти от твоего дара. Ты великий ученый, и ты все равно вернешься к тому, чему я тебя учил. Тебе никогда не достичь тех вершин, которые ты уже покорил, но ты снова станешь изучать тайны природы.

Юноша пожал плечами. Непонятно было, расстроили его слова учителя или обрадовали.

— И во-вторых, — продолжил учитель. — Ты хочешь расстаться со мной в уверенности, что я проиграл. Но такой радости я тебе не подарю.

Он опустил руку в карман сюртука и осторожно достал из кармана зеркальце — маленькое круглое стеклянное зеркальце в серебряной оправе, скорее подобающее светской даме, чем немолодому мужчине. Впрочем, поверхность зеркала была слегка волнистой, и все, что отражалось в нем, было причудливо искажено — вряд ли это понравилось бы юной красавице или стареющей кокетке.

— Это не зеркало Венеры, — усмехнулся учитель, глядя на бумажный лист. — Этот амулет я начал создавать много лет назад, еще до твоего рождения… я назвал его кривым зеркалом. Как ты думаешь, что оно делает?

— Отражает, — сказал Иоганн настороженно. — Только криво.

— В этом-то все и дело, — сказал учитель. — Это кривое зеркало. Оно может многое, но есть одна вещь, ради которой я его создал. Оно меняет цвет. Добро превращает в зло и наоборот…

В следующий миг Иоганн вскинулся со стула и кинулся на учителя. Его движение было настолько быстрым и неожиданным, что он вырвал зеркало из рук учитель — и торжествующе протянул вперед, так чтобы тот увидел свое отражение.

Учитель вскрикнул и застыл, глядя в зеркало.

— Да обратится же Тьма Светом! — ликующе закричал Иоганн. — Господь избрал меня своим орудием!

— Что со мной сделал… — прошептал учитель, глядя в зеркало. — Ах… слезы текут из самых глубин моего черного сердца… сколько же зла я совершил… ах… ангелы, добрые ангелы укоризненно смотрят на меня из зеркальных глубин…

Он протянул руку и забрал зеркало у Иоганна. Сказал:

— Впрочем, нет. Это не ангелы, это амальгама покоробилась. Милый Иоганн, я восхищен твоей смелостью и находчивостью, но чтобы просто использовать зеркало — надо быть Иным. А чтобы понимать, как его использовать, — надо быть мной. Спи же, смелый и глупый Иоганн. Спи, мой разуверившийся ученик, несвоевременный гений. Спи.

Юноша медленно осел на пол, глаза его закрылись.

— Когда ты проснешься, ты забудешь меня и ту работу, что выполнил, — продолжил учитель. — Ты исполнишь свою мечту и уйдешь в монастырь.

Он повернулся, спрятал зеркало в карман и направился к двери, закончив на ходу:

— А меня ждет долгая дорога в холодный скучный Копенгаген…

Надя вздохнула.

— О чем задумалась? — спросил я.

— Мне кажется, родители Кая и Герды были очень неосторожны, что разрешали им перебираться из окна в окно на большой высоте.

— Кыш из моей головы? — неуверенно спросил я.

— Папа, я не подглядываю! Я правда так думаю!

— Хорошо, — согласился я. — Да, ты права. Неосторожны. Ну, в ту пору гораздо спокойнее относились к опасностям для детей. Дети… как бы сказать… они не совсем считались людьми.

— Как Иные, — сказала Надя.

Я откашлялся.

— Да. Пожалуй, все дети — Иные… Ну что ж, продолжим! Снип-снап-пурре… впрочем, это из другой версии… «— А Снежная королева не может войти сюда? — спросила раз девочка.

— Пусть-ка попробует! — сказал мальчик. — Я посажу ее на горячую печку, вот она и растает!

Но бабушка погладила его по головке и завела разговор о другом».

* * *

Кай топнул ногой и воскликнул:

— Да пусть только попробует! Я посажу ее на горячую печку, вот она и растает! А лучше нет, лучше втолкну ее в печурку, закрою заслонку и буду слушать, как она там бьется!

Бабушка вздрогнула, погладила его по голове:

— Не говори так, внучек! Затолкать женщину в горячую печь — так поступают только плохие дети!

— А как же Гензель и Гретель? — спросила Герда.

Бабушка покачала головой, ее румяное, сморщенное будто печеное яблочко лицо стало обиженным и грустным. Она твердо сказала:

— Плохие дети! Чем виновата старушка-ведунья, жившая в глуши в голодные времена? Лучше бы сожгли свою злую мачеху, чем мучить и грабить ведунью…

Она со вздохом отошла от печки, потряхивая головой и бормоча себе под нос: «Плохая… Грета плохая… плохая и хитрая…»

— Ну, ты правда нехорошо сказал, — упрекнула Кая Герда. — Нельзя быть злым, даже со злыми людьми!

Кай надул губы. Он был высокий, красивый мальчик, голубоглазый и светловолосый — впрочем, как и Герда. Люди часто принимали их за брата и сестру, да и они относились друг к другу как брат с сестрой.

— Хорошо, не буду, — пробормотал Кай. Подошел к окну, заглянул в маленькую протаянную дырочку в изморози. Стоял чудный морозный денек, на площади перед Ратушей (если посмотреть искоса, то был виден самый-самый ее краешек) дети бегали с санками, катались, прицепившись к крестьянским саням. Кай нетерпеливо топтался у окна — Герда не хотела идти кататься, пока не выучит наизусть псалом про розы. Потом мальчик засмеялся: — Герда, какой смешной господин стоит на площади! Он в черном сюртуке, в напудренном парике, а в руках у него маленькое зеркальце. Рядом с ним сани, огромные красивые сани, в них сидит женщина в белом, сверкающая будто снег! А господин в черном пускает солнечные зайчики в нашу сторону… ой… прямо в окно…

Герда вздохнула, повторяя про себя: «Розы цветут… красота, красота…»

— Ах! — вскрикнул вдруг Кай. — Мне кольнуло прямо в сердце, и что-то попало в глаз!

— Молод ты еще, чтобы тебя кололо в сердце, — отозвалась сварливо бабушка, раскатывающая имбирное тесто для пряничного домика. — И попомни, когда колет — это не страшно, страшно, когда…

Старушка замолчала, медленно повернулась к внуку. Герда уже стояла рядом с Каем, обвив того руками за шею и заглядывая в глаз.

— Ох, беда, беда, беда… — зашептала старушка, глядя на внука. Руки ее забегали по фартуку, доставая и убирая какие-то связки сушеных трав, простенькие колечки, старенькие очки. Она с прищуром посмотрела на Кая, вздрогнула и повторила: — Ох, беда, беда, беда…

— Должно быть, выскочило! — воскликнул Кай, отталкивая Герду. — О чем же ты плачешь? Фу, какая ты некрасивая, когда плачешь! Посмотри на наши розы! Даром что цветут круглый год, их точит червь, и они будто неживые! А ты, бабушка, похожа на злую ведьму из страшной сказки!

— Кай, Кай, что с тобой? — воскликнула Герда, заливаясь слезами. Но Кай, вырвав один из розовых кустов (тотчас же увядший и рассыпавшийся в прах), уже выбежал из дома. Гулко застучали по лестнице его деревянные башмаки, и вот уже он мчится к ратушной площади, волоча за собой санки…

— Бабушка, что с ним? — спросила рыдающая Герда. Бабушка сидела на табурете, перебирая руками четки из черного камня. Из глаз ее текли слезы. — Бабушка, ответь, бабушка, ведь ты знаешь все на свете, все ведаешь, тебя слушаются и родители, и соседи… бабушка!

— Это заклятие, девочка моя, — прошептала бабушка. — Страшное заклятие, я знаю лишь одного волшебника, способного на такое. Ему я не ровня! Я вовсе не все ведаю, девочка, я старая, слабая ведунья из баварской глуши…

— Куда убежал Кай? — твердо спросила Герда. — Скажи!

Бабушка подняла на нее взгляд.

— Все, что было ему прежде мило, стало ему отвратительно. Все, что раньше пугало и отталкивало, полюбилось. Он никогда не вернется домой, девочка. Помнишь, он сказал про господина в черном и белую женщину в санях?

— Это Снежная королева? — воскликнула Герда, обмирая от страха.

— Можно сказать и так, — кивнула бабушка. — Снежный король и его Снежная королева.

— Я найду Кая, я обойду всю землю и найду его! — твердо сказала Герда. — Бабушка, помоги мне!

Бабушка встала, взгляд ее стал строже.

— Что ж… может быть, ты и сумеешь… если кто и сумеет, так это только ты, — кивнула она. — Нет силы выше любви. Сама я не знаю, как найти господина в черном и женщину в белом. Но… может быть, моя сестрица поможет…

— Сестрица? — удивилась Герда.

Но бабушка уже доставала из сундука удивительные вещи — ожерелье из маленьких косточек, кусочек старой желтой кожи с нарисованными на нем непонятными письменами, маленькие красные башмачки.

— Ожерелье надень на шейку, — сказала бабушка. — Старую кожу спрячь подальше, достань в конце пути, когда ничто другое не поможет. А башмачки надень сейчас.

— Красные башмачки? В воскресенье? — ахнула Герда.

— Надень! — велела бабушка. — Если не боишься! Это волшебные башмачки, Герда. Если ты хочешь танцевать и веселиться, то будешь танцевать и веселиться, а если хочешь найти Кая… они отведут тебя к моей сестрице.

Не колеблясь ни мига, Герда присела у дверей, сбросила с ног трэско и прямо на вязаные чулки надела красные башмачки.

— Не много в них осталось силы, — прошептала бабушка. — Когда-то они могли перенести тебя куда требуется, могли призвать на помощь летучее воинство…

— Ангелов? — поразилась Герда. Она знала, что ее мудрая бабушка не так проста, как кажется, но все же не ожидала таких чудес.

Бабушка горько рассмеялась и поцеловала ее в лоб.

— Не важно, Герда, не важно. Помощь — всегда помощь. Иди, девочка. Когда дойдешь до моей сестры, отпусти башмачки, не надо ей такого подарка…

* * *

Теребя край одеяла, Надя сказала:

— А Герде было страшно уходить из дома искать Кая?

— Конечно, — сказал я.

— А ее мама и папа расстроились?

— Ну да, — осторожно ответил я.

— Просто про них в сказке ничего не говорится, только про бабушку, и то непонятно, чья она бабушка — Кая или Герды…

— Я и сам толком не пойму, — признался. — Но думаю, что у Кая и Герды были папы и мамы. А бабушка так любила обоих, что все равно, чья она.

Надя покивала, потом спросила:

— А это хороший поступок — бросить родителей и бабушку, даже чтобы спасти друга?

— Не знаю, — сказал я. — Не уверен.

— Но ведь иначе Кай бы пропал…

— А могла бы пропасть и Герда! — сказал я нравоучительно.

Беда с этими сказками и сказочниками.

Вроде бы они учат хорошим, правильным вещам. А если разобраться, то Малыш постоянно лазает на крышу к Карлсону, асоциальному мужчине непонятного возраста и биографии, девочка Герда уходит из дома куда глаза глядят, чтобы найти сбежавшего соседского мальчишку, Кот в сапогах обманывает короля и помогает простолюдину жениться на принцессе.

— Давай дальше читать, — сказал я. «“Может быть, река несет меня к Каю?” — подумала Герда, повеселела, встала на нос лодки и долго любовалась красивыми зелеными берегами. Но вот она приплыла к большому вишневому саду, в котором приютился домик с цветными стеклами в окошках и соломенной крышей. У дверей стояли два деревянных солдата и отдавали ружьями честь всем, кто проплывал мимо».

* * *

Герда стояла на носу лодки и смотрела на вишневый сад возле маленькой, крытой соломой хижины с цветными стеклами в окнах. Деревянные солдаты у ворот потешно махали ружьями, приветствуя ее.

Красные башмачки, что всю дорогу плыли рядом с лодкой (Герда сняла их, когда они привели ее к реке, и пустила в воду) прощально ткнулись в борт.

— Плывите, плывите, чудесные башмачки, — сказала Герда. — Может быть, к вам вернется ваша волшебная сила, и в других землях, в другие времена вы поможете другой девочке?

Башмачки качнулись на волнах, будто кивнули, и поплыли по реке к океану. А Герда выпрыгнула из лодки на сушу — и попала прямо в крепкие объятия старой-престарой старушки в большой соломенной шляпе, расписанной яркими цветами.

— Бедная крошка! — воскликнула старушка, цепко держа ее за руку. — Как же тебя принесло в мой садик? Пойдем-ка, давно мне хотелось иметь такую миленькую девочку… Что это?

Она отдернула от Герды руку, глядя на ожерелье из косточек на ее шейке.

— Бабушка послала меня к вам, — сказала Герда, бесстрашно глядя на старушку. — Она сказала, что только вы, сестрица, поможете мне.

— Сестрица, — вздохнула старушка. — Ах, как молоды мы были с твоей бабушкой. Она была такая же хорошенькая, как ты, а может быть, даже лучше…

Старушка ущипнула Герду за пухлую розовую щечку.

— Ну, пойдем, пойдем…

Вслед за старушкой Герда вошла в дом, который внутри показался больше, чем снаружи. Там старушка усадила ее за стол и поставила перед ней блюдо с огромной спелой вишней. И пока Герда ела вишню и рассказывала свою историю, старушка расчесывала ей волосы маленьким золотым гребешком и качала головой.

— Права твоя бабушка, не ей тягаться с человеком в черном. Что такое седьмой ранг? Но и не мне, не мне, прости меня, крошка. И я против Высшего — ничто. Ты погибнешь сама и погубишь нас.

— Но любовь… — прошептала Герда.

— Любовь — великая сила, — согласилась старушка и вздохнула. — В память о ней я оберегу тебя… Засыпай же, чудесное дитя. Я не обижу тебя и другим не дам тебя обидеть. Ты будешь жить со мной в моем садку вишневом, над которым не властно время. Ты забудешь своего глупого Кая…

Герда хотела сказать, что никогда не забудет, но в тот же миг заснула.

А когда она проснулась в кроватке, благоухающей так, словно матрас и подушка были набиты лепестками цветов, проснулась чистая, умытая, переодетая, расчесанная, — она и впрямь не помнила ни Кая, ни бабушку, ни Копенгаген. Она радостно обняла свою любимую бабушку, которая всюду ходила в соломенной шляпе, расписанной цветами. Потом она поела вареников с вишней и сметаной и побежала играть в сад. Светило ясное солнышко, было тепло, повсюду цвели цветы и щебетали птички. Бабушка сидела у крыльца в кресле-качалке, глядя на нее из-под шляпы, деревянные солдаты маршировали у ворот и махали ружьями. Вечером бабушка расчесывала ей волосы и укладывала в кроватку…

Так дни тянулись за днями, радостные и счастливые, но что-то все больше и больше тревожило Герду.

И вот однажды она подбежала к старушке, которая прикорнула на солнышке, и вдруг увидела на ее шляпе нарисованный розовый куст.

Розы!

В саду у старушки не было роз!

Герда вздрогнула, поднесла руку к груди. Пальцы ее наткнулись на ожерелье из косточек, сухих и маленьких, будто костяшки детских пальчиков. И память сразу же вернулась к Герде.

— Кай… — прошептала она, глядя на старую ведьму в цветастой шляпе. — Кай!

Два деревянных голема все так же маршировали у входа в садик, но им велено было охранять ведьму от того, что пришло снаружи, а не от того, что уже было внутри.

И когда старушка, вздрогнув от прикосновения холодного железа, открыла глаза, Герда держала острый кухонный нож у ее горла, чуть-чуть вонзив острие в кожу. А руки старушки были крепко связаны длинными кухонными полотенцами с вышитым на них красным узором.

Герда стояла перед ней, сжимая нож обеими руками. В вишневый садик она пришла маленькой пухлой девочкой в длинном нарядном платьишке, но теперь была худеньким подростком, а потрепанное платье казалось на ней коротким сарафаном.

— Где я ошиблась? — спросила старушка кротко.

— Цветы на шляпе, — ответила Герда.

Старушка кивнула. Попробовала шевельнуть пальцами, украшенными затейливыми кольцами, но оказалось, что все кольца и браслеты Герда с ее рук сняла и сложила на сырой земле.

— Как мне найти Кая? — спросила Герда.

— Я тебя не обижала, — на всякий случай ответила старушка. — Я о тебе заботилась. Я расчесывала твои волосы…

— Замолчи, — сказала Герда резко. — Как мне найти Кая?

— Я не знаю, — ответила старушка. — Я лишь пятого ранга, это не в моих силах… ой, крошка, это очень острый нож!

— Кай!

— Может быть, принцесса сможет… — прошептала старушка. — Это маленькое королевство, даже не королевство, тьфу, герцогство, но принцесса…

Герда кивнула, глядя на старушку.

— Ты же меня отпустишь? — спросила старушка заискивающе. — Я тебя не обижала…

— Я заглянула в подпол, — тихо сказала Герда.

Старушка замолчала. Посмотрела в ясное небо, где всегда светило солнце. Спросила:

— Все плохо, да?

— Да, — сказала Герда безжалостно.

Деревянные големы у ворот скрипнули, вздрогнули и прекратили свое безостановочное движение. Один замер, стало слышно лишь, как скрипят, пожирая его изнутри, жуки-древоточцы. Другой развалился на части и рухнул оземь. Герда надвинула соломенную шляпу на лицо старушки и пошла по саду к воротам. Холодало. Небо заволакивали серые тучи. Цветы увядали прямо на глазах.

— Прощай, садок вишневый, — сказала Герда. Отломила колючку с шиповника, оплетающего ограду, заколола ею разошедшееся на груди платье.

Хата с соломенной крышей рухнула за ее спиной, но девочка не обернулась. Вышла за ограду.

Снаружи была осень. Реку сковывал тонкий ледок, дул пронизывающий порывистый ветер, несущий снежную крупку. Деревянный голем рухнул и рассыпался в труху у ее ног, в трухе забелели тонкие косточки.

Герда подумала, что надо было снять с ног старой ведьмы туфли, они пришлись бы ей впору. Но возвращаться не хватило духу.

И она пошла по закаменевшей предзимней земле босиком.

* * *

— Папа, — спросила Надя. — А вот колдунья в волшебном садике, она Светлая?

— Нет, — сказал я.

— Но она ведь не злая.

— Ну… по-всякому бывает, — я уклонился от прямого ответа. — Сейчас не злая, раньше злая. С Гердой добрая, с другими девочками… не очень. Она не Светлая.

— А как понять, Светлая или нет? Если без ауры!

— Если решает за тебя, то не Светлая, — сказал я. — Даже если желает тебе блага.

— Но вы с мамой тоже решаете за меня и говорите «мы тебе добра желаем».

— Мы родители.

Надя наморщила лоб.

— Родители не бывают Светлыми или Темными, — сказал я. — Они просто родители. Будешь слушать дальше? Или я по укороченной программе: пришла, нашла, привела, розы цветут…

— Буду!

— «Пришлось Герде опять присесть отдохнуть. На снегу прямо перед ней прыгал большой ворон; он долго-долго смотрел на девочку, кивая ей головою, и наконец заговорил: “Кар-кар! Здрасьте!”»

* * *

Герда сидела на камне и печально смотрела на свои бедные, избитые о камни ноги. Конечно, ее семья не была богатой, и носили они большей частью деревянные трэско, только в праздник надевая туфельки или сапожки. Но босиком ей доводилось бегать нечасто, только летом…

— Кар-кар! Здрасьте! — раздалось под ухом.

Герда от усталости даже не вздрогнула. Повернувшись, она увидела бородатого толстого мужчину в покрытой белесой пылью одежде.

— Ты мельник? — спросила она, соображая, не пуститься ли в бегство.

— Я не мельник! — возмутился бородач. — Я здешний ворон!

В глазах бородача было безумие, но он казался не опасным.

— А я девочка, — сказала Герда. — Я бедная одинокая девочка, очень усталая. Я ищу своего друга Кая.

— Это плохо, плохо, — пробормотал бородач. — Плохо быть девочкой, плохо быть мальчиком в наших краях… Лучше быть вороном! А ты знаешь, что общего между вороном и конторкой?

— И на вороне, и на конторке есть перья? — предположила Герда.

— Кар! — воскликнул мужчина. — А я не знал, я не знал ответа! Пойдем, я отведу тебя на мельницу. Я там живу со своей воронихой. Нам надо подумать, кем ты будешь.

— Я Герда.

— Нет-нет! Надо подумать, кем ты будешь здесь, потому что здесь плохо быть Гердой, здесь надо быть вороном, или котом, или бабочкой, но ни девочкой, ни мальчиком, ни человеком!

— Пойдем, — согласилась Герда. — По дороге я расскажу тебе свою историю. Может быть, ты поможешь мне найти Кая…

Свой рассказ Герда закончила уже на мельнице, когда пила чай с вареньем. Мельник и мельничиха, или ворон и ворониха, как угодно, предлагали ей самого вкусного, вишневого, но Герда выбрала земляничное. Когда она закончила свою историю, ворон и ворониха переглянулись.

— Кар? — спросил ворон.

— Кагги-карр! — ответила ворониха.

— Мы, кажется, знаем, где твой Кай, — осторожно сказал ворон.

— Наша принцесса, — ворониха сглотнула, — она такая умная, она прочитала все газеты на свете, она ездила по всему миру, даже в Трансильванию. И она стала скромной, велела разбить все зеркала, выбросить серебряную посуду, выходила из замка только вечерами… А потом она решила выйти замуж.

— К ней приезжали женихи отовсюду, — кивнул ворон. — Они приходили в замок, но никто не стал ее мужем.

— И никто не выходил обратно… — тихо сказала ворониха.

— А потом однажды вечером пришел мальчик, он был такой бледный, тихий, но очень вежливый, он ждал у ворот замка, пока его не пригласили войти. — Ворон затряс головой, и безумие темным огнем загорелось в его глазах. — Когда его впустили, он посмотрел на разбитые зеркала, на деревянную посуду на столах, рассмеялся и пошел к принцессе… и та сказала: «Ну, наконец-то, я уже думала, что осталась в мире одна…»

— И они вместе теперь, — кивнула ворониха.

— Лучше быть вороном теперь, — сказал ворон. — Потому что… потому что так лучше…

— Отведите меня в замок, — сказала Герда. — Если это Кай… Я только посмотрю на него. Узнаю, что с ним все в порядке. И уйду домой.

Ворон и ворониха переглянулась.

— Ведите, — сказала Герда, вставая. — И… дайте мне какие-нибудь ботинки. Воронам ведь они ни к чему?

— Дай ее ботиночки нашей дочки, — сказал тихо ворон. — Дай ей красивые ботиночки нашей дочки…

И они явились во дворец, стоящий в тихом, будто замершем городе. У ворот стояли стражники, нервно поглядывающие назад, на дворцовые ворота. В роскошных залах с обитыми атласом стенами и шпалерами, прикрывающими выбитые зеркала, Герде почудился какой-то звук. Будто тени пробегали вокруг — юноши и девушки, мальчики и девочки, испуганные и растерянные, мечущиеся по коридорам, зовущие и умоляющие…

— Что это? — спросила Герда.

— Сны, просто сны, — быстро ответил ворон.

— Сны о чем-то большем, — подтвердила ворониха. — Все они спят, а их сны остались в этом замке… навсегда…

Они прошли анфиладой залов и наконец оказались в спальне. Несмотря на день, шторы здесь были плотно задернуты, а посреди спальни стояла кровать — странная, в виде большой коробочки макового цветка. В кровати спали принц и принцесса. Герда посмотрела на бледное красивое лицо, на светлые волосы и воскликнула:

— Кай!

Юноша зашевелился, сел в кровати, резко, будто и не спал. Был он молод и красив, глаза были темные, бездонные, кожа бледная, белая, зато губы яркие, алые. Ах, какой это был прекрасный юноша!

Жалко только, что это был не Кай.

— Я не Кай, — сказал мальчик. — А кто ты, смешная девчонка?

Принцесса тоже села в кровати и строго спросила:

— И кто вы такие?

— Мы вороны, вороны ваши сиятельства! — воскликнули хором ворон и ворониха.

Принц и принцесса рассмеялись в унисон.

— Ну, не бойтесь, — сказал принц. — Мы не обижаем старых ворон, мы любим молодость и красоту. Хотите — будьте нашими придворными воронами… А ты, девочка?

— Меня зовут Герда, — ответила она. И начала рассказывать принцу и принцессе свою историю.

Герда и сама не заметила, как случилось, что, пока она рассказывала, принц и принцесса оказались рядом с ней, бледные и прекрасные. Они совершенно не стеснялись своих нагих юных тел, а принц даже склонился к Герде, собираясь поцеловать ее в шею, но вдруг ожерелье на шее девочки шевельнулось, принц вскрикнул и отстранился.

Они с принцессой молча переглянулись.

— Любопытно, — сказала принцесса. — Амулет? Или любовь? Я даже не пойму, что именно… Можно попробовать перебороть…

Принц нервно засмеялся.

— Брось, любимая. Зачем? Милая девочка с трогательной историей. Какая трепетная любовь! Ей надо помочь. Это как минимум забавно!

Принцесса кивнула, закуталась в халат, второй бросила принцу.

— Хорошо, — сказала она. — Дадим ей карету, ту, позолоченную, не люблю ее. Моих старых платьев, мы почти одного роста, и новые туфли взамен этого безобразия на ее ножках… Кренделей, булок… Эй, ворон, ты должен хорошо знать пекарей, пусть постараются! И охрану. Мне давно уже не нравится серебряный полк лейб-гвардии… как они смотрят мне вслед… Пусть охраняют нашу милую гостью в ее поиске!

— Спасибо, — сказала Герда. — Как добры ко мне все люди и животные.

Принц в халате вышел с ней в приемную, где тихо сидели вельможи и чиновники. Отдал распоряжения и ушел, на прощание еще раз бросив взгляд на ожерелье на шейке Герды.

Герда тихо вышла из замка, отряд гвардейцев уже строился у кареты, запряженной четвериком лошадей. Кучера и слуги, отправленные принцем вместе с Гердой, веселились и радовались, оглядываясь на замок. Служанки вынесли Герде гору нарядов, и она переоделась. Посмотрела на свое старое платье, заколотое шипом. И сказала:

— Я сейчас.

Земля у ворот замка была твердая, как камень. Но Герда уколола себе палец шипом шиповника, и тот вошел в землю легко, будто нож в горло старой ведьмы.

— Розы цветут, красота, красота… — прошептала Герда, потому что шиповник — это тоже роза.

Темно-зеленый побег вырвался из холодной земли и побежал, ветвясь, по стене замка, мгновенно обрастая кроваво-красными и мертвенно-белыми цветами. Острые, как иглы, шипы вонзались в камень.

Герда повернулась и пошла к подаренной карете.

* * *

Надя вздохнула и сказала:

— Хорошо быть принцессой.

— Почему?

— Хочешь подарить кому-то карету из золота — даришь. Хочешь послать гвардейцев помочь Герде — посылаешь.

— Не всегда добрые поступки вызваны добротой, — сказал я. — И не всегда злые поступки — от злобы.

— Ну и что? Я была бы доброй принцессой. И умной. И любознательной.

— Любознательность и ум порой вредят даже добрым принцессам, — ответил я. — Но в общем-то ты права. Хорошо иметь возможность делать добрые поступки.

— Даже если ты злой, — добавила Надя.

Мы вступали на хрупкую почву соотношения добра и зла у Темных и Светлых Иных. Обычно это изучают, выйдя из школьного возраста, а не в восемь лет. Но я не стал спорить.

— Да, даже если ты злой… Читаем дальше?

Надя кивнула.

«— Ишь какая славненькая, жирненькая. Орешками откормлена! — сказала старуха-разбойница с длинной жесткой бородой и мохнатыми, нависшими бровями. — Жирненькая что твой барашек! Ну-ка, какова на вкус будет?

И она вытащила острый, сверкающий нож. Вот ужас!» — прочитал я.

* * *

Огромный волк перепрыгнул через пики стражников и ударом лапы опрокинул офицера в сверкающих серебряных доспехах. Сомкнул челюсти на его горле, рванул, потом повернулся к Герде.

Стая добивала последних гвардейцев. Нет, те не струсили, когда посреди темного леса на них бросились огромные волки. Они дрались до конца, дрались с отчаяньем и отвагой обреченных, давно уже смирившихся со своей смертью, но цепляющихся за что-то поважнее, чем жизнь.

С десяток волков были иссечены мечами и пронзены пиками, некоторые пытались подняться, несколько умерли и преобразились, превратившись в голых волосатых мужчин и женщин, после смерти совсем не страшных, а только противных.

Убивший офицера волк встряхнулся и превратился в огромную старую женщину, всю заросшую волосами, у нее на подбородке завивалась длиннющая борода, а брови оказались такие густые, что закрывали глаза, и временами старая женщина дула вверх, отводя их.

— Ишь какая славненькая, жирненькая. Орешками откормлена! Жирненькая что твой барашек! Ну-ка, какова на вкус будет? — зловеще сказала старуха.

И тут же завопила — ей на спину запрыгнула молодая волчица, в прыжке превратившаяся в черноволосую девушку, смуглую, широкоплечую, с грустными глазами. Девушка укусила старуху за ухо, совсем по-звериному, и воскликнула:

— Она будет играть со мной! Она отдаст мне свою муфту, свое хорошенькое платьице и будет спать со мной в моей постельке.

— Мне надоели твои игрушки! — рявкнула старуха, недовольно повела плечами, стряхивая девушку, и пошла к волкам, сгрудившимся вокруг тел гвардейцев. Герда торопливо отвернулась.

— Лучше сядь в карету, — сказала девушка, хватая Герду за руку и втаскивая за собой. — Пока они не наелись, лучше не попадаться им на глаза. Ты кто такая? Принцесса? — Девушка обняла ее, пообещала: — Они тебя не убьют, пока я не рассержусь на тебя. Ты такая хорошенькая. Дашь мне свою шубку?

Герда сбросила шубку, и девушка радостно в нее завернулась. Велела:

— Рассказывай!

И Герда рассказала ей про своего любимого названого братца Кая, про то, как он исчез, как она ушла из дома его искать…

Маленькая разбойница слушала ее, временами гладя по руке, а потом серьезно сказала:

— Они тебя не убьют, даже если я рассержусь на тебя. Я лучше сама тебя убью. Я еще не встречала никого, кто умеет так любить, как ты.

— Спасибо, — сказала Герда.

Маленькая разбойница протянула руку и вытерла слезы с ее щек.

Когда оборотни-разбойники наелись, они притащили карету в свое логово. Это был старый замок, стоящий на высокой горе. Когда-то в него ударила молния, и глубокая трещина расколола гору и замок на две части.

Впрочем, оборотням вполне хватало и половины замка. Разбойники въехали во двор замка, из трещины вылетели стаи ворон, по двору забегали свирепые собаки — они смотрели устрашающе, но не лаяли, потому что им подрезали голосовые связки. Маленькая разбойница привела Герду в огромный зал, где горел исполинский очаг. Разбойники, уже в человеческом облике, принялись жарить в нем мясо, в огромном котле варился суп. Герде тоже принесли еды, она вначале хотела отказаться, но потом увидела, что это жареные голуби. Когда она поела, маленькая разбойница потащила ее за собой в угол зала.

— Это моя лежка, — сказала она, указав на груду соломы, покрытой сверху роскошными, хоть и грязными коврами. — Сюда никто не придет, мать любого разорвет на кусочки. Но не сходи с ковра, а то ты станешь добычей!

— Я не сойду, — пообещала Герда, глядя на северного оленя, привязанного к стене за медный ошейник.

— Будешь спать тут со мной. — Маленькая разбойница улыбнулась, хоть глаза ее и остались грустными. — Не бойся.

— Я ничего не боюсь, — сказала Герда. — Я должна найти Кая, а пока я его не найду, мне нельзя ничего бояться.

— И не смей убегать, — предупредила маленькая разбойница. — Его тоже надо держать на привязи, а то убежит. — Она достала из расщелины в стене длинный острый нож и пощекотала оленя по горлу. — Милый старичина бяшка, правда он смешной?

Олень испуганно отводил голову от ножа, глядя на Герду большими испуганными глазами.

— Ты спишь с ножом? — спросила Герда.

— Ну, мало ли что может случиться? Вокруг шайка разбойников-оборотней, если ты не заметила. Привыкай!

— Я не могу привыкать, я должна искать Кая.

— Кай, Кай, Кай! — раздраженно воскликнула маленькая разбойница. — Его и в живых уже нет, твоего Кая!

Олень вдруг замотал головой, будто хотел что-то сказать. Маленькая разбойница нахмурилась, покосилась на свою мать — но та вместе с разбойниками пировала у огня. Разбойники ели, а их предводительница кувыркалась.

— Ладно, — неохотно сказала маленькая разбойница и сняла с оленя ошейник.

Олень встряхнулся и превратился в пожилого человека, узкоглазого, темноволосого и широкоплечего, похожего на маленькую разбойницу.

«Так вот ты каков, северный олень!» — подумала Герда, но ничего не сказала, чтобы не обидеть оборотня.

— Что ты хочешь сказать, отец? — спросила маленькая разбойница.

Скорчившись на соломе, оборотень-олень прошептал, опасливо оглядываясь на разбойников у огня:

— Я видел его, видел Кая. Год назад, когда я убежал в тундру, я встретил его в метели. Человек в черном и женщина в белом вели его на север, туда, где чертоги Снежной королевы. Он был бледным и усталым, но живым.

— Ну зачем ты вернулся, отец? — досадливо спросила маленькая разбойница. — Жил бы в своей тундре, щипал ягель… Что ты забыл здесь? Мать едва тебя не прирезала, ты же позор нашего рода…

Мужчина молчал, глядя на маленькую разбойницу.

— Отпусти меня, — прошептала Герда. — Я люблю Кая, я должна его найти…

— У всех есть любовь, — сказала юная девушка вполголоса. — Оборачивайся, отец, живо! Сейчас они сыты и пьяны, они ничего не увидят. Я выведу вас из замка.

— Спасибо! — прошептала Герда и на радостях поцеловала маленькую разбойницу.

— Телячьи нежности, — грустно сказала та, глядя на Герду. — Хорошо, что я не ужинала, чую, что придется драться, а это лучше делать на голодный желудок.

Она усадила Герду на спину своему отцу, вновь обернувшемуся оленем, и тихонько вывела за ворота.

— Вот тебе меховые сапожки, вот тебя мамашины рукавицы, вот тебе мягкая подушечка, чтобы удобнее было сидеть… — сказала маленькая разбойница и заглянула Герде в глаза. — Найди свою любовь.

В этот миг из замка с рычанием выбежала огромная волчица. Ах, какой ужас! Это атаманша оборотней все-таки заметила, что пленники исчезли!

— Скачи, Герда, скачи! — закричала маленькая разбойница и мигом обернулась в волчицу.

Она бросилась на атаманшу, и обе волчицы с рычанием принялись драться. А олень поскакал на север, не останавливаясь ни днем, ни ночью.

* * *

— Разбойницей тоже быть неплохо, — сказала дочь. — Только надо быть доброй разбойницей. Как Робин Гуд.

— Лучше быть просто человеком, — ответил я. — Ну или Иным.

— Просто человеком быть скучно, — ответила Надя. — Все интересное пройдет мимо. Вот Герда кого на пути встретила? Добрую старушку-колдунью, говорящих воронов, принца с принцессой, разбойников…

— Простые люди ей тоже помогали, — уверил я. — Все-все-все. Андерсен не мог про всех написать. Герда ведь шла очень долго, понимаешь? Она отправилась в путь маленькой девочкой, но за годы пути выросла. Люди давали Герде хлеб, кров над головой, махали вслед руками. Ну ладно, давай дочитывать. «Олень остановился у жалкой избушки; крыша спускалась до самой земли, а дверь была такая низенькая, что людям приходилось проползать в нее на четвереньках. Дома была одна старуха-лапландка, жарившая при свете жировой лампы рыбу».

* * *

В избушке было так дымно, воздух так вонял рыбой и гнилью, что Герда едва не задохнулась.

Но все же здесь было тепло, и ворчливая лапландка сунула ей в руки чашку с горячим соленым варевом.

— Что делает в этих краях девушка, отмеченная Силой? — спросила лапландка. — Да еще с порченым трусливым оборотнем-оленем?

— Ты тоже владеешь искусством, сестрица? — спросила Герда.

— Я? О нет, юная красавица. Я могла бы им овладеть, но я отказалась от этой судьбы. Не хочу я искать Силу в нижнем мире, пить горячую кровь и превращаться в волка. Мои зелья — обычные зелья, они берут силу от трав и камней, их может сварить любая женщина, решившая приманить любимого мужчину или извести постылого мужа.

Герда внимательно посмотрела в свою чашку.

— Нет-нет, — сказала лапландка. — Это обычная еда, хоть и воняет, как отрава. Кто я такая, чтобы посметь отравить великую, с таким страшным амулетом на шее? Я помогу тебе и провожу прочь. Я не лезу в дела Иных. Об одном тебя прошу, Герда, не убивай меня, когда покинешь этот жалкий приют!

— Только плохие дети убивают! — обиделась Герда.

— Да, но ты давно не ребенок, — вздохнула лапландка. — Вот тебе сушеная треска, отвезешь моей подруге в Финнмарк.

— Ты написала ей послание на сушеной рыбе? — удивилась Герда.

— Что ты, милая, откуда мне уметь писать? — удивилась лапландка. — Это просто рыба. Я давно обещала передать ей с оказией настоящее бакальяу, которое научилась делать, плавая с пиратами в южных морях.

Герда снова села на оленя, и тот помчался сквозь метель. Северное сияние полыхало над их головами. Они мчались через леса и болота, по тундре и снежным полям, пока не увидели жилище финки — землянку, где дверь служила дымоходом, а дымоход — дверью.

Финка ходила по своему жилищу полуголая, Герде тоже пришлось раздеться — так здесь было жарко, олень обернулся человеком и влез в землянку вслед за ней. Втроем они едва помещались в убогом жилище. Герда рассказала финке свою историю, а та мигала, слушая ее, и не говорила ни слова — лишь смотрела на амулет.

— Ты мудрая женщина, — сказал олень. — Ты можешь, к примеру, увеличить ее физическую мощь, дать ей силу двенадцати богатырей?

— Зачем ей сила двенадцати богатырей? — сварливо спросила финка. — Она уже двенадцать лет в пути. Ей служат и люди, и Иные, ей служат вампиры и оборотни. Три магических артефакта дала ей с собой бабушка-колдунья, да только силы в них было кот наплакал. Старые волшебные башмачки, ожерелье из мизинчиков и кусок оборотной шагрени. Герда сама придала им силу, они ее лишь оформили — башмачки направили на верный путь, ожерелье оберегло от зла.

— А шагреневая кожа? — спросил любопытный олень.

— Достань, — велела финка.

Герда достала кусочек мягкой кожи и протянула финке.

— Обычная шагреневая кожа исполняет желания, отбирая за это годы жизни, — сказала финка. — В линиях возможного будущего шагрень ищет будущее желаемое, но цена велика… Эта шагрень — оборотная. Ты двенадцать лет была в пути, девочка, ты отказалась от детства и юности, от желаний и стремлений, все ради любви. Оборотная шагрень впитала в себя двенадцать лет твоей юности, а молодость — огромная сила. Лишь одно желание исполнит оборотная шагрень, но зато — за желание уже заплачено!

Герда покрепче сжала драгоценную кожу в ладони. Сказала:

— Ты великая волшебница!

— Ты ошиблась дважды, — ответила финка скромно. — Всего лишь первый ранг, всего лишь ведьма.

— Что случилось с Каем? — спросила Герда.

— Заклятие, — пожала ведьма плечами. — Очень сложное, очень хитрое, очень своеобразное заклятие. Я слышала лишь об одном искуснике, кто может такое сделать. Видимо, он во всем и виноват, ведь его замок совсем недалеко, и он десять лет как поселился там с молодой женой и приемным сыном… Но вот зачем?

— Что зачем? — удивилась Герда.

— Зачем потребовалось разлучать двух детей? — спросила финка сварливо. — О, у тебя неплохой потенциал, второй-первый ранг, может быть, и высший. У Кая, если я правильно прочла твои воспоминания, четвертый ранг. Двое Иных-детей, ну и что с того?

— Но Снежная королева… — прошептала Герда.

— Далась тебе эта Снежная королева, — всплеснула финка руками. — Человек в черном, вот кто все затеял! Он столь хитроумно увел из дома мальчика Кая! Но зачем, зачем ему было вас разлучать? Убить вас для него — раз плюнуть! Обернуть к Свету или Тьме — плюнуть еще раз! Сделать своими учениками, да еще и восторженными…

— Плюнуть третий раз, — кивнула Герда. — Но если Снежная королева полюбила Кая…

Финка захохотала.

— Или человек в черном… — покраснев, прошептала Герда.

Финка от хохота стала бить себя по голым бедрам ладонями. Отсмеявшись, сказала:

— Любовь — забава для молодых. Нет, девочка, не ищи там любви. Ты сможешь разрушить оборотное заклятье, что застряло в сердце и глазах Кая. И, наверное, сможешь вместе с ним уйти, ожерелье из мизинчиков — страшная сила, да и есть у нас законы, которые мы не нарушаем. Но если ты не поймешь, чего хотел от вас человек в черном, — твоя победа обернется поражением!

— Спасибо, мудрая ведьма первого ранга, — сказала Герда. — Спасибо за приют и науку. Я пойду. Олень, ты отнесешь меня к замку.

— Поесть не желаешь перед дорогой? — спросила финка.

— Нет, — подумав, ответила Герда. — Чую, что придется драться, а как говорила мне подруга, это лучше делать на голодный желудок.

* * *

— Знаешь, папа, — сказала Надя. — Когда сказка кончается, это немного грустно.

— Верно, — согласился я. — Но сказки всегда кончаются, когда начинается жизнь. Давай узнаем, как кончится эта сказка?

Дочь кивнула.

— «Кай остался один в необозримой пустынной зале, смотрел на льдины и все думал, думал, так что в голове у него трещало. Он сидел на одном месте — такой бледный, неподвижный, словно неживой. Можно было подумать, что он замерз.

В это-то время в огромные ворота, проделанные буйными ветрами, входила Герда».

* * *

Красивая рослая женщина в белом платье в пол стояла на балконе бального зала. Человек в черном стоял рядом с ней. Насмешливо улыбаясь, он следил за девушкой, что шла к юноше, сидящему посреди зала.

— Не боишься, что она развеет иллюзию? — спросила женщина небрежно.

— О, нисколечко, — ответил человек в черном. — Она видит то, что ожидала увидеть, а такую иллюзию никто не развеет. Стены из вьюги, потолок из северного сияния… Я хотел еще добавить белых медведей в доспехах из метеорного железа, но решил, что это чересчур. Еще начнет с ними сражаться!

Женщина в белом вздохнула.

— Как я понимаю, ты не собираешься атаковать?

— Отважную крошку Герду? — возмутился человек в черном. — Разве я похож на злодея?

Герда подошла к бледному юноше, который застыл у ледяной глыбы с резцом в руках. Дотронулась до его плеча. Что-то прошептала. Юноша досадливо стряхнул ее руку, что-то ответил.

— Сдаюсь, — сказала женщина в белом. — Нет, правда сдаюсь! Ты истратил на никчемного мальчугана, рядового Иного со Светлым потенциалом, могущественный амулет. Нанял меня, как какую-то актриску, играть Снежную королеву! Привез сюда, в этот дурацкий старый замок. А тут холоднее, чем в России, знаешь ли! Десять лет мы торчали среди снегов, и ради чего? Чтобы девчонка с медлительностью черепахи притопала сюда и увела мальчишку?

— Разве я мало тебя заплатил? — с укором спросил мужчина.

— Вполне достаточно. Твоя библиотека бесценна, я прочитала все, чем ты соизволил поделиться.

— И даже кое-что, чем делиться не собирался, — насмешливо ответил мужчина. — Ладно, не будем мелочиться. Мне нравятся твои амбиции, а своя ведьма в Конклаве всегда пригодится.

Герда принялась целовать Кая. Тот неуклюже отпихивал ее.

— У него, кстати, хороший потенциал скульптора, — сказала женщина, проигнорировав иронию мужчины. — Может, с мрамором станет работать. И все же к чему все это было?

— С чего ты решила, что я отвечу? — фыркнул мужчина.

— Да тебе самому хочется похвастаться, — ответила женщина. — Не встречала еще ни одного мужика, который не похвалился бы удачной интригой. Я тебе не соперник, язык за зубами держать умею. Давай, мой Снежный король. Хвастайся.

Мужчина вздохнул.

— Что ж, ты права. Дело в том, что я научился выводить Иных. Это была долгая работа, поверь. Кай и Герда — плоды трехсотлетней селекции.

— Ого, — с уважением сказала женщина.

— И отчасти мои потомки, — добавил мужчина. — Всегда ведь стоит использовать самое лучшее.

— Хорошо, но я по-прежнему не понимаю!

— Важны не они сами, — сказал мужчина. — Важен ребенок, которого они породят. Это и будет конечный результат. Но тут есть один фактор, на который я не могу повлиять.

— Любовь, — догадалась женщина. — Только настоящую любовь невозможно вызвать магией.

— Верно. Дело ведь не в физическом соитии, организовать это проще простого. Кай и Герда относились друг к другу как брат с сестрой, но это не проблема. Разжечь в молодых людях страсть можно без всякой магии. Но для успеха мне требовалась безумная любовь! Именно она приведет к появлению Абсолютного волшебника!

— Да ты с ума сошел, — сказала женщина.

— Увидишь. Весь этот путь, который прошла Герда, все лишения и тяготы, ужасы и предательства, страхи и страдания, все это нужно было для того, чтобы разжечь в ней любовь. Настоящую, безумную любовь! Наш бедный Кай, если уж начистоту, вторичен. Я надеюсь, что он и впрямь влюбится в хорошенькую смелую Герду без памяти, но это уже не столь важно.

Внизу, в зале, Герда достала из-под шубки кусок мягкой шагреневой кожи. И стала протирать им лицо Кая, потом приложила к его груди.

— Ого, как зарядила-то! — восхитилась женщина в белом. — Да, сотрет она твое заклинание… Но знаешь, Завулон, у тебя не получится. Я не скажу, как и почему, но твой план даст осечку.

— Предвиденье, Арина? — со скепсисом спросил мужчина.

— Нет, опыт, — ответила женщина. — С любовью не шутят. Ты слишком стар, ты это уже забыл, а я — помню. Что-то пойдет не так. Что-то случится.

Она помолчала, а потом уверенно добавила:

— А может быть — уже случилось, просто мы еще не видим…

Внизу, в бальной зале, которая казалась юноше и девушке километровым чертогом из ветров и метелей, мальчик Кай посмотрел на девочку Герду и воскликнул:

— Герда! Милая моя Герда!.. Где же это ты была так долго? Где был я сам? — И он оглянулся вокруг. — Как здесь холодно, пустынно!

Отбросив утратившую силу шагреневую кожу, Герда повела Кая прочь, целуя в глаза, лоб, руки.

Женщина в белом и мужчина в черном молча смотрели на них сверху.

— Но где я же мог просчитаться? — тихо спросил мужчина.

* * *

Все-таки «Снежная королева» — очень долгая сказка. Я перевернул последнюю страницу, когда понял, что дочь уже спит. Но на всякий случай продолжил читать, понижая голос и пропуская целые предложения.

— «…там уже ждал их северный олень. Он привел с собою молодую оленью матку, вымя ее было полно молока; она напоила им Кая и Герду и поцеловала их прямо в губы.

Вот перед ними и лес. Запели первые птички, деревья покрылись зелеными почками. Из леса навстречу путникам выехала верхом на великолепной лошади молодая девушка в ярко-красной шапочке и с пистолетом за поясом. Герда сразу узнала и лошадь — она была когда-то впряжена в золотую карету, — и девушку. Это была маленькая разбойница…»

Закрыв книгу, я негромко добавил, вставая:

— В общем, все кончилось хорошо. Хорошие победили, как всегда. Плохие проиграли, поделом им. В сказках всегда так.

В жизни, конечно, сложнее.

* * *

Из леса навстречу путникам выехала верхом на великолепной лошади молодая девушка в ярко-красной шапочке и с пистолетом за поясом. Герда сразу узнала и лошадь — она была когда-то впряжена в золотую карету, — и девушку. Это была маленькая разбойница.

И черноволосая девушка тоже ее сразу узнала.

— Ишь ты, бродяга! — сказала она Каю. — Хотела бы я знать, стоишь ли ты того, чтобы за тобой бегали на край света!

Кай глуповато улыбнулся и гордо обнял Герду за плечи. А Герда осторожно протянула руку и потрепала маленькую разбойницу по щеке. Сказала:

— Ты… победила?

— Делов-то, — небрежно ответила маленькая разбойница. Но глаза ее были серьезны и грустны. — Да. Шайку разогнала. Кто ушел жить к людям, а кто перекинулся насовсем и подался в леса.

Герда не стала спрашивать, что стало с атаманшей разбойников. У оборотней свои законы.

— Ты что-нибудь слышала о принце и принцессе?

— С их замком случилось неладное, — отвечала молодая разбойница. — За одну ночь он весь оброс шиповником, таким колючим, что никто не мог выйти изнутри и войти снаружи. Впрочем, снаружи не особенно-то и пытались. Да что мы о всяких мелочах! Ты-то нашла свою любовь?

— Да, — сказала Герда, глядя ей в глаза.

— Ты поняла, за что стоит страдать, жертвовать, драться, идти на край света, расставаться с родными?

— Да, — ответила Герда.

— Ну, здорово, — сказала маленькая разбойница, отводя взгляд. — Как-нибудь заеду в ваш город, навещу вас.

Герда кивнула:

— Обязательно навести.

Маленькая разбойница пришпорила коня и понеслась вскачь.

— Дикая какая-то, — изрек Кай. — Тебе не кажется, что она — оборотень?

— У каждого свои недостатки, — задумчиво ответила Герда, думая о чем-то своем.

Сергей Лукьяненко. Витя Солнышкин и Иосиф Сталин

Все здесь было именно так, как Витя себе представлял, как помнил по фотографиям и фильмам: обшитые деревом стены, стол, покрытый зеленым сукном, на столе — бронзовая лампа, хрустальная пепельница, черные телефонные аппараты… Витя едва не подумал «старинные телефоны», но тут же мысленно поправился. Не было в них ничего старинного, пока еще не было.

А вот к чему Витя оказался не готов — так это к запаху трубочного табака. Не очень-то и противному, не очень резкому, но настолько устоявшемуся, что сразу понятно — тут курят. Все время курят.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — сказал Витя, волнуясь.

Сталин, изучавший бумаги в тоненькой папке, посмотрел на него, пыхнул трубкой, кивнул.

— Здравствуй, пионер Витя Солнышкин. Хорошая у тебя фамилия, радостная.

— Отец был беспризорником, фамилию свою не помнил, в детдоме придумали, — отбарабанил Витя. Вздохнул и добавил: — Только на самом деле это неправда. Отец фамилию помнит, она дворянская. Потому и не назвался.

— На отца доносишь? — добродушно спросил Сталин.

— Нет, товарищ Сталин, — сказал Витя. — Отец настоящий коммунист, а сын за отца не в ответе. Вы извините, я волнуюсь.

Сталин кивнул. Указал на кожаное кресло перед столом.

— Садись, пионер Солнышкин. Рассказывай, зачем пришел.

Витя сел. Перед ним оказался угол стола, на котором стоял большой поднос — чайник, стаканы в мельхиоровых подстаканниках, несколько вазочек с конфетами и печеньем.

— Ешь, пионер, — добродушно сказал Сталин. — Организм молодой, сладкого хочет.

Сладкого действительно хотелось, и Витя взял конфету. Развернул и сказал — отчаянно, будто прыгая вниз с парашютной вышки в парке культуры и отдыха имени великого пролетарского писателя Максима Горького:

— На самом деле, товарищ Сталин, организм-то молодой, а я сам — не очень. Я даже немного старше вас, товарищ Сталин. Мне шестьдесят четыре года.

Сказал — и замер. Что сейчас будет? Сразу выведут из кабинета? Врача вызовут.

— В каком году родился, Солнышкин? — спросил Сталин, откинулся в кресле и насмешливо посмотрел на Витю.

— В одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем, — сказал Витя. И с горечью добавил: — В год вашей смерти, товарищ Сталин…

— Значит, у вас сейчас две тысячи семнадцатый… — задумчиво произнес Сталин. — Годовщина… Празднуете?

— Не очень, — признался Витя. Сталин вовсе не выглядел удивленным.

— Коммунизм?

— Нет, не построили. Социализма тоже нет. Советский Союз развалился, во всех республиках капитализм. На Украине война.

— Не в Белоруссии? — заинтересовался Сталин. — Точно?

— На Украине.

Сталин кивнул.

— Я должен все объяснить, — быстро заговорил Витя. — Я не знаю, как и почему это произошло… Мне кажется, что у меня был инсульт, я умирал… и вдруг оказался здесь. У вас. В одна тысяча девятьсот сороковом году. В теле пионера Вити Солнышкина. Я атеист, товарищ Сталин! Но наверняка есть тому какие-то причины, какие-то физические законы, не до конца изученные даже в двадцать первом веке.

— То есть это не какая-то машина времени господина Уэллса? — спросил Сталин. — Не научный эксперимент?

— Нет! Случайность! Первые дни я был уверен, что все это бред умирающего сознания, но потом понял — все взаправду!

Витя опустил глаза и вдруг обнаружил, что перед ним лежит целая гора пустых фантиков.

— Ты ешь, ешь конфеты, — добродушно сказал Сталин. — Мне нельзя, врачи не велят, а ты кушай, не стесняйся. Это ты раньше был взрослый, можно даже сказать — пожилой человек… как звали-то?

— Виктор, только фамилия обычная — Петров… — отодвигая опустевшую вазочку, сказал Витя. — Виктор Егорович Петров.

— Был ты пенсионером Виктором Петровым, а стал пионером Витей Солнышкиным. И организм твой — растущий и молодой. Ему конфет хочется. Ешь, еще принесут.

— Не надо, — сказал Витя, краснея. — Пионер должен быть скромным. Так вы мне верите?

— Верю, — сказал Сталин. — Всю ту информацию, которую ты сообщил Поскребышеву, тебе просто неоткуда знать. Даже если бы ты был немецким шпионом. Даже если бы ты был вундеркиндом. А как говорил товарищ Шерлок Холмс?

— Если отбросить все невозможное, то самое невероятное и окажется правдой! — зачарованно сказал Витя.

— Верно.

— Не знал, что вы читали Конан Дойля!

— Нельзя стать коммунистом, не обогатив свой разум всеми достижениями человечества, — отчеканил Сталин. — Как живется-то в новом теле, Виктор Егорович?

— Если честно, то неплохо, — признался Витя. — Я первые дни все время бегал. Иду куда-то — а ноги сами несутся! Бегу и хохочу. Прыгаю. И мир вокруг — такой яркий, такой настоящий! Последние годы я сильно хромал, зрение упало… это все последствия диабета… и вдруг новое, крепкое тело!

Сталин доброжелательно кивнул.

— Еще у меня собака есть, — зачем-то сказал Витя. — Я всегда хотел собаку, с детства, но у меня аллергия. Это такая болезнь, чихаю от собачьей шерсти. Чихал и глаза слезились. Теперь нет. Воспитываю сторожевого пса Мухтара для наших доблестных пограничников!

— А как же Витя Солнышкин? — спросил Сталин. — Настоящий?

Витя опустил глаза.

— Не знаю, товарищ Сталин. Может быть, он на мое место попал? Ну, невесело, конечно, мальчишке в старика превратиться…

Сталин кивнул, понимающе и сочувственно.

— А может, и нет? Я ведь его жизнь тоже помню, мысли какие-то его, мечты, страхи… Может, мое сознание его подавило, растворило в себе? Но я не виноват. Я не хотел! Тогда у нас одно тело на двоих, и жизнь одна, и разум. Я ведь раньше не сильно вас любил, товарищ Сталин. То есть позже. Ну, вы поняли, да? Знаете, начитался всякого… А когда стал Витей Солнышкиным — совершенно по-другому стал относиться!

— Вполне возможно, — согласился Сталин. — Так что ты хочешь мне рассказать, Витя-Виктор?

— Будет война, товарищ Сталин. — Витя понял, что разговор наконец-то пошел о серьезных вещах, сложил на коленки руки, все время тянувшиеся за конфетами, и смело посмотрел Сталину в глаза. — К счастью — еще не сейчас. Не в сороковом.

— А в каком?

— Двадцать второго июня сорок первого года!

Сталин взял со стола синий карандаш и что-то быстро записал на листе бумаги. Витя мельком заметил приклеенную к листу черно-белую фотографию. Свою собственную. Видимо, те три дня, пока Поскребышев решал его судьбу, ушли и на подготовку досье.

— Немцы? — уточнил Сталин.

— Конечно. Иосиф Виссарионович, я понимаю, что чудес не бывает. Нельзя разом перевооружить армию, нельзя из ничего сделать атомную бомбу… я потом про нее тоже расскажу.

— Это ты молодец, что понимаешь, — согласился Сталин.

— Но все-таки информация — это огромная сила. Я был в той, будущей жизни строителем. Прорабом.

— Хорошая работа, — кивнул Сталин. — Нам надо много строить.

— Да, но лучше бы я был инженером, лучше бы физиком! — с горечью сказал Витя. — Эх… сколько знаний я мог бы передать… Но все-таки кое-что я знаю, товарищ Сталин. Во-первых — дата начала войны. Нам надо нанести упреждающий удар по фашистам! Во-вторых — танк Т-34, автомат Калашникова, «Катюши», Курчатов и Королев. Это очень важно! Курчатов с Королевым не успеют, но после войны тоже все это понадобится. И в-третьих — надо расстрелять предателей. Тех, кто даст слабину во время войны или после нее. Я написал полный список, он у Александра Николаевича…

Сталин молча достал из папки лист, стал читать, посасывая уже погасшую трубку. Потом спросил:

— Хрущева обязательно?

— В первую очередь! — с жаром сказал Витя. — Хотя нет. В первую очередь — Горбачева. Я понимаю, ему всего девять лет, но он… вы не представляете…

— Подожди, пионер, — строго сказал Сталин. — Если человек предатель — то он заслуживает наказания. Но если ты всего лишь знаешь, что человек может предать? Тем более — ребенок малый! Надо перевоспитывать! Отдадим на воспитание в другую семью, к примеру. Будем приглядывать. Пусть до власти не дорвется, а работает в колхозе, агрономом. Как считаешь? А для безопасности оставим указание органам — не допускать карьерного роста.

— Ну… можно так. — Витя смутился. — Хотя вы же говорили, что есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы.

— Я так не говорил, — строго сказал Сталин и снова углубился в изучение списка. — Не верь книжкам, писатели ради красного словца отца народов продадут. Власов… Говоришь, предаст?

— Да!

— А не Жуков? Жуковщина, первая добровольческая армия освобождения народов России под командованием генерала Жукова…

— Жуков — герой! — обиделся Витя.

— Угу… Боря Ельцин… Что-то ты не любишь третьеклассников, пионер Солнышкин. А ведь пионер должен заботиться об октябрятах. Давай я организую особое училище для талантливых детей? Раз таких высот достигли — значит есть в них и сильные стороны. И отправим ребят туда на перевоспитание. И всех остальных по списку твоему… Эх, жаль Антон Семенович не вовремя помер, тут его подход нужен…

— Хорошо, — сказал Витя. — Мне и самому, если честно, не нравилась эта суровая необходимость. Они же все пока советские дети, пионеры и октябрята. Но в целом вы же согласны?

Сталин вздохнул, отложил листки. Выколотил пепел из трубки, сказал:

— Я вижу, ты хороший мальчик, Витя. Наверное, и строитель был замечательный.

Витя смущенно опустил глаза.

— Как ты думаешь, ты один такой? — неожиданно спросил Сталин. — Уникальный? Из будущего в прошлое попавший?

Витя насторожился. Но Сталин явно ждал ответа.

Витя подумал немного и сказал:

— Нет, товарищ Сталин. Этого я утверждать не могу. Раз со мной такое случилось, значит, и с другими… Товарищ Сталин!

От волнения он даже вскочил, схватился за стол. Посмотрел в суровое и любимое лицо вождя.

— Я не первый?

— Нет, Витя. Не первый. Даже не в первом десятке… Да бери ты конфеты, не стесняйся! «Мишка на Севере», новинка фабрики Крупской. Я сам сладкое не могу, здоровье уже не то, а хочется…

Витя сел, машинально взял конфету. Спросил:

— Но если вы уже все знаете, так… так почему же? Нанесите по Гитлеру упреждающий удар!

— Разве Гитлер не погибнет в автокатастрофе в ноябре? — спросил Сталин, нахмурившись. — Его место не займет Гиммлер?

— Нет!

— А два человека утверждают, что войну начал Гиммлер. Еще один — что это был Геббельс. Что же касается упреждающего удара… — Сталин вышел из-за стола и начал расхаживать по кабинету. Витя елозил в кресле, следя за вождем. — Четыре человека умоляют ни в коем случае не наносить первого удара, потому что вслед за успехами советских войск будет создана коалиция США — Великобритания — Германия, которая начнет войну с СССР. Ты говоришь про Курчатова… атомная бомба?

— Да!

— А Вилен Прохоров, военнослужащий Советского Союза Коммунистических Республик из две тысячи четвертого года, умоляет не отвлекаться на ядерные «игрушки» и развивать «Плазмоиды Теслы — Липкина», залог мира и безопасности ССКР! Вот только одна беда — мы так и не нашли молодого талантливого ученого Ивана Липкина, который на самом деле вообще Исайя Либкинд! Нет такого в СССР! Видимо, сгинул в детстве, в гражданке… беспризорником был, как и твой папа Волконский.

Витя вздрогнул, и Сталин это заметил. Пробурчал:

— Да не тронем мы твоего папу… Ты про Калашникова мне написал, так? Автомат? А мне каждый третий велит Шпагина во всем поддерживать. Поскольку «Шпага» прослужила с сорок первого года до девяносто четвертого без малейших изменений, это самый знаменитый в мире автомат, и он изображен на гербах семи государств! Кошкин, говоришь? А про конструктора Игнатова ты слышал? Про его танк ИГ-4?

Витя замотал головой.

— Каждый приходит с горой бумажек, — расхаживая по кабинету, говорил Сталин. — Каждый говорит — этого наградить, этого расстрелять. Все кровожадные, у меня Берия отказывается с вами работать, представляешь? Впрочем, его понять можно, его тоже требуют расстрелять. И наградить. Половины названных людей вообще нет! Ну, не служит в Красной армии военспец Аркадий Штуцкий! Нет у нас генерала Фоменченко! И разведчика под кодовым именем «Ахтунг», который расстреляет в кинотеатре Гитлера, Геббельса и Фейхтвангера, — тоже нет! И вообще Фейхтвангер — писатель и еврей. А вовсе не третье лицо Третьего Рейха!

— Я не туда попал? — спросил Витя. — В какое-то другое прошлое?

Сталин вздохнул.

— В свое. В то, что надо. Только каждый из вас, попадая в прошлое, меняет мир. Время не определено, мой юный друг. Один гость время сравнивал с деревом, у которого много ветвей… Так не в том беда, что ветви! Беда в том, что и дерево само — живое. Ствол растет, кривится, усыхает…

Сталин замолчал и печально посмотрел на свою левую руку. Вздохнул:

— Где-то строят машину времени, которая переносит человеческое сознание сквозь годы и столетия, где-то происходит катаклизм, где-то люди просто умирают — как ты, и попадают в иное время. Никакой системы. Думаешь, только к товарищу Сталину гости идут? В архивах царских времен такие истории есть — страшно становится. Ты бы знал, Витя, сколько советчиков к Ивану Грозному приходили! И сколько еще придут.

— Иван Грозный уже умер, как к нему придут? — попытался спорить Витя.

— И я умер, — философски ответил Сталин. — В тридцать четвертом, в сорок втором, в пятьдесят третьем, в шестьдесят первом. Смотря кого слушать. Хрущева расстрелять, говоришь? И еще октябренка Мишу Горбачева? Верного ленинца-сталиниста Михаила Горбачева? Генерального секретаря, при котором вся Восточная Европа добровольно вошла в состав ССКР?

— Что же мне делать? — спросил Витя.

— Тебе? — Сталин прищурился. — Учиться. Я тебя отправлю к другим, Витя Солнышкин. Это на Урале, маленький городок. Вас там девяносто четыре человека на данный момент. Чувствую, будет не одна сотня — к войне дело и впрямь идет, все чаще гости приходят… Там и взрослые, и молодежь, и дети. В основном молодые, видно, не хочется вам в старые изношенные тела попадать…

Сталин снова замолчал, поднял сухую, покрытую старческой пигментацией руку, с отвращением на нее посмотрел.

— Будете вспоминать, кто чего знает и умеет. Строитель — так, может, чего полезного посоветуешь. Может, и пригодится что. Учись, сынок. Эта война не для тебя, ну так строить нам все равно много придется… Да возьми ты конфет, не стесняйся! Карманы набей. Приедешь на Урал — угостишь своих.

Витя понял, что встреча со Сталиным завершается. Он встал, помялся, но подавил неловкость и принялся запихивать конфеты в широкие карманы парусиновых брюк.

— Нас одно спасает, Витя, — сказал тем временем Сталин. — Не только ко мне ведь приходят.

— А? — не понял Витя.

— Представляешь, — Сталин хитро улыбнулся, — сидит Адольф в своем кабинете, а у него толпа на приеме. Один говорит — «нападай на СССР». Другой — «на Британию». Кто-то хвалит «Мессершмитт», а кто-то ракеты «Фау». А у Черчилля свои! А Рузвельту тоже советчики в уши жужжат!

— Я понял, — сказал Витя. — Извините за беспокойство, товарищ Сталин. Я пойду?

— Иди, Витя, — сказал Сталин.

Витя, опустив голову, пошел к дверям. Впереди были неведомый уральский городок и товарищи из неопределенного будущего. Но у самой двери товарищ Сталин его окликнул:

— Постой, Витя… Ты, говоришь, из две тысячи семнадцатого?

— Да, товарищ Сталин.

— Кто в две тысячи шестнадцатом чемпионат по футболу выиграл? Не ЦСКА?

— Нет, товарищ Сталин.

— Кони! — досадливо пробормотал Сталин и отвернулся.

Василий Мидянин. И громнул грян

Рэю Брэдбери, с неизменным уважением

1492. 1666. 1812.

В кабине машины времени царила угрюмая тишина.

Они умылись и переоделись, сунув окровавленные комбинезоны в корзину для белья. Экельс уже преодолел психологический шок после столкновения с тираннозавром, но до сих пор не произнес ни слова. Тревис так же молча разглядывал его из-под седых бровей.

— Не смотрите так, сэр! — вырвалось наконец у Экельса. — Ничего ведь не случилось!

— Как знать, мой добрый лорд, — хладнокровно откликнулся проводник, не отводя серьезного взгляда.

— Я просто сошел с Полосы и испачкал ботинки! Чего вы хотите, уважаемый сэр? Чтобы я еще раз извинился?..

— Не уверен, что этого будет достаточно. Не исключено, что мне придется в итоге прислать вам вызов на поединок.

1999. 2000. 2010.

Машина времени замерла.

Офис бюро путешествий оставался таким же, как и в момент старта. Или не вполне таким же? За стойкой ресепшен сидел все тот же служащий… хотя нет, совсем другой, и стойка выглядела не так, как прежде. Этот клерк казался похожим на индийца, и не совсем понятно было, почему на такой ответственный пост не посадили нормального белого человека. И вроде бы в прошлый раз стойка была сделана из солидного красного дерева с прихотливой викторианской резьбой по краю, а теперь, похоже — из какой-то дешевой дрянной пластмассы с древесным узором. Впрочем, издали недолго было и ошибиться.

— Во вверенном вам помещении все в порядке, милейший? — пробурчал Тревис.

— Разумеется, приятель, — бодро отозвался служащий. — С благополучным возвращением!

Старого охотника слегка покоробила подобная фамильярность прислуги, но он не стал обращать внимания на такие мелочи. Кажется, им повезло, и знакомый мир не претерпел разительных изменений в результате малодушия его клиента.

— О’кей, мистер Экельс, можете идти, уважаемый сэр. И ради всего святого, не попадайтесь мне больше на пути, иначе я вынужден буду требовать строжайшей и неукоснительной сатисфакции в соответствии с имперским дуэльным кодексом…

Экельс словно прирос к полу.

— В чем дело? — насторожился Тревис. — Что это вас так удивило, почтеннейший?

Ноздри Экельса медленно раздувались и опадали. В окружающем воздухе произошли какие-то изменения, едва уловимые, практически незаметные — и тем не менее четко фиксируемые потрясенным подсознанием.

На стене висел рекламный постер, который он сегодня уже видел, когда открыл дверь этого злополучного офиса.

В объявлении что-то было не так. Буквы прыгали перед глазами, и охотник никак не мог понять, почему они выглядят такими дикими и чужеродными.

А/О САФАРИ В ДОИСТОРИЧЕСКИХ ДЖУНГЛЯХ

ВЫ ОТПРАВЛЯЕТЕСЬ НА ОХОТУ В САМУЮ ОПАСНУЮ ЭПОХУ ПРОШЛОГО

ГАРАНТИРУЕМ САМОГО СВИРЕПОГО ДИНОЗАВРА

МЫ СОПРОВОЖДАЕМ ВАС В ПРОШЛОЕ

ВЫ УБИВАЕТЕ ФАНТАСТИЧЕСКОГО ХИЩНИКА

Экельс ощутил, что теряет опору под ногами. Объявление было совсем не таким, как раньше. Теперь оно было написано рубленым, плебейским, предельно конкретным языком, каким разговаривают бандиты в портовых кварталах или презренные торговцы на бирже. Ни одного красивого деепричастного оборота, ни одного знака препинания, ни одного обращения «любезный сэр» или «милостивые государи». И набрано оно было безликим пролетарским шрифтом «Times New Roman» вместо изящного баскервиля, стильной елизаветы или ласкающего взгляд бодони.

Экельс принялся яростно ковырять грязную подошву армейского ботинка.

— Этого просто не может быть! Из-за такого пустяка… Этого не может быть!..

На ладони у него лежал смятый, выпачканный грязью комок, отливающий изумрудной зеленью. Бабочка, просто бабочка… точнее, то, что от нее осталось после того, как он нечаянно ее растоптал. Руки Экельса затряслись, и мертвое насекомое упало на пол — крошечное создание, отсутствие которого в привычной ткани времени оказалось способно через многие миллионы лет поколебать незыблемое равновесие мирового порядка.

Чувствуя, как внутри у него все холодеет, незадачливый охотник с огромным трудом проговорил:

— Простите, любезнейший… а кто выиграл последние выборы?

Смуглый человек за стойкой недоуменно пожал плечами.

— Это что, шутка? Барак Обама, конечно! А кого мы могли выбрать вместо него? Уж не этого ли старого маразматика и вояку Маккейна?

— Черный?! — прохрипел Экельс, не веря своим ушам. — Черный президент?! Этот выскочка-сенатор от Иллинойса, единственный цветной в Конгрессе?..

— Черный, — подтвердил служащий. — Что именно вас смущает? И с чего это вы вдруг решили, что он единственный черный в Конгрессе?

Экельс внезапно разглядел флаг на стене и застонал. Это не был заполненный пятьюдесятью звездами благословенный Андреевский крест — священное знамя Конфедерации. Это были ненавистные звезды и полосы давно разгромленных северян, полтора века назад едва не приведших Штаты к социальной и культурной катастрофе.

— Теперь у власти настоящий демократ, который всегда думает о правах меньшинств!.. — гордо заявил служащий. — Что это с вами, приятель? — участливо обратился он к Тревису. — Почему вы так пристально на меня смотрите? Какой вы импозантный и мускулистый! Вы не собираетесь сегодня на гей-прайд под эгидой мэрии Нью-Йорка? Мы могли бы весело провести вечер, а потом поужинать у меня…

Экельс рухнул на колени, беспомощно протягивая руки к мертвой бабочке.

— Пожалуйста, — горячо молил он сошедшую с ума вселенную, — пожалуйста, верни все как было! Пусть она оживет! Ну, пожалуйста! Может быть, если мы снова возвратимся в доисторическую эпоху, все еще можно исправить…

Стоя на коленях в позе безутешного кающегося грешника, он слышал, как свирепо и хрипло дышит Тревис. Он слышал, как старый южанин передергивает затвор и с характерным клацаньем тянет спусковой крючок…

И громнул грян.

Евгений Лукин. Старичок на скамеечке

Издательство наше называется «Издательство». Кроме шуток, так и называется. Учредитель-то не кто-нибудь — городская администрация, люди серьёзные, привыкшие выражаться прямо, без экивоков! Ну и какое ещё имя, по-вашему, могли они присвоить государственному предприятию? Только такое…

Но вы им не верьте. На самом деле вывеска нагло врёт. Ничего мы не издаём. В позапрошлом году из бюджета была вычеркнута графа «на книгоиздание». А вычеркнутое из бюджета, согласно традиции, восстановлению не подлежит. Что с воза упало, то пропало. Казалось бы, по логике следовало ликвидировать и саму нашу контору. Зачем она тогда? Ан нет! Учреждения культуры высочайшим повелением трогать запрещено. Культура — наше всё.

Чем же мы в таком случае занимаемся? Представьте, работаем. Принимаем авторские рукописи (в основном от членов Союза писателей), вычитываем, редактируем, иллюстрируем — и что-то иногда за это получаем. В типографию макеты, впрочем, не отдаём — печатать, напоминаю, не на что.

Нет, забредает к нам иногда чудило, жаждущее опубликоваться за свой счёт. Это пожалуйста! Это — с распростёртыми объятьями! И всё равно поток манускриптов стремительно мелеет. До того дошло, что сами у авторов тексты клянчим.

Было и сокращение штатов, причём какое-то странное: троих отправили на пенсию, а взамен приняли чью-то там дочурку, специально придумав для неё неслыханную доселе должность. Дочурка оказалась редкостной стервой, немедля вообразила себя начальством и принялась донимать.

* * *

— Вы должны были сдать это позавчера!

Она стоит спиной к моему столу, поскольку на сей раз жертва не я. Под лёгкой тканью подобно коротко подрезанным крылышкам торчат сердитые девичьи лопатки.

Тот, к кому обращаются, поднимает от бумаг исполненное благородства лицо. Глаза — ласковы, голос — обворожителен и хорошо поставлен:

— Вам уже говорили сегодня, что вы прекрасно выглядите?

— Нет! — скрежещет она.

— Так я и думал… — с прискорбием изрекает он. — Чёрствые люди…

— Вам придётся написать объяснительную записку!

Я вздыхаю украдкой. «Написать записку…» «Остановить на остановке…» О современный язык!

— Пожалуйста, — галантно отзывается мой сослуживец. — Я и в письменном виде готов подтвердить, что выглядите вы сегодня потрясающе…

Поганка открывает рот, однако немеет, вспыхивает и, гневно чеканя шаги, покидает помещение. Директрисе жаловаться пошла.

— Как это у тебя получается? — с завистью говорю я. — Научил бы…

— Учись, — великодушно разрешает он. Отправляет рукопись в папку, завязывает тесёмки и, подперев кулаком щёку, принимается меня разглядывать.

— Достала? — спрашивает он с сочувствием.

— Да не то слово…

— Обедать идёшь?

— Что-то не хочется… Жарко.

Дверь и оба окна раскрыты настежь, по кабинету гуляют горячие сквозняки. Представляю, что делается на улице!

— Может, сгуляем в скверик, к фонтану? — предлагает он. — Кваску хлебнём. Ледяного…

* * *

Импозантен до изнеможения. На службу неизменно является в белом эстрадном пиджаке. Когда-то работал в филармонии, не знаю кем — поговаривают, что конферансье. Потом был уволен, основал фирму, быстро прогорел. Покрутился-покрутился — и к нам.

Лентяй и аккуратист. Порядок на столе и в столе поддерживает идеальный. Очень любит точить карандаши. Вручную, естественно. Точилок не признаёт — говорит, угол в них не тот.

Издательские дамы при виде него млеют (директриса в их числе), но и у мужчин, коих легко по пальцам перечесть, бывший артист филармонии раздражения не вызывает.

Я в самом деле не собирался выходить в это лютое пекло, разве что на перекур, но когда тебя приглашают столь дружески и непринуждённо — поди откажись!

В скверике и впрямь дышалось полегче: над газонами клубилась водяная пыль, то и дело сносимая на нас ветерком, бурлил фонтан. Мы остановились у палатки, хлебнули кваску — пусть не ледяного, но довольно-таки прохладного.

— Ага… — сказал он вдруг, высмотрев кого-то в проеденной солнцем древесной тени. — Стало быть, не зря шли…

И увлёк меня к лавке, на которой одиноко восседал старичок с палочкой. Умильный такой старичок: хрупенький, седенький, с глянцевой розовой пролысинкой на темечке. Увидев нас, разулыбался.

— А-а… — ликующе возгласил он. — Здравствуйте, Пётр… И вы… э-э… — Старичок вопросительно поглядел на меня.

Я представился.

— И вы, Глеб, здравствуйте… А то я уж тут, знаете, заскучал… Странный день: не подходит никто и не подходит… Чем порадуете сегодня?

— Так, чепуха, Ростислав Игнатьич, — небрежно молвил мой коллега Пётр, присаживаясь рядом со старичком. — Ничего особо душераздирающего… Давай, — шепнул он мне.

Я не понял.

— Рассказывай давай, — пояснил Пётр.

— О чём?

— О нашей юной гадюке. Как она тебя достала… и вообще…

— Зачем?

— Затем, что Ростислав Игнатьич любит такие истории. Имей же, наконец, уважение к старшим!.. Чего стоишь столбом? Присаживайся и приступай…

И столь сильна была его харизма, что я против воли подсел к старичку с другой стороны и, чувствуя себя до крайности неловко, приступил. Ну как это, представьте, взять вдруг и начать жаловаться чужому человеку на свои беды! Поначалу я запинался, вопросительно взглядывал на Петра (тот ободряюще кивал), но мало-помалу разошёлся, речь стала поживее, откуда-то взялась патетика, пару раз даже проскочило крепкое словцо.

Наконец иссяк.

Старичок кивал, мечтательно глядя на пелену водяной пыли над газоном напротив. Я опять покосился на Петра, и мне показалось, что сослуживец мой несколько напряжён. Он явно ждал ответа.

Наконец Ростислав Игнатьич перестал кивать, вздохнул.

— Да… — с пониманием молвил он. — Печально, печально… А что бы вы хотели, Глеб? Чтобы вашу обидчицу уволили? Или чтобы она под машину угодила?..

Я возмутился.

— Упаси боже! За кого вы меня принимаете? Пусть себе живёт… лишь бы не доставала…

— Да вы не волнуйтесь, — утешил он. — Бывает и хуже… Вы, главное, не расстраивайтесь… Думаю, утрясётся…

— Спасибо! — отрывисто сказал Пётр и встал. — Всего вам доброго, Ростислав Игнатьич!

Поднял меня за руку с лавки и потащил к фонтану.

— Что это было? — ошалело спросил я, пытаясь оглянуться.

— Подождём до завтра, — с загадочным видом изронил Пётр.

* * *

Ютится наше «Издательство» в двухэтажном ветхом особнячке. Я уже с двумя коллегами побился об заклад относительно того, что именно развалится быстрее: сам домишко или обитающее в нём учреждение. Произойдёт сие, по моим прикидкам, через пару-тройку лет, а пока будем довольны иллюзией рабочего места, а временами даже иллюзией зарплаты… Ах, если бы этим была довольна ещё и моя супруга!

Утро следующего дня выдалось на диво спокойное, что, кстати, беспокоило само по себе. Ни одного наезда! Часам к одиннадцати я не выдержал — вылез на разведку.

— Так она и не придёт, — сказала мне развесёлая наша бухгалтерша Лена. — Нету. Тю-тю! Даже и не знаю, как ты теперь жить без неё будешь…

— Под машину попала? — опасливо спросил я.

Бухгалтерша поглядела на меня с восхищением.

— Ну и мечты у тебя! — подивилась она.

— А-а… что же тогда? Уволили?

— Такую уволишь! — всхохотнула Ленка. — Новое местечко подыскали — покруче…

* * *

— Так, — глухо сказал я, опускаясь за свой стол и устремляя на Петра инквизиторский взгляд. — И что всё это значит?

— Что именно? — деловито уточнил он.

В двух словах я передал услышанную новость.

Сослуживец хмыкнул, потом озабоченно оглядел своё хозяйство, поправил лежащий не под тем углом карандаш, помолчал.

— Любопытный старичок, правда? — негромко спросил он то ли меня, то ли себя самого.

— Что всё это значит? — повторил я, начиная уже клокотать.

— Ты ждёшь объяснений?

— Да!

— У меня их нет, — честно признался он.

— Ты давно с ним знаком?

— Давно, — сказал Пётр. Лицо его было задумчиво. — Очень давно. Чуть ли не с девяностых…

Я присвистнул.

— Кто он такой?

— Ростислав Игнатьич?.. Пенсионер. Почти каждый день прогуливается в скверике. Живёт, надо полагать, где-то поблизости.

— Как ты с ним встретился вообще?

— Присел однажды на лавочку… с бутылочкой пива. Ну и разговорились…

— И что?!

— То же, что и вчера… — меланхолически отозвался Пётр.

Конечно, объяснение у него наверняка имелось, не исключено даже, несколько объяснений, но, судя по всему, настолько бредовых, что хитрец наш Петечка явно не собирался их озвучивать, предпочитая услышать всю эту заведомую дурь из моих уст. И я решился.

— Хорошо! — сказал я словно в воду шагнул. — Насколько я понял из твоих намёков, такое не впервые?

— Разумеется!

— То есть ты к нему подходишь, жалуешься на кого-то… И назавтра этот кто-то исчезает?

— Из моей жизни, — многозначительно прибавил Пётр. — И не обязательно назавтра. Бывает, через пару дней, через неделю…

— И так каждый раз?

— Нет. Помнишь, он сказал «утрясётся»?

— П-помню…

— Ключевое слово… Как только сказал «утрясётся» — значит всё сработает…

В горле запершило. Видя такое дело, Пётр выдвинул нижний ящик стола и кинул мне пластиковую бутылочку минералки, судя по всему, пролежавшую ночь в морозильнике — лёд ещё растаял не весь. Я машинально поймал, открыл, сделал глоток.

— Но может и не сказать? — осведомился я, частично вернув себе дар речи.

— Может. — Пётр кивнул. — Осмелюсь даже предположить, что, пожелай ты вчера нашей сколопендре угодить под автотранспорт, ничего бы не утряслось.

— Почему?

— Устранять — устраняет, а прямого вреда никогда не причинит. И все довольны…

Я прижал ледяную бутылочку к правому виску, пытаясь унять внезапно возникшее в нём болезненное биение.

— У него что… такие связи? — тупо спросил я.

На актёрски благообразном лице Петра обозначилась саркастическая гримаска.

— Я ведь предупредил уже, — утомлённо напомнил он. — Рациональных объяснений нет. Проверено.

— Кем?

— Мной.

— Позволь! — спохватился я. — А если просто пожаловаться? Ну не на кого-то, а вообще… Ну там денег нет, долги, вот-вот уволят, жена на развод подала…

— Бесполезно.

— Проверял?

— Проверял. Кстати, бутылку верни…

На всякий случай я завинтил пробку потуже. И правильно. Потому что не докинул. Пришлось встать, поднять с пола и передать из рук в руки.

* * *

— Ленк! Ты тайны хранить умеешь?

Она повернула ко мне раздвинутое улыбкой лицо.

— А как же! Я ж бухгалтер!

Ага, бухгалтер… Если бы бухгалтеры всегда умели хранить тайны, их бы и под суд не отдавали.

Мы сидели в так называемой чайной и, как несложно догадаться, пили чай. Чайная — столик и три стула в углу холла на втором этаже. На рабочих местах нам это дело запрещают.

— Н-ню? — подбодрила она меня. — И что за тайна?

Я рассказал.

Ленка слушала с изумлением, потом не выдержала — расхохоталась и долго не могла остановиться. Из открытого кабинета напротив к нам немедленно устремился сотрудник с жаждущим лицом.

— Что?.. Анекдот?..

Смешливая бухгалтерша замахала на него ладошкой.

— Нет… нет… — в восторге стонала она. — Отстань! У нас тут интим…

С огромным сомнением он присмотрелся к ней, ко мне — и, недоверчиво хмыкнув, вернулся на место службы.

Ленка утёрла слёзы.

— Глебушка, ты прелесть! — объявила она. — Вы сколько уже в одном кабинете сидите?

— С Петей? Да скоро месяц…

— И ты до сих пор не понял, кто он такой?

— А кто он такой?

— Хулиган! Приколист! Он же из театра к нам пришёл!

— Из филармонии…

— Какая разница! Их же там всех хлебом не корми — дай кого-нибудь разыграть…

— Что-то больно сложно для прикола… — усомнился я.

— Чего тут сложного? Я ещё неделю назад знала, что жабочку нашу в управление культуры забирают! И он знал! Все знали, кроме тебя…

— Так! — сказал я, решительно включая чайник. — Давай-ка ещё пакетик на двоих…

Пока заваривал чай и сыпал сахар, попытался привести мысли в порядок. Однако с Ленкой такой номер не пройдёт — больно уж говорлива.

— Я ж его первый раз на корпоративе увидела! Фу-ты, ну-ты, белый пиджак приталенный… Эх, думаю, ничего себе сотрудничка взяли! А тут песню включили, «Джулия» называется, она мне ещё в детстве нравилась… Хотите (это он мне говорит) переведу? А вы, говорю, английский знаете? Как русский, говорит. Ну, переведите… А там поют: «Джулия…» Он переводит: «Жулики…» Я глазами луп-луп, а у него морда серьёзная-серьёзная… Там опять поют: «Джулия…» Он опять переводит: «Жулики…» А дальше быстро-быстро запели. Он прислушался — и мне вроде как по секрету: «Это они сговариваются…»

— Стоп! — прервал я. — А как же старичок?

— Старичок! — всхохотнула она. — Если у него такой старичок под боком, что ж он старичку на Чубайса не нажаловался?

Я задумался. А и впрямь…

— А с самолётом этим угнанным!..

— С каким ещё самолётом?

— Да лет шесть назад лайнер угнать пытались, а пассажиры на террористов кинулись и всех повязали… Не помнишь, что ли?

Я напряг память. Что-то вроде всплывало, но смутно-смутно.

— Так вот Петенька наш этим рейсом летел!

— И что?

— Взял и шепнул соседям, будто их на скрытую камеру снимают. Программа «Розыгрыш»… Ну, те разозлились — и…

— Погоди-погоди… — забормотал я. — А откуда это всё тебе известно?

— Он сам сказал!

Осеклась. Уставились друг на друга. Опомнились не сразу.

— Вот гад!.. — ошеломлённо выговорила она. — Вот гад!..

* * *

— А почему ты ему на Чубайса не нажаловался?

Мы снова сидели друг против друга за своими столами.

Он вздёрнул бровь и почесал её с несколько озадаченным видом.

— Как это не нажаловался? Именно что нажаловался… Да вот сразу когда веерные отключения начались…

— И что?

— А то сам не знаешь! Сняли с энергетики — теперь нанотехнологиями заведует…

Я не верил ему ни на грош, но решил игру поддержать.

— Хорошо! Рациональных объяснений, ты говоришь, нет. А как насчёт иррациональных?

— В смысле?

— Мистических! Сидит на лавочке добрый Боженька, желания исполняет…

Пётр усмехнулся.

— Эк тебя занесло!..

— Но исполняет же! По твоим словам…

— Случается… — согласился он. — А самому-то зачем на лавочке сидеть? На это Ростислав Игнатьич есть.

— Стукач Господень?

— Нет. Стукачи скорее мы. А он…

— Опер?

— Н-ну… — озадачился Пётр.

— Он верующий вообще?

— Вот чего не знаю! Наверное…

Нет, не расколешь. Морда — серьёзная-серьёзная. Всё продумал, надо полагать… Попробуем зайти с другого конца.

— Ладно! — сказал я. — Ты лучше вот мне что объясни: как же тебя из филармонии-то попёрли? При такой поддержке…

— Потому и попёрли, — неохотно ответил он. — Свято место пусто не бывает. Трёх директоров сменил…

— Ты?!

— Я… И каждый, представь, оказывался хуже прежнего. Ну на четвёртого я уже ябедничать не стал, вижу — бесполезно… А ты думаешь, перевели нашу поганку с повышением — и никто тебе её тут не заменит? Раскатал губёнки! Вот попомни мои слова: затоскуешь ещё по ней…

И я опять поймал себя на том, что не понимаю: всерьёз мы говорим или как?

— То есть стучать ему на высшее руководство…

— Кому «ему»?

— Н-ну… Ростиславу Игнатьичу…

— Даже не вздумай!.. — страшно понизив голос, перебил меня Пётр. — Хватит нам девяносто первого…

Тут я даже не воззрился на него и не уставился — я вытаращился.

— Ты что… и на Горбачёва стукнул?

— Не помню, — сокрушённо признался он. — Понимаешь, я ж тогда ещё не сообразил, в чём дело-то… Да и какая разница? На него ж все тогда бухтели, на Горбачёва… Кто-нибудь да стукнул! Не один — другой, не другой — третий…

* * *

Какой конферанс? Какая редактура? С такими способностями — и прозябать у нас в «Издательстве»? Да подайся он в аферисты — глядишь, получился бы из него новый Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей! Хотя, помнится, Остапу Ибрагимовичу тоже пришлось в конце концов переквалифицироваться в управдомы…

В задумчивости я выцедил стакан прохладного сладковатого кваса и оглядел скверик, высматривая старичка на скамейке. Ростислав Игнатьич восседал на прежнем месте в прежней позе. Такое ощущение, что сначала его там посадили, а потом уже возвели вокруг сквер, город, Вселенную…

А Петенька, как совершенно справедливо выразилась бухгалтерша Ленка, — гад. Гад несомненный, ярко выраженный. Ну нельзя же так людей морочить! Вот сидит себе, опершись на палочку, безобиднейший пенсионер и ведать не ведает, какие вокруг него слухи бурлят…

Выбросил пластиковый стакан в картонный ящик и двинулся к скамье. Разумеется, я ни на секунду не верил в ту полосатую дурь, что наплёл наш блистательный Петенька, — просто выговориться захотелось. Нарвало. Наболело. А Ростислав Игнатьич, судя по прошлой нашей беседе, слушать любил и умел.

— Здравствуйте, Глеб! — приветствовал он меня, сопроводив слова приятной улыбкой.

Гляди-ка, запомнил! Старенький-старенький, а с памятью всё в порядке.

— Здравствуйте, Ростислав Игнатьич…

— А что же вы одни? Где Пётр?

— Обедать пошёл…

— А вы, я вижу, хотите что-то рассказать?

— Да. — Я присел рядом, собрался с мыслями. Над газонами клубилась влага, невдалеке бурлил фонтан.

— Слушаю вас…

— Что ж это со страной творится, а, Ростислав Игнатьич? — с болью в голосе начал я. — Вот смотрите… Работаю я редактором в издательстве. Урезали бюджет — ладно! Потом вовсе графу из бюджета вычеркнули… То есть взяли и перестали финансировать книгоиздание. Вообще! Работать работаем, а книги не выходят…

— Да, да… — сочувственно кивал Ростислав Игнатьич. — Понимаю вас, Глеб, очень хорошо понимаю…

— Губят культуру на корню, — продолжал я уже навзрыд. — Ну невозможно же так жить, согласитесь… Ведь это что же происходит? Были самым читающим народом, а стали… Только деньги всех и колышут! Бабло. Одно бабло. Ничего, кроме бабла…

— Так, так… — пригорюнившись, кивал он.

— Живёшь трясёшься — как бы не сократили… Третий месяц зарплаты не видим! Жена вон на развод подать грозится…

— И кто же во всём этом виноват? — с тревогой спросил он.

— Знаете, Ростислав Игнатьич, — сдавленно признался я. — Ну не нравится мне эта наша нынешняя власть… Всё-таки прежняя получше была, а?..

Август — сентябрь 2016

Волгоград

Content

Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017

Евгений Лукин. На счёт три

Владимир Васильев. «Иж-Планета-Спорт»

Олег Дивов. Холод, голод, интеллект

Святослав Логинов. Дорога, изобильная водой

Дмитрий Казаков. Адский червь

Антон Первушин. Красное идет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Александр Громов. Пушистый, как плесень

Ольга Онойко. Край

К. А. Терина. Элегия Канта

Карина Шаинян. Что ты знаешь о любви

Людмила и Александр Белаш. Видела я страну добрую, светлую

Дарья Зарубина. Тишина под половицами

Алекс де Клемешье. Затерянный Дозор

Сергей Лукьяненко. Снежный король

Сергей Лукьяненко. Витя Солнышкин и Иосиф Сталин

Василий Мидянин. И громнул грян

Евгений Лукин. Старичок на скамеечке